Михаил Черненок

― ПОРОЧНЫЙ КРУГ ―

Судьба начальника отделения уголовного розыска Антона Бирюкова круто изменилась, когда вместо ушедшего на пенсию подполковника Гладышева районный отдел внутренних дел возглавил присланный из УВД майор Кролов. Об оперативной милицейской работе новоиспеченный начальник РОВД имел смутное представление, однако он не терпел даже малейших возражений и стал окружать себя безропотными людьми. Бирюков не привык угодничать начальству, поэтому в послушное окружение не вписался. Служба пошла со скрипом.

В начальниках отдела Кролов пробыл недолго. За злоупотребление служебным положением в корыстных целях его изгнали из милиции. Но еще раньше покинул милицию Антон Бирюков. Случилось это так…

Однажды в кабинет к Бирюкову зашел районный прокурор Белоносов. Поздоровавшись, грузно уселся на стул и спросил:

— Ну как, Антон Игнатьевич, перестраиваетесь после Гладышева?

Бирюков невесело усмехнулся:

— Перестраиваемся, Семен Трофимович, да, по-моему, не в ту сторону.

Прокурор вздохнул:

— Не пойдет у тебя с Кроловым дело. Временщик он в милиции.

Помолчали.

— Мне через год на пенсию, — вдруг сказал Белоносов. — Хочешь занять прокурорское место?

Бирюков засмеялся:

— Из грязи да в князи?..

— Предлагаю без шуток. Юридически ты подкован крепко, в следственном деле — голова. Поработаешь моим заместителем. Будешь вести надзор за милицейскими органами следствия и дознания, тонкости которых тебе известны лучше, чем кому-либо. А там и прокурорские, вожжи возьмешь в молодые крепкие руки. Чтобы не потерял в зарплате, на первых порах гарантируем классный чин младшего советника юстиции, что соответствует нынешнему твоему майорскому званию. Станешь прокурором — получишь в петлицы вторую звезду…

Антон задумался:

— Заманчивое предложение, только подобру-поздорову меня из милиции вряд ли уволят.

— Это не твоя забота. Давай лишь согласие. Оформим переводом, с сохранением непрерывности стажа. По секрету: с облпрокурором уже обговорено. Ну что?..

— Надо подумать.

— Неужели на всю жизнь хочешь зачахнуть в начальниках угрозыска?

— Нет, на всю жизнь не хочу.

— Вот и соглашайся! Пока МВД перетасовывает кадры, этот вопрос легко решить. Другого случая может не подвернуться. Ну, согласен?..

— Согласен, Семен Трофимович, — после недолгого размышления ответил Антон.

Таким образом, можно сказать, неожиданно для себя Бирюков на тридцать пятом году жизни стал заместителем прокурора, а через год, когда Белоносов ушел на пенсию, его без проволочек назначили прокурором района с присвоением классного чина «Советник юстиции».

Предлагаемая повесть написана по материалам расследования, проведенного под руководством Антона Бирюкова уже в прокурорской должности.

Глава 1

Июльское утро не предвещало никакой беды. Предстоял обычный будничный день, с обычными заботами и чередой бесконечных совещаний районного масштаба, где присутствие прокурора часто сводилось к роли «свадебного генерала». Чтобы хоть как-то компенсировать потраченное на совещательных «посиделках» время, Бирюков приходил в прокуратуру за два часа до начала работы. В небольшом новом здании в эту пору было чисто прибрано, безлюдно и тихо, что давало возможность заниматься делом без отвлекающей суеты.

В то утро Антон, как всегда, пришел на работу рано. Он достал из сейфа приготовленную с вечера папку и начал перебирать поступившие накануне жалобы. Среди разномастных листков с подколотыми к ним конвертами внимание привлекло нераспечатанное письмо, адресованное «Лично прокурору тов. А. И. Бирюкову». Каллиграфический с завитушками почерк показался знакомым. Антон неторопливо вскрыл конверт, вынул два убористо исписанных тетрадных листа и стал читать:

«Здравствуйте, уважаемый Антон Игнатьевич!

Пишет вам из села Караульное участковый инспектор милиции Андрей Ягодин. Вы должны помнить меня по совместной работе в РОВД. Я четвертый год участковым. Как из армии вернулся, так и устроился в милицию. Пишу вам по работе, но письмо это не официальное.

Вы, конечно, знаете своего младшего брата Сергея Игнатьевича. Он, как и я, тоже четвертый год в Караульном. Правда, я здесь родился, а Сергей Игнатьевич приехал сюда после сельхозинститута главным инженером в колхоз „Верный путь“ и в прошлом году стал председателем правления этого хозяйства. Избрание его в председатели, если не забыли, наделало много шума. Помните большую статью в районной газете? Она называлась „Коллектив на поводу у смутьяна“. Но мое письмо не об этом.

Вам известно, что одной из острых проблем на селе нынче является самогоноварение. В этом вопросе наши колхозники проявляют необычайную изобретательность. За неимением сахара деревенские умельцы в качестве исходного сырья для запрещенного зелья теперь применяют любые сладости, как то: конфеты, повидло, пряники и т. д., а вместо дефицитных дрожжей используют томатную пасту. Размах переходит все границы. В прошлом месяце, например, карауленский пенсионер Кузьма Широнин без стеснения рассказывал в колхозной конторе, что умеет варить даже „американскую виску“.

Извините, Антон Игнатьевич, что пишу длинно. Хочу, чтобы вы поняли: самогоноварение в сельских условиях — проблема не шуточная. И вот в борьбе с этой проблемой председатель колхоза С. И. Бирюков встал на сторону потенциальных нарушителей антиалкогольного режима. Подтрунивает надо мной и запрещает применять профилактические меры воздействия. Пользуясь его заступничеством, подпольные виноделы сплотились с выпивохами, и никакой управы на них нет. А руководство РОВД снимает с меня стружку, дескать, слабо борюсь с самогонщиками, не выявляю их.

Антон Игнатьевич, поговорите с Сергеем Игнатьевичем. Пусть он не защищает правонарушителей. Конечно, я мог бы направить на него официальную жалобу районному руководству, вплоть до райкома партии, да Сергей Игнатьевич человек неплохой, хотя и вспыльчивый. А еще лично вас я уважаю и не хочу поджигать сыр-бор. Прошу не отказать в моей просьбе. К сему — участковый инспектор

Андрей Ягодин».

Бирюков хорошо знал автора этого своеобразного послания, не хотевшего «поджигать сыр-бор». Образование Ягодина было на уровне слабенькой десятилетки, однако он считался одним из добросовестных участковых. Портили инспектора лишь простодушная не по летам доверчивость и доходящее порою до занудливости упрямство.

Рядом с низкорослым веснущатым участковым Антон представил высокого красавца Сергея, и тотчас подумалось, насколько стремительно летит время. Давно ли, кажется, неуправляемый проказник Сережка бегал по селу в коротких штанишках, а вот уже, окончив механический факультет сельхозинститута, стал председателем колхоза. История избрания его на этот пост в самом деле, как писал Ягодин, наделала шуму. Неделю спустя после отчетно-выборного собрания в «Верном пути» районная газета опубликовала большую критическую статью. Содержание ее сводилось к тому, что колхозники на собрании в один голос хвалили много лет возглавлявшего хозяйство заботливого Ивана Даниловича Манаева. Оставалось только подвести итог: проголосовать за него. Но тут по своей инициативе неожиданно выступил главный инженер Сергей Бирюков, бездоказательно очернил заслуженного ветерана, которому осталось два года до пенсии, и предложил для голосования собственную кандидатуру. Несмотря на решительные старания районных представителей — образумить колхозников и отстоять на председательском посту Манаева, те поддались краснобайскому очарованию смутьяна и вместо опытного человека избрали председателем зарвавшегося юнца.

В семье Бирюковых статья вызвала переполох. Разгневанный отец, Игнат Матвеевич, возглавлявший более сорока лет передовой колхоз в Березовке, срочно созвал на семейный совет обоих сыновей. В присутствии престарелого деда Матвея, с мнением которого по давней привычке в семье продолжали считаться, он стал отчитывать Сергея за самозванство. Провинившийся сынок угрюмо слушал возмущенного отца. Когда отец выдохся, «самозванец-смутьян» исподлобья глянул на хмуро сидящего Антона:

— Теперь ты, гособвинитель, начинай. Тоже считаешь, что, зная об уголовных махинациях Манаева, я должен был съежиться на собрании как мышонок, случайно попавший на кошачью свадьбу?..

— Зачем ты выперся со своей кандидатурой? — спросил Антон.

— Чтобы зарубить на выборах Манаева.

— Колхозники ведь его хвалили.

— По шпаргалкам, заранее написанным для них самим Манаевым. Если бы я не выперся, Иван Данилыч снова остался бы в председательском кресле и до пенсии увез в райцентр еще пару рюкзаков колхозных денег для своих покровителей. По-твоему, даже в такой ситуации мне не стоило рисковать?

— Знаешь, в жизни рисковать надо, но нельзя зарываться.

— Понятно. — Сергей повернулся к сивобородому деду Матвею, напряженно улавливающему через слуховой аппарат смысл разговора. — А ты, выходец из эпохи империализма, что скажешь?

Дед Матвей прищурился и решительно изрек:

— Правильно геройствуешь, Серега! Гони всех жуликов взашей, пока они вконец не разворовали «Верный путь».

Сергей крепко обхватил старика за плечи, ткнулся носом в сивую бороду и уже от порога насмешливо крикнул:

— Дед, будь другом, растолкуй этим бюрократам суть революционных преобразований! А оболгавшему меня газетчику, слово даю, партия накрутит хвост! Гуд бай, рутинеры!.. — И умчался из Березовки на побитом колхозном «газике».

Действительно, вскоре на первой странице районки появилась короткая заметка. При обсуждении на бюро райкома статьи «Коллектив на поводу у смутьяна» выяснилось, что в ней допущены грубые искажения. В частности, названное очернительским выступление главного инженера С. И. Бирюкова на самом деле было принципиально смелым и доказательным, а выдвижение им на пост председателя правления своей кандидатуры соответствует духу времени. За искаженное освещение отчетно-выборного собрания в колхозе «Верный путь» редактору В. К. Тямкину, лично присутствовавшему на собрании, объявлено строгое партийное взыскание.

В день выхода газеты Сергей позвонил Антону и задиристо спросил:

— Братан, если подам на Тямкина в суд за публичное оскорбление, сколько горячих ему влепят?..

— Успокойся, смутьян, — сказал Антон.

— Нет, ты заметил, как застойный дух очищается? Малость подожди, я из смутьяна сделаюсь лидером перестройки. Ух, наведу шороху в районе! Будь здоров, братан, мне некогда с тобой болтать — дел по горло…

Вспомнив все это, Бирюков хотел было угадать причину конфликта участкового Ягодина с Сергеем, но, зная импульсивный характер отчаянного братца, тут же отказался от бесплодных размышлений. Антон снял трубку и набрал номер председателя колхоза «Верный путь». После первого же звонка немолодой женский голос протяжно ответил:

— Алльлле-е!

— Это колхоз «Верный путь»? — уточнил Бирюков.

— Нас по-всякому называют. Одни говорят «верный», другие — «неверный». А что вам надо?

— Председателя или секретаря.

— Люда-секретарь мальчонку в садик повела. Упросила меня посидеть у телефона. А Сергей Игнатьич с участковым милиционером Андрюшкой Ягодиным только что умчались на Выселки. Это от Караульного совсем рядом. Фермера там убили.

— Как убили?! — машинально вырвалось у Бирюкова.

— Говорят, наповал.

— Какого фермера? Кто убил?

— Дак откуда я знаю, кто… И Люда-секретарь не знает. А фермерами у нас называют отделившихся от колхоза, навроде прежних единоличников.

— Вас как зовут? — сосредоточиваясь с мыслями, спросил Бирюков.

— Тетя Клаша я, Широнина. А ты кто будешь?

— Брат вашего председателя.

— Из прокуратуры, что ли?..

— Да. Слышали обо мне?

— Слыхала. Сергей Игнатьич стращает тобой нашенских обормотов.

— Пьянствуют, наверное? — спросил Антон.

— Куда там!.. В сельмаге теперь ни горького, ни сладкого не купишь. Андрюшка-участковый изнервничался: как ни бьется, ни единого алкогольного нарушителя за руку схватить не может.

— Конечно, не схватит, если председатель их укрывает.

— Кто тебе такое ляпнул? Теперь у нас не то, что в годы правления Ивана Калиты.

— Кого-кого?..

— Прежнего председателя. Ивана Данилыча Манаева таким прозвищем в колхозе окрестили. Еще «Рюкзак с деньгами» его называли.

— За что же Сергей Игнатьевич стращает колхозников?

— За разное. Одни работу лишнюю приписывают. Другие с завклубом путаются. В годы правления Иван Данилыч завез к нам из города принцессу. К слову сказать, тот фермер, какого убили в Выселках, тоже с ней любовничал.

— Не из-за этого случилось убийство?

— Кто знает…

— Вы случайно не родня Кузьме Широнину? — заглянув в письмо участкового Ягодина, спросил Бирюков.

— Дак это мой подвенечный супруг, будь он неладен.

— Почему «неладен»?

— Балабонит что попало, как из ума выживший. Его, клоуна, хлебом не корми — только дай посмешить людей. Сейчас навроде притих, когда Андрюшка-участковый сотнягу штрафа, дураку, чуть не выписал.

— За что?

— За непутевые разговоры.

— А не за выпивку?..

— Куда там выпивать семидесятигодовалому мужику?! Весной язву вырезали. Всего-то желудка у брехуна осталось с куриный пупок на две ложки супа.

Бирюков попросил разговорчивую тетю Клашу передать председателю, чтобы тот, как только появится в конторе, немедленно позвонил районному прокурору.

В кабинет неожиданно заглянул белобрысый следователь Петр Лимакин. Поздоровавшись, шутливо спросил:

— Чего, товарищ прокурор, нахмурился мрачнее тучи?

Антон пересказал содержание только что состоявшегося разговора. Лицо следователя помрачнело:

— Не зря мне под утро цыганка с картами снилась. Что, готовить опергруппу к выезду?..

— Готовь на всякий пожарный случай. Если там на самом деле что-то серьезное, или Сережка, или участковый обязательно позвонят.

Сергей позвонил в половине девятого и упавшим голосом сообщил, что ночью на заброшенном хуторе застрелили арендатора — пятидесятилетнего Леонида Николаевича Водорьяпова.

— Участковый осмотрел место происшествия? — спросил Антон.

— Елозил по траве на коленках.

— Ну и что говорит?

Сергей хмыкнул:

— Что он скажет… Остался Андрюша в Выселках сторожить труп.

— Сейчас мы к тебе выезжаем. Где этот хутор находится?

— Направляйтесь по трассе прямиком на Караульное. У поворота я встречу.

— Для следствия понятые потребуются…

— Колхозники все на покосе, — не дал договорить Сергей.

— Пригласи из пенсионеров, кто с потерпевшим никаких дел не имел.

— Этих знатоков могу полный вездеход набрать.

— Двоих хватит.

— Понятно. Выезжайте поскорее, а то у меня весь день кувырком пойдет…

Глава 2

Утро начало разгуливаться, когда следственно-оперативная группа во главе с Антоном Бирюковым подкатила по щебеночной дороге к проселку. Здесь уже стоял запыленный председательский «газик». Сидевший за рулем Сергей нетерпеливо махнул оперативникам рукой и стремительно погнал свой «вездеход» вправо по проселку между березовых рощиц.

Впереди показался широкий луг со стадом пасущихся бычков черно-пестрой породы. У опушки леса на берегу речки стоял просторный загон из свежеотесанных жердей. Рядом с загоном чернела старая приземистая избушка, наподобие деревенской баньки с небольшим оконцем и плотно прикрытой дверью. Из-за угла избушки виднелась обшарпанная кабина трактора «Беларусь», возле которого участковый Ягодин разговаривал с высоким парнем в сдвинутом набекрень голубом берете. У загона стоял оседланный гнедой мерин и, понуро кивая головой, отмахивался длинным хвостом от назойливой мошкары.

Метров за пятнадцать до избушки Сергей резко остановил «газик» и, широко распахнув дверцу, выскочил из машины на истоптанную бычками землю. В импортных с заклепками джинсах и расстегнутой чуть не до пояса «фирмовой» рубашке, он скорее смахивал на пижонистого студента, но никак не на председателя колхоза. Следом за Сергеем из «газика» выбрались два старика. Один из них, со впалыми щеками, был чисто выбрит и так сосредоточен, будто хотел увидеть что-то необычайно интересное. Другой, заросший седой щетиной, выглядел равнодушным и мрачным.

Сергей подвел к оперативникам стариков:

— Вот вам понятые из карауленских активистов-старожилов.

Чисто выбритый назвался Кузьмой Никифоровичем Широниным, мрачный — Тимофеем Григорьевичем Слабухой.

— Кстати, Слабуха из бывших чекистов, — будто для солидности, с серьезным видом сказал Сергей.

— Не из чекистов, а из лагерных охранников, — недовольно пробурчал Слабуха. — Чего старое поминать…

— Как чего? Ты ведь сам на каждом углу об этом кричишь: «Я — чекист! Всех пересажаю и постреляю!»

Слабуха болезненно покривился:

— Ну, чего с дурака возьмешь? Не поминай, Сергей Игнатьич, старое.

Торопливо подошел участковый Ягодин. Козырнув, пожал протянутую Антоном Бирюковым руку и указал взглядом на остановившегося у избушки парня:

— Единственный свидетель, да и тот ничего не знает. Виталий Ложников — напарник Водорьяпова. В восьмом часу утра приехал верхом из Караульного, а тут… Стреляли через окно, похоже, что в спящего…

Бирюков объяснил понятым их права и обязанности, после чего опергруппа приступила к работе. Следователь прокуратуры Лимакин и оперуполномоченный уголовного розыска Голубев стали осматривать примятую копытами животных траву возле избушки, эксперт-криминалист Тимохина, предварительно сфотографировав, обследовала пулевое отверстие с расходящимися от него трещинами в оконном стекле.

Закончив внешний осмотр и ничего, по существу, не обнаружив, вошли в избушку. В глаза сразу бросился справа от входа сбитый из досок топчан с полосатым матрацем, на котором спиной к окну лежал укрытый до пояса байковым одеялом плечистый мужчина в окровавленной под левой лопаткой белой майке-безрукавке. На правом предплечье его синела татуировка американской статуи Свободы со вскинутым факелом в руке. На покрытом клеенкой столике у окна лежали два свежих огурца. Возле стола на табуретке были уложены коричневые рабочие брюки и клетчатая рубаха. На чистом дощатом полу у топчана стояли новые хромовые сапоги. Слева от двери, в углу, чернела круглая печь-буржуйка. На ней — ведро с водой, эмалированная кружка и консервная банка с сигаретными окурками. Под потолком на проволочном крючке висел старомодный керосиновый фонарь «Летучая мышь». Больше в избушке ничего не было.

Тимохина несколько раз щелкнула яркой фотовспышкой. Затем с помощью Лимакина замерила рулеткой расстояние от оконного стекла с пулевым отверстием до спины потерпевшего. Судя по наклонному пути полета пули, можно было предположить, что из-за окна стреляли стоя. Судмедэксперт Медников внимательно осмотрел спину убитого. Чуть повернув труп, он оглядел грудь и мрачно проговорил:

— Навылет, пуля ушла в матрац.

Лимакин и Тимохина тоже склонились над убитым. Бирюков не стал им мешать. Выйдя из избушки, Антон подошел к разговаривающему с Сергеем Ложникову и попросил его рассказать, как он появился здесь сегодня утром и что увидел.

Ложников вроде бы растерялся. Ладонью потер толстый рубец шрама, пересекающего лоб, вздохнул и заговорил издалека. По его словам, как раз сегодня Водорьяпову исполнилось пятьдесят лет. Вчера утром он дал Ложникову сто рублей и попросил съездить в райцентр за коньяком и шампанским, чтобы отметить день рождения. Винный магазин в райцентре оказался закрытым. Пришлось на электричке ехать в Новосибирск. Домой Ложников вернулся поздно ночью. Сегодня с утра пораньше оседлал коня и поскакал в Выселки, где Водорьяпов, как договаривались, должен был остаться на ночь, чтобы приглядывать за стадом…

— Поочередно здесь ночуете? — спросил Антон.

Ложников, словно прикрывая шрам, натянул на лоб голубой солдатский берет. Правый глаз его при этом задергался в нервном тике, а тихий глуховатый голос вроде бы дрогнул:

— Всегда я ночую. Водорьяпов первый раз остался и…

— Он из местных жителей?

— Приезжий, — вместо Ложникова ответил Сергей.

— Откуда?

— Черт его знает. Три года назад Иван Данилыч Манаев где-то отыскал. Короче, манаевский фаворит.

— Кем работал в колхозе до подряда?

— От скуки на все руки. То снабженцем-доставалой, то строительным прорабом, хотя о строительных делах имел представление понаслышке. В прошлом году, когда Манаев не прошел в председатели, я решил избавиться от таких «универсалов». Дипломат из меня неважный, поэтому рубанул Водорьяпову прямо: «Власть, Леонид Николаевич, переменилась. Или переходи вкалывать на крестьянскую работу, или в прощальном салюте пожмем друг другу руки». Он затосковал, дескать, село приглянулось, люди здесь хорошие. Попросил неделю на раздумье. Через день приходит и говорит, что решил с Витей-афганцем, то есть с Виталием Ложниковым, объединиться и заключить с колхозом арендный договор на выращивание сотни бычков. Я за такое предложение ухватился. Ударили по рукам… — На скулах Сергея заходили желваки. — Для меня это убийство как нож в сердце. На примере первого арендного подряда хотел осенью доказать колхозникам, насколько выгодно и в моральном, и в материальном плане работать не из-под палки, как на барщине, а по-хозяйски, с душой. Теперь все кувырком полетело… — Сергей глянул на Ложникова. — Один ведь не справишься?..

Ложников мрачно крутнул головой:

— Понятно, нет.

— Слушай, может, сагитировать тебе в помощники кого-нибудь из пенсионеров?

— Кого, например?

— Ну, скажем, того же Кузьму Широнина или Тимку-чекиста…

Ложников вздохнул:

— Кузьма язвенник. Ему после операции через каждый час супчик куриный хлебать надо. А Тимофей Григорьич от прошлогодней волокиты с выплатой за бычка очухаться не может. Только увидит Анну Ивановну, сразу кулаки сжимает. Она ж ему потрепала нервы не меньше, чем мне.

— Экономистка наша, Анна Ивановна Клепикова, — сказал Антону Сергей. — При Манаеве много лет была главным бухгалтером. Себе гребет без зазрения совести, но колхозника старается обчистить, как белку. Чуть у того лишняя рублевка набежит, сразу на дыбы: «Ишь чего захотел! Больше меня получать?!» За такие «аргументированные» выступления по решению общего собрания я из главбухов в рядовые экономисты ее передвинул. И здесь неймется. Накачку дам — неделю ходит тихая, будто рыбка. Потом опять: «Ишь чего захотел!» Жду не дождусь, чтобы осенью спровадить вредную тетку на пенсию. Возраст подходит, последние месяцы дорабатывает.

— Семья у Водорьяпова в Караульном живет? — возвращая разговор к прежней теме, спросил Антон.

— Нет у него никакой семьи. Холостяком жил в колхозной квартире.

— Родственников тоже?..

— Здесь — никого!

— Кто он по специальности?

— Шофер высшего класса. Зимой, бывало, через любой снежный занос на грузовике пробьется. А легковую водил лучше профессионального таксиста. В прошлом году ездил с ним на его «Ниве» в Новосибирск. По запруженному машинами городу шурует так вольготно, как я по деревне! Кстати, нынче весной Водорьяпов продал свою «Ниву» и купил у колхоза вон тот старый «Беларусь», — Сергей, обернувшись, показал на стоявший у избушки колесный трактор.

— Для чего?

— Рассчитывал мужик основательно арендой заняться. Понимаешь, братан, бычков ведь одной зеленой травкой до хорошей упитанности не откормишь. Надо и комбикорм им подвезти, и сена накосить, и силос заготовить. Без трактора в таком деле как без рук.

Антон повернулся к Ложникову:

— Кто из вас, Водорьяпов или вы, были инициатором арендного подряда?

— Как вам сказать, кто инициатор… — Ложников замялся. — У меня есть небольшой опыт по выращиванию бычков. Я вообще-то механизатор широкого профиля, но после ранения в голову врачи запретили работать на технике. Чтобы не сидеть тунеядцем, пришлось взять в колхозе трех телят и откармливать их. При сдаче каждый бычок потянул почти полтонны. По девятьсот с лишним на каждом заработал.

— Наглядный пример выгодности арендного подряда, — обращаясь к Антону, перебил Ложникова Сергей. — Один человек за год с небольшим произвел полторы тонны мяса!

— Не убеждай, я к тебе в арендаторы не пойду, — стараясь хоть как-то развеять гнетущее состояние, улыбнулся Антон.

— Мне такие белоручки и не нужны. Здесь не протоколы писать…

Антон повернулся к Ложникову:

— Выходит, если бы вы с Водорьяповым вырастили сотню бычков до пятисот килограммов каждого, то заработали бы девяносто тысяч?

— Ну, примерно столько бы нам начислили. Чистый же заработок у нас на первых порах получился бы небольшой. Мы ведь трактор купили, коня с упряжью, пастбища у колхоза арендовали… Вот в будущем, когда затраты окупятся, за такой гурт хорошо можно получить. В общем, с такими вот планами пришел ко мне Водорьяпов и уговорил заключить с колхозом договор.

Замолчали. Тишину погожего летнего дня нарушал лишь стрекот кузнечиков в траве, да отмахивающийся от мошкары мерин тихонько позвякивал удилами. Пасущиеся бычки утянулись в самый конец луга, к лесу. Заметив это, Ложников, будто извиняясь, проговорил:

— Комолый заводила опять в лес направился. Сейчас все стадо за ним потащится, потом до конца дня их оттуда не выгонишь.

— Дуй наперехват! — сказал Сергей.

Ложников быстро отвязал мерина, взял перекинутый через изгородь длинный пастуший кнут и, вскочив в седло, рысью погнал коня к стаду.

Антон пальцем ткнул Сергея в живот:

— Застегни, председатель, рубаху, пуп видно.

— Подумаешь, беда какая… — Сергей, застегивая нижние пуговицы, усмехнулся: — Иван Данилыч Манаев, будучи председателем, после каждой похмелки приходил в контору с расстегнутой ширинкой.

— Выпивал глава колхоза?

— Он и теперь не просыхает.

— А другие колхозники как?..

— Как все граждане.

— На самогон перешли?

Сергей прищурился:

— Участковый накапал?..

— Почему непременно участковый?

— Не скрывай. У нас с Андрюшей секретов друг от друга нет. Он мне на днях пригрозил, что накатает прокурору телегу. Я говорю: «Катай, Андрюшенька! Мы с братаном по-родственному поллитряк замочим, и он твою бумагу в мусор выкинет».

— Ты без ерничанья говорить можешь?

— С умными людьми могу. Но с дураками или занудами, как Андрюша Ягодин, меня бес подмывает. На прошлой неделе собрали в агропром руководителей хозяйств с отчетами по сенозаготовкам и такой разгон учинили, что мои бедные коллеги еле поспевали пот со лбов смахивать. Дошла очередь до меня. Раскрываю папку со сводками, начинаю докладывать. Председатель объединения товарищ Пупынин повышает голос. Я — тоже. Он кулаком по краю стола! Я — папкой по другому! Его кондрашка хватил. Выкатил зверские глазищи и чуть не шепотом спрашивает: «Ты, Бирюков, почему себя так ведешь?.. Не видел, как другие здесь потели?» Тоже тихонько отвечаю: «Я не в баню приехал и потеть перед вами не собираюсь». На том и разошлись.

Антон укоризненно посмотрел на брата:

— Не сносить тебе головы, смутьян.

— За мою голову не переживай. У меня шея крепкая, неловко гнуть ее.

— Не продержишься ты долго в председателях.

— Я и не держусь. Я работать хочу по-настоящему, без накруток и подстегиваний. Ну а если выпнут, пойду опять главным инженером. Или на комбайн сяду, на трактор. Там проще Героя Соцтруда заработать.

— Даже в Герои метишь?

— А что я, рыжий?..

— От скромности, кажется, не умрешь.

— Никогда!

— Почему ты в селе защищаешь самогонщиков?

— Я… защищаю?! Короче, братан, с этим вопросом после разберемся, в присутствии участкового. Сейчас ломай голову над тем, кто застрелил толкового мужика.

— Ну, а по-твоему кто?..

— Черт их знает!.. — Сергей, стиснув зубы, заиграл желваками. — Какая-то идиотская несуразица…

— Односельчане не могли свести с Водорьяповым счеты?

— Он никому не задолжал. Общительный мужик был, трезвый. С народом умел ладить. В денежных делах чистоплотно вел себя. Даже при Манаеве, насколько мне известно, всякими квитанциями и расписками огораживался, чтобы не влипнуть в махинации. Короче, к казенным деньгам относился сверхосторожно, от заработанных не отказывался.

— Хорошо зарабатывал?

— Меньше трехсот в месяц не выходило.

— Какие были у него отношения с заведующей клубом?

— С Изольдой Аксеновой?.. Она числится не завклубом, а рангом выше: директор сельского Дома культуры. Поговаривают женщины, будто Леонид Николаевич часто ночевал у нее.

— Кто она?

— Тридцатилетняя игрунья. Манаев откуда-то привез. Для укрепления культурно-воспитательной работы. Основная обязанность Изольды заключалась в увеселении руководящих гостей, от которых отбою не было. Изольда и стол накрыть шикарно умеет, и выпить за компанию не дура. Может на гитаре сыграть, спеть…

Разговаривая, Антон Бирюков напряженно пытался выяснить хотя бы малейший повод к убийству, однако пока не только повода, но и намека на него не наклевывалось. В это время, отогнав бычков от леса, подъехал Виталий Ложников. Спешившись, привязал мерина к загону, перекинул кнут через седло и подошел к Антону с Сергеем.

Из дальнейшего разговора выяснилось, что на заброшенный хутор, сколько Ложников здесь ни ночевал, никогда никто не заходил и не заезжал. Антон попробовал выяснить, кто из карауленцев знал, что Водорьяпов останется в Выселках именно в эту ночь. Насколько Ложникову было известно, его напарник об этом в селе никому не говорил, да и сам Ложников — тоже. Складывалась на редкость непонятная ситуация.

— Почему возле избушки все следы затоптаны бычками? — спросил Антон. — Вы что, сначала бычков выпустили из загона, потом…

— Я не выпускал их, — не дал договорить Ложников. — Когда приехал утром, загон был открыт, а бычки сгуртовались у избушки. Меня это удивило. Заглянул в дверь — у Водорьяпова спина залита кровью. На окно глянул — там дырка от пули. Поэтому не стал мешкать. Вскочил на коня и галопом — в Караульное!.. — Ложников, будто ища поддержки, повернулся к Сергею. — Так ведь, Сергей Игнатьевич?..

Сергей нахмурился:

— Так не так, не знаю как, но примчался ты в контору словно угорелый. Чуть бригадира на крыльце не растоптал.

— Гоша-луноход сам от меня шарахнулся. Наверно, запнулся об порог — и пластом на спину.

— Скажи спасибо, что он Богу душу не отдал. Ударился затылком, аж сознание потерял. Еле-еле привели в чувство, — мрачно проговорил Сергей и глянул на Антона. — Кстати, бригадир Георгий Макарыч Клепиков — муж экономистки Анны Ивановны. Прозвище получил за безропотное повиновение супруге.

Из избушки, наконец, вышли участники следственно-оперативной группы и понятые. Антон сразу подошел к ним. Лена Тимохина показала упакованный в целлофан кусочек сплющенного свинца:

— Пуля, Антон Игнатьевич. Нашли на полу, под топчаном. Прошла насквозь через потерпевшего, матрац и топчанную доску. Убойная сила большая. Судя по кое-где уцелевшим от деформации полоскам на свинце, стреляли из нарезного оружия. Калибр примерно трехлинейной винтовки. Странно, что на пуле нет медной оболочки, вроде самоделка какая-то…

— Это все, что удалось обнаружить? — спросил Антон.

— К сожалению, все.

— В карманах потерпевшего что-нибудь есть?

— Кроме чистого носового платка, ничего. На полу — только отпечатки от хромовых сапог, которые стоят у топчана.

— Значит, убийца в избушку не входил?

— Нет.

— Как же он в темноте через небольшое оконце разглядел цель?

— Прошлую ночь такая лунища сияла, хоть иголки подбирай, — внезапно вклинился Кузьма Широнин. — Я после язвенной операции еженощно по три раза куриный супчик хлебаю. И вот, понимаете ли, прошедшей ночкою можно было кушать, даже не включая электричество в доме. К слову сказать, я сейчас так проголодался, что, кажется, волка бы съел. Может, товарищи следователи, отвезете меня домой? Малость перекушу и еще согласен продолжать с вами следствие.

— Потерпи, Никифорович, ты ж не ребенок, — сказал подошедший Сергей.

— Да я, Игнатьич, что? Я ничего, просто к слову высказался.

— Тебе, Кузьма, надо термос с супчиком при себе таскать, — мрачно ввернул понятой Слабуха.

— А ты, Тимофей, почто фляжку с бормотухой не таскаешь? — огрызнулся Широнин.

— Не твоего ума дело. Привык болтать что попало… — Слабуха скосил взгляд на сурово насупившегося участкового. — Хочешь, зубоскал, чтоб и мне Андрюшка штрафом пригрозил?

— А чем ты лучше меня?

— Тем, что американскую виску не гоню. Если когда и остограммлюсь, так заводской казенкой, по государственной стоимости.

— Тихо, аксакалы, — одернул стариков Сергей.

Антон притворил дверь избушки и подошел к окну. Следом за ним, будто по команде, потянулись остальные. Через оконное стекло отчетливо виднелась спина лежащего на топчане Водорьяпова в белой майке с почерневшим пятном засохшей крови. Прищурив, как при стрельбе, левый глаз, Антон сделал несколько шагов к окну, стараясь совместить пулевое отверстие в стекле с кровавым пятном. Совмещение произошло, когда до окна осталось каких-нибудь полтора метра. При стрельбе с такого близкого расстояния, учитывая длину винтовочного ствола или вытянутую руку, скажем с наганом, вырвавшиеся вместе с пулей пороховые газы разнесли бы стекло вдребезги. Поскольку этого не случилось, напрашивался вывод, что стрелявший находился от окна значительно дальше и был очень высокого роста. Во всяком случае, не ниже двух метров. Не объясняя сути вопроса, Антон повернулся к Сергею:

— Кто в Караульном самый высокий из мужчин?

Сергей пожал плечами:

— Лично я на метр восемьдесят тяну. С другими не мерился ростом.

— Повыше будет, пожалуй, только Эдик, — быстро проговорил Кузьма Широнин. — Он как-то перед конторскими женщинами хвастал, что до двух метров дотягивается макушкой.

— Кто?.. — уточнил Антон.

— Главный зоотехник колхоза Эдуард Баранов, — ответил Сергей.

Судмедэксперт Борис Медников, укладывая резиновые перчатки в саквояж, тихо сказал Антону:

— Надо везти труп на вскрытие.

Антон обратился к Сергею:

— У тебя найдется транспорт, чтобы увезти потерпевшего в райцентр?

— Найдем, если прокурор просит.

Оставив участников опергруппы на месте происшествия завершать юридические формальности, связанные с официальным допросом Виталия Ложникова, Антон Бирюков, прихватив с собою понятых и участкового Ягодина, поехал в «газике» Сергея в Караульное. Не тратя попусту время, он решил в первую очередь выяснить у бывшего председателя Манаева, откуда тот привез в село Водорьяпова.

Глава 3

Окруженное березовым подлеском Караульное открылось внезапно. Типичное сибирское село, примерно из сотни усадеб, вытянулось длинной улицей вдоль беловатой от укатанного щебня дороги. Деревянные частные дома чередовались с кирпичными колхозными домами на двух хозяев. На задворках домов — прямоугольники огородов с картофельной ботвой и шапками подсолнухов. С правой стороны от въезда в село, на низкой зеленой пойме, разлился широкий пруд. Слева, в центре села, среди молодых березок возвышались два двухэтажных особняка с большими светлыми окнами. Сложенные из белого силикатного кирпича и обнесенные высокими плотными заборами, они походили друг на друга, как две капли воды.

— Это что за правительственные дачи? — спросил Антон.

Сергей, не отрывая взгляда от дороги, усмехнулся:

— Результат теневой экономики. Иван Данилыч Манаев с главбухом Клепиковой за счет колхоза отгрохали себе такие терема. Правый, председательский, обошелся в семьдесят пять тысяч рубликов. У левого, главбуховского, сауны нет. Поэтому всего-то пятьдесят тысчонок стоит.

— Они что, одурели?..

— Ничего подобного. Стройка шла на глазах у районного начальства, стало быть, с их высочайшего соизволения. Вот об этом я и говорил на отчетно-выборном собрании. Кстати, Ивана Данилыча мы раскулачили. Теперь в этом особняке колхозный детский сад вместе с яслями разместились, а бывший председатель переселился в скромную колхозную квартирку. Хотели национализировать дворец и у бывшего главбуха, но Анна Ивановна выкупила у колхоза строение и теперь владеет им на правах личной собственности… — Сергей вдруг показал взглядом вправо от дороги, на груду черных головешек, оставшихся, похоже, от дотла сгоревшей усадьбы. — А вот этот печальный след костра — результат профилактической работы участкового инспектора Ягодина по преодолению пьянства и алкоголизма…

Участковый будто воды в рот набрал.

— Что притих, Андрей Александрович? — спросил Сергей. — Рассказать товарищу прокурору, как ты воюешь с алкашами и как я защищаю их?..

— Дело твое, — мрачно ответил Ягодин.

— Ну тогда слушай и поправляй, если увлекусь… — Сергей, чтобы не столкнуться с переходящим дорогу боровом, резко затормозил. — Жила тут семидесятилетняя старуха Дудкова. Привезли ей наши калымщики машину угля на зиму. Бабка угостила помощников припрятанной на черный день поллитровкой. Андрюша узнал об этом и приколотил Дудковой над крыльцом вывеску: «Ресторан „Золотая блоха“». Старуха от позора облила избушку соляркой и спалила ее до основания. Пришлось устраивать в интернат для престарелых. Так, Андрей Александрович?..

— У Дудковой не единичный был случай распития спиртных напитков, — возразил участковый. — Она за каждую услугу спиртным расплачивалась.

— Так ведь алкаши теперь не берут деньгами за свои услуги!

— Все равно потакать пьянству я не намерен.

— Я — тоже. Но нельзя «причесывать» всех под одну гребенку. Наведем, Андрей Александрович, порядок. Вспомни, как при Иване Данилыче в Караульном напропалую гуляли. Разве теперь так у нас?..

— Не отрицаю, в рабочее время выпивки прекратились, однако твое благодушие мне не понятно. Ведь почти дня не проходит, чтобы в селе кто-нибудь не выпил.

— Ох и садист ты!.. — засмеялся Сергей. — Как они враз перестанут пить, если всю сознательную жизнь пили до посинения?

— Зря смеешься. Мне начальство каждый день голову мылит, чтобы пресекал попытки алкогольного рецидива.

— А ты перед начальством готов и лоб расшибить.

Сергей круто повернул с проезжей части дороги на просторную асфальтированную площадку перед старым зданием с красной вывеской: «Правление колхоза „Верный путь“». Высадив понятых и Антона с участковым, он тут же развернул «газик» и помчал к колхозному гаражу искать грузовик для поездки в райцентр. Понятые направились по домам, чтобы, как сказал Кузьма Широнин, «малость перекусить». Антон попросил участкового сходить за бывшим председателем Манаевым. Ягодин передал ему ключ от своего служебного кабинета и торопливо зашагал вдоль села.

По обеим сторонам конторского коридора на дверях белели таблички с указанием занимающих их специалистов. Кабинет участкового инспектора оказался рядом с кабинетом главного зоотехника колхоза. Антон вошел в небольшую комнату с зарешеченным окном. Кроме металлического сейфа, канцелярского стола с телефоном и нескольких старых стульев, в кабинете ничего не было. Бирюков остановился у окна. Задумавшись, стал смотреть на тихую, словно вымершую, деревенскую улицу.

За стенкой, в кабинете зоотехника, слышался громкий мужской голос:

— Алло!.. Алло!.. Районная ветлечебница?.. Алло!.. Костя, ты?.. Привет! Баранов говорит… Ну, подготовил мне настойку чемерицы?.. До зарезу надо. До зарезу! Понимаешь, телята обовшивели, не едят ни черта, и привесу один пшик… Чего тебе взамен? Говядины?.. Сейчас не могу ни под каким предлогом. ЧП у нас, ночью арендатора на Выселках убили. А Бог их знает, кто!.. Нет, трезвый вроде мужик был. С гонором, но не скандальный… Я ж русским языком сказал, не могу! Председатель икру мечет, а тебе говядину подавай. Обожди, утихнет неприятность, тогда хоть полтуши по госцене через столовую организую, а сейчас — труба!.. Ну точно сделаю! Ты ведь знаешь, Эдька трепаться не любит… Готовь чемерицу, завтра приеду. Надо спасать телят, иначе председатель с меня и с ветфельдшера шкуру спустит. Это не Иван Калита! Как разойдется, того и гляди, кулаком в зубы врежет… Да я и не боюсь, я объясняю тебе ситуацию. Чего мне бояться — кулак тоже не дамский. При необходимости сумею крепко приложить. Ну, бывай!.. Пойду рубать, время обеденное поджимает…

Разговор прекратился. В соседней двери щелкнул замок, и вскоре из конторы на улицу вышел высоченный мужчина лет тридцати пяти в серых брюках и в джинсовой куртке. Прищелкивая большим и средним пальцами правой руки, он размашисто направился к небольшому домику с вывеской «Столовая».

«Вот он, оказывается, какой, зоотехник Эдуард Баранов. При таком росте только в баскетбол играть…» — глядя ему вслед, подумал Бирюков.

Через несколько минут показался идущий к конторе участковый Ягодин. Рядом с ним семенил короткими ножками Иван Данилович Манаев. Из-под нахлобученной на его голове большой серой кепки, какие обычно носят южные строители-шабашники, торчали давно не стриженные седые волосы. Еще в недалеком прошлом колхоз «Верный путь» числился среди районных передовиков, и Антон много раз видел Манаева в президиуме разных совещаний. Тогда это был розовощекий здоровяк, правда, с сизоватым носом, но всегда в опрятном костюме при галстуке и орденах. Теперь же Иван Данилович выглядел опустившимся до неузнаваемости.

Участковый Ягодин широко распахнул дверь кабинета, пропустил впереди себя настороженно-растерянного Манаева и громко доложил:

— Ваше приказание, товарищ прокурор, выполнено!

Бирюков поздоровался с Манаевым, назвал себя и предложил Ивану Даниловичу сесть. Сел и сам за стол участкового. Ягодину тоже указал глазами на стул.

Манаев медленно уселся, положил на колени кепку и сделал попытку пригладить непослушные волосы. Тяжело вздохнув, посмотрел на Бирюкова заплывшими вроде как с похмелья глазами, заискивающе сказал:

— Вы поразительно похожи на своего папашу.

— Мне об этом все говорят, — уловив исходящий от Ивана Даниловича запах водочного перегара, чуть улыбнулся Антон.

— Зря не скажут, — Манаев, прикрыв рот ладонью, опять вздохнул. — Мы с Игнатом Матвеевичем долгое время коллегами были. Фотографии наши в газетах печатали, по радио для нас любимые песни передавали, а теперь вот… Игнат Матвеевич с почетом ушел на пенсию, мне же в сторожах приходится лямку дотягивать.

— Да, Иван Данилович, — сочувственно сказал Антон. — Очень нескладно у вас получилось перед пенсией. Сами, наверное, виноваты?

— Конечно, в основном сам маху дал, но и перестройка тоже повлияла. Браток ваш меньший на меня ополчился… Я, откровенно сказать, не в обиде на Сергея Игнатьича. Парень он деловой. И время такое пришло: шумное, суетное. Молодежь грудью кидается на стариков, дескать, развалили страну. А что мы могли сделать против начальства?.. Попробовал бы Сергей Игнатьич в нашу пору вскинуться на районное руководство. Его бы, как бритвой, срезали, и, считай, на всю жизнь отвоевался…

— Но ведь кому-то наводить порядок надо, — возразил Бирюков.

— Так-то оно так, конечно, — вдруг согласился Манаев. — Порядок нужен, кто спорит. Это я по-стариковски брюзжу. Мне уже поздно перестраиваться, разве только в могилу. Но одно прошу учесть: за многолетнюю руководящую работу личного богатства я не нажил и хищением общественных средств не занимался. Поэтому, если прокуратура надумала в чем-то меня обвинить, ничего из такой затеи не получится.

Бирюков крутнул головой:

— Нет, Иван Данилович, обвинять вас я не собираюсь. Хочу спросить: где вы отыскали Водорьяпова?

— То есть?..

— Как, откуда он появился в Караульном?

Манаев уперся взглядом в пол:

— Слыхал сегодня от Тимофея Слабухи о беде, постигшей Леонида Николаевича. Это кто-то не из наших крестьян его устукал. Наши на такое ужасное преступление не способны.

— Что вы о нем можете сказать?

— Чего о прошлом говорить?.. Из Новосибирска Водорьяпов к нам приехал. На такси там работал.

— Сам приехал или вы его уговорили?

— Можно сказать, сам…

— Как познакомились?

Манаев оторвал взгляд от пола, несколько раз моргнул:

— Изольда Аксенова нас познакомила. А Изольду мне посоветовал взять в директрисы Дома культуры тогдашний заместитель начальника областного сельхозуправления по снабжению Вениамин Юрьевич Шурыгин, ныне покойный, царство ему небесное…

Задавая вопрос за вопросом, Бирюков узнал в общем-то смутную историю. Оказывается, Изольда Аксенова была подругой Вениамина Юрьевича. Работала она официанткой в ресторане «Центральный», где, наезжая по колхозным делам в Новосибирск, Иван Данилович с Вениамином Юрьевичем любили посидеть за душевным разговором и хорошо покушать. Однажды Изольда рассказала Шурыгину о какой-то своей неприятности, и он уговорил ее немедленно уволиться из ресторана. Шурыгин посоветовал Манаеву пристроить девушку хотя бы на время в своем колхозе. Ведь у Изольды был диплом об окончании соответствующего института по организации культурно-просветительной работы на селе. От Вениамина Юрьевича, поскольку он ведал снабжением в облсельхозуправлении, зависело многое. Поэтому Манаев через отдел культуры райисполкома оформил Изольду за счет колхоза сразу на полторы должности: директрисы СДК и заведующей библиотекой — на полставки.

С появлением Изольды в Караульном Шурыгин зачастил сюда в командировки. Естественно, Иван Данилович встречал высокого начальника, как тогда водилось, по первому разряду: с хорошей выпивкой и натопленной финской баней. Каждый раз при этом Изольда была активной участницей «культурной программы». При одной из таких «программ» Манаев пожаловался Вениамину Юрьевичу, что устал разрываться между колхозной работой и снабженческой деятельностью. Вениамин Юрьевич мигом подбросил ему в штат заместителя председателя колхоза по снабжению. На следующий день Изольда, слышавшая этот разговор, пообещала Ивану Даниловичу найти человека, умеющего достать что угодно хоть из-под земли. Через неделю она познакомила Манаева с Леонидом Николаевичем Водорьяповым, который, долго не раздумывая, согласился переехать из Новосибирска в колхоз, оговорив лишь одно условие: законный его заработок здесь должен быть не меньше трехсот рублей в месяц.

— И сколько вы ему определили? — спросил Антон.

— Три сотни, как условились. Плюс в конце года три-четыре оклада премиальных. В ту пору это у нас были гарантированные надбавки.

— Таксистом он меньше зарабатывал?

— На леваке, может, и больше огребал, да, как я приметил, Леонид Николаевич не любил левых денег. Он в колхозе много под отчет брал, но отчитывался всегда аккуратно, копеечка в копеечку. Бывало, даже свои тратил, если возникала нужда кому-то подмазать. Признавал только законно заработанное. Жил экономно. Уже в первый год записался на автомашину. Когда скопил деньжат, мы на правлении колхоза ему «Ниву» выделили. А разве таксистом он купил бы с ходу новую машину?.. Вот тут в чем секрет…

— Как долго Водорьяпов собирался работать в колхозе?

— Если уж взялся за аренду, то, наверно, ему здесь приглянулось.

— Друзья или враги у него в Караульном были?

— Он обычно по-суворовски говорил: «Избавь меня Бог от друзей, а от врагов я сам избавлюсь». Спокойно и одиноко жил.

— А в Новосибирске?..

— Про Новосибирск ничего не могу сказать.

— Документы его видели?

— Паспорт с пропиской-выпиской. Трудовая книжка тоже вроде была хорошей, в основном с шоферским стажем.

— Где эти документы хранятся?

— Наверно, на квартире у Водорьяпова. В колхозе отдела кадров нет. Приняли на собрании человека в коллектив, работает добросовестно, ну и слава Богу. У нас это запросто…

— О себе Водорьяпов что рассказывал?

— Ничего. Вроде с секретом мужик был.

Бирюков помолчал:

— Короче говоря, Иван Данилович, о прошлом Водорьяпова вы толком не знаете?

— Ну, что по этому поводу сказать… — Манаев смущенно потупился. — У меня нет привычки заглядывать к людям в душу. Если б какие-то сомнения возникли, тогда поговорил бы, а так… Лично в мои душевные переживания районное начальство тоже ведь не вникло. Вначале-то вроде горой были руководители района за Манаева, а когда на отчетном собрании народ забузил, сразу… конец дружбе с Иваном Данилычем. Иными словами, вытерли районные начальники об меня ноги. Вот главного бухгалтера Анну Ивановну Клепикову они выручили, хотя против нее колхозники шумели больше, чем против председателя. Я по натуре человек незловредный. Бывало, и прикрикну для порядка, но злобы ни на кого не таил. Клепикова же — змея подколодная. Если уж Анна Ивановна на кого взъестся, пиши пропало, хоть из колхоза беги. Не преувеличиваю: ой много людей из-за Клепиковой покинуло «Верный путь»! Финансовый работник, что скрывать, она сильный. Даже при неважном балансе всегда концы с концами сведет. Этого у Анны Ивановны не отнимешь…

— Однако из главбухов ее все-таки понизили до рядового экономиста, — перебил Манаева Антон.

— Хо, понизили!.. Такое понижение для Клепиковой — легкий испуг. Колхозники ведь хором настаивали выгнать Анну Ивановну из колхоза на все четыре стороны. Если б районное начальство не заступилось, она вылетела бы отсюда как пробка.

— За что?

— Бессовестно обсчитывала колхозников. В прошлом году с Виталием Ложниковым такой смертный бой заварила, чуть до рукопашной дело не дошло. Ложников полтора года на своем подворье колхозных бычков откармливал, а Клепикова такие вычеты ему накрутила, что парню и получать за работу нечего. Крепко попсиховал тогда Виталий, хотел даже в ЦК жалобу писать… — Иван Данилович тяжело вздохнул. — Интересный парень. До службы в армии был тюхой-пантюхой. Никто грубого слова от него не слышал. Но после службы вспыльчивым стал, что тебе порох. Наверно, это от ранения в голову, а?..

— Может быть, — согласился Антон и вновь спросил: — С Водорьяповым Ложников не схватывался?

— У них повода для схватки не было. Оба деловые, трудолюбивые.

— А какие отношения у Водорьяпова были с главбухом?

— С Анной Ивановной Леонид Николаевич мирно жил. Она в основном рядовых колхозников обижала.

— А вы, как председатель, куда смотрели?

— В светлое будущее… — Манаев виновато хихикнул и опять вздохнул: — Эх, товарищ прокурор, шибко я исполнительным был председателем. Беспрекословно верил указаниям свыше. Целину осваивать — пожалуйста! Кукурузу разводить — всегда готов! На мелиорацию выделить сто тысяч — хоть двести, если прикажут… Честно сказать, я потерял финансовую ориентировку. Начал молиться на Анну Ивановну, чтобы она не упустила контроль и сводила концы с концами. Тут Клепикова и подмяла меня. Ну вот, скажи на милость, зачем я себе на двоих со старухой двухэтажный дворец построил?..

— Действительно, зачем? — спросил Антон.

— Анна Ивановна подзудила. Мол, гляди, Иван Данилыч, как районные начальники живут. У каждого — государственный особняк. А мы с тобой разве глупее их?.. Не устоял, поехал к начальству за разрешением. Там на меня посмотрели как на дурачка: чего, дескать, спрашиваешь? Есть в хозяйстве деньги — разворачивайся. Ну я и развернулся! Вместо животноводческих помещений возвел два особняка. В своей усадьбе еще финскую баню для гостей построил. С дальним прицелом сооружал… Да разве я один на таком безразмерном чудачестве сгорел? Многие председатели не чище оказались.

— Мой отец проработал председателем колхоза больше сорока лет… — начал Антон, но Манаев не дал ему договорить:

— Знаю, знаю! Игнат Матвеевич во всем нашем районе был редким исключением. Крепко вел хозяйство, не спорю. Однако ездить к нему за опытом не любили. Ни одного угощения он не организовал и сам ни у кого не угостился. Кержак, одним словом. У меня другая натура. Ко мне гужом валили разные комиссии, и никто без песен на лужайке от меня не уезжал…

— Где же вы на эти «песни» деньги брали?

— Дело прошлое, каюсь… Списывал веселые расходы по статье «Организация культурно-массовых мероприятий». Всем угодить хотел, всех уважить…

Слушая Манаева, Антон сделал вывод, что во время правления Ивана Данилович колхозная касса была бесконтрольной кормушкой. Сразу подумалось: не из-за причастности ли к этой «кормушке» погиб Водорьяпов, скоропалительно перекочевавший из большого города в отдаленное село? И еще одна возможная версия не давала Антону покоя. Мысленно он окрестил ее «Изольда».

— Иван Данилович, — обратился к Манаеву Бирюков, — как, по-вашему мнению, могли убить Водорьяпова, скажем, из-за женщины?

Манаев удивленно захлопал покрасневшими веками:

— Да какие тут в Караульном женщины?.. У нас тут сплошь трудяги. Им некогда блудом заниматься. К тому же на селе любовные дела трудно утаить в секрете.

— Говорят, он к Изольде Аксеновой похаживал…

— Зря не скажут… Изольда — одна из всех наших женщин круглыми днями на берегу пруда под солнышком загорает.

— Для такого дела и одной достаточно.

— Это так… Аксенова, конечно, бабенка ветреного направления, только вроде бы… Впрочем, кажется, был случай, когда Водорьяпов угрожал зоотехнику Эдуарду Баранову, чтобы тот прекратил ухлестывать за Изольдой.

— Что собою представляет Баранов? — сразу заинтересовался Антон.

— По работе — безответственный лентяй. Видимость активности, правда, создает. Пылит, шумит на ферме. Я много раз ему выговаривал: «Эдик, ну чего ты орешь? Не стращай доярочек криком. Они ж тебя презирают, поэтому и к шумливым указаниям твоим относятся наплевательски». Это вот, значит, что касается отношения Баранова к работе… А по женскому вопросу, сказать откровенно. Он бабник. Доярочки неоднократно жаловались, мол, распускает зоотехник руки.

— Семья у него есть?

— Троих детей нажил. Ирина ему хорошая попалась. Заведует детским садиком. — Манаев через зарешеченное окно кабинета увидел на противоположной стороне улицы вышедшего из столовой Баранова и словно обрадовался: — Вон, поглядите: легок на помине. Сейчас до вечера дома спать завалится. У него это уже в привычку вошло.

Зоотехник действительно, не заходя в колхозную контору, направился вдоль села, видимо, к своему дому.

— Ну и какие же все-таки, Иван Данилович, у него отношения с Изольдой? — снова спросил Антон.

— У Баранова?.. — Манаев неопределенно дернул плечами. — Да, насколько знаю, Изольда презирает Эдика.

— А у Водорьяпова какие планы на нее были?

— Ихняя связь между собой из Новосибирска тянется, а вот какое планирование там было, затрудняюсь определить. Во всяком случае, как я приметил, когда Вениамин Юрьевич сюда приезжал, Изольда от него скрывала свое старое знакомство с Водорьяповым.

— Этот… Вениамин Юрьевич, говорите, умер?

— В прошлом году от инфаркта скончался.

— Внезапно?

— Да как сказать… ОБХСС предъявил ему серьезные претензии и вроде бы не без оснований. Жил Вениамин Юрьевич, откровенно говоря, на широкую ногу. У него, подозреваю, чуть не в каждом районе по Изольде было. Одной зарплатой не обходился. Ну и при таком балансе, видать, со страху сердчишко лопнуло.

— Водорьяпов какие-нибудь дела с ним имел?

— Относительные. По моей рекомендации он часто обращался к Вениамину Юрьевичу за дефицитом для колхозных нужд. Само собой, при этом подарочки в виде парного мяска или свеженького меда с общественной пасеки от благодарного колхоза передавал. Порядок был несокрушимый: с пустым рюкзаком в область не ездили…

На этом предварительный разговор Антона Бирюкова с Манаевым закончился. Когда Иван Данилович, натянув кепку, мелкими шажками удалился из кабинета, Антон посмотрел на хмурого участкового Ягодина и поинтересовался его мнением о рассказанном бывшим председателем.

— Иван Данилович человек откровенный. Его сгубило вот это дело… — Участковый щелкнул себя по горлу. — Очень обильно спаивал гостей и сам с ними основательно спился. Может, Антон Игнатьевич, доставить на допрос Изольду Аксенову?..

Бирюков побарабанил пальцами по столу:

— Пока рановато ее допрашивать. Сейчас надо как-то выяснить: кто из карауленцев знал, что Водорьяпов именно в эту ночь останется в Выселках?

— Лично мне об этом известно не было. Когда утром услышал про убийство на хуторе, сразу подумалось о Виталии Ложникове, потому что он постоянно там ночевал.

— Займись, Андрюша, этим вопросом…

На улице резко взвизгнули автомобильные тормоза. Антон глянул в окно и увидел Сергея, торопливо выскочившего из «газика». Следом за председательской машиной к конторе подъехал оперативный УАЗ.

Глава 4

После обеда оперативники вместе с председателем колхоза закрылись в его кабинете, чтобы подвести первые итоги. Собственно, итогов почти не было. К тому, что Антон Бирюков уже знал, следователь Лимакин добавил самую малость. При официальном допросе Виталий Ложников высказал предположение, будто бычков из загона никто не выпускал. Они вырвались оттуда сами, повалив ворота, которые до приезда опергруппы Ложников кое-как восстановил.

В кабинет заглянула секретарша:

— Извините, Сергей Игнатьевич, Кузьма Широнин спрашивает: понятые скоро понадобятся?

— Он снова супчик хлебать собрался?

Секретарша смущенно улыбнулась:

— Нет, говорит, Слабуха в обед подвыпил и опять в бухгалтерии с Анной Ивановной сцепился.

Сергей хлопнул ладонью по столу:

— Ну, Тимка-чекист! Скажи ему, Людочка, мол, председатель срочно зовет.

Через несколько секунд дверь приоткрылась, и в образовавшуюся щель всунулся небритый Слабуха:

— Вызывали?..

— Заходи, Тимофей Григорьич, садись, — с преувеличенным вниманием проговорил Сергей. Терпеливо подождав, пока старик медленно уселся на стул возле двери, спросил: — Ты где успел причаститься?

Слабуха, отвернувшись, кашлянул:

— Витя-афганец бутылку «Пшеничной» привез. Чего скрывать, за обедом дернул с расстройства пару стопок.

Антон Бирюков сосредоточился.

— Выходит, вы знали, что Ложников вчера за спиртным ездил? — быстро спросил он.

Слабуха недоуменно моргнул:

— Откуда?..

— Каким же образом бутылку ему заказали?

— Не заказывал я. Витя еще весной взаймы брал у меня, чтобы березовые почки для лекарства настоять. Сегодня ни свет ни заря возвратил долг и поскакал в Выселки… — Слабуха резко повернулся к Сергею. На его мутноватых глазах вдруг выступили слезы. — Прости, Игнатьич, опять я сорвался. Ну, хоть расстреляй!.. Как увижу Клепикову, сразу ненависть во мне закипает.

Сергей прищурился:

— Григорьич, прекрати старую песню! Зачем каждый раз пугаешь Анну Ивановну расстрелом?

— Ее не пугать, ее на самом деле надо к стенке ставить. Это ж воровка в крупных размерах. Ты человек грамотный, арифметику наизусть знаешь, считай сам… За незаконно построенный дворец, когда жареный петух клюнул, не моргнув глазом выложила колхозу пятьдесят тысяч наличными. Откуда у нее с «Луноходом» такие деньжищи, а?..

— Не забывай, что Клепикова более двадцати лет проработала главным бухгалтером, а ее «Луноход», как ты говоришь, четверть века бригадирствует. Знаешь, сколько они вдвоем за это время только премиальных получили, не считая зарплаты?..

Слабуха подался вперед:

— А куда, Игнатьич, мои премиальные подевались? В последний год перед пенсией я до соленого пота упирался в безнарядном звене. Весной Манаев сулил златые горы, а что осенью показал?..

— Ты бы еще из тридцатых годов пример вспомнил! Прошли, Тимофей Григорьевич, те времена. Ты вот что… шагай домой и ложись спать, пока участковый не отправил в районный вытрезвитель.

— По-твоему, я на ногах не держусь?

— На ногах ты всегда держишься, — Сергей подошел к Слабухе и, словно ребенка приподняв со стула, подвел его к двери: — Шагай, Григорьич, шагай… Иначе никогда больше не буду защищать перед участковым… — Выставив упирающегося старика за дверь, глянул на Антона. — Видишь, как деликатно приходится работать с людьми.

— Нам, не откладывая, надо осмотреть квартиру Водорьяпова, — не ввязываясь в отвлеченный разговор, сказал Антон.

Сергей удивленно вскинул брови:

— Обычная, как у меня, холостяцкая квартирка.

— Надо хотя бы документы посмотреть.

— С документами у Водорьяпова все в порядке. Хотите убедиться — пойдемте. Тут близко.

— Для осмотра нам депутат сельского Совета нужен.

— Я третий год депутатом. Не сгожусь?

— Сгодишься.

Минут через десять, прихватив с собой скучающего возле конторы Кузьму Широнина, оперативники в сопровождении Сергея подошли к кирпичному дому на двух хозяев. В заросшем травой дворе дремали разморенные июльской жарой куры. У ближнего от калитки крыльца участковый Ягодин разговаривал с моложавой женщиной в ситцевом домашнем платье и в тапочках на босу ногу. Это оказалась соседка Водорьяпова. По ее словам, Леонид Николаевич вчера рано утром уехал от дома на тракторе «Беларусь» и с той поры она его не видела. И вообще он дома почти не находился: то в поле работал, то в мехмастерской, то в колхозной конторе что-нибудь «пробивал».

Участковый поправил на голове форменную фуражку:

— Другие сельчане тоже видели Водорьяпова уезжавшим из Караульного на «Беларуси». С кем ни говорил, никто понятия не имеет, где и когда Водорьяпов ночует.

— Гости часто к соседу приезжали? — спросил женщину Антон.

— За три года, как рядом живем, ни разу никто не приезжал. Изольда Аксенова иногда к нему забегает.

Дверь водорьяповской квартиры оказалась на замке. Соседка подсказала, что Леонид Николаевич на всякий случай постоянно оставляет ключ в тайнике над притолокой. Оперуполномоченный Слава Голубев, приподнявшись на цыпочки, пошарил рукой в небольшом углублении и достал плоский бронзовый ключик от врезного английского замка. Глянув на Антона, спросил:

— Можно открывать?

Антон утвердительно кивнул. Вместо подвыпившего Слабухи пришлось в пару к понятому Кузьме Широнину пригласить соседку Водорьяпова.

Миновав застекленную пустую веранду, оперативники с понятыми вошли в квартиру. На кухне — небольшой холодильник, трехконфорная газовая плита и обеденный столик, наполовину заставленный чистой посудой. Четыре табуретки. В узкой спальне — деревянная кровать. Возле кровати — тумбочка, на ней — недельной давности газета «Сельская жизнь» со статьей об арендном подряде. В отличие от спальни другая комната была просторной. В ее переднем углу стоял на тонких ножках маленький телевизор. Напротив — обтянутый дерматином старенький диванчик. На одной из недавно побеленных стен висела самодельная полка с книгами. На другой канцелярскими кнопками был прикреплен календарь-вкладка из журнала «Здоровье» с цветной фотографией лыжника.

— Где у него могут находиться документы? — обводя взглядом комнату, спросил Антон.

Сергей показал на покрашенную белой эмалью дверцу ниши:

— Там платяной шкаф. Надо посмотреть в карманах…

Лимакин открыл дверцу. Небольшое пространство было плотно забито висевшей на крючках и плечиках одеждой, Лимакин, начав осмотр кожаного пиджака, достал из внутреннего кармана паспорт и водительское удостоверение на имя Водорьяпова Леонида Николаевича. Оба документа были выданы семь лет назад, судя по всему, взамен документов старого образца. Согласно отметки в паспорте, раньше Водорьяпов проживал в Новосибирске по улице Крылова. Водительское удостоверение давало Водорьяпову право управлять всеми категориями транспортных средств.

Пока следователь проверял одежду в нише, Лена Тимохина и Голубев заинтересованно разглядывали полку с книгами. Книг было немного и все юридические. Рядком стояли Уголовный кодекс РСФСР, Кодекс законов о труде, Уголовно-процессуальный кодекс, двухтомное «Руководство для следователей» и даже «Справочник по психиатрии». Столь целенаправленный подбор заинтересовал и Антона Бирюкова.

— Как у профессионального юриста… — с намеком сказал он Сергею.

Сергей пожал плечами:

— В этом деле Леонид Николаевич был подкован основательно. Всех оппонентов укладывал на лопатки, когда те слишком вольно пытались толковать законы.

Антон начал перебирать книги. В Кодексе законов о труде торчали закладки. Вставлены они были в главы, касающиеся коллективного и трудового договоров, норм труда и сдельных расценок, гарантий и компенсаций, трудовых споров. Другие книги закладок не имели, однако потертость страниц и обложек подсказывали, что листали их многократно. За книгами стояла банка из-под индийского кофе, заполненная наполовину юбилейными металлическими рублями. Ни одна из монет не повторялась.

— А полочка, кажется, с секретом… — неожиданно проговорил Слава Голубев. Он постучал ногтем указательного пальца по выкрашенной эмалью фанерке, вырезанной точно по размеру нижней доски и подложенной под книги.

— Проверь этот «секрет», — сказал Бирюков.

Голубев переложил с полки на подоконник книги и перочинным ножом сорвал фанерку с креплений. Приподняв ее, растерянно обернулся к Бирюкову. На полке лежали пять новеньких сберегательных книжек. Лена Тимохина попросила Голубева отойти в сторонку и дважды щелкнула затвором фотоаппарата.

Сберкнижки были заведены еще до переезда Водорьяпова в колхоз, когда нынешние, сбербанки назывались сберкассами. Все пять книжек имели разные номера счетов в разных кассах Новосибирска. Одинаковыми были только суммы вкладов: на каждой — по пятнадцать тысяч рублей.

— Братан, кому и чему теперь можно верить? — воскликнул Сергей.

— Только фактам, — спокойно ответил Антон.

— Гляди, что делается!.. Семьдесят пять тысяч накоплений… С такими деньгами забрался в деревенскую глушь бычков откармливать…

— Значит, так ему надо было.

— Зачем? С каких доходов такие деньги?

— Разберемся — узнаем.

После столь необычной находки Бирюков принял решение провести в квартире Водорьяпова тщательный обыск.

В выдвижном ящике кухонного стола нашли еще одну сберегательную книжку с вкладом три с половиной тысячи в районном Сбербанке. Здесь же лежали двести тридцать пять рублей, в основном десятирублевыми купюрами.

— Водорьяпов, Водорьяпов… — рассматривая сберкнижку, проговорил Антон. — Какая-то очень редкая фамилия, первый раз такую встречаю.

Понятой Кузьма Широнин будто обрадовался поводу включиться в разговор:

— Это что! Это ерунда! Вот я знаю мужика с такой смешной фамилией, что при женщинах и сказать неловко…

Лимакин, присев к столу, заполнил протокол и дал расписаться понятым и Сергею, как депутату сельсовета, присутствовавшему при обыске. Квартиру Водорьяпова пришлось опечатать. Когда все юридические формальности были выполнены, Бирюков поблагодарил понятых, и участники следственно-оперативной группы направились к колхозной конторе. По пути Антон сказал Ягодину, чтобы тот срочно пригласил в кабинет председателя Изольду Аксенову.

Глава 5

Из конторы вышла полная насупленная женщина с крупной родинкой на подбородке.

— Клепикова… — шепнул Антону Сергей и окликнул: — Анна Ивановна, вы уже домой?

Женщина остановилась:

— Рабочее время, Сергей Игнатьевич, закончилось.

— Так мы с вами насчет расценок сегодня и не потолковали. Закрутился со следователями.

— Я сама закрутилась… — Клепикова неожиданно всхлипнула. — У Георгия Макаровича дело-то серьезное. «Скорую» из райцентра пришлось вызывать. Врачи сказали, сотрясение мозга. Увезли в больницу. Вот натворил Ложников…

— При чем тут Ложников?! — удивился Сергей. — Говорят, Макарыч сам от него шарахнулся.

— Шарахнешься, если тебя с ног сшибают.

— Ну, Анна Ивановна…

— Чего с контуженного психа возьмешь?.. — Клепикова робко взглянула на Антона. — Ума не приложу, товарищ прокурор, что теперь будет. Мужу до пенсии еще пять лет, а вдруг он инвалидом от сотрясения станет…

— Насколько знаю, сотрясение мозга — это проще ушиба, — сказал Антон. — Поболит, конечно, голова да перестанет. Подождите, авось все обойдется.

— Как бы время не упустить.

— Врачи ведь наблюдают.

— Я не о врачах, о привлечении Ложникова к ответственности. Это ж откровенное хулиганство — сбить с ног ни в чем не повинного человека. Вы бы разобрались с ним…

— При необходимости разберемся.

— Спасибо. — Клепикова повернулась к Сергею. — Наверно, я пойду?.. Хочу съездить в райбольницу, передачу отвезти.

— Поезжайте.

Анна Ивановна тыльной стороной ладони вытерла повлажневшие глаза и тяжелой походкой направилась к своему особняку.

— Антон Игнатьич, — обратился к Бирюкову Слава Голубев, — мы с Леной, кажется, на сегодня свою миссию выполнили. Не махнуть ли нам до дому, до хаты? Я срочно запрошу в информцентре УВД справку о Водорьяпове, а Лена займется исследованием пули.

— Разумное предложение. Здесь мы теперь и вдвоем со следователем управимся, — согласился Бирюков и посмотрел на Тимохину: — Постарайся, Леночка, как можно точнее определить рост стрелявшего.

— Постараюсь, Антон Игнатьевич.

Истомившийся от вынужденного безделья шофер оперативного УАЗа тотчас завел мотор. Когда УАЗ, развернувшись, запылил по деревне, Бирюков ободряюще сказал хмурому Лимакину:

— Не печалься, Петро. Скоро с красивой женщиной будем говорить.

— Не люблю, когда в уголовные дела ввязываются красавицы. Одна морока с ними, — недовольно ответил следователь.

Сергей подмигнул:

— Пессимист, ты не видел умных красавиц…

Разговаривая, все трое вошли в председательский кабинет. Из приемной тихо доносился редкий перестук пишущей машинки. Белокурая Люда-секретарь двумя пальчиками терпеливо добивала какую-то официальную депешу.

— Когда Аксенова появится, ты выйди, — сказал Антон Сергею.

— Без меня вам Изольда лапши навешает.

— Это будет интересно.

— Да?.. Могу хоть сейчас одних оставить.

В приемной кто-то заговорил. Дверь отворилась, и в сопровождении участкового в кабинет вошла Аксенова. На ней был открытый сарафанчик на бретельках. Сергей пошутил:

— Ласточка!.. Ты зачем так очаровательно разделась?!

Изольда, оценив юмор, иронично стрельнула взглядом на застывшего у порога Ягодина:

— Выдающийся сыщик поймал меня у пруда, на пляже. Просилась забежать домой переодеться, а он ни в какую: «Прокурор сказал — срочно!» Ладно, думаю, встречают по одежке, а провожают по уму…

— Ну, проходи, садись, — усмехнулся Сергей. — Сейчас проверят твои умственные способности.

Он подмигнул Изольде и, взяв под руку участкового Ягодина, вышел с ним из кабинета.

Аксенова, поправив бретельки сарафанчика на загоревших плечах, рассказала, что родилась в селе Александровском, расположенном на берегу Оби, где теперь вырос новый город нефтяников Стрежевой. После школы уехала в Москву. Устроилась по лимиту разнорабочей на автозавод имени Лихачева. Не понравилось. Решила вернуться в Сибирь. Поступила в Кемеровский институт культуры. Училась на режиссерском факультете. Закончив учебу, получила направление в Новосибирск. Ни квартиры, ни режиссерской работы, несмотря на диплом с отличием, здесь не оказалось. Устроилась официанткой в ресторан. Вышла замуж за бармена, но быстро разошлась. У мужа была страсть к накопительству и голубая мечта — купить «Жигули». Девичья фамилия — Лумпокольская. Аксенова — это по первому мужу, бармену.

— Сколько у вас было мужей? — упросил Бирюков.

— Кто теперь их считает… — Изольда наигранно вздохнула, однако тут же посерьезнела: — Всего один, больше замуж не выходила.

— А с Водорьяповым где познакомились?

На красивом, без единой морщинки лице Изольды промелькнуло что-то вроде испуга или недоумения, но ответила она не задумываясь:

— В Москве, когда на ЗИЛе работала.

— Расскажите об атом подробнее.

— Случайное знакомство… Торопились с подругой в Театр на Таганке. Проголосовали подъезжающей черной «Волге». Машина остановилась. За рулем был Леонид Николаевич. Он тогда возил начальника из Министерства пищевой промышленности. Тот вроде бы табачными делами заворачивал. В машине всегда лежали красивые коробки дорогих папирос: «Герцеговина флор», «Богатыри», «Гвардейские»… Это потом я узнала, а при первой встрече Леонид Николаевич ни копейки с нас не взял и пообещал после спектакля подъехать к театру, чтобы увезти в общежитие. Слово свое сдержал.

— С этого и началась ваша дружба с Водорьяповым?

— Если хотите, да… Леонид Николаевич жил холостяком в однокомнатной квартире на улице Обручева, недалеко от метро Вернадского. Я часто перехватывала у него в долг, когда денег до получки не оставалось.

— У него всегда деньги были?

— Всегда. Зарабатывал он хорошо.

— У шофера служебной машины не очень большая зарплата… — с намеком сказал Антон.

— Естественно, но у Леонида Николаевича было столько свободного времени, что он на левых пассажирах мог зарабатывать, по-моему, больше служебного оклада.

— Как Водорьяпов в Новосибирске оказался?

— Когда училась в институте культуры, я летом устраивалась проводницей поезда Кемерово — Москва, чтобы подработать к стипендии. Каждую поездку во время стоянки в столице забегала к Леониду Николаевичу на улицу Обручева. Кстати сказать, это именно он посоветовал мне после института попросить направление на работу в Новосибирск. Леонид Николаевич сказал, что собирается сам перебраться из Москвы в Сибирь.

— Чем ему Москва не нравилась?

— Говорил, что не может привыкнуть к столичной жизни. Тянет, мол, на родную сибирскую землю — и все.

— Давно Водорьяпов в Новосибирске живет?

— Через год после того, как я с красным дипломом и розовыми мечтами сюда приехала из Кемерова.

— Сразу начали с ним встречаться?

Аксенова смущенно усмехнулась:

— Нет, пожалуй, не сразу. Леонид Николаевич долго квартиру добывал, потом искал подходящую работу. Сначала на станцию техобслуживания «Жигулей» устроился, затем в таксисты ушел. Более-менее постоянно мы стали общаться, когда я разошлась с мужем…

— Не из-за Водорьяпова?

— Разумеется, нет. Я уже говорила о причине, повторяться не хочу. Поверьте, это было сказано откровенно. У меня, честное слово, нет ни малейшей необходимости лгать.

— В таком случае… — Бирюков помолчал. — Скажите, чем, по-вашему, вызвано убийство Водорьяпова?

Лицо Аксеновой нахмурилось. Она суетливо поправила бретельку сарафана и тяжело вздохнула:

— Весь день сегодня об этом думаю, но ничего не могу понять. По-моему, это какая-то случайность. Вчера вечером Леонид Николаевич, перед поездкой в Выселки, забежал ко мне. Сказал, что завтра ему исполняется пятьдесят лет и он отправил Ложникова за шампанским.

— Долго он у вас пробыл?

— Не больше пяти минут. Я после стирки как раз гладила белье. Леонид Николаевич увидел стопку носовых платков и попросил один.

Бирюков поинтересовался связями Водорьяпова в Москве и в Новосибирске. Аксенова сказала, что у Леонида Николаевича близких друзей не было, но с определенным кругом женщин он общался.

— С кем конкретно? — спросил Антон.

Изольда пожала плечами:

— Не знаю, просто я догадывалась об этом. В общении с женщинами Леонид Николаевич был полной противоположностью Эдику Баранову.

— А что Баранов?..

— Болтун несусветный. Поражаюсь его жене: как она живет с таким трепачом?..

— Уничтожающая характеристика.

— Лучшей Эдик не заслуживает. Представляете, с первого года, как я здесь появилась, не дает мне прохода. Однажды даже купить хотел. Мол, я тебе фиктивный наряд на сотню выпишу, в конце месяца в колхозной кассе получишь деньги. У меня от такого предложения в глазах потемнело. Представляете, какой щедрый любовничек?..

— Да, — согласился Антон. — Оказывается, чего только нельзя оплатить через колхозную кассу… Говорят, Водорьяпов его крепко припугнул. Не по вашей просьбе?

— Не помню такого.

Причину увольнения из ресторана Аксенова объяснила тем, что в последнее время заработки официанток сильно упали и оставаться на этой работе не было никакого смысла. Когда же Бирюков завел разговор о Вениамине Юрьевиче Шурыгине из облсельхозуправления, Изольда подтвердила, что именно по его рекомендации Манаев взял ее в колхоз. Свои отношения с Шурыгиным она определила как обычные отношения любой официантки с постоянным клиентом.

— Скажите, Изольда, а Водорьяпов в колонию не попадал?

Тонкие брови Аксеновой удивленно приподнялись:

— С чего такое взяли?

— У него на руке есть татуировка…

— Не знаю, не спрашивала об этом. Леонид Николаевич вообще не любил о себе рассказывать.

— Что вас все-таки с ним связывало?

— Трудно так сразу сказать… Очень внимательным он был. Проще говоря, настоящим джентльменом, которых сейчас, к сожалению, негусто. Понимаете?..

— Понимаю, — Антон помолчал. — Водорьяпов не предлагал вам замужество?

— К сожалению, не предлагал. У нас разница в двадцать лет. Он честно мне сказал, что это его пугает, хотя я пыталась убедить, мол, ничего страшного тут нет.

— Значит, если бы, как говорили в старину, Леонид Николаевич предложил вам руку и сердце…

— С радостью приняла бы. Ведь за его спиной можно было жить надежнее, чем за каменной стеной.

— Это ваша мечта?

— Почему только моя? О надежном браке мечтает любая женщина.

— Не скучно было бы оставаться в деревне? Водорьяпов, кажется, надолго собирался здесь осесть…

— Нет, Леонид Николаевич хотел пробыть в Караульном года три-четыре, чтобы подзаработать денег на арендном подряде.

— Затем какие у него были планы?

— Поселиться на юге. Для меня такой вариант — лучше не придумаешь.

— Он разве и вас собирался туда забрать?

— Да. Только не в качестве жены…

— Сильно переживаете его смерть?

Аксенова долго сидела потупившись. Наконец заговорила вдруг изменившимся голосом:

— Леонид Николаевич был для меня добрым покровителем. Потерять такого друга, конечно, тяжело. Утром, когда узнала о случившемся, чуть воем не завыла… Кое-как взяла себя в руки. Сейчас мне не дает покоя единственный вопрос: какому негодяю Леонид Николаевич перешел дорогу?.. Понимаете, у меня глубокое убеждение, что только отъявленный подлец мог поднять руку на порядочного человека.

— Из местных парней никто этого не мог сделать?

— С какой стати?

— Скажем, на почве ревности к вам.

— Ну что вы!.. Какая ревность?.. Парни тянутся не ко мне. В Доме культуры их привлекают музыкальные инструменты. Ведь у нас неплохой ансамбль. Даже по областному телевидению показывали.

— А Баранов к вам больше не пристает?

— При встрече болтает сальности, но без тонких намеков на толстые обстоятельства.

— Когда вы с ним виделись последний раз? — снова спросил Антон.

— Вчера вечером, после того, как Леонид Николаевич уехал ночевать в Выселки, Эдик на своем «Запорожце» останавливался возле Дома культуры. Приглашал скататься с ним в райцентр.

— Зачем?

— Не знаю. Я отказалась.

— И он поехал один?

— Покатил куда-то в ту сторону. Жена его сейчас в отпуске, уехала с детьми к матери. Вот Баранов и рвет на ходу подметки.

Бирюков задал еще несколько уточняющих вопросов. Затем попросил Аксенову ознакомиться с протоколом и подписать его.

Антон, выпроводив Изольду, сам вышел в приёмную. Люды-секретаря уже не было. Участковый инспектор Ягодин задумчиво смотрел в окно на пустующую вечернюю улицу. Сергей, откинувшись на спинку секретарского стула, сосредоточенно читал журнал «Хозяйство и право».

— Ну как, понравилась наша Изольда?.. — оторвавшись от чтения, тихо спросил он Антона. — Много лапши навешала?

— Это позднее узнаем. — Антон посмотрел на Ягодина. — Андрюша, сходи за Эдуардом Барановым, пригласи его сюда.

Участковый, машинально козырнув, вышел из приемной. Сергей сразу спросил:

— Изольда Эдика подставляет?

— Говорит, что вчера вечером Баранов на своем «Запорожце» куда-то уезжал из Караульного.

— Пока Ирина в отпуске, наверняка где-нибудь в соседнем селе подружку подыскал. По этой части он пропащий человек.

Глава 6

Зоотехник Баранов появился в конторе в таком заспанном виде, что Сергей удивленно сказал:

— Эдуард Федорович, ты хотя и на ногах, но, по-моему, еще не проснулся…

Баранов обидчиво скривил губы:

— Несколько минут вздремнул после работы. Сегодня весь день от телефона не отходил. Дозванивался в ветлечебницу.

— Дозвонился?

— Ну. Тянет ветврач с чемерицей, хоть подыхай наши телята.

— Что вымогает?

— Как всегда, говядину по госцене.

Сергей возмутился:

— А накося-выкуси не хочет?..

— Пойдемте, товарищи, в кабинет, — перебил его Антон.

— Пошли! — мигом подхватил Сергей.

Когда все уселись за стол, Лимакин стал интересоваться биографическими данными Баранова для заполнения протокола. Эдуард Федорович вдруг разволновался так, что еле-еле вспомнил собственный год рождения. На первый раз Сергей сдержался, но когда Баранов стал путаться в семейном положении, не вытерпел:

— Федорыч, ты сегодня с перепоя, что ли?..

— Да ну тебя… Будто не знаешь, что не пью, не курю…

— Если б впридачу к этим качествам ты прекратил амурные увлечения да на работе рукава засучил, цены бы тебе не было!

— Я себе цену знаю, — пробурчал Баранов.

— Коль знаешь, не тяни резину.

Подсказка Сергея на Баранова не подействовала. Эдуард Федорович еще долго увиливал от прямых ответов, словно спросонок не мог понять: чего же от него хотят? По его невразумительным словам выходило, что на Изольду Аксенову он никогда не зарился, Водорьяпова уважал больше, чем родного брата, и вчера вечером никуда из Караульного не уезжал.

— Значит, Аксенова сказала нам неправду, будто вы предлагали ей прокатиться до райцентра? — спросил Антон.

— Мало ли что можно в шутку предложить, — опять увильнул от конкретного ответа Баранов.

Антон проявил настойчивость:

— Говорите определенно: предлагали или нет?

— Это я пошутил с Изольдой.

— Но в райцентр ездили?

— Нет, не ездил.

— А куда от Дома культуры поехали?

— Во вторую бригаду, на летнюю дойку.

— Где она находится?

— За Выселками, по райцентровской дороге в пяти километрах.

— В Выселки не заезжали?

— Мне у арендаторов делать нечего. Они своим умом живут.

— В пути Водорьяпова видели?

— Нет, не видел.

— Кого встречали, кого обгоняли?

Баранов, словно капризный ребенок, обиженно надулся:

— Никого не встречал и не обгонял.

— Не торопитесь отрицать все подряд, — сказал Антон. — Ведь не ради фразы следователь предупредил вас об ответственности за ложные показания…

Баранов долго хмурился, ерзал на стуле, однако в конце концов все-таки заговорил конкретней. И сразу стала вырисовываться хотя и туманная, но представляющая для следствия интерес картина.

Пригласив Изольду Аксенову прокатиться до райцентра, Баранов вовсе не шутил. Накануне он договорился о встрече с механиком из районного Агропромтранса Николаем Завалишиным. Николай обещал отрегулировать у его «Запорожца» клапана и проверить систему зажигания. Поскольку Аксенова отказалась от этой прогулки, Баранов поехал в райцентр один. По пути завернул на летние выпаса второй бригады, где как раз шла вечерняя дойка. Пробыл здесь минут сорок, «покритиковал» доярок и покатил дальше.

Николай Завалишин, как только Баранов приехал, сразу взялся за работу и закончил возиться с «Запорожцем» где-то около полуночи. После этого примерно час потратили на совместный ужин. Когда Баранов отправился из райцентра домой, было совсем поздно. Ехал неторопливо — при свете фар не привык быстро ездить. Дорога казалась пустынной. Лишь после поворота на Выселки фары выхватили из темноты всадника. Не успел Баранов разглядеть, куда тот едет — навстречу или попутно, дорога вильнула, и всадник исчез с трассы. Больше на всем пути до Караульного никто не попался.

С помощью Сергея, быстро начертившего схему дороги между Выселками и Караульным, выяснили, что загадочный всадник свернул с трассы влево к большому лугу с густыми зарослями донника. Лет пять назад там находилась колхозная пасека. Иван Данилович Манаев так щедро разбазарил осенью мед, что даже на зимнюю подкормку пчелам не оставил, и пчелы подохли.

— На том месте теперь ничего нет? — спросил Антон.

— Ну как же!.. — воскликнул Сергей. — Свято место пусто не бывает. Донник — золотая жила для пчеловодов. Клепиковы за тот луг ухватились. Десятка два ульев поставили и колхозный омшаник по дешевке к рукам прибрали. Анна Ивановна в коммерции разбирается. Надо будет этот сладкий кусок у них вырвать да восстановить колхозную пасеку.

Антон посмотрел на Баранова:

— Может, это бригадир Клепиков к своим пчелам ехал?

— Гоша-луноход верхом не ездит, только в «Ниве» катается. Мне почему-то подумалось на Ложникова. Он целыми днями в седле скачет.

Антон повернулся к следователю:

— На чем Ложников в райцентр ездил, не на лошади?

— Говорит, на своей машине.

— Что ж он из райцентра в Новосибирск электричкой покатил?

— Не захотел бензин жечь. Поездка на электричке в оба конца три рубля стоит, а «Волга» не меньше трех пятерок сожрет.

— У него «Волга»?

— Двадцать четвертой модели.

— Ого!..

— Не пугайся, товарищ прокурор, — иронично сказал Сергей. — С «Волгой» у Ложникова все чисто, хотя страсти из-за потрепанного жизнью лимузина бушевали будь здоров. Чуть позднее по секрету расскажу.

— О твоем «секрете» вся деревня знает, — ехидно усмехнулся Баранов.

Сергей вроде бы хотел что-то ему ответить, но вместо этого вдруг высунулся по пояс в распахнутое окно и, как мальчишка, оглушительно звонко свистнул. Проезжавшая мимо конторы зеленая «Нива» резко остановилась. Из нее выглянула заплаканная Анна Ивановна Клепикова.

— Вы что, уже съездили в больницу? — спросил Сергей.

— Съездила.

— Как дела у Георгия Макарыча?

— Плохо. Головные боли и сознание теряет.

— Врачи что говорят?

— Чего они хорошего скажут, коновалы…

— Не расстраивайтесь. Завтра подниму на ноги все районное начальство. Любые лекарства достанем!

— Я заезжала к Пупынину, просила посодействовать.

— Ну и что он?..

— Пообещал переговорить с главврачом насчет отдельной палаты и обследования.

— Вот видите! Михаил Михалыч — человек влиятельный, зря не пообещает. Будем надеяться на выздоровление.

— Больше ничего не остается…

Клепикова, включив скорость, плавно тронула «Ниву».

— Прогрессивная женщина, — глядя в окно, сказал Антон. — Умело водит машину, даже в райцентр одна ездит…

— Мужик в юбке, — быстро проговорил Сергей и посмотрел на Баранова: — Слыхал, Эдуард Федорович? Кажется, не на шутку наш бригадир голову разбил.

Баранов ухмыльнулся:

— Гоша с насморком может целую неделю пробюллетенить. Тут ему сам Бог послал — разгар сенокоса в больнице отлежать.

— Не упрощай. Сознание теряет… — Сергей постучал себя пальцем по лбу. — Видать, правда, мозги у него стряхнулись.

— Я своими глазами видел у него на затылке ранку, когда врачи из «Скорой помощи» осматривали, — сказал Баранов. — Ерундовый ушиб. Самую малость йодом прижгли.

Включившись в отвлеченный разговор, Баранов заметно преобразился. С его лица исчезла сонливая растерянность, голос стал грубовато-ироничным. Судя по унизительной характеристике, выданной Эдуардом Федоровичем Клепикову, у него были с бригадиром кое-какие распри.

Когда Эдуард Федорович расписался в протоколе допроса и вышел из кабинета, Сергей с хитрющей улыбкой стал рассказывать историю о приобретении Виталием Ложниковым автомашины «Волга».

Осенью прошлого года новое правление колхоза во главе с Сергеем стало избавляться от манаевских запасов ненужной техники. В числе излишков оказалась и «Волга», на которой Манаев любил ездить на районные и областные совещания. С учетом амортизации автомашину оценили в пять тысяч рублей. Сергей хотел провести общее собрание, чтобы принародно решить, кому из колхозников в порядке поощрения продать машину. Однако совершенно неожиданно в Караульное нагрянул начальник районной милиции Кролов.

— Встреча получилась, я вам скажу… — Сергей хохотнул. — В общем, Кролов врывается ко мне в кабинет и сразу быка за рога: «Слышал, ты служебную „Волгу“ списал. Даю полторы тысячи за развалюху и забираю!» У меня глаза на лоб, не могу понять: откуда узнал? Но отвечаю очень спокойно: «Эту машину мы уже продали своему колхознику за пять тысяч». Кролов басом: «Не темни! Какому еще колхознику?!» — «Виталию Ложникову, — говорю, — герою Афганистана». — «Таких героев много». — «Не обижай, начальник. Это вы шутя геройствуете с уголовниками: пиф-паф! Руки вверх!.. А Виталий с боевым орденом со службы вернулся…»

Лимакин не сдержал улыбки. Сергей посмотрел на него:

— Клянусь, Петр, дословно передаю разговор. Короче, ушел ни с чем начальник милиции. Я тут же вызываю Ложникова и говорю: «Срочно плати в колхозную кассу пять тысяч и угоняй „Волгу“ домой». — Ложников руками развел: «У меня всех накоплений — три тысячи не наберется». — «Беги с шапкой по соседям. Занимай! Сколько недоберешь, из своего кармана добавлю, но чтобы сегодня же „Волга“ у тебя во дворе стояла!» Так-то вот всю операцию под кодовым названием «Кукиш — Кролову» провернули в считанные часы, а назавтра… — Сергей интригующе замолчал.

— Что назавтра? — поторопил следователь.

— Цирковое представление! Утром врывается в контору десант районных обэхээсников во главе с самим Кроловым и поволокли кипами из бухгалтерии в милицейский «воронок» колхозные документы. Клепикова сначала заметалась, как разъяренная тигрица в клетке, а потом села в «Ниву» и умчалась с Манаевым в райцентр. У кого они на приеме были, с кем и о чем говорили, кому чего всучили — не знаю. Но результат их поездки оказался потрясающим. На другой же день «воронок» привез назад изъятые документы. А через месяц, как вам известно, Кролова выгнали из милиции.

Антон посмотрел на часы, потом на Лимакина:

— Кажется, Петр, сегодня нам здесь больше делать нечего. Пора подаваться восвояси.

Глава 7

Следующий день для Антона Бирюкова начался с телефонных звонков. Первым, едва Антон вошел в кабинет, позвонил секретарь райкома и спросил, почему прокурор до сих пор не сообщил ему о случившемся в «Верном пути». Коротко объяснив причину задержки информации, Бирюков доложил об обстоятельствах происшествия. Секретарь, чувствуется, остался недоволен тем, что убийца не установлен, однако претензий высказывать не стал. Только попросил регулярно сообщать о ходе дальнейшего следствия.

Минут через пятнадцать пришлось это же самое повторить председателю райисполкома. Не успел положить телефонную трубку — раздался звонок председателя агропромышленного объединения Пупынина, известного на весь район оратора. Он умел на любых совещаниях красиво выступать без бумажки. В последние годы — в связи с реорганизацией — Пупынин заметно растерялся и с трудом дотягивал до персональной пенсии. Неизменным у ветерана остался только апломб.

— Бирюков?.. Расскажи-ка подробности ЧП в «Верном пути», — потребовал он.

— Могу рассказать лишь в общих чертах, Михаил Михайлович, — ответил Антон.

— Общие черты я и без тебя знаю.

— Тогда — извините. Собственно, для чего вам подробности?

— Я — руководитель или пешка?.. Кстати, твоего взбрыкивающего братишку я поставлю на место, чтобы не занимался самодеятельностью. Без конкретного указания, без расчетов создал, понимаешь, арендный подряд в хозяйстве! Скажи, что там с этим… арендатором, который бригадиру голову проломил? Думаешь привлекать его к ответственности?

— Пока не вижу повода. Но следователь обязательно побеседует с Клепиковым.

— Беседовать надо не с пострадавшим, а с хулиганом. И строго наказать, чтобы другим неповадно было!

— Михаил Михайлович, мы во всем разберемся. Извините, мне сейчас некогда, — сухо сказал Антон и положил трубку.

Буквально через полминуты телефон зазвонил вновь. На этот раз в трубке послышался голос Славы Голубева:

— Игнатьич, привет из Новосибирска! Докладываю: в информцентре УВД нет никаких сведений о Водорьяпове. Выходит, по нашей епархии он к ответственности не привлекался. На всякий случай отправили запрос с отпечатками пальцев в Главный информцентр МВД. Может, что-то там обнаружится…

— Где Тимохина? — спросил Бирюков.

— В научно-техническом отделе. С экспертами по баллистике исследует пулю. По предварительным прикидкам у нее получилось, что стрелявший имел рост два с половиной метра, а это, знаешь, нечто нереальное… Когда соберемся на совет?

— Сразу как вернетесь с Тимохиной из Новосибирска.

— Вас понял! Я, пока Лена занята, наведу справку в управлении БХСС насчет Вениамина Юрьевича. Потом надо съездить на квартиру, где жил Водорьяпов, и в таксопарк, где он работал до переезда в колхоз.

— Дерзай, Славочка. Желаю удачи.

Вскоре поле разговора с Голубевым в кабинет к Бирюкову зашел Лимакин. Следователь начал сегодняшний день с шести утра и уже побывал у механика Николая Завалишина, накануне ремонтировавшего барановский «Запорожец». После этого наведался на улицу Деповскую к знакомым Виталия Ложникова, у которых тот оставлял «Волгу». Показания подтвердились. Оба уехали из райцентра в злополучную ночь и должны были проезжать место, где дорога сворачивает к Выселкам, примерно в то самое время, когда совершилось убийство.

— В общем, ни у Баранова, ни у Ложникова нет твердого алиби, — закончил свою информацию Лимакин.

Бирюков задумался:

— Конечно, напрочь отметать подозрение нельзя. Бесспорно, Баранов с Ложниковым что-то утаивают, только мне почему-то думается, что ни тот, ни другой непосредственного отношения к убийству не имеют.

— Я сам такого же мнения, однако, как говорится, чем черт не шутит… — Лимакин помолчал. — К сожалению, личность Водорьяпова для меня совершенно не высвечивается. На сегодняшний день он предстает этаким бескорыстным трудягой, тайно хранящим на сберкнижках семьдесят пять тысяч рублей. Дураку понятно: честно скопить такие деньги невозможно. А если были сомнительные источники дохода, значит, возможны и конфликтные ситуации с подельниками. Черный бизнес — это хождение по канату без подстраховки, того и гляди разобьешься.

— Деньги накоплены Водорьяповым до переезда в село. Стало быть, и конфликт надо искать в прошлом.

Следователь поморщился:

— Беспросветное дело…

В приоткрытую дверь заглянул круглолицый облысевший судмедэксперт Борис Медников:

— Можно войти, сыщики?

— Входи, эскулап, — ответил Бирюков.

Медников бочком вошел в кабинет, неторопливо сел возле приставного столика напротив следователя и положил перед собой отпечатанный на машинке бланк медицинской экспертизы трупа. Лимакин сразу протянул к бланку руку, но Борис быстро отдернул листок:

— Сначала дай закурить.

— Ты же бросил…

— Это свои. А чужие как я брошу?..

Следователь, улыбнувшись, достал из кармана пиджака пачку «Астры». Вытащив сигарету, судмедэксперт недовольно пробурчал:

— Когда ты, Петя, будешь приличное курево иметь?

— Когда прилично зарабатывать стану.

— Организуй следственный кооператив, и с деньгами — нет проблем.

— Не философствуй. Что экспертиза показала?

Медников помял в пальцах сигарету, попросил у следователя спички, прикурил и только после этого отдал Лимакину заключение. Быстро прочитав его, Лимакин передал листок Бирюкову.

Заключение было лаконичным. Смерть Водорьяпова наступила ориентировочно между двумя и тремя часами ночи от огнестрельного ранения со стороны спины в область сердца. Никаких патологических отклонений, признаков заболевания и алкоголя в организме потерпевшего не обнаружено.

— Из чего, по-твоему, стреляли? — спросил Медникова Антон.

— Я не специалист по определению видов оружия, но предположение, если хочешь, могу высказать… — Судмедэксперт мастерски пустил к потолку несколько колечек сигаретного дыма. — Судя по тому, с какой легкостью пуля пронзила крепкий торс Водорьяпова, бабахнули из винчестера или нашей родимой трехлинейки.

Бирюков, задумавшись, помолчал:

— Боря, случайно не знаешь, как здоровье бригадира Клепикова?

— Почему случайно… — Медников хмыкнул. — Бригадир лежит в моем отделении, в хирургическом.

— Ну и что у него с головой?

— Ничего. Сачкует мужик.

— Зачем же держите в больнице?

— Товарищ Пупынин надавил своим авторитетом на главврача. Тот уже готов перевести Клепикова в отдельную палату, сиделку назначить. Я сказал главному: «Только через мой труп! Если бригадир не хочет работать в колхозе, пусть ложится на месяц в районный санаторий».

— На что Клепиков жалуется?

— На периодическое помутнение сознания. Говорит, у него и раньше какие-то сдвиги в психике были. Готов, чудак, даже в областную психиатричку на исследование залечь.

— К Ложникову у него какие претензии?

— Никаких.

— Что ж тогда Пупынин мне звонил, дескать, надо Ложникова строго наказать?

— Это Михаил Михалыч ударился в руководящий раж под влиянием мадам Клепиковой. Вчера вечером Анна Ивановна метала гром и молнии в больнице. Врачи, видишь ли, недостаточно внимательны к ее невинно пострадавшему супругу. Обещала дойти вплоть до райкома партии. Грозная дама, с характером…

— Крепко вас припугнула? — спросил следователь.

— Нам не положено людей пугаться.

— А главврач на поводу у Пупынина пошел…

— Это не от испуга. От зависимости.

— От какой?

Судмедэксперт с усмешкой глянул на следователя:

— Ты, сыщик, как с Луны свалился. Знаешь наши фонды на больничное питание?.. Если ими ограничиваться, лечащиеся дистрофиками станут. Поэтому главврачу приходится волчком крутиться: то мясо по дешевке у колхозов да совхозов добывать, то курочек с птицефабрики. Проще говоря, никудышное централизованное снабжение компенсируем за счет обходных каналов, где без распоряжения Пупынина можно оказаться на бобах.

— Так и создается порочный круг.

— А куда денешься? Система…

— Надо, Петр, пока Клепиков в больнице, срочно допросить его, — сказал следователю Бирюков. — Отрази в протоколе, что у Георгия Макаровича претензий к Ложникову нет. И постарайся как можно подробнее узнать о Водорьяпове. Бригадир наверняка общался с ним больше, чем, скажем, председатель колхоза.

Лимакин сразу поднялся:

— Сделаю это, Антон Игнатьевич, не откладывая.

Встал и судмедэксперт Медников:

— Пошли, сыщик, вместе. Познакомлю тебя с Клепиковым, а ты еще раз угостишь меня бросовой сигареткой…

Двухэтажные кирпичные корпуса районной больницы находились в сосновом бору на окраине райцентра. Возле входа в хирургический корпус на скамеечке двое пожилых мужчин в больничных пижамах увлеченно резались в шашки. Остановившись около них, Медников спросил:

— Как там себя чувствует ваш напарник по палате?

— Последнюю курицу доедает, — ответил мужчина с загипсованной рукой на марлевой подвязке. Второй, перебинтованный от подбородка до макушки, тут же добавил:

— Ох, мастер поесть. Вчера жинка целый пакет продуктов привезла, так он уже его ополовинил.

— Ночью на головные боли жаловался?

— Какое там! Храпел, аж оконные стекла дрожали. Я тракторист, так всю ночь снилось, будто в кабине работающего трактора сплю…

Когда Медников с Лимакиным вошли в палату, Клепиков, склонившись над тумбочкой у изголовья кровати, старательно заворачивал в газету обглоданные куриные кости. Крутолобый и коренастый, на вид лет пятидесяти, он был из той породы мужиков, которых не так-то просто сбить с ног. Лимакин ожидал, что голова бригадира забинтована, но вместо этого увидел на его выстриженном затылке нашлепку лейкопластыря.

— Ну как себя чувствуешь, Георгий Макарыч? — словно старого знакомого спросил Медников.

Пухлощекое, словно у бурундука, лицо Клепикова расплылось в смущенной улыбке.

— Чувствую, доктор, удовлетворительно. Аппетит неплохой. Вот лишь голова гудит безостановочно, — басовито ответил он и вроде в подтверждение своих слов, поморщась, прижал ладонь к затылку.

— Это пройдет.

— Я так же думаю: куда она, бестолковая, денется. Погудит, погудит, да утихнет.

Медников показал взглядом на Лимакина:

— Следователя прокуратуры к тебе привел. Хочет с тобой поговорить.

Клепиков растерянно открыл рот:

— Я… я-а-а, истинный Бог, не виноватый. Если супруга Анна чего-то наболтала на Витю, так это не всурьез. Баба она малость заполошная…

Лимакин пристроился на стуле у тумбочки и открыл новенький служебный «дипломат».

— Вот это нам надо записать, — доставая чистый протокол допроса, сказал он.

Клепиков еще больше растерялся. Лоснящиеся губы его задрожали:

— Не надо, не надо писать! Витя за такую писанину может обидеться, а я ему зла не хочу. Вы уж лучше Анну допросите, она грамотней.

— Дело, Георгий Макарович, не в грамотности.

— А в чем?

— В правдивости.

— Дак мне какую правду вам говорить, если я ничего не знаю?

Медников, чтобы не мешать, взял у Лимакина сигарету и вышел из палаты.

О Водорьяпове Клепиков заговорил с еще большей неохотой, чем о Ложникове. Поначалу стал даже утверждать, что вообще никогда никаких дел с Водорьяповым не имел и знать его не знает.

— Георгий Макарович, это неправда, — спокойно сказал Лимакин.

— Как вас понимать? — Клепиков откровенно испугался. — Вру, значит, что ли?..

— Вы больше трех лет работали бок о бок с Водорьяповым. Почему не хотите о нем рассказать как о человеке. Чего боитесь?

Клепиков долго морщил лоб, водил взглядом по сторонам, будто ждал подсказки, но так и не дождавшись ее, через силу заговорил:

— Бояться нечего. Водорьяпов неплохой человек, да вот, ведь, говорят, убили его… Значит, кому-то крепко насолил.

— Кому именно?

— Понятно, не мне. Я от Леонида не зависел.

— А кто был от него зависим?

— Истинный Бог, не знаю.

— Разве можно жить, ничего не зная?

— Я всегда так живу. У меня в семье супруга командует.

— А по бригадирской работе?

— В бригадирстве кое-чего соображаю. Если б совсем не соображал, давно бы из бригадиров выгнали.

— Ну а почему говорить-то не хотите?

— Может, брякну сдуру невпопад и тоже смертельного врага наживу. Зачем мне враги?.. Вы напишите от себя, что надо, а я подпишусь.

— Следователям запрещено от себя писать.

— Тогда допросите мою Анну. Она в колхозных делах разбирается лучше. Тем более в последнее время у меня чего-то с головой не ладится.

— Давно?..

— С головой-то?.. Дак если правду сказать, то меня еще в детском возрасте тетка контузила. Нечаянно на цементный пол макушкой уронила. Мамаша говорит, думала, что помру, а я вот выжил. Правда, видать, с той поры неразвитость осталась. В школе плоховато учился, еле-еле четыре класса освоил.

— Как же бригадиром стали?

— А работал я в колхозе всегда хорошо. Другие вино пили, с начальством лаялись. Я же такими пустяками не занимался. Что мне прикажут, то непременно выполню. Вот за это Иван Данилыч Манаев меня полюбил, на бригадирские курсы отправил. С той поры, считай, двадцать лет без замечаний руковожу бригадой.

— С новым председателем колхоза как работается?

— Труднее, чем с Манаевым. Сергей Игнатьич — парень справедливый, тут не надо его хаять. Но командовать не любит. Какой пустяк ни спроси, он шутками отделывается: «У тебя, Макарыч, голова есть, а мозгов нету, что ли? Думай сам!» Вот и вся его команда… А я думать не привык. По домашнему хозяйству за меня супруга с удовольствием всю жизнь думает, на работе — Манаев приказывал. Чего там было думать? Исполняй распоряжение — и вся думка. Теперь, наверно, до пенсии в бригадирах не удержусь. Придется либо в рядовые скотники подаваться, либо десятка два колхозных бычков в аренду брать на откорм, если арендные подряды не ликвидируются в ближайшем будущем.

— Почему они должны ликвидироваться? — стараясь увлечь Клепикова деловым разговором, спросил Лимакин.

— Потому что об этом сам товарищ Пупынин у нас на собрании говорил. Кому выгодна аренда? Только арендаторам. А куда колхозных специалистов при арендном хозяйствовании девать?

— Пусть тоже включаются в аренду.

— Ну как им можно такое!.. — Клепиков расплылся в снисходительной улыбке, будто услышал наивную глупость. — У них же у всех высшее образование.

— У вашей жены тоже?

— А как же… Анна больше десяти лет маялась в заочном институте, чтобы диплом получить и на бухгалтерской должности тем самым удержаться. Если б Манаева не скинули с председателей, она без всяких яких до пенсии продержалась бы. Тут, как говорится, не повезло. Приходится Анне дорабатывать на меньшем окладе, да и власть у экономиста не та, что у главбуха… — Клепиков досадливо крякнул. — Сама, конечно, виновата. Председатель направо и налево фуговал колхозные деньги, а она, дуреха, тряслась над каждой копейкой, на рожон лезла. Врагов нажила столько, что некоторые открыто угрожали расправой.

— Кто, например?

— Дак Тимофей Слабуха по чекистской замашке до сих пор стращает расстрелом, и тот же Витя Ложников в прошлом году стучал по столу кулаком. Я, правду сказать, почему Виталия испугался, когда он из Выселков на коне прискакал как ненормальный… Стукнуло мне в голову, что Витя вместо Анны хочет на мне отыграться. Лицо в тот момент у Ложникова было диким.

— А с Водорьяповым у Анны Ивановны какие отношения были?

— Водорьяпов всегда по имени-отчеству ее величал. И ко мне вежливо относился. Гошей называл. Я его тоже уважительно — Леонидом… — Клепиков наморщил лоб. — Хотя, если правду сказать, человек он был ядовитый. То Эдуарда Баранова прилюдно обсмеет, то Кузьму Широнина разыграет, то подвыпившего Тимку-чекиста до белого каления сталинскими упреками доведет. Было, и под Анну подскребался…

— Серьезно? — стараясь не упустить нить разговора, удивился Лимакин.

— Куда серьезней… Утром в конторе спрашивает колхозников: «Мужики, если враз встретите тигра и главбуха, чего в первую очередь станете делать?» Ну те отвечают, дескать, сразу на тигра навалимся. Водорьяпов: «Ха-ха-ха… Сначала надо убить главбуха, а потом уже за тигра браться». Видишь, с каким намеком шуточки у Леонида были?..

— Как Анна Ивановна к этому относилась?

— Никак. Она не робкого десятка.

— Когда вы последний раз видели Водорьяпова?

Клепиков, пожав плечами, опустил голову:

— Сейчас уж и не помню, когда. Леонид как связался с арендой, откачнулся от колхоза. На утренние разнарядки перестал ходить. Ну а больше и встретиться нам особо негде было. Сенокос в разгаре. Я целыми днями по лугам мотался. За колхозниками догляд нужен с утра до вечера, чтобы меньше перекуривали да вино не пили.

— Неужели продолжают пить?

— Ну а как же без этого…

В палату неожиданно заглянул перебинтованный мужчина. Обращаясь к понуро сидящему на койке Клепикову, быстро проговорил:

— Макарыч, там жинка твоя прикатила. Просит, чтоб ты вышел.

Клепиков вопросительно посмотрел на следователя.

— Сейчас выйдет, — ответил мужчине Лимакин.

Когда тот прикрыл дверь, Георгий Макарович заторопился:

— Не говорите Анне, об чем я тут наболтал. Она, если узнает, намылит мне холку за посторонние разговоры. В этом отношении Анна заполошная…

Глава 8

Анна Ивановна оказалась вовсе не заполошной. Пошептавшись не дольше минуты с мужем и передав ему большой полиэтиленовый пакет с продуктами, она предложила Лимакину сесть в машину, чтобы спокойно поговорить без свидетелей. Разговор начала сама и сразу по делу: о страшном убийстве на Выселках.

— Я Манаева предупреждала, что Водорьяпова принимать в колхоз нельзя… — глядя Лимакину в глаза, заявила Анна Ивановна и многозначительно замолчала.

— Почему? — спросил Лимакин.

— У него не было трудовой книжки.

— Почему, Манаев видел трудовую книжку с шоферским стажем.

— Это Иван Данилович выкручивается. Если хотите, я при Манаеве об этом скажу, чтобы не запутывал следствие.

— Еще какой грех водился за Водорьяповым?

— Понимаете, сомнительный он был человек. Мужчинам того не понять. У женщин особое чутье. Внешне Леонид Николаевич всегда с шуточкой, улыбочкой, но в нем было что-то хищное. Особенно глаза выдавали. Вроде весело щурится, а внутри — ледяной холод. Даже страшнее… ненависть, что ли, какая-то.

— Знаете, главный бухгалтер — финансовый контролер. Возможно, вы ущемили Водорьяпова в оплате и он… — начал Лимакин, однако Анна Ивановна не дала развить мысль:

— Нет, нет! По деньгам у нас с ним никаких шероховатостей не было. Единственное, что в денежных отношениях с Водорьяповым меня настораживало, так это чрезмерная его показуха. При каждом удобном случае Леонид Николаевич демонстративно подчеркивал, что в деньгах совершенно не нуждается. Все вы, мол, урываете с колхоза, но я не такой.

— Что в этом плохого? Разве не бывает честных до щепетильности людей?

— Вы наверняка не работали бухгалтером…

— Не работал, — признался Лимакин.

Анна Ивановна снисходительно улыбнулась:

— Тогда послушайте меня. Это только в телевизионном спектакле показывали, как рабочая бригада отказалась от премии. Я четверть века бухгалтером и не встречала ни одного чудака, который бы пришел в бухгалтерию и сказал: «Вы начислили мне лишние деньги. Я их не заработал и получать не стану». Не было никогда и теперь нет таких чудаков. Наоборот, даже откровенные бездельники глубоко убеждены, что им постоянно недоплачивают. Думаете, никто из колхозников, кроме Водорьяпова, не смотрел телевизор?..

— Смотрели, конечно.

— Почему же только он один так щепетильно относился к деньгам, как те герои из телеспектакля? Хотите верьте, хотите нет, но, по-моему, совесть Водорьяпова была не чиста.

— А другие сотрудники бухгалтерии каким его считали?

— Господи!.. Да все женщины не раз говорили мне, мол, едва Водорьяпов заходит в бухгалтерию, им сразу становится не по себе. Даже спрашивали: не гипнозом ли он обладает?

— Если Водорьяпов демонстративно отказывался от денег, зачем ему понадобился арендный подряд? — спросил Лимакин. — Это ведь очень тяжелый заработок.

— Вначале я тоже не поняла, но после разобралась. При внешнем соблюдении законности он рассчитывал загрести жар руками Виталия Ложникова, который взял себе в помощь пенсионерку-мать и сестру.

— Но в этом случае они должны были разделить заработанную сумму не на двоих с Ложниковым, а на четверых.

Полные губы Анны Ивановны скривились в ухмылке:

— Арендный договор составлен на двоих: Ложникова и Водорьяпова. Причем оговорены солидарные условия, то есть доходы пополам. Водорьяпов собирался надуть Виталия не меньше, как на пятнадцать-двадцать тысяч. Кстати, я предупреждала нынешнего председателя колхоза. Сергей Игнатьевич легкомысленно отмахнулся: «Арендаторы без нас между собой разберутся». Вот так вот…

— Ложников об этом не догадывался?

— Не знаю, догадывался — не догадывался. Убили Водорьяпова, конечно, не из-за арендного подряда.

— А из-за чего?

— Старые друзья его прикончили. С полмесяца назад я в командировке была в Новосибирске. От облагропрома поехала к железнодорожному вокзалу на такси. Разговорились с таксистом. Узнав, что я из «Верного пути», он вдруг спрашивает: «Значит, это в вашем колхозе пригрелся наш Водорьяпов? Вон куда, сурок, ускользнул! Леня наделает вам беды, когда дружки до него доберутся».

— Как таксист выглядит? — заинтересовался Лимакин. — Номер машины не запомнили?

Анна Ивановна опять ухмыльнулась:

— Вот еще… Я не следователь, чтобы номера запоминать. Да, собственно, тому разговору сразу и значения не придала. Теперь только поняла намек. А таксист выглядит… черненький, с усиками, лет тридцати… По-моему, это бывший муж Изольды Аксеновой. Что-то он еще у меня про Изольду спрашивал…

— Попробуйте вспомнить.

— Ну, дескать, Изольда так и продолжает кружиться с Водорьяповым? Я говорю: «Почему бы ей, незамужней да красивой, монахиней жить». Таксист скривился: «Ну-ну, пусть поиграют последние денечки. Скоро их лебединая песня заглохнет».

— Еще что он говорил?

— Ничего. К вокзалу уже подъехали.

Лимакин стал выяснять у Клепиковой цвет машины и одежду таксиста. Анна Ивановна предположительно сказала, что «Волга» была грязноватой: то ли белая, то ли серая. Таксист был одет в черную трикотажную рубашку, на голове — кепочка с лакированным козырьком. Более подробных примет она не запомнила.

Прежде чем подписать протокол, Клепикова внимательно его прочитала и, вздохнув, сказала:

— За точность разговора с таксистом ручаюсь головой. Что касается отношения Водорьяпова к деньгам, арендного подряда и сомнительного прошлого Леонида Николаевича, то это всего-навсего мои предположения.

— В протоколе так и написано, — ответил Лимакин. — Или я что-то исказил?

— Да нет, вроде все верно… — Клепикова опять тяжело вздохнула и расписалась на каждой странице протокола. Потом она сказала: — Извините, председатель просил узнать, когда можно приехать за Водорьяповым? Хоронить-то его колхозу придется.

— Могилу уже приготовили?

— Ничего еще не делали. Даже гроба нет.

— В таком случае скажите Сергею Игнатьевичу, чтобы сегодня подготовили все необходимое для похорон, а завтра утром можно забрать труп из морга…

Через полчаса Лимакин положил протоколы допроса четы Клепиковых перед Антоном Бирюковым. Дождавшись, когда тот внимательно прочитал их, спросил:

— Что-то наклевывается, а?..

Бирюков задумался:

— Да, в показаниях Анны Ивановны есть обнадеживающее. Давай рассуждать… Поскольку Водорьяпов прятал свои накопления и держал их в разных сбербанках, деньги эти явно нажиты нетрудовыми доходами, то есть «нечистые». Чтобы ими можно было пользоваться, их надо «отмыть». Каким образом?.. Наиболее удобный способ — вложить сомнительные деньги в кооперативы, где на законном основании можно получить приличные доходы. Арендный подряд в колхозе — это своеобразный кооператив, и Водорьяпов с помощью семьи Ложникова наверняка рассчитывал через два-три года не только легализовать свои подпольные тысячи, но и добавить к ним приличный навар.

— Такая мысль и у меня мелькала, — сказал следователь.

— Значит, в этом согласен со мной?

— Полностью!

— Пойдем дальше… — Антон полистал протоколы. — Попробуем вычислить, кому Водорьяпов «насолил». Анна Ивановна, похоже, ехала с таксистом из того самого таксопарка, где работал Леонид Николаевич. Там у него остались «дружки», с которыми он мог не поделить, скажем, левые доходы…

— Но тут Изольда Аксенова вплетается. Она нам говорила, что была замужем за барменом. Клепикова же предполагает, что бывший муж Изольды работает таксистом. Как это объяснить?

— Предположение еще не утверждение. Коллеги Водорьяпова наверняка знали о его связи с Изольдой лучше мужа. Связь эта давняя, тянется еще из Москвы. Вот если бы нам раздобыть сведения о столичном периоде жизни Леонида Николаевича, многое бы прояснилось.

— К сожалению, слишком много воды с той поры утекло, — грустно проговорил Лимакин. — Безнадежное дело.

Разговор прервал телефонным звонком Слава Голубев.

— Игнатьич, докладываю свежую информацию. Новосибирскую квартиру гражданин Водорьяпов сохранил за собой, поселив в ней квартирантов. Бывшие соседи считают его человеком в превосходной степени. В таксопарке — такая же характеристика. Передовик. Систематически выдавал полтора плана по выручке. Машину содержал в образцовом порядке. От пассажиров — только благодарности. Постоянно получал премии. Несколько раз его выдвигали на Доску почета, но из скромности всегда наотрез отказывался фотографироваться;

— Может, эта скромность для него была вынужденной?.. — воспользовавшись паузой, спросил Бирюков.

— Я не выяснил… — признался Голубев. — Слишком хвалебные отзывы усыпили.

— На работе, Слава, спать нельзя, — пошутил Антон. — Что коллеги-таксисты говорят?

— Коллеги считают Водорьяпова угодливым службистом. Ну это и понятно. Леонид Николаевич сдавал в казну суточную выручку до последней копейки, а ребята треть выручки кладут в свой карман. Таким образом, получалось, будто Водорьяпов закладывал их перед начальством.

— Со многими говорил?

— Почти со всей бригадой, где Леонид Николаевич работал.

— Они знают, куда он из Новосибирска уехал?

— Нет. Говорят, уволился по собственному желанию — и концы в воду.

— А насчет его связи с Аксеновой?..

— Изольду хорошо знают. Многие за ее столиком в ресторане сидели, но куда она исчезла, тоже никому не известно. О том, что Водорьяпов был к ней неравнодушен, предположения есть.

— Спасибо, Слава. Молодец, что оперативно позвонил. Здесь еще тебе работа подвернулась. Слушай внимательно… — Бирюков взял протокол допроса Клепиковой и стал читать показания, касающиеся разговора Анны Ивановны с таксистом. Когда он закончил, Голубев разочарованно проговорил:

— Среди тех, с кем я беседовал в таксопарке, тридцатилетнего черненького с усиками нет!

— В отделе кадров интересовался документами Водорьяпова?

— Кадровики говорят, документы у Леонида Николаевича были в порядке.

— Надо, Славочка, срочно отыскать бывшего мужа Аксеновой, — сказал Бирюков. — Может быть, он из барменов переквалифицировался в таксиста.

— Игнатьич, тебе известно, сколько в Новосибирске таксопарков?..

— Известно. Начни заход с ресторана «Центральный», где работала Изольда.

— Надо еще разобраться с Вениамином Юрьевичем из агропрома. Сегодня не успею домой вернуться.

— Вернешься завтра — и сразу ко мне.

— Понял, выполняю!

Глава 9

В «Центральном» Голубеву крупно повезло. Во-первых, Слава появился там в очень удачное время, когда ресторанный зал был почти пустым. Во-вторых, за стойкой бара читал книгу примерно тридцатилетний бармен — черненький и с усиками. Еще не веря в удачу, Голубев уселся у стойки бара на вертящийся стул и впопыхах заказал три чашки кофе и столько же пирожных. Бармен удивленно посмотрел на него:

— Разом подать или постепенно?

— Не будем нахлестывать лошадей… — многозначительно ответил Слава и указал взглядом на отложенную барменом книгу: — «Зарубежный детектив»?..

— «Основы коммерческой работы», — сказал бармен.

— Учитесь, как говорят бизнесмены, делать деньги?

— Учусь заочно в институте советской торговли.

— Хорошее дело. Ученье — свет.

— А ученых тьма…

Бармен оказался общительным. И Голубев уже после первой чашки кофе узнал, что зовут бармена Анатолием, фамилия — Аксенов. Такому везению мог позавидовать любой розыскник, и вдохновленный удачей Слава решил не мешкая приступить к делу:

— Здесь работала официанткой Изольда Аксенова. Она не родня вам?

— Бывшая жена, — спокойно ответил бармен.

— Бывшая?.. Чего разбежались?

— Не хочу говорить об этом.

Голубев достал служебное удостоверение:

— Интересуюсь Изольдой не случайно. Она сейчас живет в одном из колхозов нашего района…

Аксенов внимательно изучил документ и, вроде бы ничуть не удивившись, ответил:

— Я знаю, где Изольда живет. Недавно ездил к ней.

— По старой памяти в гости?

— Нет. Подал заявление на развод. Изольда упорно не является в суд и письменного согласия не дает. Две повестки посылали ей в Караульное — впустую. Пришлось третью повестку вручить лично.

— После этого явилась?

— Суд назначен на послезавтра.

— Что она за человек?

— Так себе…

— А подробнее?

— Артистка из погорелого театра.

— Имеет темные пятна в биографии?

— Из-за того и разошлись.

Слово за слово, Аксенов все-таки заговорил о бывшей жене. Познакомились они, когда Изольда поступила официанткой в ресторан. Характером она очень общительная. Прекрасно играет на гитаре, отлично танцует. Словом, с первого дня стала заводилой в любой компании, которые часто собирались в ресторане.

Сошлись Анатолий и Изольда вроде бы по любви, но уже через месяц Аксенов заметил, что молодую жену «тянет на сторону». Состоялся серьезный разговор. Изольда честно призналась, что она быстро охладевает к мужчине. Аксенов предложил ей расстаться. Она с радостью приняла это предложение и попросила лишь, чтобы Анатолий не торопился с официальным разводом. Разошлись мирно. Примерно через полгода, когда в ресторанах ввели алкогольный лимит, Изольда засыпалась на обсчете клиентов. Чтобы избежать ответственности и не испортить трудовую книжку, быстренько уволилась и по протекции любовника, Вениамина Юрьевича, уехала из Новосибирска в село.

В ресторане Вениамин Юрьевич появлялся часто, однако никто из компании по фамилии его не упоминал. Среди компаньонов часто бывал полный мужчина, который, подвыпив, любил хвастаться, что денег у него — куры не клюют, и за это, мол, в селе его даже прозвали «Рюкзак с деньгами».

Знал Аксенов и дружка Изольды, таксиста. Она называла его Ленечкой. Таксист тоже иногда засиживался за одним из столов, обслуживаемых Изольдой, но больше рюмки коньяка или фужера шампанского никогда не пил.

— А как Изольда насчет выпивки? — спросил Слава.

— Выпить всегда любила, но умеренно.

— Как фамилия того таксиста?

— Не знаю.

— Изольда о нем не рассказывала?

— Как-то, захмелев, она проболталась, мол, Ленечка — страшный человек, но зато настоящий мужчина. Из этого можно сделать вывод, что таксист был богатым. Ну а уж если Изольда сказала «настоящий мужчина», то тут пахло большим богатством.

— Лично вы до «мужчины» в ее понятии не дотягивали?

— Выходит, нет.

Голубев обвел взглядом бар, к которому за время разговора не подошел ни один посетитель ресторана:

— Убыточное производство?..

Аксенов, уловив намек, засмеялся:

— Веселое время прошло. На кофе, коктейлях, на пирожных сильно не разбогатеешь. — И сразу вернулся к прежнему разговору: — Любопытно, что случилось с Изольдой?

— С ней — ничего.

— Тогда чем вызван ваш интерес к ее персоне?

— Таксиста того… уже нет.

— Не понял, как…

— Выстрелом в спину.

— Подозреваете Изольду?

— Она способна на такое? — вопросом на вопрос ответил Голубев.

— Пьяная — да, трезвая — нет.

— Умеет стрелять?

— Она в таежном краю выросла. Рассказывала, что школьницей любила ходить с отцом на охоту в тайгу. Из мелкокалиберки стреляла белку лучше отца.

Слава отхлебнул пару глотков кофе:

— Анатолий, между поклонниками Изольды конфликтов из-за нее не было?

— Ни разу. Изольда умеет так ловко очаровывать своих обожателей, что каждый из них считает, что она симпатизирует только ему, и никому больше. Я сам на этом подловился. У нее дьявольский талант к организации романов. К тому же все ее увлечения кратковременные.

— А с таксистом… — намекнул Слава.

— Это какое-то исключение. По-моему, тут уж таксист на чем-то основательно подловил Изольду и крепко держал на крючке.

— На чем она могла «подловиться»?

— Не знаю.

— О жизни в Москве не рассказывала?

— Нет.

Взбодрившись второй чашкой кофе, Голубев стал расспрашивать Аксенова о поездке в Караульное. Тот спокойно припомнил, что было это неделю назад. Ездил он на собственных «Жигулях» белого цвета, которые купил в прошлом году. Приехал в село около шести вечера. В колхозной конторе узнал, что Изольда живет при сельском Доме культуры. От конторы подъехал к СДК и встретил Изольду на улице. Сразу вроде обрадовалась неожиданной встрече, но когда увидела судебную повестку, поскучнела и растерянно спросила: «Толик, а если я к тебе вернусь? Прямо сейчас сяду в машину и уедем. Вдруг у нас жизнь наладится?» Аксенов сказал категорическое нет. Изольда вспыхнула: «На нет и суда нет!»

О том, что бывшая жена поселилась в Караульном, Анатолий узнал от официанток. Изредка приезжая в Новосибирск, Изольда несколько раз забегала в ресторан и хвасталась, что устроилась — лучше не надо. В Доме культуры сама себе хозяйка. Почти ничего не делает, ни за что не отвечает и ежемесячно отхватывает зарплату в полтора раза больше, чем получала официанткой.

Об Анне Ивановне Клепиковой, как убедился Слава, Аксенов не имел ни малейшего представления. Таксистом он не работал, частным извозом на собственной машине не занимался и никакой женщины никогда от агропрома до железнодорожного вокзала не подвозил.

Догадка осенила Голубева внезапно.

— Кто в колхозной конторе вам сказал, где живет Изольда? — быстро спросил он Аксенова.

Тот равнодушно ответил:

— Толстая женщина из бухгалтерии.

Слава дотошно стал выяснять внешность женщины. Подмеченные Аксеновым приметы, особенно подбородок с крупной родинкой и придирчивый суровый взгляд, наводили на мысль, что это была Анна Ивановна Клепикова.

— Какой разговор у вас с ней состоялся? — опять спросил Голубев.

Аксенов пожал плечами:

— Почти никакого. Я спросил: «Не скажете, где живет директор вашего Дома культуры?». Женщина подозрительно оглядела меня и буркнула: «В самом СДК, там ей комнату оборудовали». Вот и вся говорильня.

— Во что вы были одеты?

— По-походному. В джинсах и в черной трикотажной рубахе.

— А головной убор?..

Аксенов молча достал из-под стойки кепку с лакированным козырьком. Озадаченный Слава посмотрел ему в глаза:

— Анатолий, насчет связи Изольды с Водорьяповым вы у этой женщины интересовались?

— Какого Водорьяпова?

— Таксиста, которого уже нет.

— Только сейчас узнал его фамилию. Чего ради мне было интересоваться их связью, если я прекрасно об этом знаю?.. — Аксенов невесело усмехнулся. — Да и сходиться с Изольдой я ни под каким предлогом не собираюсь.

— Но ведь Изольда напрашивалась к вам вернуться…

— Сомневаюсь, что это у нее было искреннее желание. Скорее всего она решила проверить, как я на такое предложение отреагирую. Изольда уверена, что она неотразима и мужчины готовы идти у нее на поводу, словно телята на веревочке.

Из-за спины Голубева к стойке внезапно подошла худощавая, явно молодящаяся блондинка лет шестидесяти. Стараясь не помять яркое импортное платье, она присела на стул рядом со Славой, поправила на плече ремень коричневой сумочки и кокетливо улыбнулась:

— Бонжур, Анатоль.

— Здравствуйте, Мэри Карловна, — чуть замешкавшись, ответил Аксенов.

— Как живешь, мой мальчик?

— Спасибо, лучше всех.

— Молодец, — женщина скосила на Голубева подведенные тенями выцветшие глаза. — Не помешала?..

Аксенов на секунду замялся:

— Нет, Мэри Карловна, с приятелем болтаем о пустяках.

— Если немного отвлеку, не возражаешь?

— Пожалуйста.

— Сделай чашечку кофе.

— Как всегда, без сахара?..

— Да, мой мальчик. Сахар — это сладкая смерть. Мне же совсем не хочется умирать… Ты что куришь, Толенька?

— При нынешнем дефиците что подвернется.

Женщина достала из сумочки непочатую пачку сигарет «Кэмэл» и великодушным жестом положила ее на стойку перед Аксеновым.

— Мерси за презент, — наигранно поклонился Аксенов.

— Дыми на здоровье, — женщина пригубила поданный Анатолием кофе. — Второй день ищу с тобой встречи…

— Вчера у меня был выходной.

— Мне сказали… Изольда звонила из деревни. Просила передать, что в суд не приедет. У нее неприятности…

Аксенов исподтишка переглянулся с Голубевым и промолчал.

— Тебе не интересно? — вроде бы удивилась женщина.

— Мэри Карловна, Изольдины дела меня не волнуют. Напрасно она увиливает от развода.

— Жестокий мальчик, Изольда безумно тебя любит.

— Скажите, кого она обошла любовью? — улыбнулся Аксенов.

— Не иронизируй. Можешь выслушать серьезно?

— Не могу. Зря убьем время, а деловые люди утверждают, что время — деньги.

— Деньги — дело наживное, мой мальчик.

— Вот и давайте их наживать, каждый по-своему.

Стараясь не размазать на губах яркую помаду, женщина несколько раз прикоснулась к чашке и заговорила напористо:

— Эгоист! Ни в грош не ценишь чужой талант! Если у нее что-то и было, не нравящееся тебе, то не от вульгарной распущенности — от повышенного любопытства. Изольда тонкая натура, творчески одаренный человек…

— Мэри Карловна, — перебил Аксенов, — порядочные люди занимаются творчеством не в постели.

— Не хами, выслушай до конца. С Ленечкой у Изольды все кончено. Со слезами умоляла любой ценой убедить тебя, упрямца, приехать срочно за ней в деревню.

— Перепила — и в слезы?

— Поверь, мой мальчик, на сей раз дело очень серьезное. Сказала, жизнь на ниточке повисла.

— У Изольды эта ниточка как бесконечная веревочка вьется. Скучно ей на белом свете.

— Ты мужчина — развесели!

— Не могу, постельного таланта не хватает.

— Послушай, Анатоль!..

— Не хочу слушать, Мэри Карловна, надоело.

Разговор откровенно не получался. Так и не переубедив Аксенова, женщина глянула на золотые наручные часики, сухо попрощалась и торопливо пошла к выходу. Слава Голубев посмотрел вслед:

— Интересная дама…

— В «Интуристе» работает, сводница, — сердито проговорил Аксенов. — Самую доходную интердевочку хочет вернуть в свои паучьи сети.

— Изольда и с иностранцами общалась?

— Проще перечислить, с кем она не общалась.

— Таксист об этом знал?

Аксенов хмуро повертел в руках подаренную пачку сигарет, брезгливо поморщился:

— Трудно сказать что-то определенное о грязном клубке.

Третью чашку кофе Голубев не осилил. Ушел он из ресторана с твердым убеждением, что Аксенов — порядочный парень. Однако было не ясно, зачем Анне Ивановне Клепиковой понадобилось выдавать его за таксиста. И с какой целью Анна Ивановна придумала «старых дружков», которые недвусмысленно угрожали «заглушить лебединую песню» Изольды с Водорьяповым.

Выяснить личность Вениамина Юрьевича для Голубева не составило большого труда. В управлении БХСС сохранились материалы расследования, из которых Слава узнал, что Вениамин Юрьевич Шурыгин — знающий агроном и умелый организатор, приехал в Новосибирск из Томской области. Он много лет занимал высокие посты в бывшем управлении сельского хозяйства. В последние годы спился, и его понизили в должности. Потом он докатился до откровенного вымогательства. Уголовное дело было прекращено в связи с внезапной смертью Шурыгина.

Глава 10

Жена Антона Бирюкова Марина работала главным экономистом районного агропромышленного объединения. Жили Бирюковы дружно. Часто разговаривали на житейские темы, но обсуждать служебные дела друг друга и жаловаться на необъективность начальства в их семье не было принято. Но однажды вечером Марина сказала мужу:

— Сегодня Пупынин сделал мне серьезное внушение…

Антон отложил газету:

— За что?

— За твое неуважение к нему.

— Наверное, обиделся, что не доложил подробности происшествия в «Верном пути»?

— Не обиделся — возмутился! Как ты мог так вызывающе отнестись к человеку, у которого в подчинении твоя жена?

— Прости, но почему я должен перед ним отчитываться? Он же не докладывает мне о своих секретах.

Марина лукаво подмигнула:

— Но и его жена не работает под твоим мудрым руководством.

— Это имеет значение?

— Для Пупынина — очень важное. Он теперь меня съест.

Антон пошутил:

— Такое кушанье подпадает под статью: убийство при отягчающих обстоятельствах. Там потолок — крайняя мера. Предупреди Михаила Михайловича. Или мне с ним поговорить?

— За меня, товарищ прокурор, не беспокойся. — Марина посерьезнела. — Сергею надо каким-то образом помочь. Из Караульного потоком идут на него анонимки, и, представляешь, Пупынин дал указание: ни одной не выбрасывать. Все передавать лично ему.

Антон удивился:

— Есть специальный указ насчет анонимок. Теперь они не имеют той магической силы, какую имели раньше.

— Тем не менее Михаил Михайлович их коллекционирует. Так вот… на твоем брате он может крупно отыграться. Пупынин ненавидит Сергея за прошлогодний ералаш на отчетно-выборном собрании.

— Знаешь, Марина, лично мне многое в Сергее не нравится. Ведет он себя с какой-то мальчишеской бравадой. Ты в курсе того, что творится в «Верном пути»?

— Разумеется.

— Скажи, Смутьян не пустит колхоз по миру?

— Ну, что ты!.. Сергей за семь месяцев сократил задолженность колхоза на полмиллиона. Ввел чековые расчеты между службами, определил единый счетный день. Распродал лишнюю технику, которая без толку стояла на хоздворе. Сократил штат бухгалтерии и второстепенных специалистов. Словом, все делает в духе времени и экономически грамотно. Правда, иногда его заносит.

— В чем?

— Взять, например, последний случай. Наотрез отказался перечислять восемьдесят тысяч на содержание аппарата районного агропрома.

— Почему?

— Потому что Пупынин приказал Госбанку снять деньги со счета «Верного пути» без согласования с правлением колхоза, а это запрещено законом.

— Выходит, Сергей прав?

Марина печально вздохнула:

— К сожалению, у нас еще действует система: не тот прав, кто прав, а тот — у кого больше прав. Так вот, «Верный путь» теперь не получит триста тысяч дотации на молоко. Представляешь?.. Сэкономив восемьдесят, колхоз потеряет двести двадцать тысяч!

— Это же нечестно!

— В нашем сельском ведомстве со времен коллективизации честь забыта.

— Что-то ты сегодня в ударе.

— Очень беспокоюсь за Сергея. Пупынин уже подбирает на его место кандидатуру.

— И кого Михаил Михайлович присмотрел?

— Вроде бы в том же «Верном пути» облюбовал главного зоотехника.

— Эдуарда Баранова?

— Да.

— Он же откровенный лентяй.

— Зато в отличие от Сергея готов Пупынину пятки лизать.

— А если Баранов доведет колхоз до ручки?

— Это Пупынина не тревожит. Он со дня на день ждет персональную пенсию, а там — хоть потоп. Михаил Михайлович будет даже доволен, если после его ухода в отставку колхозы начнут разваливаться.

Антон нахмурился:

— Проще было бы помочь чужому человеку. Стать грудью за собственного брата — труднее. Скажут, родственника защищаю.

— При чем здесь родственность? Ты ведь прокурор. Твоя обязанность — защищать правого и обвинять виновного. Сергей прав! Разве этого недостаточно, чтобы заступиться за него?

— Надо еще доказать, кто прав, кто виноват.

— Вот и докажи, пока не поздно… — Марина помолчала. — В агропроме уже разную чушь начинают нести.

— Что именно?

— Например, будто Сергей неспроста поддерживает арендаторов. Вроде бы Ложников за уцененную «Волгу» заплатил в колхозную кассу пять тысяч и еще столько же Сергею отвалил.

— И тот безропотно взял?

— Само собой…

— Эх, дает дрозда братишка! — Антон засмеялся.

— Тебе смешно, а люди на полном серьезе шепчутся, — вздохнула Марина. — Вообще последнее время в нашей конторе словно с ума посходили. Стоит по работе самую малость за кого-то заступиться, кому-то оказать содействие, сразу начинаются ехидные намеки на корысть. Элементарная порядочность отвергается напрочь. Дескать, сейчас не принято бескорыстно заботиться о пользе дела. От такой уродливой морали прямо руки опускаются.

Антон посерьезнел:

— Опускать руки нельзя. Интересно, кто это на Сергея бочку катит?

— Пупынинские подпевалы, а Михаил Михайлович им потворствует. Вчера с ухмылочкой мне бросил: «Влип твой прогрессивный деверек с арендаторами. Теперь прогремит на весь район». — «Отчего ему греметь? — спрашиваю. — В тюрьму загремит убийца». Пупынин опять усмехнулся: «Конечно, свой брат прокурор из кожи вылезет, чтобы честь фамилии спасти». Ничего себе намек, да?..

— Не знал я, что Михаил Михайлович такой обидчивый.

— Не так обидчивый, как мстительный. Сергея же просто ненавидит. Он и против аренды восстал в основном из-за того, что арендаторов поддерживает Сергей. Помню, перед заключением арендного договора Водорьяпов приезжал в агропром посоветоваться. Едва услышав, что тот из «Верного пути», Михаил Михайлович разъяренным медведем поднялся. Чуть было на корню не зарубил все дело.

— Однако не зарубил же?..

— Водорьяпов его осадил. Перед волевыми людьми Пупынин пасует.

— Значит, Водорьяпов был волевым?

— Я всего часа полтора с ним об аренде проговорила. Но и за это время поняла, что мужик напористый, неглупый и с чувством собственного достоинства.

— Не хапуга?

— Скорее сообразительный предприниматель. В сельском хозяйстве разбирался плохо, о пустяках расспрашивал самым дотошным образом. Зато в трудовом законодательстве — любую статью наизусть чеканил.

Антон задумался:

— А что это Пупынин так трогательно о здоровье Клепикова печется?

Марина пожала плечами:

— Наверное, чтобы досадить Сергею. Пусть, мол, в разгар сенокоса председатель без бригадира попотеет. Да и Анна Ивановна, словно наскипидаренная, перед Михаилом Михайловичем мечется. На Виталия Ложникова взъелась. Видимо, не может простить, что в прошлом году тот за выращенных на подворье бычков получил заработанное сполна, а не мизер, как она хотела.

— Да, заварилась каша… — с досадой сказал Антон.

— Еще какая! — поддержала Марина.

Глава 11

Всегда пунктуальный Лимакин утром появился на работе с опозданием. Войдя в прокурорский кабинет, он поздоровался с Бирюковым и мрачно сказал:

— Отвозил сына в детсад. Пришлось из-за сорванца задержаться. Не знаю, что из парня вырастет.

— То же, что и из нас с тобой выросло, — сказал Бирюков.

Лимакин помолчал и заговорил о деле:

— В Караульном сегодня похороны Водорьяпова. Не съездить ли мне туда, присмотреться?..

— По-моему, ничего там не увидишь. На всякий случай поручи это участковому Ягодину. Скоро из Новосибирска приедут Лена Тимохина и Слава Голубев. Сразу обсудим заключение баллистической экспертизы да информацию Голубева. Авось какая-то ясность появится. Сейчас мы, по существу, гадаем на кофейной гуще: ни прошлого Водорьяпова не знаем, ни из какого оружия застрелили…

— Да, вид оружия может подкинуть мыслишку. — Лимакин поднялся. — Ладно, пойду звонить в Караульное…

Тимохина с Голубевым приехали перед концом рабочего дня и привезли такую информацию, от которой, по словам Лимакина, у него голова пошла кругом. Из главного информцентра поступил ответ на запрос следователя с просьбой срочно идентифицировать отпечатки пальцев, снятые у мертвого Водорьяпова. По дактилоскопической формуле удалось установить, что эти отпечатки принадлежат Леониду Николаевичу Водопьянову, по кличке «Кидала». Он со своей напарницей Изольдой Алексеевной Лумпокольской, проживавшей в Москве около года без прописки и определенных занятий, занимался мошенничеством у комиссионных автомагазинов. Специализировался Водопьянов на «покупке» автомашин модели «Волга». В одних случаях потерпевший получал от Водопьянова вместо денег «куклу» — пачку бумажек, обложенных сторублевками. Иногда «Кидала» просто выкидывал хозяина из машины и утонял «Волгу». Но чаще всего так называемую «верхушку» — деньги, которые даются сверх оценочной стоимости, отнимал. Действовал нагло, так как желающие подзаработать на перепродаже машин всю правду не рассказывали — боялись ответственности за спекуляцию. Девять лет назад Водопьянов был задержан милицией и находился под стражей за перестрелку с вымогателями «налога» за нетрудовые доходы. При задержании сумел избавиться от оружия, в результате чего следствию не удалось доказать его виновность в стрельбе. Через день после освобождения из-под стражи Водопьянов скрылся из Москвы и затерялся. Изольда Лумпокольская исчезла раньше. Нынешнее место ее пребывания тоже неизвестно.

Антон Бирюков, ознакомившись со справкой информцентра, прихлопнул ладонью по столу:

— Не случайно фамилия Водорьяпов казалась мне какой-то искусственной. Это же подделка!

— Так точно, Игнатьич, — подтвердил Голубев. — В горотделе отыскали по моей просьбе старый паспорт Водопьянова. Исправления сделаны мастерски, специалистом. На глаз совершенно не заметны. Только с помощью техники выявили подделку. Так гражданин Водопьянов, получив паспорт нового образца, стал Водорьяповым. Изольда сменила фамилию, выйдя замуж за Аксенова, и мошенники как бы порвали связь с прошлым.

В разговор вступил Лимакин:

— Теперь понятно, откуда у Водопьянова-Водорьяпова семьдесят пять тысяч на сберкнижках и почему он их прятал. Как же нам отыскать тех вымогателей, с которыми «Кидала» стрелялся в Москве?

— Не перебрались ли они в Новосибирск?.. — высказал предположение Бирюков и посмотрел на Голубева. — Бывшего мужа Изольды нашел?

— Так точно, — Слава подробно пересказал содержание разговора с Анатолием Аксеновым.

Лимакин досадливо поморщился:

— Значит, Анна Ивановна видела Анатолия в Караульном. Какого же черта она наплела мне про новосибирского таксиста?

— Надо это выяснить у Анны Ивановны, — сказал Антон и обратился к молчаливо сидевшей Тимохиной: — Что, Леночка, показала экспертиза пули?

Тимохина достала из кофра упакованную в целлофан пулю и заключение экспертизы. По ее сообщению, стреляли из многозарядной маузеровской винтовки с расстояния не далее двух метров. Свинцовая самодельная пуля изготовлена из переплавленной охотничьей дроби. Патрон был заряжен бездымным порохом «Барс», имеющим повышенную убойную силу.

— Только импортного оружия нам и не хватало, — недовольно сказал следователь Лимакин.

— Рост стрелявшего определили? — спросил Бирюков.

Тимохина чуть замялась:

— Получается что-то странное. При стрельбе из винтовки с двухметрового расстояния человек должен быть ростом не ниже двухсот сорока пяти сантиметров. Это, конечно, абсурд. Криминалист Дымокуров предполагает, что стреляли сидя из кузова грузовой машины.

— Возле избушки и вообще в Выселках нет даже намека на след грузовика… — задумавшись, сказал Бирюков и вдруг спросил: — Лена, а если стрелявший сидел в седле, на лошади?..

— Да, Антон Игнатьевич, такое вполне возможно.

— Не Ложников ли?.. — глянув на Бирюкова, встрепенулся следователь. — Говорят, Виталий с коня не слазит…

— В колхозе — табун лошадей, и ездить верхом умеет почти каждый колхозник, — ответил Антон. — Давай, Петя, подумаем: откуда в нашем районе могла появиться немецкая винтовка?..

— Могу дать дополнительную информацию, — сказала Тимохина и достала из кофра другую целлофановую упаковку. — Вот еще одна пуля из той же винтовки, из которой совершено убийство. Она пролежала в сейфе около десяти лет. Это, Антон Игнатьевич, было, когда вы работали в областном управлении. Подполковник Гладышев купил зимой в магазине райпо лосиное мясо. Стал готовить фарш для пельменей и обнаружил в лосятине самодельную пулю. Мы посылали ее на исследование Дымокурову. Он тогда тоже дал заключение, что пуля из немецкой винтовки. Вчера провели идентификацию. Вывод: обе пули имеют характерные особенности одного и того же винтовочного ствола, а структурный состав их одинаков…

— Игнатьич, — сказал Слава Голубев, — по заданию Гладышева я пытался тот раз разобраться с пулькой. В общем, лицензионный отстрел лосей для заготовительной конторы райпо в ту зиму проводил районный охотовед. Стрелял боевыми патронами из карабина. Всего в разных урочищах, в том числе и в карауленском, добыл восемнадцать быков. Эту самодельную пульку, видимо, таскал в себе какой-то лось-подранок. А вот в каком урочище охотовед завалил того подранка, выяснить не удалось, потому что заготовленные туши пустили в продажу оптом.

— Винтовку не пробовали искать? — спросил Бирюков.

— Где ее найдешь, не имея ни малейшего ориентира. Появиться же в нашем районе она могла, по мнению Гладышева, только из трофеев. Подполковник рассказывал, что сразу после Отечественной войны через райцентр на Кузбасс ежедневно проходили десятки железнодорожных составов с военным металлоломом для переплавки в мартенах. Когда такие поезда останавливались на станции, мальчишки растаскивали и солдатские каски, и винтовки, и автоматы. Милиция не успевала отбирать у сорванцов боевое оружие. А эта винтовочка, видимо, у кого-то тайно сохранилась…

— Может, в Караульном?..

— Караульное я проверял. Там заядло охотились председатель Манаев, бригадир Клепиков и Тимофей Слабуха, работавший в ту пору токарем в колхозной мехмастерской.

— Какое у них оружие было?

— У первых двух — зарегистрированные новенькие двустволки двенадцатого калибра, а у Слабухи — перевязанная проволокой одностволка образца тысяча девятьсот затертого года. Но Тимофей Григорьевич хвалился, что никогда из нее не мажет. Долго мы с ним о житье-бытье говорили. В ружьях разбирается. Даже ремонтирует чужие, а свое содержит как попало.

— Кто из них лосей стрелял?

— Манаев с Клепиковым и друзья, приезжавшие к нему из райцентра и из Новосибирска.

— А Слабуха?..

— Нет, жаловался, что ни разу в жизни не добился лицензии на отстрел лося. Поэтому охотится только на зайцев, уток да на боровую дичь. Свежей зайчатиной меня угощал. Сильно постарел Тимофей Григорьич за последние годы. Признаться, совсем не узнал его в понятых. Да и он меня — тоже.

— О немецкой винтовке разговаривал с ним? — спросил Бирюков.

— Как же! Из такой винтовочки Слабуха стрелял на войне. Рассказывал, когда прорывались из окружения, в основном на трофейном оружии и выезжали. Говорил, дескать, прикладистая винтовка у немцев была, точная в стрельбе. Но наша отечественная трехлинейка надежнее.

Следователь усмехнулся:

— Патриот. Наши микрокалькуляторы — самые большие в мире.

— Не подначивай, Петя. Рассказываю, как было… — Голубев помолчал. — Манаев с Клепиковым по возрасту в войне не участвовали и о немецком оружии представления не имеют.

Бирюков посмотрел на Лимакина:

— Как в Караульном прошли похороны Водорьяпова… или Водопьянова? Не поймешь, какой фамилией его теперь называть.

— Звонил мне после обеда участковый, — ответил следователь. — Приезжих на похоронах не было. Народу собралось мало — люди заняты покосом. Манаев явился подвыпивши, всплакнул. Он теперь часто плачет. Мужики, копавшие могилу, в числе которых был и Тимофей Слабуха, посокрушались между собой, что, мол, традиционные поминки в колхозной столовой пройдут «на сухую». Изольда, кинув в могилу горсточку земли, сразу ушла с кладбища, не дожидаясь конца церемонии. Виталий Ложников вообще не был на похоронах, хотя в селе его сегодня видели.

— Что ж он не проводил напарника в последний путь?

— Сам об этом думаю…

Разговор затянулся. Наступил уже восьмой час вечера, когда на столе Бирюкова зазвонил телефон. Антон говорил недолго, точнее — больше слушал. Пообещав вскоре приехать, резко бросил телефонную трубку на аппарат:

— Изольда Аксенова повесилась…

Глава 12

Возле Дома культуры участковый Ягодин в окружении пожилых женщин беседовал с подростками, сидевшими у входа на широкой скамейке. Подкатил оперативный УАЗ, и участники следственно-оперативной группы во главе с Антоном Бирюковым выбрались из машины. Участковый тревожно стал рассказывать.

…Около семи вечера сельские подростки, игравшие в оркестре, пришли в Дом культуры на очередную репетицию. Ключи от комнаты, где обычно репетировали, находились у директорши. Ребята постучали в ее дверь. Ответа не дождались, хотя и видели, как Изольда, одетая в длинное черное платье и с черной косынкой на голове, входила в Дом культуры. Послонявшись по пустующему зданию, вновь начали стучать в комнату Аксеновой — опять никакого ответа. Заглянули в замочную скважину — там изнутри торчал ключ. Тогда решили посмотреть с улицы в прикрытое шторой окно, и через небольшую щелку им показалось, будто директорша сидит на полу в какой-то неестественной позе. Посоветовавшись, пошли к участковому. Ягодин в присутствии понятых ломиком открыл дверь комнаты и увидел, что Аксенова повесилась на длинном шелковом поясе, укрепленном под потолком за крюк, на котором держится люстра. Сразу побежал в колхозную контору и стал дозваниваться до районной прокуратуры.

— Пригласи понятых и пойдем разбираться, — выслушав участкового, сказал Бирюков.

Вместе с женщинами-понятыми оперативники, войдя в Дом культуры, миновали просторный вестибюль, затем небольшой коридорчик и остановились у приоткрытой двери. Шедший впереди всех Антон заглянул в комнату. Свисающие с оконного карниза плотные голубые шторы создавали полумрак. Бирюков подошел к окну и осторожно раздвинул шторы. Комната озарилась светом предзакатного солнца. Первое, что бросилось Антону в глаза — перехваченная петлей тонкая шея Аксеновой. Показалось, будто Изольда стоит на коленях. Только приглядевшись, Антон заметил, что колени не достают до пола всего два-три сантиметра.

«Не имитация ли?..» — мелькнула мысль, но когда он оглядел стоявший у окна стол, сразу подумалось, что Аксенова покончила с собой в состоянии опьянения. На столе стояли граненый стакан и две коньячные бутылки; одна — совершенно пустая, другая — опорожненная наполовину. Тут же валялись разорванная пачка из-под сигарет «Столичные», окурки, обгоревшие спички и раздавленный спичечный коробок. На углу стола белел небольшой листок бумаги с лежащей поверх него авторучкой. Жирной красной пастой, словно кровью, на листке была коряво нацарапана есенинская строчка: «Лучше уж от водки умереть, чем от скуки». Бирюков заглянул на обратную сторону листка. Это была повестка, приглашающая Аксенову в народный суд Центрального района Новосибирска по бракоразводному процессу, назначенному на сегодняшний день.

Следователь принялся отвязывать от укрепленного в потолке крюка шелковый пояс, использованный Изольдой для петли.

В комнату вбежал запыхавшийся Сергей. Не поздоровавшись, он сердитым взглядом окинул лежащий на полу труп, затем удивленно посмотрел на замусоренный окурками стол с коньячными бутылками и, встретившись глазами с Антоном, кивнул в сторону двери — выйдем, мол. Они вышли на улицу и присели на скамейку. Сергей растерянно сказал:

— Повело село на пропасть. Что ни день, то чудо… Я сейчас с Выселков. Сказал Виталию Ложникову, чтобы запер бычков в загон и немедленно скакал сюда.

— Зачем?

— Он кое-что знает об Изольде… Не могу, братан, понять, какая чехарда тут творится. При живом Водорьяпове Изольда делала вид, будто они хорошие друзья и только. Щебетала, веселилась. Даже смерть Леонида Николаевича вроде бы ее сильно не расстроила. Помнишь, как она явилась на допрос?.. Весь день тот как ни в чем не бывало на берегу пруда провалялась. Сегодня полдня гроб с телом Водорьяпова стоял в конторе — не пришла, чтобы минуту посидеть возле него. На кладбище заявилась в декольтированном вечернем платье, кстати, в том самом, в котором повесилась. Глянула в лицо мертвого друга, словно хотела убедиться, его ли хоронят, кое-как дождалась, когда опустили гроб в могилу, и улизнула. Ну, честное слово, никогда бы не подумал, что всего через несколько часов столь беззаботная особа сунется в петлю…

— За последние два дня она ни в чем не изменилась? — спросил Антон.

— Эти дни старалась на люди не показываться. Всего один раз, позавчера поздним вечером, когда шел из конторы, встретил ее возле дома Манаева. Была немножко навеселе. Наверно, по старой памяти заглянула к бывшему шефу, чтобы остограммиться. У Ивана Данилыча всегда поллитровка найдется. Он без этого уже не может.

— А Изольда могла?..

— О ее «возможностях» при Манаеве ты уже знаешь. Но с осени прошлого года, как я стал председателем, ни разу пьяной не видел. У нас с ней на эту тему длинный разговор состоялся, так сказать, с последним серьезным предупреждением.

Антон стал рассказывать о заключении экспертов насчет винтовки, из которой совершено убийство. Сергей внимательно выслушал его и пожал плечами:

— Никогда не слышал, что у кого-то из карауленцев есть или была немецкая винтовка. Вот цейсовский бинокль у Манаева видел. Однажды Иван Данилыч из окна председательского кабинета тайком разглядывал Изольду, загоравшую в символическом купальнике на берегу пруда.

— Откуда он у Манаева?

— Сказал, что у Тимофея Слабухи купил. А Тимофей Григорьич вроде бы с Отечественной привез в качестве трофея.

Узнав от Антона, что настоящая фамилия Водорьяпова — Водопьянов и о том, какими делами на пару с Изольдой тот занимался в Москве, Сергей «вообще отказался понимать что-либо».

— Ну Иван Данилыч!.. — досадливо махнул он рукой. — Завербовал в колхоз на мою голову столичных гангстеров! Представляю, какой разгон завтра устроит мне Пупынин, как только узнает еще об одной смерти в Караульном.

— К нему косяком идут анонимки на тебя, — сказал Антон.

— Это обиженные в доносы ударились. Всех бездельников в колхозе заставил заниматься общественно-полезным трудом. Баранов и тот вчера все-таки раздобыл чемерицу. Сегодня с утра вместе с ветеринаром лечит телят. Даже похороны пропустил.

— Смотри, как бы он не стал вместо тебя председателем, — намекнул Антон.

— Кто? Баранов?.. — удивился Сергей. — У Эдика для председательства в голове никогда не рассветало.

— Однако Пупынину он нравится.

— Это я знаю. У Михаила Михалыча удивительная способность — подбирать кадры не по деловым качествам. Очковтирателей любит до безумия. Удобно с ними о победах рапортовать. Тут, конечно, я не конкурент Баранову. Эдуард Федорович умеет врать не краснея.

— Кто же на тебя анонимки строчит?

— Знаешь, братан, ни один добросовестный работник на меня не пожалуется. За добросовестных стою горой. А лентяев буду крушить безжалостно. — Сергей глянул на часы. — Что-то Ложникова долго нет. Не винтовку ли в Выселках прячет? — И усмехнулся: — Шучу, товарищ прокурор…

Из дверей Дома культуры выглянул Слава Голубев:

— Игнатьич, следователь интересные документы нашел. Тебя с председателем колхоза на помощь зовет.

Братья Бирюковы разом поднялись со скамейки. Когда они следом за Голубевым вошли в комнату Аксеновой, Лимакин листал толстую подшивку каких-то бумаг, переплетенных в серую картонную обложку.

— Что такое? — с недоумением спросил Сергей.

— Оплаченные наряды на вспомогательные работы колхоза «Верный путь» за прошлый год, — ответил следователь.

— Как они к Изольде попали?

— Мне, председатель, тоже хотелось бы узнать, почему финансовые документы вместо бухгалтерии хранятся под кроватью у директрисы Дома культуры, — сказал Лимакин и указал взглядом на стоявший возле кровати черный портфель со взломанным замком: — Вот в нем лежали…

— Водорьяповский портфель!.. Кто замок сломал?

— На этот вопрос, видимо, могла ответить хозяйка квартиры.

Сергей попросил у Ломакина документы, быстро полистал их. Взглянув на корешок обложки, где синим фломастером была выведена крупная цифра 15, указывающая порядковый номер тома, он с удивлением проговорил:

— Это ж те самые наряды, которые милиция не вернула в бухгалтерию. Анна Ивановна Клепикова в истерике из себя выходила, а обэхээсник только руками разводил, дескать, пятнадцатого тома в глаза не видел.

— Как такая несуразица могла случиться? — недоверчиво спросил Лимакин. — При выемке служебных документов обычно составляется протокол с подробной описью.

Сергей нахмурился:

— О несуразице спроси бывшего начальника милиции Кролова. Под его личным руководством та «выемка» осуществлялась.

В разговор вмешался Голубев:

— Это правда, Игнатьич. Руководил операцией сам Кролов, но свою вину свалил на начальника ОБХСС, которому ни за что ни про что вкатили выговор.

Антон взял у Сергея подшивку и стал перелистывать наряды на столярные и плотничные работы, очистку навоза, изготовление каких-то ворот и дверей, ремонт крыши на ферме, перегрузку минеральных удобрений, подвозку и укладку щебня на дорогу к механической мастерской и многое-многое другое. Передав документы следователю, он сказал:

— Не забудь, как Кролов, включить в протокол выемки.

— Постараюсь не забыть, — невесело ответил Лимакин.

— Еще что интересное нашли?

— Паспорт, диплом с отличием об окончании Кемеровского института культуры, трудовую книжку, сберегательную — с суммой две с половиной тысячи, профсоюзный билет и вот это… — Лимакин протянул Бирюкову старый почтовый конверт, адресованный Изольде Аксеновой в Караульное.

Штемпели на конверте были трехлетней давности. Антон достал из конверта сложенный вчетверо тетрадный лист, исписанный с одной стороны убористым мужским почерком, и стал читать.

«Подруга! Есть срочная просьба. Перетолкуй с „Рюкзаком“, не найдется ли в его колхозе руководящей должности для делового человека, способного достать черта рогатого из-под земли? Крупные бабки не требуются. Этого мусора, сама знаешь, у меня хватает. Работу желательно не пыльную. На худой конец согласен временно пошоферить. Если сумеешь провернуть такое дело, озолочу. Тут вроде старый друг на хвост цепляется… Надо срочно слинять из Новосибирска. Конечно, можно бы дружка и замочить, но мокрые дела не отмываются. А за „сухие“ надо отмыться поскорее, чтобы кейфовать, как кейфуют белые люди. Уже закинул удочку в благословенный Крым. Железно наклевывается кирпичная хата с богатым садом под Феодосией, в Судаке. Там — море Черное, песок и пляж. И жизнь привольная чарует нас… Поняла, подруга?.. Выручай! С ответом не волокить. Могу кинуть… А пока — твой».

Обратного адреса на конверте не было. Только почтовый штемпель подсказывал, что отправлено письмо из Новосибирска.

— Кажется, Водопьянов? — спросил следователь.

— Надо найти образец его почерка, чтобы провести экспертизу.

Сергей, прочитавший письмо, загорячился:

— Даю стопроцентную гарантию, что не кто иной, как этот деляга писал!

— Твоей гарантии нам мало, — сказал Антон. — Найдется в конторе что-нибудь, написанное рукой Водопьянова?

— Арендный договор он лично писал, — Сергей вдруг глянул в окно. — Виталий Ложников наконец-то прискакал!

Бирюков посмотрел на следователя:

— Заканчивайте здесь, а мы с председателем побеседуем с Ложниковым на свежем воздухе…

Следователь понятливо кивнул.

За несколько суток, прошедших после убийства, Ложников так сильно осунулся, что, казалось, будто серьезно заболел. Одет Виталий был, как и прошлый раз, по-солдатски. На вопрос Сергея — почему долго не приезжал? — тихо ответил:

— Бычки привыкли пастись допоздна. Комолый — заводила ни в какую не идет в загон раньше времени. За ним все стадо на сторону воротит. Кое-как загнал.

— Уговорил я Тимофея Слабуху к тебе в арендную компанию, — сказал Сергей. — С завтрашнего дня старик готов включиться в работу. Но в Выселках ночевать не согласен. Боится.

— Переночевать — не проблема. Я сам переночую.

— Не боишься там после того, что случилось?

— Чего бояться… Топчан переставил — из окна уже не достанут. И внутренний замок на двери крепкий сделал.

— Значит, берешь Тимку-чекиста?

— Договор надо переделывать…

— Переделаем. Ты давай мне согласие, пока окончательно не дошел. Посмотри, на тебе лица уже нет.

— Аренда — это не забава. Потянет Слабуха на подряде?

— Потянет. Тимофей еще крепкий старик.

Ложников поправил на голове берет:

— Ну пусть с завтрашнего дня выходит пасти, а я покосом займусь. Без сена нельзя в зиму бычков оставлять. Привесов не будет.

По предложению Сергея сели на скамейку, и Ложников стал рассказывать. Вчера вечером, когда он приехал с Выселков домой на ужин, приходила к нему Изольда и забрала спиртное, купленное ко дню рождения Леонида Николаевича. Сказала, будто хочет на поминках налить тем из мужиков, кто копал могилу.

— Сколько и чего вы ей отдали? — спросил Антон.

Ложников покосился на Сергея:

— Я уже говорил председателю: две бутылки шампанского и две коньяка. Еще пятьдесят рублей, оставшиеся от водорьяповской сотни, тоже отдал. Мне чужие деньги не нужны.

— Долго Изольда у вас пробыла?

— Нет. Хотела открыть одну бутылку, чтобы вместе помянуть Леонида Николаевича. Я отказался. И без того голова болит. Она уговаривать не стала. Закурила сигарету и завела разговор о портфеле Водорьяпова. Хотя Леонид Николаевич и наказывал мне беречь тот портфель пуще глаза, я подумал: если хозяина нет в живых, то зачем мне чужие вещи?.. В общем, отдал…

Антон, стараясь не выдать повышенного интереса, попросил Ложникова рассказать об этом подробнее.

Что находилось в портфеле, Виталий не знал, так как замок был закрыт, а ключа к нему Водорьяпов не оставил. Принес Леонид Николаевич этот портфель Ложникову в конце прошлого года, когда окончательно договорились о совместной аренде, и сказал: «Витя, здесь наша с тобой сила. У меня, сам знаешь, колхозная квартира. Спрятать негде. У тебя — собственная усадьба, темных углов много. Запрячь портфель так надежно, чтобы самые пронырливые сыщики не нашли. И никому — ни звука! Поверь, польза от этого нам с тобой будет великая». — «А меня за такое хранение не посадят?» — пошутил Ложников. «Ни в коем разе, — ответил Водорьяпов. — Если дело дойдет до посадки, то закукуют многие, только не мы». Ложников молча провел Водорьяпова в кладовку, и тот сам спрятал портфель на дно фанерного ящика со старой обувью. После несколько раз спрашивал: «Как там, мыши не слопали портфельчик?». Раза три или четыре даже приходил проверять.

— Неужели, Виталий, ты не поинтересовался, что там было, в портфеле? — недоверчиво спросил Сергей.

— Однажды пробовал узнать, но Леонид Николаевич обиделся: мол, не лезь не в свои заботы. Твое дело — нагуливать бычков, мое — коммерция. Если не будем мешать друг другу, станем богатыми.

— Когда Водорьяпов принес к тебе портфель: до того, как ОБХСС обрушился на колхозную бухгалтерию, или после?

— После, когда мы уже арендный договор подписали.

Сергей вдруг подмигнул Антону:

— Эту загадку я разгадал! Рассказать?..

— После расскажешь, — сухо ответил Антон и сразу обратился к Ложникову: — Изольда не говорила, откуда ей стало известно, что портфель хранится у вас?

— Вообще-то она как-то неопределенно начала: «Витя, ты мне хоть маленько из водорьяповских денег отдашь?» Я говорю: «Сколько от сотни осталось, все до копейки тебе отдал». — «А где Ленечкин черный портфель?» — «Не знаю». — «Витя, не обманывай. Маруся Лыкова, бывшая в понятых, говорит, что при обыске квартиры Водорьяпова никакого портфеля не нашли. А я твердо знаю, что портфель с деньгами у него был». — «Ну и что?» — «Ничего, Витя. Отдай портфель, если крупных неприятностей не хочешь». Я подумал, зачем мне неприятности, их и без того хватает… Принес из кладовки портфель. Изольда сразу хотела его открыть, попросила ключ. Я сказал, что нету ключа. С тем она и ушла.

— Больше ее не видели?

Ложников замялся:

— В общем, ночью Изольда прибегала ко мне в Выселки. Была выпивши, шампанским от нее пахло. Ворвалась в избушку и сразу на горло: «Ты, гад, какую куклу в портфеле подсунул?! На хрена мне старые канцелярские бумаги вместо денег!..» — Ложников смущенно ухмыльнулся. — Даже крепче выразилась… В общем, такой злой я раньше никогда Изольду не видел. Удивился: «Чего лаешься? С цепи сорвалась?». Она пуще того: «Сознавайся, где деньги Водорьяпова?» — «Откуда мне знать, я не заглядывал в тот портфель». — «Брешь, душманский недобиток!» Меня будто взорвало. Не помню, как из избушки за дверь ее вытолкнул. Тогда она стала умолять: «Витя, ну хоть половину отдай. Завтра же из Караульного умотаюсь на все четыре стороны. Ну, хочешь, заночую с тобой? Витя, женись на мне, не пожалеешь!» У меня мороз по коже… Показалось, вроде Изольда умом тронулась. Больше часа вдалбливал, что никаких водорьяповских денег не видел. Всю ночь после этого глаз не сомкнул. Сегодня перед похоронами приехал в Караульное — Изольда у конторы стоит накрашенная, улыбается… Страшный сон какой-то, ничего не понимаю…

— Не разговаривали с ней? — снова спросил Антон.

— Да ну ее! Побоялся, развернул коня и галопом — в Выселки. Даже обедать дома не стал.

— Какие же деньги Аксенова искала?

— В этом мы с ней кое-как разобрались. Нынче весной, когда Леонид Николаевич продал «Ниву», он показывал Изольде полный портфель денег, но о том, что отдал эти деньги в колхозную кассу за «Беларусь», ни слова не сказал. Под конец ночного разговора Изольда вроде протрезвела, успокоилась… — Ложников покосился на Сергея. — А недавно примчался в Выселки председатель и оглушил меня, дескать, повесилась…

— Если один портфель Леонида Николаевича хранился у вас с осени прошлого года, значит, у него был другой, такой же? — спросил Антон.

— Не было, — вместо Ложникова ответил Сергей. — Когда Водорьяпов ездил продавать «Ниву», он у меня брал. У нас с ним одинаковые портфели были.

На вопрос о немецкой винтовке Ложников ничего сказать не мог. Он никогда не охотился.

Проводив Виталия к следователю, чтобы тот запротоколировал его показания, Антон повернулся к Сергею, сел рядом с ним на скамейку и сказал:

— Вот теперь выкладывай свою «разгадку» с портфелем.

— Она проще пареной репы, — быстро заговорил Сергей. — Анна Ивановна блестяще надула начальника милиции с помощью Водорьяпова. Дело происходило так… Когда Кролов нагрянул в колхозную контору, мы с Водорьяповым разговаривали в коридоре. В правой руке Леонид Николаевич держал тот самый, его собственный, черный портфель. Не успели обэхээсники войти в бухгалтерию, оттуда выскочила Клепикова с пачкой документов. Сначала сунулась к двери участкового, но быстро передумала и, покосившись на Водорьяпова, нырнула в кабинет зоотехника Баранова. Через какую-то секунду вышла из кабинета с пустыми руками и раскричалась до истерики. Я стал успокаивать Анну Ивановну, а Водорьяпов внезапно вспомнил, что ему надо перед отъездом что-то срочно спросить у Баранова, и зашел к зоотехнику. Там, видимо, и сунул в портфель подшивку с нарядами. Странно, почему он не отдал документы в бухгалтерию, когда все затихло…

— Баранова надо вызывать, — сказал Антон.

— Он же на летнем пастбище. Это в тридцати километрах от Караульного. Собирался там пожить с пастухами, телят полечить.

— Организуй, чтобы завтра был здесь.

— Организую…

Глава 13

Антон Бирюков, Лимакин и Слава Голубев остались ночевать в Караульном. В шесть утра, разбуженный занудливо пискливым карманным будильником «Луч», Сергей громко скомандовал подъем.

День, как и предыдущие, выдался отличным, без единого облачка. Громко отфыркиваясь, умывались во дворе колодезной водой, от которой, по словам Сергея, бодрость наступает лучше, чем от кофе. Вскипятив чайник, по-холостяцки наскоро позавтракали хлебом с домашним маслом, и все четверо отправились в колхозную контору. Возле конторы участковый инспектор разговаривал с моложавой женщиной в белом халате. Лицо женщины показалось Антону знакомым.

— С кем это Андрюша?.. — спросил он Сергея.

— С фельдшерицей нашего медпункта Марусей Лыковой. Забыл? Соседка Водорьяпова, понятая при обыске его квартиры.

— Издали не узнал. Кстати, не забудь послать нарочного за Барановым.

— Я склерозом не страдаю.

— Это хорошо. Клепикова когда на работу приходит?

— Обычно к девяти часам. Сейчас Анна Ивановна или на своей пасеке-кормилице с пчелками шаманит, или Макарычу в больницу харчи повезла.

— Она даже пчелами сама занимается?

— Я тебе говорю: мужик в юбке.

— Манаева где найти?

— Иван Данилыч охраняет склад горюче-смазочных материалов. Ночью — в сторожке спит, днем — дома отсыпается.

— Тяжелая работа, — усмехнулся Антон. — Тимофей Слабуха мне тоже сегодня понадобится.

— Чекист обещал к восьми подойти, чтобы узнать окончательное решение Ложникова насчет совместной аренды.

— У тебя кабинет долго будет занят?

— Проведу утреннюю планерку, и можете занимать. А пока в кабинете участкового поработайте.

— Там слышимость, как в филармонии.

— Баранова нет, через стенку подслушивать некому.

Разговаривая, подошли к конторе. Участковый в ответ на приветствие козырнул и сразу указал взглядом на фельдшерицу:

— Мария вот интересное об Аксеновой знает…

— Ну чего там интересного! — вроде испугалась Лыкова. — Ничего я не знаю, всего лишь предполагаю.

— Для следствия и предположения интересны, — сказал Бирюков и пригласил Лыкову вместе со всеми зайти в кабинет участкового.

В начале беседы Лыкова то ли смущалась, то ли чего-то побаивалась. На вопросы отвечала сбивчиво. Антон не торопил, и в конце концов Мария заговорила смелее. Рассказанное ею на самом деле представляло большой интерес.

…Вечером после обыска в квартире Водорьяпова Изольда Аксенова приходила к Лыковой домой. Сначала посокрушалась о несчастье. Потом стала расспрашивать Лыкову, не появлялись ли у Леонида Николаевича накануне убийства неизвестные люди. Лыкова ответила, что не видела никого, кроме своих деревенских. Тогда Изольда заговорила об обыске, мол, чего следователи искали в квартире Водорьяпова и что нашли? Особенно интересовалась, сколько наличных денег обнаружили у Леонида Николаевича и сколько на сберкнижке. Ну а больше всего Изольду интересовал какой-то черный портфель…

— Что вы рассказали Аксёновой? — спросил Антон.

Лыкова чуть помялась:

— О сберегательных книжках, которые нашли в тайнике под книгами, и о наличных деньгах я, честное слово, не сказала Изольде. Меня ведь предупреждали перед обыском, что распространяться об этом на людях не нужно. Ну а о черном портфеле что я вообще могла сказать, если его не было.

— И Аксенова прекратила расспросы?

— Нет, она долго про портфель выпытывала. Даже спрашивала, мол, в ту ночь, когда убили Водорьяпова, не утащил ли кто портфель тайком из квартиры? Ну я ответила, что ничего подозрительного в соседней квартире не слышала. «Но куда же подевался портфель, если следователи не нашли его?» — снова спросила Изольда. «Наверное, сам Леонид Николаевич к кому-то унес». — «К кому, Маруся?» — «Да, возможно, тому же Виталию отдал. Леонид Николаевич с Виталием теперь на совместной аренде». Это я предположительно сказала насчет Ложникова, но Изольда, подумала-подумала и тоскливо говорит: «Витя, конечно, ни копейки мне не отдаст, а я ведь, откровенно говоря, много лет была неофициальной женой Ленечки. Совместные планы у нас с ним были. Но как теперь доказать мое право на наследство?» Посидела молча еще с минуту, попросила таблетку снотворного и ушла.

— Раньше она часто к вам приходила?

— Когда при Манаеве с выпивкой было свободно, ни разу не заглядывала. А как только новый председатель запретил пьянство, иногда прибегала по вечерам. За снотворным. По-моему Изольда настолько втянулась в алкоголь, что без спиртного не могла заснуть… — Лыкова робко глянула в глаза Антону. — Я об этом сужу еще и по словам Леонида Николаевича. Однажды, помню, спросила его: «Чего вы, такой интересный непьющий мужчина, бобылем живете?» Он вроде удивился: «На какой невесте здесь жениться?» — «Да хотя бы на Изольде Аксеновой, — говорю. — Вон какая энергичная женщина! Молодая, красивая, веселая. Куда вам еще лучше невесту?» Водорьяпов захохотал: «Изольда все пропьет, гармонь оставит, танцевать меня заставит. А я под чужую дудку плясать не умею».

— О самоубийстве Аксенова не заговаривала?

Лыкова задумалась:

— Напрямую — нет, не заговаривала. Так, что-то неопределенное намекала, мол, теперь и без денег, и без мужского покровительства, хоть помирай. Я, помнится, возразила: «О чем говоришь? Живешь без забот, сама себе барыня. Не нравится в деревне — поезжай в город. Там мужиков — располным-полна коробушка. Только глазом подморгни — инженера подцепишь или кандидата наук. Я вон своего; алкаша с треском выгнала, с двумя ребятишками осталась и то нюни не распускаю». Изольда вздохнула: «Если б у меня ребенок был, может и я бы какую цель имела; А так — живу, словно кукушка. Только небо куревом копчу. Тоска зеленая — не жизнь». Вот такой разговор еще состоялся. Однако ушла Изольда от меня, хотя и невеселая, но не сказать, чтобы совсем уж горем убитая. Ни за что бы не подумала, что она такое отмочит…

Закончив писать протокол, Лимакин облегченно пошевелил уставшими от напряжения пальцами и протянул Лыковой два стандартных листа:

— Прочитайте, Мария, внимательно. Если нет возражений, подпишите.

Лыкова быстро прочла протокол, молча расписалась и глянула на Антона:

— Честное слово, больше ничего не знаю.

— И на этом спасибо, — сказал Антон.

Когда фельдшерица вышла из кабинета, Лимакин, словно размышляя, заговорил:

— С гражданкой Аксеновой, по-моему, все ясно: лопнувшая, как мыльный пузырь, розовая мечта о красивой жизни в Крыму, алкогольная горячка и… петля на шее. Зато по убийству Водопьянова-Водорьяпова чем дальше, тем глубже в дебри влазим…

— Коллективом, Петя, из любых дебрей выберемся. Коллектив — это… — оптимистично начал глядевший в окно Слава Голубев и вдруг, оборвав фразу, воскликнул: — Игнатьич! Тимофей Слабуха к конторе топает.

— Позови его сюда, — попросил Антон.

Слава, чуть не опрокинув стул, на котором только что сидела Лыкова, устремился в коридор. Вскоре он широко распахнул дверь кабинета и услужливо пропустил впереди себя нерешительно затоптавшегося у порога Слабуху. На этот раз старик был чисто выбрит и совершенно трезв. Только глаза его, как и прежде, смотрели настороженно-угрюмо. Усевшись на предложенный Бирюковым стул, Слабуха недовольно проговорил:

— Мне, ребята, некогда балакать. К председателю по делу зайти надо.

— Постараемся долго не задерживать, — сказал Антон. — Нам, Тимофей Григорьевич, хотелось бы получить у вас консультацию по немецкой винтовке. Что это за штука такая?

Слабуха нахмуренно уставился в пол:

— Я не оружейник, чтобы по таким вопросам консультировать следователей.

— Но говорят, вы хорошо в оружии разбираетесь.

— Говорят, в Москве кур доят, — пробурчал старик, однако тут же добавил: — Когда помоложе был, разбирался. Теперь и глаз не тот стал, и руки, как крюки. А в чем дело?

— Дело серьезное, Тимофей Григорьевич… — Антон помолчал. — Экспертиза показала, что Водорьяпова убили из винтовки немецкого образца.

Слабуха еще больше нахмурился:

— Откуда в нашей глухомани такое оружие взялось?

— Вот и мы над этим головы ломаем. Может, после войны кто-то из демобилизованных завез?..

— Винтовка — не иголка, чтобы ее незаметно в такую даль привезти.

— Но ведь немецкий бинокль вы привезли…

— То бинокль. Такую трофейную ерунду разрешалось демобилизованным брать. Одежду, фотоаппараты или другую житейскую дребедень тоже брали. Что же касается оружия, было строжайшее указание: сдать все до последнего пустяка.

— Куда вы дели тот бинокль? — не давая собеседнику слишком далеко уклоняться, спросил Антон.

— Манаев выцыганил всего за сто рублей до хрущевской реформы. Иван Данилыч тогда лосей крупно промышлял.

— Тимофей Григорьевич, с какого расстояния обычно стреляют лося? — поинтересовался Антон.

— Это от формы пули зависит, — ответил Слабуха. — Круглая пуля уверенно бьет на дальности до шестидесяти метров. А ежели взять жакан, то можно завалить самого матерого сохатого метров с семидесяти и даже поболее.

— Кроме дальности, чем удобна та или иная пуля?

— Круглой удобно стрелять в зарослях кустарника или камыша. Она не отклоняется, когда зацепит ветки, и не меняет своей формы при этом. А жакан хорош тем, что при ударе в зверя разворачивается и увеличивает поражение. Однако из-за этого же свойства жакановские пули непригодны для стрельбы в кустарниках и других зарослях. Они рикошетят, ударившись об ветки, и улетают в сторону от цели.

— А винтовочные?

— В густом кустарнике винтовочная пуля тоже может срикошетить, но зато дальность стрельбы из винтовки не сравнить с ружейной. Когда у охотника точный глаз да винтовка пристреляна, можно и за сто пятьдесят метров сохатого уложить.

— Значит, с винтовкой удобнее промышлять лося? — спросил Антон.

— Это и ежику понятно.

— А почему самодельные свинцовые пули применяют при стрельбе лосей из винтовок?

Слабуха усмехнулся:

— Ну, когда нет боевых патронов, то приходится свои делать. Тут надо только выверить точную норму пороха да вес пули, чтобы убойную силу не потерять.

— Выходит, для той же немецкой винтовки можно самому сделать патроны?

— Невозможного ничего нету. У немецкого патрона лишь одна закавычка. Капсюльное отверстие у него по диаметру меньше нашего. Стало быть, наш отечественный капсюль в немецкую гильзу не вгонишь, ежели не расширить для него место.

— Как это сделать?

— На токарном станке можно расточить отверстие… — Слабуха словно осекся.

— Вам приходилось растачивать? — заметив его «оплошку», быстро спросил Бирюков.

Старик затянул с ответом, но все-таки сказал:

— Давно было, еще в пятидесятые годы. По просьбе Манаева растачивал десятка полтора немецких гильз. Тогда я токарничал в мехмастерской, ну и… чего душой кривить, не смог отказать председателю колхоза в таком пустяке.

— Значит, Манаев уже в пятидесятые годы постреливал такими патронами? — еще не веря в удачу, опять спросил Антон.

Слабуха угрюмо хмыкнул:

— Ежику понятно, что не для елочных игрушек Иван Данилыч готовил те гильзы.

— Тимофей Григорьевич, — внезапно заговорил Слава Голубев, — помните; лет десять назад вы угощали меня зайчатиной и мы долго беседовали о винтовках?..

Старик исподлобья глянул на него:

— Ну, припоминаю.

— Что ж вы в тот раз мне этого не рассказали?

— Ты о патронах не спрашивал. Тебе хотелось узнать, у кого из карауленцев есть немецкая винтовка, а я таковой в Караульном не видел.

— Но ведь гильзы Манаеву растачивали до того разговора. Могли хотя бы намекнуть…

Слабуха качнул головой:

— Ух, какой смелый!.. Что в ту пору от моего намека изменилось бы? Манаев тогда председателем колхоза был в самом расцвете. Пусть ты даже и нашел бы у него винтовку, все равно ни шиша с ним не сделал, а мне в отместку за «намек» житья бы не стало. Иван Данилыч не таких соколиков, как я, в бараний рог скручивал.

— Если бы милиция тогда изъяла винтовку, убийство в Выселках не совершилось бы.

На угрюмом лице Слабухи появилась растерянность:

— Да у Манаева, возможно, этой винтовки и не было.

— То есть как не было?..

— Вот так, обыкновенно… Иван Данилыч говорил, что те гильзы нужны какому-то другу.

Голубев, похоже, хотел что-то возразить, но Бирюков остановил его:

— Хватит, Слава, рассуждать на тему: «Что было бы, если»… — И вновь обратился к старику: — Тимофей Григорьевич, можете точно вспомнить, в каком году растачивали гильзы?

Старик задумался:

— А в каком была хрущевская денежная реформа?

— По-моему, в шестьдесят первом.

— Разве не в пятидесятые годы?

— Нет, — Антон, пошарив по карманам, нашел пятирублевую купюру и показал Слабухе: — Смотрите, тысяча девятьсот шестьдесят первый год указан.

— Без очков мелкие буквы не различаю, — Слабуха виновато вздохнул: — М-м-мда, значит, обмишулился я. Не в пятидесятых годах это было, а в январе шестьдесят первого. Почему запомнил? Манаев мне за работу бутылку поставил. И покупал ее уже за новые деньги. Старыми поллитровка стоила двадцать один двадцать. Иван же Данилыч заплатил всего два рубля двенадцать копеек. Мы еще посмеялись с ним, дескать, совсем водка подешевела, почти задарма пьем.

— Фамилию или имя того друга, которому делал гильзы, Манаев не говорил?

— Об этом не было разговора. После работы прямо в мастерской быстренько распили поллитровку и разошлись.

— Других «винтовочных» заказов не выполняли?

— Еще формочку для отливки пули вытачивал. Провозился долго — надо было калибр тютелька в тютельку соблюсти. Но все-таки сделал удачно.

— И все?..

— Все. Чего не было, про то сочинять не стану. — Старик хмуро посмотрел на часы. — Как бы мне председателя не проворонить. Он, неугомонный, круглый день челноком туда-сюда мотается…

— Сейчас следователь запишет ваши показания и можете быть свободным, — сказал Антон. — Кстати, если насчет арендного подряда хотите с председателем переговорить, то Виталий Ложников согласился взять вас напарником.

Слабуха вроде повеселел:

— Раз согласился, то станем работать. Лишь бы поскорее Анну Клепикову, чтоб ей тошно стало, на пенсию выгнали. А то опять с оплатой не разберешься.

— Она ведь теперь не главным бухгалтером…

— Эта баба и в экономистах прежнюю политику зажима крестьянина гнет.

— Тимофей Григорьевич, а у Водорьяпова с Клепиковой не было стычек по оплате? — внезапно спросил Бирюков.

Старик пожевал губами:

— Видишь, в чем тут дело… Леня наизусть знал все законы. Анна Ивановна, бывало, чуть против него взбрыкнет, он сразу — параграфом ее по носу! И деваться бабе некуда. Леня ушлый насчет этого был. К физическому труду, прямо скажу, с ленцой относился, но по части законов и пронырливости равных Водорьяпову в Караульном не было. Оттого Клепикова и не задирала перед ним хвост.

— Лично вы хорошо его знали?

— Неплохо. В первый год, когда Водорьяпов здесь объявился, он квартировал у меня. Ждал, пока колхозный дом достроят. Дело к зиме катилось. В одно из воскресений старуха моя в райцентр уехала, внуков проведать, а я по первому снежку отправился утречком с ружьишком зайцев потропить. Завлекся на охоте до темноты. Вечером вхожу в избу — холодрыга, хоть волков морозь. А квартирант мой завернулся в овчинный тулуп и на диванчике кемарит. Спрашиваю: «Леня, ты что это печку не протопил?» — «Дровишек, Григорьич, наколотых не нашел». — «Чурок пиленых — полон двор, топор — в сенях. Взял бы да наколол». — «Об этом, Григорьич, я не догадался»… — Слабуха исподлобья с усмешкой глянул на Антона. — Видишь, какой «недогадливый» на физическую работу был…

— А как Водорьяпов к директрисе Дома культуры относился?

— В то время, когда у меня квартировал, никак. Вроде бы косил на Изольду глаз, но не ухаживал за ней. Это они снюхались после смещения Манаева.

— В селе что-нибудь говорят об убийстве Водорьяпова? — снова задал вопрос Антон.

— В первые дни ничего не говорили. Теперь несут всякую околесицу.

— Что, например?..

— Сошлись вроде бы на том, будто городские таксисты прибили Леню за старые грехи.

— От кого вы слышали?

— От мужиков, с которыми могилу копал. Им же вроде Иван Данилыч Манаев такую байку рассказывал.

— Сами не верите в такое?

Старик пожал плечами:

— Тут хоть верь, хоть не верь. Три года с лишком Водорьяпов жил в Караульном, не тужил. Стоило за арендный подряд взяться — на тебе, Леня, подарок ко дню рождения…

Колхозная контора постепенно стала заполняться служащими. Захлопали двери кабинетов, в коридоре послышались голоса. Видимо, закончилась утренняя планерка.

Лимакин задал Слабухе еще несколько уточняющих вопросов и протянул ему листки протокола. Слабуха дрожащей рукой накорябал под показаниями подпись и сразу заторопился к председателю.

Антон Бирюков отправил участкового Ягодина за Манаевым. Попутно попросил его узнать в бухгалтерии, не появилась ли на работе Анна Ивановна Клепикова. Вышедший из кабинета Ягодин буквально через минуту вернулся и отдал Бирюкову небольшой листок.

— Анна Ивановна спозаранку приходила домой к секретарше Люде, — сказал участковый, — и оставила у нее записку для председателя…

На половинке листа машинописной бумаги канцелярским почерком было написано:

«Сергей Игнатьевич, я срочно уезжаю, чтобы отвезти Георгия Макаровича в областную больницу. У него совсем плохо стало с головой. Оформите мне на два дня отпуск без содержания. Вчера много раз пыталась к вам зайти для личного разговора, но вы были заняты со следователями».

Бирюков молча передал записку Лимакину и повернулся к участковому:

— Не мешкая сходи за Манаевым, пока Иван Данилович тоже куда-нибудь не уехал.

Не успел участковый закрыть за собой дверь, в нее тут же заглянул возбужденный Сергей:

— Кабинет свободен, можете занимать. Скоро вернусь!

— Куда торопишься? — спросил Антон.

Сергей хлопнул ладонью по карману джинсов с торчащей оттуда газетой:

— Районная пресса подает тревожный сигнал. Надо срочно разобраться с доярками…

Глава 14

Иван Данилович Манаев с тяжелым вздохом опустился на предложенный стул и сокрушенно сказал:

— Вот, шут побери, заварилась у нас каша. Не успели одного зарыть — другой гроб строгать надо.

— Да, подобранные вами кадры оказались с сомнительным прошлым, — проговорил Бирюков.

Манаев моргнул заплывшими глазками:

— Пока я возглавлял колхоз, они работали добросовестно. Не пойму, какая вожжа им под хвост попала. Видать, к новым условиям не приспособились…

Антон заговорил об Аксеновой. Иван Данилович без утайки рассказал, что накануне дня похорон Водорьяпова поздно вечером она приходила к нему, чтобы поговорить о Леониде Николаевиче. За ужином попросила чего-нибудь выпить. Манаев достал бутылку водки, привезенную днем из райцентра, и вдвоем незаметно «уговорили» ее.

Изольда сказала, что кто-то из старых врагов свел с Леонидом Николаевичем счеты. Потом она призналась, что сама во многом виновата. Мол, проболталась подругам в новосибирском ресторане о своем нынешнем адресе. А подруги дали адрес бывшему мужу, который недавно привез ей повестку в суд для расторжения брака. Вот муженек по злобе, наверно, передал адрес врагам Леонида Николаевича.

— «Враги» из таксистов? — спросил Бирюков.

— Изольда конкретно ничего не говорила. Про таксиста мне Анна Ивановна Клепикова рассказала, как ехала с черным усатиком от агропрома на вокзал. Из таких двух рассказов я и сделал вывод относительно таксистов, — быстро ответил Манаев и, встретившись со взглядом Антона, смутился: — Не верите в мое предположение?

— Может, и поверил бы, Иван Данилович, да убили-то Водорьяпова… из немецкой винтовки.

— Разве не из револьвера?

— Нет. Что любопытно, самодельная свинцовая пуля отлита из охотничьей дроби… — сказал Антон и опять умышленно сделал паузу.

Манаев всплеснул пухлыми руками:

— Гляди, как хитро замаскировались, разбойники! Где это они выкопали иностранную винтовку?

— Не у вас?.. — в упор спросил Бирюков.

И без того узкие глаза Манаева совсем стали щелками, словно он хотел зажмуриться от внезапно охватившего его страха:

— Вы чего такое говорите?! Я никогда не имел запрещенного оружия. Можете проверить… Скрывать не стану, есть у меня разрешение милиции на владение двуствольным дробовиком, с которым охотился много лет подряд. К слову сказать, как с председательством неприятности начались, всю охоту забросил. Зачем мне в придачу к хорошему ружью поганая винтовка?

— И винтовочных немецких гильз у вас не было?

— Нет, нет! Никогда не было.

— А вот Слабуха нам рассказывал, как по вашей просьбе растачивал на токарном станке у гильз для немецкой винтовки капсюльное отверстие.

— Ничего не знаю! — решительно отказался Манаев. — Это чекист небылицу наплел на меня. Ей-богу, наплел!

— Зря, Иван Данилович, все категорически отрицаете. Это было в январе шестьдесят первого года. В благодарность за выполненную работу вы со Слабухой распили в мастерской бутылку водки, купленную за два рубля двенадцать копеек новыми деньгами. И еще пошутили, будто водка подешевела…

— Вот память у Тимофея! — смущенно воскликнул Манаев. — Надо же так крепко запомнить, а?.. У меня совсем тот случай из головы вылетел.

— Что это за гильзы были? — спросил Антон.

— Кто их знает… припоминаю, вроде Вениамин Юрьевич Шурыгин из областного управления сельского хозяйства просил меня довести до ума несколько патронов, в которые наши охотничьи капсюли не входили.

— Форму для отливки пули тоже он просил выточить?

— Ясно дело! Коли товарищ Шурыгин патроны приспосабливал, так и пули ему нужны были.

Бирюков повернулся к молчаливо сидящему Голубеву:

— В каком году Вениамин Юрьевич стал работать в областном управлении?

— Минуточку… — Голубев торопливо вытащил из кармана записную книжку. — Шурыгин появился в облсельхозуправлении с июня семьдесят второго года. До этого был директором совхоза в Томской области.

— Неувязка получается, Иван Данилович…

— Вот, шут побери, кто же об этом меня просил?.. Кто-то из новосибирцев или из райцентра… Нет, не могу вспомнить.

— Если не вспомните, придется вам самому отвечать, — сухо сказал Антон.

— А как докажете? Я возьму и напрочь откажусь…

Бирюков посмотрел в настороженно прищуренные глаза Манаева:

— Иван Данилович, вы не ребенок и прекрасно понимаете, что убийство человека — не пустяк, который можно списать на хозяйственные убытки. Следствие продлится до тех пор, пока не выяснится истина.

— Хотите записать меня в убийцы?

— Записывать еще рано, но подумайте сами: если у вас были немецкие гильзы, значит, была и винтовка. Или не так?..

Манаев опустил голову. Словно астматик, тяжело задышал.

— Так, товарищ прокурор, так… — с трудом проговорил он. — Была у меня винтовочка, да… сплыла.

— Давайте по порядку. Где ее раздобыли?

Кое-как отдышавшись, Иван Данилович стал рассказывать. Родился он в селе Караульном. В сорок первом году, когда началась Отечественная война, закончил второй класс сельской школы. В райцентре проживал его двоюродный брат-одногодка. Каждое лето Гаврик, так звали брата, приезжал в Караульное, где в военную годину жилось трудновато, но картошки хватало вдоволь.

Году в сорок пятом или сорок шестом Гаврик прикатил в Караульное на велосипеде. Привез в мешке немецкую винтовку и две солдатские каски, доверху набитые патронами. Нашел он все это в железнодорожном вагоне с трофеями. Винтовка оказалась отличной. Манаев со ста метров запросто сбивал из нее глухаря первым же выстрелом. Зимой планировали добывать лосей, но в азарте расстреляли за месяц все патроны. Остались пустые гильзы. Хотели зарядить их охотничьим порохом с самодельными пулями, да капсюли наши не подошли. Спрятали винтовку под крышей сеновала и забыли про нее.

После семилетки Манаев закончил курсы ветеринарных фельдшеров и стал трудиться в родном колхозе. Был молодой, энергичный, спиртным не увлекался. В середине пятидесятых годов, когда в сельском хозяйстве начались реформы, двадцатипятилетнего ветеринара по рекомендации районных властей единогласно избрали председателем колхоза. Дипломов о высшем образовании тогда не требовалось. Главное внимание обращали на то, умеет ли человек руководить.

Когда Манаев возглавил колхоз, к нему потянулись разные начальники от районных до областных. В основном ехали в «Верный путь» любители поохотиться. Отстрел лосей к тому времени уже ограничили лицензиями. Но высокопоставленных товарищей эти ограничения не касались. Сопровождая гостей по окрестным лесам, Манаев сам пристрастился к охоте. И тут, спустя много лет, Иван Данилович вспомнил о немецкой винтовке. Заминка вышла с патронами. Раздобыть их оказалось не под силу самым влиятельным друзьям. Выручил колхозный токарь Тимофей Слабуха, взявшийся расточить сохранившиеся у Ивана Даниловича гильзы…

— Где же теперь эта винтовка? — спросил Антон.

— В конце семидесятых годов отдал Вениамину Юрьевичу.

— Иван Данилыч! — воскликнул Слава Голубев. — Я о Шурыгине все разузнал. Вениамин Юрьевич был пьяница, взяточник, но охотой никогда в жизни не увлекался.

— Не могу с вами согласиться. Шурыгин часто выезжал за компанию на лосей и пострелял из той самой винтовки изрядно. Честно сказать, стрелок был никудышный. Лично ни одного лося не завалил, только подранков делал. Беда в том, что любил перед охотой рюмочку пропустить, а с пьяных глаз, известно, хорошо не прицелишься.

— Может, по пьянке он действительно охотился «за компанию», но оружия у него никогда никакого не было, — настойчиво сказал Слава. — Так что сочиняйте о ком угодно, только не о Вениамине Юрьевиче.

— Вот, пень старый, опять промашку дал. Совсем никудышная память стала, особенно когда волнуюсь.

— Говорите правду, и волноваться не надо будет, — посоветовал Антон.

— Без волнения такое не расскажешь.

— Что «такое»?

— Ну, как же… Незаконно хранил винтовку, из которой, по вашим словам, убийство совершено, а ее, стыдно признаться, у меня украли…

Это был уже иной, более сложный для следствия поворот, и Антон Бирюков стал выяснять, насколько Иван Данилович искренен в своем новом «признании». Тот опять ударился в прошлое и принялся рассказывать, как в семьдесят девятом году переселялся из пришедшей в негодность хатенки в новый двухэтажный особняк. Помогали ему перевозить вещи колхозники, но кто конкретно — теперь уже вспомнить трудно. Винтовка вместе с патронами в холщовом мешочке из-под дроби была упрятана в брезентовый чехол. Ружье же с боеприпасом хранилось в специальном металлическом шкафчике, под замком. Примерно через полмесяца после новоселья хватился — ружье на месте, а чехла с винтовкой нет. Выяснять у помогавших колхозников побоялся, так как чувствовал ответственность за незаконное хранение нарезного оружия и не захотел рисковать. Таким образом винтовка канула в неизвестность.

— Неужели ни одного из помощников не запомнили? — недоверчиво спросил Антон.

— Кроме Тимофея Слабухи да Гоши Клепикова, считай, никого не помню. Выпивши был, — Манаев тяжело вздохнул. — Положа руку на сердце, подозревал тогда, что Слабуха тайком уволок винтовку. Между нами говоря, чекист втихомолку постреливал тогда лосей, а ружьишко имел неважнецкое…

— А Клепиков не мог унести?

— Нет, не мог.

— Почему?

— Во-первых, Гоша сильно меня уважал. Во-вторых, трусил из винтовки стрелять. Он, кроме собственного дробовика, никакого оружия не признает.

— Что о нем можете сказать как о человеке?

— Да что про Гошу скажешь… Недоразвитый, но по исполнительности — лучшего бригадира не сыскать. С новым председателем Гоше, ясно дело, не сработаться. Ему любое пустяковое задание надо разжевать и в рот положить.

— А в охотничьих делах как?..

— Только в компании и только по подсказке. Гоша у нас в основном загонщиком был да туши убитых лосей разделывал. Грузчик опять же незаменимый. Силой бог его не обидел.

— Стреляет хорошо?

— Почти никогда не стрелял. Надеялся, что другие зверя завалят. По стрельбе Изольда Аксенова мастерица была. Из дробовика, на спор с Вениамином Юрьевичем, с пятидесяти метров подброшенную пустую поллитровку вдребезги разносила.

— Она тоже с вами охотилась?

— Непременно, когда Вениамин Юрьевич приезжал. Девка в таежном краю выросла.

— Из винтовки Аксенова стреляла? — внезапно спросил Антон.

Иван Данилович растерянно заморгал:

— К тому времени, когда Изольда здесь появилась, винтовку у меня уже украли.

К концу разговора Бирюков твердо убедился в одном: сейчас винтовки у Манаева нет. Антон попросил Лимакина предъявить Ивану Даниловичу подшивку нарядов, обнаруженных в квартире Аксеновой. Манаев, слюнявя палец, равнодушно полистал переплетенный фолиант и пожал плечами.

— За бухгалтерские документы в прошлом году отвечала Анна Ивановна Клепикова. С нее и спрашивайте, как она прошляпила деловые бумаги.

— Ваше какое мнение на этот счет? — спросил Бирюков.

— От моего мнения теперь ничего не зависит. Затеял ту противозаконную акцию небезызвестный вам товарищ Кролов. За что и поплатился. Не зря в народе говорят: не рой яму другому — сам в нее угодишь.

— Вы знали об исчезновении этих документов?

— Я знал, что Кролов полностью изъял прошлогодний бухгалтерский архив. После Анна Ивановна жаловалась, будто милиция вернула не все документы. Разбираться я не стал. Зачем влезать в чужие заботы?.. Теперь моя забота — стеречь склад.

— Кто же все-таки утащил у вас винтовку? — внезапно вернулся к прежней теме Антон.

Манаев торопливо развел руками:

— Не знаю. Но я хочу сказать, ведь таких винтовок немцы не один миллион изготовили. Может быть, что моя винтовочка, хотя она и украдена, с этим убийством не связана.

— Конечно, немецких винтовок много, — согласился Антон. — Однако, Иван Данилович, скажу вам любопытную деталь: точно такую самодельную пулю, какой убит Водорьяпов, десять лет назад обнаружили в лосе, застреленном охотоведом нашего района. Экспертиза показала, что обе пули — из одного и того же винтовочного ствола. Если учесть, что выезжавший с вами на охоту Вениамин Юрьевич, как вы говорите, «делал» лосей-подранков, то вывод напрашивается сам собой…

Манаев уставился на Бирюкова. Какое-то время он словно лишился дара речи. Потом, приходя в себя, виновато хихикнул:

— Скажи, какое совпадение, а?.. Тут, ясно дело, на меня шишки валются. Ох, Вениамин Юрьевич — бедовая голова!.. Изольду мне подсуропил, через нее Водорьяпов в колхоз проник. В придачу еще и сам, охотник липовый, в подраненных лосях пули оставил. Зачем я с ним связался? Теперь кусаю локти, да поздно. Не знаю, как перед вами оправдаться…

— Где вы находились в ночь убийства? — спросил Бирюков.

— По ночам я стерегу склад горюче-смазочных материалов. Там и находился.

— Не отлучались со склада?

— Куда мне отлучаться?.. Из озорного возраста я уже выжил. Да и в молодости распутством не грешил. Так что сторожевую службу несу исправно, чтобы без пенсии не оказаться.

— Не спали той ночью?

— Как можно на посту спать?! — будто удивился Манаев. — Нет, я добросовестно отношусь к своим обязанностям. Слово себе дал, дотянуть служебную лямку без дальнейшего позора.

— В селе подозрительного в ту ночь не заметили?

— Вроде ничего не видел. Ночь была светлая. Вот, припоминаю, где-то возле полуночи Виталий Ложников на «Волге» со стороны райцентра прикатил домой.

— А Баранов в какое время приехал в Караульное?

— Разве Эдуард куда-то ездил?..

— Ездил.

— Значит, опять тайком от жены по любовным делам шустрил. Красный «Запорожец» Баранова я знаю, но в ту ночь он мне на глаза не попадался.

— И верхом на лошади никого не видели?

— Верховых у нас часто можно встретить… — Иван Данилович улыбнулся. — К примеру сказать, я сам тем вечером, перед дежурством, по селу гарцевал в седле. На пасеку к Гоше Клепикову ездил. Трехлитровый бидончик меду привез. Там два моих улея присоседились, чтобы медком иногда побаловаться. Вернулся засветло. Супруга даже удивилась, мол, очень уж быстро прискакал. Ну а чего долго валандаться, если Гоша по договоренности заранее из моего улея мед откачал.

— Клепиков на пасеке был?

— Да, с Анной Ивановной в «Ниве» раньше меня туда приехал.

— А когда они домой вернулись?

— Вот этого не видел.

Глава 15

От разговора с Манаевым у Антона Бирюкова остался тяжелый осадок. Создавалось впечатление, что Иван Данилович что-то утаивал, недоговаривал до конца. Это же заметили и Слава Голубев со следователем. Укладывая протокол допроса в «дипломат», Лимакин задумчиво сказал:

— Изольда, оказывается, метко стрелять умела… — И с упреком посмотрел на участкового: — Видишь, какие дела на твоем участке творились…

Сидевший словно в воду опущенный Ягодин виновато дернул плечами:

— Я здесь участковым всего три года.

— А до этого двадцать с лишним лет в Караульном прожил и о винтовке у Манаева не знал.

— Иван Данилович мужик хитрый, насобачился из любых положений выкручиваться. Его запросто не расколешь.

— Вот что, друзья, — сказал Бирюков. — Надо кому-то из нас побеседовать в домашней обстановке со стариком Широниным, который был понятым. Он после операции по ночам «супчик хлебает», авось за трапезой что-нибудь видел из окна.

Лимакин крутнул головой.

— Ничего Кузьма Трофимович не скажет. При осмотре места происшествия в Выселках я на эту тему заговаривал с ним. От всего старик отказывается.

— Знаешь, тогда была необычная ситуация. Не каждый же день в селе убийства случаются. — Антон посмотрел на Ягодина: — Ты не против поговорить с Широниным?

Участковый смущенно потупился:

— У нас с ним напряженные отношения. Кузьма в обиде на меня за антиалкогольную профилактику.

Антон повернулся к Голубеву.

— Придется, Слава, тебе сходить к старику и побеседовать, что называется, по душам. А ты, Андрюша, постарайся выяснить алиби Тимофея Григорьевича Слабухи. С ним-то в каких отношениях?

— Слабуха побаивается меня, но жена его, баба Варя, уважает за то, что сдерживаю Тимофея от выпивки.

— Вот с бабой Варей и поговори. Не отлучался ли старик из дома в ту печальную ночь?

Голубев кивнул участковому:

— Пошли, покажешь, где живет Широнин.

Оставшись вдвоем с Лимакиным, Бирюков вернул следователю лежавшую на столе подшивку бухгалтерских документов.

— Надо тщательно проштудировать этот талмуд. По-моему, в нем что-то не чисто…

— Вчера мельком уже полистал наряды. На первый взгляд ничего особенного. Обычные хозяйственные работы, с обычной тарифной оплатой. Вернемся домой — изучу досконально. Чтобы разобраться в этой цифири, нужно основательно попотеть, — ответил Лимакин и усмехнулся: — Смотри, как вывернулся Манаев с винтовкой! Украли, мол, и концов нету…

Антон встал из-за стола, подошел к окну:

— Хорошо, что Иван Данилович не сказал, будто утопил винтовку в пруду. Пришлось бы понырять. А он, кажется, близок к такому ответу был, да, видимо, испугался, что мы заставим осушить пруд.

— У меня насчет пруда тоже мысль зашевелилась, когда Данилыч изворачиваться начал. Соврал он, конечно, о краже, но попробуй теперь уличи.

— Да.

— Что-то об Изольде я задумался. Как тебе понравилась ее меткая стрельба по пустым бутылкам?

— Таежница…

— Не избавилась ли она от подельника по мошенничеству с автомобилями?

— Все может быть. Посмотри, Петя. Вроде бы Эдуард Баранов на всех парусах катит…

Из остановившегося у конторы «Запорожца» действительно вылез главный зоотехник колхоза. Ладонями стряхнув пыль с защитного цвета рабочей куртки-штормовки, он сунул в карман цепочку с автомобильным ключом зажигания и решительно вошел в контору. Через несколько секунд, громко поздоровавшись в приемной с Людой-секретаршей, Баранов без стука заглянул в председательский кабинет и растерялся:

— Извините, Сергея Игнатьевича нет?

— Проходите, пожалуйста, садитесь, — сказал Антон. — Это по нашей просьбе председатель оторвал вас от работы.

Зоотехник осторожно прикрыл за собой дверь, уселся возле стола и принялся нервно чесать искусанные комарами руки. Бирюков подал ему подшивку бухгалтерских документов:

— Посмотрите внимательно. Вам знакомы эти бумаги?

Баранов полистал бланки нарядов и, возвращая Бирюкову, с недоумением проговорил:

— Обычные наряды на выполненные работы из прошлогоднего архива.

— Раньше доводилось держать их в руках?

— Где? Может, в бухгалтерии только…

— А в своем кабинете?..

— У себя я бухгалтерского архива не держу.

Антон напомнил Баранову о прошлогоднем визите в «Верный путь» сотрудников милиции и о том, как к нему в кабинет входила Анна Ивановна с подшивкой документов, а вышла без них. Баранов подтвердил, что такой милицейский «визит» на самом деле был, но когда и с чем заходила к нему Клепикова, он не помнил.

— Давайте вспоминать вместе, — предложил Антон. — Сразу после ухода Анны Ивановны у вас в кабинете побывал Водорьяпов. Зачем Леонид Николаевич заходил и какой разговор с ним состоялся?

Внезапно на сосредоточенном лице Баранова мелькнула радость:

— Вон что!.. Ну, вспомнил. Правильно, заходил Водорьяпов. Только мы с ним ни о чем не говорили. Он забрал оставленные Клепиковой документы и тут же вышел.

— Постарайтесь вспомнить подробности.

Зоотехник задумался.

— Собственно, что касается подробностей, то я не в курсе дела… — заговорил он. — Утром, едва вошел в кабинет, вижу, милицейская машина к конторе подъехала. Удивился: чего ради?.. Не успел отойти от окна и сесть за стол — заходит Анна Ивановна Клепикова. Быстро подает документы и говорит: «Эдуард Федорович, сунь подальше в стол». Сразу ушла. Только я в нижний ящик стола положил бумаги — на пороге Водорьяпов. Раскрывает черный портфель: «Клади сюда!» — «Чего тебе?» — спрашиваю. Он: «Документы, которые Аннушка оставила». Я ничего не могу понять, а Водорьяпов шепотом: «Быстро шевелись, пока менты за глотку не взяли». Ну, честное слово, я, даже не поняв, что за документы оставила Клепикова, отдал их Водорьяпову. Тот захлопнул портфель, приложил палец к губам — молчи, дескать, и спокойно вышел из кабинета… Если это, на ваш взгляд, не подробности, то больше мне сказать нечего.

— После ни Клепикова, ни Водорьяпов по поводу этих документов к вам не обращались? — спросил Антон.

— Анна Ивановна обращалась, но я так и не понял, чего она хотела… — Баранов снова зачесал руки. — Когда милиция уехала, Клепикова опять зашла ко мне и попросила папку. Я ответил, что отдал Водорьяпову. Она глаза на меня вытаращила: «С ума сошел?! Я об этом тебя просила?!» Пришлось рассказать подробно, как вам сейчас рассказывал. Анна Ивановна в сердцах нахамила мне, мол, дурак ты, Эдуард Федорович, и дверью хлопнула. На следующий день встретил Водорьяпова, стал ему выговаривать, дескать, ну, друг, подвел ты меня так, что Клепикова дураком обозвала. Он расхохотался чуть не до слез: «Не расстраивайся зря. Мы с Аннушкой уже разобрались. Это она с испугу диагноз дурака тебе поставила». И правда, Клепикова будто забыла о документах, ни разу не заикнулась о них.

Антон взглядом указал на подшивку:

— Эти документы были или не эти?

— Товарищ прокурор, — словно взмолился Баранов, — ну, честное благородное, я тогда не разглядел их. Переплет похожий, так ведь у нас весь колхозный архив в одинаковом переплете…

Бирюков задал ему еще несколько вопросов. Потом спросил:

— А в котором часу вы вернулись в Караульное той ночью, когда был убит Водорьяпов?

Баранов повторил прежние свои показания:

— Приехал поздно, наверное, в первом или во втором часу ночи.

— Однако Манаев, охранявший склад, почему-то в ту ночь не видел красного «Запорожца», возвращавшегося в село.

— Когда я приехал, Манаева на складе не было, — заявил Баранов и запальчиво стал объяснять: — Понимаете, у меня бензин был на нуле! Думал, не дотяну до дома. А на складе есть бензоколонка для заправки частных автомашин. Подрулил попутно, хотел заправиться. В сторожке — темнота. Постучал в окно — Манаев не отозвался. Глянул на дверь, там замок висит!..

— Куда же сторож исчез? — спросил Антон.

— Будто я знаю, да?.. — обидчиво проговорил зоотехник. — Наверно, опохмеляться домой бегал. Пусть не выкручивается, алкаш, и не плетет на меня что попало!

Ситуация менялась прямо на глазах.

Только Баранов подписал протокол допроса, в кабинет ворвался рассерженный Сергей. Увидев главного зоотехника, хмуро бросил:

— Привет, Эдуард Федорович.

— Привет, — с вызовом ответил Баранов, поднимаясь со стула.

— Ну как там телята на выпасах? — спросил председатель.

— По первому разу всех обработали, — пробурчал зоотехник. — Через неделю будут чистыми.

— Давно бы следовало этим заняться.

— Так ведь чемерицы не было.

— Надо было мчаться в район, кулаком стучать, а не на телефоне висеть.

— Надоело по каждому пустяку глотку драть.

— А как ты хотел?.. Сложить ручки и ждать манны небесной? Нет, Федорович, так у нас с тобой дело не пойдет!

— Это еще посмотрим…

— Чего смотреть! И без того все видно, словно на ладошке. Или надеешься сам в председатели проскочить?

Баранов ухмыльнулся:

— Нужен мне такой хомут, как собаке пятая нога.

— Нужен, Федорович, нужен! Ты спишь и во сне его видишь. Пупынину о каждом моем шаге сплетничаешь! Дояркам мозги заправляешь: вот, мол, нагрел вас новый председатель с зарплатой, я никогда такого бы не сделал, я бы вам платил по-королевски. А за какие шиши, спрашивается, им платить, если они запустили коровенок и ни черта не надаивают?.. Еще хуже, вчера опять три тонны молока проквасили!

— У них же с горячей водой плохо, — хмуро возразил Баранов. — Молочные фляги кое-как моют.

— Выходит, председатель колхоза должен воду кипятить?

— Почему председатель… Гоше Клепикову надо хоть маленько думать, он же бригадир, не пешка.

— А главный зоотехник чем думает?

— У меня других забот хватает.

— Ну, делово-о-ой… Не выкручивайся! Ты же знал, что на ферме кавардак, но ни разу на планерках об этом не обмолвился. Слушай, как мы с тобой дальше будем работать?

— Не нравлюсь — пиши приказ. Без работы не останусь.

— Останешься! Вот только фермерство укрепится да рынок в стране заработает, все управленческие тунеядцы из колхозов по миру пойдут!.. — Сергей внезапно сник. — Ладно, Эдуард, катись на выпаса, долечивай телят.

Баранов, не попрощавшись, быстро вышел из кабинета. Антон Бирюков с упреком посмотрел на брата:

— Чего расходился, как самовар?

— А-а-а, зла не хватает… — Сергей выдернул из кармана джинсов измятый номер районной газеты и сердито швырнул ее на стол перед Антоном. — Прочитай на четвертой странице, как «Верный путь» шагнул в пропасть…

Антон расправил газету. В глаза сразу бросилась рубрика «Тревожный сигнал» и чуть пониже — заголовок заметки «Что же у нас происходит?..» Начиналась заметка своеобразно:

«Передовой наш колхоз в прошлом году оказался на краю экономической пропасти. С избранием председателем правления С. И. Бирюкова хозяйство сделало крупный шаг вперед, а именно: значительно снижена финансовая задолженность перед государством, получена большая экономия от сокращения управленческого аппарата, уменьшился расход горюче-смазочных материалов…»

Перечислив еще несколько достижений, не указавшие под заметкой своих фамилий доярки обрушились критикой на нового председателя за то, что «срезал» им заработки с трехсот рублей до ста восьмидесяти. Заканчивали письмо в редакцию они так:

«Несправедливость творится у нас потому, что С. И. Бирюков по специальности является механиком, а хозяйство наше в основном животноводческое. Естественно, специалисту-механику трудно разобраться в тонкостях животноводства. Между тем в „Верном пути“ более десяти лет добросовестно трудится главным зоотехником Э. Ф. Баранов — человек всеми уважаемый. Почему бы товарищу Баранову не возглавить хозяйство? Мы думаем, руководство района обратит внимание на наше предложение и сделает соответствующие выводы, пока не поздно».

Антон передал газету следователю.

— Понял что-нибудь? — сразу заговорил Сергей. — Передовой колхоз докатился до края пропасти. Пришел новый председатель, сделал крупный шаг вперед и… закувыркались в пропасть!

— Не придирайся, — сказал Антон. — Публикация, по существу, анонимная.

— В том-то и дело! Когда я на ферме устроил громкую читку, доярки обалдели. Ни одна из них не писала этого бреда, хотя на понижение зарплаты жалуются все. Однако никто из доярок не мечтает, чтобы во главе колхоза стал «всеми уважаемый» Баранов! Уж кто-кто, а доярки знают главного зоотехника как облупленного.

— Кто же, по-твоему, написал?

— Я не гадалка. Вот если бы рукопись посмотреть… — Сергей мельком глянул на телефон. — Пупынин без меня не звонил?

— Нет.

— Странно, почему молчит Михаил Михалыч?..

— Меня вот что интересует, — сказал Антон. — Баранов утверждает, что ночью, когда убили Водорьяпова, Манаев куда-то отлучался со сторожевого поста. У вас на складе есть бензоколонка для частников?

— Есть.

— Баранов, возвращаясь из райцентра, хотел заправить свой «Запорожец» и не смог. Вечером Иван Данилович ездил верхом на лошади к Клепикову на пасеку за медом. Надо бы как-то узнать, в какое время он оттуда вернулся?

— Этот ребус проще простого! — Сергей снял телефонную трубку, резко накрутил цифры и, кое-как дождавшись ответа, нетерпеливо выпалил: — Шура, седлай кобылу и — галопом ко мне!

Вскоре в кабинет вошел синеглазый с рыжеватыми усиками крепыш, судя по солдатским брюкам и рубашке, недавно вернувшийся с армейской службы. Остановившись у порога, громко поздоровался:

— Здравия желаю!

— Здорово, Шура, — ответил Сергей и представил парня: — Наш главный и единственный конюх. Внук Тимофея Григорьевича Слабухи, зовут Александром.

Парень белозубо улыбнулся:

— Шурой, а то и вообще Шуркой меня с детства называют.

По сравнению с мрачно замкнутым дедом внук оказался жизнерадостным бойким парнем. На вопросы он отвечал без запинки. Шура вспомнил, как накануне той ночи, когда в Выселках убили Водорьяпова, Иван Данилович Манаев около шести вечера пришел на конный двор и попросил лошадку, чтобы съездить на пасеку. С разрешения Шуры оседлал бывшего своего выездного мерина по кличке Мощный. Пригнал же его обратно только на следующий день утром, около восьми часов.

— Для чего он всю ночь продержал коня у себя? — спросил Антон.

— Сказал, что вечером торопился на дежурство. Бросил Мощному охапку сена, и тот простоял у него во дворе до утра.

— Это на самом деле было так?

— Не знаю. Я у деда живу, рядом с манаевской усадьбой. В тот вечер мы ужинали в восемь часов. Из окон нашей кухни двор Манаевых виден, как на ладони. Мощного там не было. Потом мы с дедом возле сарая пилили дрова до самой темноты. В двенадцатом часу дед стал укладываться спать, а я пошел на конный двор. Всегда там ночую, чтобы за лошадьми присматривать.

— Коня у Манаева в это время не видели?

— Откровенно сказать, не обратил внимания.

Антон посмотрел на Сергея:

— Какой распорядок дежурства у Ивана Даниловича?

— Летом — с одиннадцати вечера до семи утра.

«Ребус», казавшийся Сергею проще простого, оказался не разгаданным. Воспользовавшись случаем, Антон поинтересовался у Шуры, не уходил ли куда из дома в ту ночь его дед.

— Куда ему было уходить!.. — сказал Шура. — Мы так уработались, что бабушка утром говорила, мол, вот старый умотался, даже «соску» ночью ни разу не почмокал. Это она про курево.

Показания Шуры вскоре после его ухода подтвердил вернувшийся участковый. По словам бабы Вари, с которой Ягодин проговорил около часа, Тимофей Слабуха действительно в ту ночь из дома не выходил. После пилки дров он так заспался, что утром не успел побриться, когда приехал на машине председатель колхоза и забрал его в понятые. Сама баба Заря встала рано, в шесть часов ее разбудил Виталий Ложников, возвративший давно взятую в долг бутылку водки, которую старуха тут же запрятала подальше от глаз Тимофея Григорьевича.

Из понятых Тимофей Григорьевич заявился домой к обеду. Был мрачным. На вопрос бабы Вари — чего там в Выселках? — пробурчал, мол, застрелили Водорьяпова, и стал настойчиво требовать поллитровку. Видимо, узнал о ней от Виталия. Дело чуть не дошло до скандала. Баба Варя плюнула и отдала бутылку старику. Только было тот уселся за стол — Манаев принес большую миску карасей. Иван Данилович и раньше изредка угощал соседей свежей рыбешкой. Пришлось Тимофею Григорьевичу пригласить соседа к столу. Манаев, понятно, не отказался. После первой же рюмки он принялся «пытать» Слабуху о том, что случилось в Выселках. Баба Варя не стала слушать болтовню выпивших мужиков и ушла в огород полоть грядки.

Участковый не упустил случая, чтобы порасспрашивать бабу Варю о Манаеве, и узнал от нее более конкретное, чем рассказал внук Шура. Оказывается, когда Слабуха с внуком пилили дрова, находившаяся в кухне баба Варя видела через окно, как Иван Данилович с желтеньким бидончиком входил в свою ограду. Однако лошади возле его, дома в это время не было. Утром же на следующий день, после дежурства, Манаев у крыльца оседлал коня, кое-как взобрался на него и поехал вроде бы в сторону конного двора. Откуда этот конь взялся в ограде Манаева, баба Варя не знала.

— Другие соседи тоже говорят, что Манаев вечером на лошади к своему дому не приезжал. Только утром на другой день его видели в седле, — закончил сообщение Ягодин.

— Вот тебе и «ребус»… — посмотрев на Сергея, мрачно изрек Лимакин.

Сергей заходил по кабинету. Резко остановившись, он вдруг сказал:

— Пешком от пасеки до Караульного Данилыч прийти не мог! С его астматической одышкой шагать больше трех километров — занятие непосильное. Скорее всего он отдал кому-то мерина у околицы села. Надо выяснить: кому и для какой цели?..

Не успели обсудить сказанное Сергеем, пришел невеселый Слава Голубев.

— Пусто? — спросил Антон.

— Пусто, Игнатьич. Не ко времени оказался я у Широниных. — Слава присел на подоконник. — Старик какой-то пришибленный, а старуха — злее цепной собаки. Вдобавок я неудачно к ней обратился…

— Бабушкой назвал? — быстро спросил Сергей.

— Ну а она терпеть этого не может.

— Точно! Широнину надо называть только «тетя Клаша» или, на худой конец, «Клавдия Бонифатьевна».

— Жаль, раньше мне этого не подсказали, — вздохнул Слава.

— Что ж ты так долго у Широниных сидел? — спросил его Антон.

— Хотел разговорить Кузьму Никифоровича. Не получилось.

— Не пригласить ли нам старика сюда?..

— Бесполезно, — вместо Голубева ответил Сергей. — Если Кузьма начал запираться, никакими клещами из него правду не вытянуть. Через день-другой найду к нему ключик.

— Давай сделаем так, — сказал Антон. — Мы сейчас уедем. Без Анны Ивановны здесь пока делать нечего. Как только она появится в Караульном, сразу звони мне. А в ближайшее время попробуй вызвать на откровенность Широнина и разгадать манаевский «ребус».

— Слух, будто убийцу Водорьяпова уже поймали, распустить по селу можно?

— Со слухами будь осторожным, чтобы еще больше клубок не запутать. Сам увязнешь.

— Не увязну, не беспокойся, — Сергей подозрительно посмотрел на телефон. — Странно, почему молчит Пупынин?.. Позвонить ему, что ли?..

— Не скреби на свой хребет, — ответил Антон. — Если молчит, значит, есть причина.

Глава 16

Причину молчания председателя агропромышленного объединения Бирюков узнал, вернувшись домой, от Марины. Оказывается, Пупынин рано утром уехал в Новосибирск на совещание. Свежую районку он не видел, но о публикации письма доярок из «Верного пути», по всей вероятности, Михаилу Михайловичу известно, так как вчера к нему приходил редактор газеты Тямкин и они долго о чем-то беседовали.

На следующий день по пути в прокуратуру Антон решил переговорить с редактором районки. Несмотря на ранний утренний час, дверь просторного редакторского кабинета была распахнута. Склонив крутолобую голову, Тямкин сидел за столом, заваленным бумагами, и через массивные очки выискивал ошибки в корректурном оттиске будущего номера газеты. При появлении Бирюкова он суетливо заговорил:

— Наконец-то вижу у себя прокурора! Спасибо, что зашли! Вы почему игнорируете родную газету? В районе множество проблем юридического плана, но из прокуратуры — ни одной статьи.

— Нам бы разобраться с чужими писаниями, — сказал Антон, присаживаясь к столу напротив редактора.

— Это не оправдание!

— Может быть, но зашел я к вам не со своей статьей, а по поводу вчерашней публикации письма из колхоза «Верный путь».

— Боевая публикация! Хотя, признаться, проскочил в ней досадный стилистический ляп насчет пропасти. Вчера по этому поводу на редакционной летучке состоялся принципиальный разговор. Сотруднику, готовившему материал к печати, сделано серьезное внушение.

— Вы разве не заметили, что публикация анонимная?

Тямкин снисходительно улыбнулся:

— Понимаю, газета задела честь вашего родственника…

— Дело не в этом.

— Извините, а в чем? Письмо подписано доярками. Мы просто не стали перечислять их фамилии.

— Почему?

— Остереглись опечаток. Подписи у авторов неразборчивые. К тому же нельзя забывать, что случаи гонения за критику у нас еще не изжиты, — потупясь, ответил редактор и опять оживился: — Злободневные критические выступления нынче под сукно прятать нельзя. Думаю, в несмелости нашу газету не обвинят.

— Пожалуй, — сказал Бирюков. — Особенно потрясающую смелость вы проявили в прошлом году, опубликовав статью об отчетно-выборном собрании того же «Верного пути». В ней тоже была задета честь моего родственника.

Тямкин потер наморщенный лоб:

— За ту публикацию каюсь. Поддался влиянию. Статья была санкционирована лично Пупыниным, но, к сожалению, не согласована с райкомом партии.

— А вчерашнюю с кем согласовали?

— Это инициатива селькоров. Достоверность фактов мы проверили.

— У Пупынина?

— В агропроме специалистов много, — увильнул от ответа Тямкин.

— Следствию нужен оригинал этого письма.

— Извините, для какой цели?

— Для экспертизы, чтобы выявить анонимщика.

— Заверяю вас, письмо подписано доярками. Сейчас найду его в редакционном архиве.

Редактор, перебирая связку ключей, вышел из кабинета. Скоро он вернулся и отдал Бирюкову исписанный синей пастой лист бумаги с подклеенным к нему почтовым конвертом. Даже при беглом взгляде можно было понять, что письмо написано измененным почерком — буквы плясали, наклоняясь то вправо, то влево. Поддельными были и разноцветные подписи под строчкой: «Доярки бригады № 1 колхоза „Верный путь“».

— Видите!.. — указал на подписи Тямкин. — Подписи разных цветов. Видимо, доярочки расписывались каждая своей авторучкой.

Антон достал из кармана пиджака четырехцветную шариковую ручку. Несколько раз щелкнув меняющимися стержнями, сказал:

— Все четыре цвета в одной упряжке…

— Об этом мы как-то не подумали, — сокрушенно проговорил Тямкин.

— Напрасно. В критике надо думать над каждым словом, — сказал Бирюков и внимательно стал изучать редакционную правку письма.

Собственно, заметка пошла в печать почти без правки. В ней было добавлено только начало первого абзаца об «экономической пропасти», на краю которой оказался колхоз «Верный путь», и о новом председателе правления, сделавшем «крупный шаг вперед», да кое-где были расставлены запятые.

Встревоженный серьезной заинтересованностью прокурора публикацией, редактор искренне рассказал, что недавно ему крепко всыпали за отсутствие в газете злободневной острой критики и он опрометчиво подмахнул в печать подвернувшееся под руку критическое письмо из «Верного пути».

В прокуратуре Бирюков появился позднее обычного. Лимакин старательно изучал подшивку бухгалтерских документов.

— Что-нибудь интересное обнаружил? — спросил его Антон.

Следователь пожал плечами:

— Наряды как наряды. Правда, часто мелькают фамилии Баранова, Клепикова, колхозного агронома, заведующей фермой. Есть несколько оплаченных токарных работ, выполненных пенсионером Слабухой. Многие фамилии для меня не известны.

— Водорьяпова нет?

— Пока не попадался. Я, наверное, договорюсь со специалистами-строителями и назначу экспертизу.

— Назначай, только оперативно.

— Понятно, тянуть не буду.

Бирюков отдал Лимакину «письмо доярок». Тот внимательно прочитал его, затем достал записку Анны Ивановны Клепиковой, в которой она предупреждала председателя колхоза, что уезжает сопроводить мужа в областную больницу, и стал сравнивать почерк. Бирюков тоже наклонился над столом. И письмо, и записка были написаны синей пастой на одинаковой бумаге. Но пляшущий почерк «доярок» отличался от канцелярского почерка бывшего главбуха, хотя в начертании некоторых букв смутно угадывалось что-то похожее.

— Назначь, Петя, почерковедческую экспертизу этих писаний, — предложил Антон. — В придачу к ним запроси официально у Пупынина собранную им коллекцию анонимок на Сергея. Может быть, как раз в них и отыщем какой-нибудь намек на трагедию в Выселках.

Следователь удивленно вскинул глаза:

— Думаешь, Пупынин их отдаст?

— Куда он денется, если прокуратура официально затребует. В журнале учета все анонимки зарегистрированы, так что утаить или отказаться от них Михаил Михайлович не сможет. А мы по закону имеем право изымать любые документы для приобщения к уголовному делу.

— Как-то непривычно требовать от начальников такого ранга, каким является Михаил Михайлович. Чего доброго, из кабинета выгонит.

Антон улыбнулся:

— Придется тогда уволить тебя за непригодность к следственной работе. Привыкай трудиться в новых условиях.

— Слушаюсь и повинуюсь! — тоже с улыбкой ответил Лимакин.

В девять часов Бирюков начал оперативное совещание, чтобы обсудить выводы экспертов, связанные со смертью Изольды Аксеновой. Совещались недолго. По заключению криминалиста Лены Тимохиной и судебно-медицинского эксперта Бориса Медникова, Изольда покончила с собой «без посторонней помощи». Отпечатки ее пальцев на люстре и крюке в потолке показывали, что она заранее привязала к крюку петлю, а затем, «накачавшись» коньяком до такой степени, когда и море по колено, привела задуманное в исполнение.

— И все-таки поза, в которой находилась повесившаяся, вызывает сомнение, — сказал судмедэксперту Бирюков.

— Нет. Ты, прокурор, учти, что потерпевшая находилась в тяжелейшей стадии алкогольного опьянения. В таком состоянии можно повеситься сидя. Для этого надо сунуть голову в петлю и повалиться набок. Кстати, Аксенова приняла такую дозу спиртного, что, если бы не петля, смерть вполне могла наступить от алкогольного отравления. Вероятно, замысел у Изольды был или — или…

— Бригадира Клепикова все-таки направили в областную больницу?

— Пупынин уговорил главврача.

— А твое мнение?..

— Остается прежним. Через неделю, может и раньше, Георгия Макаровича оттуда выгонят, что называется, по чистой. Для областной больницы Пупынин — не авторитет.

— Не ошибаешься?

— Не ошибается тот, кто ничего не делает, — флегматично пробурчал судмедэксперт.

Антон повернулся к Тимохиной:

— Лена, как документы, обнаруженные у Аксеновой?..

— Документы подлинные, без малейших подделок. Старое письмо и адрес на почтовом конверте написаны рукой Водопьянова-Водорьяпова.

— Значит, Леонид Николаевич, как я и предполагал, приехал в Караульное «отмывать» нетрудовые деньги, — сказал Антон следователю.

— У меня на этот счет тоже никаких сомнений, — согласился Лимакин. — Вопрос только в том, кто оборвал его замысел? Старые друзья или здесь он кому-то насолил?

— Если винтовка из нашего района, значит, и «стрелки» наши.

— Рыбак рыбака видит издалека. Разве наша братва не может спеться с новосибирской или столичной братией?.. По-моему, слушок о дружках-таксистах не случаен. Скажи, не так?..

— Так, конечно. Однако настраивайся, Петр, на отработку местной версии до конца. Как только Анна Ивановна вернется из Новосибирска, сразу допроси основательно. Лишь у нее можно выяснить, с какой целью бухгалтерские документы попали к Водопьянову-Водорьяпову и ради чего она сочинила легенду…

Договорить не дал телефон. Бирюкова вызывал к себе первый секретарь райкома.

— Все, отвоевались по совести, — обреченно проговорил Лимакин. — Вступает в силу «телефонное право».

— Не умирай прежде времени.

— Мне-то что, я человек маленький. Ты будешь отдуваться. К Пупынину идти за анонимками или подождать, пока вернешься из райкома?

— Иди, не теряй время.

— А если тебе втык дадут?..

— Все равно будем работать по закону.

Глава 17

В кабинете первого секретаря райкома партии Павла Яковлевича Финажина Антон Бирюков, к своему удивлению, застал увлеченно жестикулирующего Сергея. Секретарь по возрасту был не намного старше Антона, чуть-чуть за сорок. Партийную организацию района он возглавил осенью прошлого года, заменив властолюбивого ветерана, срочно отправленного на пенсию за развал сельского хозяйства.

Когда Антон вошел в кабинет, Сергей умолк. Секретарь предложил Антону сесть и, словно завершая разговор, сказал Сергею:

— Хорошо, с редактором газеты обещаю разобраться.

— А с дотацией на молоко, Павел Яковлевич?.. — быстро выпалил Сергей.

— Постараюсь убедить Пупынина, чтобы восстановил колхозу дотацию. Только придется, Сергей Игнатьевич, деньги на содержание пупынинского аппарата все-таки перечислить.

— Значит, предлагаете компромисс? Как я колхозникам после этого в глаза смотреть буду?

— Соберите правление и обсудите с народом, что лучше: сэкономить восемьдесят тысяч и потерять без дотации двести двадцать или наоборот? Уверен, колхозники вас поймут и не осудят.

— Разве это перестройка! Это ж вымогательство! — загорячился Сергей.

— Все разом перестраивается только в сказке. Я на днях к вам приеду и Пупынина привезу. Сообща разберемся во всех ваших сложностях. Работайте уверенно. — Секретарь протянул Сергею руку. — До встречи в Караульном.

Сергей поднялся. Уже от двери сказал Антону:

— Я там подожду тебя, разговор есть…

Когда закрылась дверь, Финажин проговорил:

— Энергичный у вас брат.

— Сдерживать его надо, — ответил Бирюков.

— Это лучше, чем подталкивать… — Секретарь помолчал. — Пригласил вас, Антон Игнатьевич, вот по какому поводу. Вчера мы с Пупыниным ездили в Новосибирск на совещание. Что-то Михаил Михайлович недоволен прокуратурой. Говорит, следствие ведется вяло. Вместо того, чтобы оперативно искать преступника, допрашиваете непричастных к делу людей, нервируете их. Не разобравшись с убийством, допустили самоубийство. Мне хочется знать: в чем загвоздка?

— Загвоздки, Павел Яковлевич, как таковой нет. Идет обычная розыскная работа. Преступление сложное. Если бы убийца был известен, мы сразу начали бы с него, — спокойно сказал Бирюков и стал рассказывать о проведенном этапе расследования.

Ни разу не перебив, Финажин внимательно выслушал Антона. Чуть подумав, согласился:

— Действительно, очень сложный клубок. Не посодействовать, чтобы областные органы помогли?

— Не надо, — отказался Антон. — Управимся своими силами. Самая трудная, черновая работа уже сделана.

— От райкома помощь нужна?

— Спасибо, у вас и без того забот хватает.

— Да, трудностей в районе много. Перестраиваемся крайне медленно, со скрипом. Вы, насколько знаю, местный уроженец и давно здесь работаете. Скажите откровенно: отчего, по вашему мнению, район оказался в такой прорухе?

— Это, как говорится, вопрос на засыпку.

— Нет, спрашиваю без подвоха. Хочется знать мнение районного прокурора.

— Тогда позвольте спросить и вас…

— Пожалуйста.

— Как вы относитесь к подхалимам?

— Терпеть не могу.

— В таком случае вам придется провести большую кадровую чистку… Без этого район из прорухи не вытянуть. Проще всего свалить все беды на застойное время, однако многое зависело от вашего предшественника. Не любил он принципиальных, беспокойных людей, окружал себя угодниками и мастерами победных рапортов. Послушные были в почете, принципиальные — в опале.

Финажин поправил бумаги на столе:

— Вы подтверждаете мои мысли… Кадровый вопрос в районе, пожалуй, самый больной. Все ждут руководящих указаний. Даже редактор районной газеты и тот с каждым пустяком бежит в райком партии за «санкцией». Человек явно не на своем месте, но заменить некем…

Разговор продолжался более получаса.

Выйдя из райкома, Бирюков огляделся. Сергей сидел на подножке «газика» и в компании с четырьмя мальчишками лет по семь-восемь за обе щеки уплетал мороженое.

— В колхоз мужиков вербую, — кивнув на мальчишек, скороговоркой сказал он Антону. — Обещают после школы выучиться на механизаторов. Приедут ко мне работать.

— Ты хотел что-то рассказать? — спросил Антон.

— Новости — закачаешься!.. — Сергей сунул одному из мальчишек металлический рубль. — Амба, мужики, разбегаемся. Продолжайте обмораживаться без меня.

Мальчик, повертев монету, неуверенно проговорил:

— Дядя Сережа, поровну не получается…

— Что?

— На четыре мороженых надо восемьдесят копеек. Двадцать остаются лишними. Правильно?

— Правильно! Когда вырастешь, главным бухгалтером возьму. А двадцатник — премия тебе за математический талант. Дуйте к мороженщице, пока торгует!

Мальчишки, обгоняя друг друга, со всех ног бросились к очереди, вытянувшейся у летнего павильона с мороженым.

— Ты что, сам на прием к первому напросился? — спросил брата Антон.

— Нет, приехал по персональному вызову. Товарищ Пупынин изобразил меня Финажину таким идиотом, что Павел Яковлевич захотел лично посмотреть в мои глаза. Я, понятно, в долгу перед Пупыниным не остался и высказал все, что о нем думаю. Даже на душе посветлело.

— Это и хотел мне рассказать?

— Братан, у каждого своя боль… — Сергей посмотрел по сторонам, куда бы бросить пустой картонный стаканчик из-под мороженого, и, не увидев поблизости урны, швырнул его в открытую дверцу «газика». — Тебе я привез такую шараду, которая посложней ребуса. Короче, Манаев накануне той злодейской ночи, когда убили Водорьяпова, вернулся в Караульное с пасеки действительно засветло, только не на коне. В «Ниве» с супругами Клепиковыми прикатил.

— Где же и кому Иван Данилович коня оставил?

Сергей пожал плечами:

— Вчера вечером после вашего отъезда я зашел к Кузьме Широнину, так сказать, «посоветоваться» с ветераном насчет заготовки сена. Слово за слово перекинул мостик к текущим событиям в Караульном. Старик увлекся и выложил мне «свои соображения».

— Старики часто приукрашают…

— Широнин — не исключение. Но со мной Кузьма Никифорович был искренен. Говорит, Иван Данилович выбрался из «Нивы» возле особняка Клепиковых и с желтым бидончиком отправился наискосок через улицу к своему дому. Георгий Макарович тоже вылез из машины и понес тяжеленную флягу, наверное, с медом в свой двор. А «Ниву» в гараж загоняла Анна Ивановна.

— Любопытно…

— Дальше еще любопытней, — не дал Антону договорить Сергей. — В три часа ночи, когда Широнин сел у открытого окна на кухне хлебать куриный супчик, к дому Манаева кто-то подъехал верхом на коне. Открыл ворота, загнал конягу в ограду и словно в воду канул. Кто это был, Кузьма угадать не смог, так как всадник приехал из противоположного конца села. Если бы он со стороны Выселков ехал, то, чтобы попасть к дому Манаева, ему пришлось бы проехать мимо окон Широнина, и старик наверняка бы разглядел, кто это такой. Вот ребус, да?..

— С Манаевым не разговаривал?

— Иван Данилович стороной меня обходит. Похоже, совесть у него не чиста.

— Если он на последнем допросе бессовестно лгал, то не пойму, на что рассчитывал?

— Данилычу соврать, как дураку с горы скатиться. На каждом собрании он городил «прожекты» изобилия и, не краснея, обещал колхозникам светлое будущее. Короче, за многолетнюю председательскую деятельность Данилыч настолько привык к болтовне, что без этого и жизни не представляет. Да еще на заступничество Пупынина по старой дружбе надеется. Сегодня раньше меня в райцентр умчался. Сейчас наверняка у Михаила Михалыча пасется.

Вернувшись в прокуратуру, Бирюков принялся разбирать накопившиеся за последние дни жалобы. Было их много. Жаловались прокурору и старые, и молодые. Обиды, обиды, обиды… Большая часть жалоб была порождена самой элементарной юридической безграмотностью и равнодушием районных начальников к чужой боли. В таких случаях Бирюков сразу снимал телефонную трубку, набирал номер руководителя предприятия или хозяйства, и наболевший вопрос тут же решался без всяких затруднений.

В кабинет вошел сияющий Лимакин. Положив перед Бирюковым сколотую большой канцелярской скрепкой пачку бумаг, весело сказал:

— Психологический бой с товарищем Пупыниным выигран! Коллекция анонимок из колхоза «Верный путь» перед вами.

Бирюков отложил жалобы и принялся листать анонимки. Судя по входящим номерам и датам, начали они поступать в агропромышленное объединение чуть ли не на следующий день после отчетно-выборного собрания, когда сместили с председательского поста Ивана Даниловича Манаева. Суть почти всех анонимок сводилась к одному и тому же: верните нам прежнего, заслуженного председателя!.. Писали «колхозники», «доярки», «животноводы», «механизаторы», и просто «очевидцы», которые, например, сообщали, как новый председатель С. И. Бирюков в День 8 марта обнимал замужнюю секретаря-машинистку Люду и хотел поцеловать, но она вырвалась из его нахальных рук. Под большинством писем никаких подписей не было. Под другими стояли неразборчивые закорючки. Почерк на всех был явно измененный.

— Сегодня же отправь эти кляузы на экспертизу, — возвращая анонимки Лимакину, сказал Антон. — Там, в агропроме, Манаева не видел?

— Чуть не столкнулся с ним в приемной Пупынина.

— Что говорит?

— Ничего. Сделал вид, будто не узнал меня. — Лимакин нахмурился. — По пути из агропрома я у милиции встретил Сергея, разговаривавшего с Голубевым. Знаешь, что ему Кузьма Широнин об Иване Даниловиче рассказал?..

— Знаю. Это пока «рассказ», а не протокольные показания. Начни официально Кузьму допрашивать, он от своих слов откажется.

— Так-то оно так, да головоломка закручивается на всю катушку. По-моему, не случайно Иван Данилович засуетился возле Пупынина. Если бы ты послушал, как Михаил Михайлович расписывал трудовые подвиги Манаева, пока я оформлял протокол добровольной выдачи анонимок, ты бы тоже заподозрил в его защите нехорошее.

— Многолетняя дружба обязывает Пупынина к этому.

— Где же объективность руководителя?

— С объективностью у нас, мягко говоря, не все в порядке.

— А если Михаил Михайлович замаран махинациями, о которых знает Иван Данилович?

— В таком случае, хочешь — не хочешь, надо защищать старого друга, чтобы не проболтался. Не будем, Петя, гадать. Нужны неопровержимые факты, а не предположения. Со строителями договорился насчет экспертизы архивных нарядов?

— Заходил в отдел капитального строительства агропрома. Решил выехать в Караульное завтра утром. Машину дашь?

— Бери. Доедете туда и отправляй шофера назад. Работай без спешки, сколько потребуется. Проверьте все так основательно, чтобы ни сучка ни задоринки не осталось. С Манаевым официально разберись. Как только вернется Анна Ивановна, выясни у нее истоки легенды о «дружках-таксистах». В отношении нарядов пока ни слова. Если будут выявлены финансовые нарушения, передадим материал в ОБХСС.

Глава 18

На вторые сутки после отъезда Лимакина в Караульное перед концом рабочего дня к Бирюкову зашел уставший Борис Медников. Он флегматично сказал:

— Отгадай загадку. Что такое: кругом вода, а посередке закон?

— Прокурор купается.

— Ух, какой сообразительный!

Бирюков улыбнулся:

— Ты уже десятый раз мне это загадываешь. Надо менять репертуар.

— Да?.. Остроумных анекдотов в последнее время что-то не стало. Вот раньше — что ни день, то умора. Нахохочешься досыта и жить вроде веселее.

— Ты чего пришел? Зубы заговаривать?

— Твоим зубам износу не будет. Можешь меня поздравить…

— С чем?

— Сделанный мною диагноз относительно умственного состояния бригадира Клепикова оказался точным. Был сегодня в областной больнице, переговорил с психиатрами. Они признали Георгия Макаровича вполне дееспособным и не собираются укладывать здоровяка на лечение. Анна Ивановна все блатные каналы использовала, но увы…

— Спасибо, Боря.

— Не за что. Выполняю свой долг…

Не успел Медников уйти, Лена Тимохина принесла заключение по опубликованному в районке «письму доярок» и анонимкам, изъятым у Пупынина. «Письмо» и анонимка «очевидцев» оказались написанными рукой Анны Ивановны Клепиковой. Остальные сочинили от лица колхозников Иван Данилович Манаев и зоотехник Баранов. Групповое объединение противников Сергея стало очевидным.

Вечером на квартиру Бирюкову позвонил Сергей и сообщил, что приехали супруги Клепиковы.

— Что еще нового? — спросил Антон. — Манаев как?

— Запил по-черному. Пришлось освободить от сторожевой службы. Короче, приезжай…

Рано утром следующего дня Бирюков был уже в Караульном. Сразу после проведенной Сергеем планерки он со следователем занял председательский кабинет и в присутствии Сергея стал обсуждать свежую информацию.

Обсудить было что. Пока строители из ОКСа агропрома занимались экспертизой, Лимакин не. сидел сложа руки. С помощью участкового Ягодина он отыскал, кроме Кузьмы Широнина, еще двух свидетелей, видевших, как Иван Данилович приехал в село на «Ниве» с Клепиковыми. Провел даже очную ставку их с Иваном Даниловичем, но тот категорически отказался это признать, заявив, что колхозники наговаривают на него по злобе. Но в одном Манаев все-таки признался: ночью, когда убили Водорьяпова, он уходил с дежурства, чтобы поставить в пруду плетеную мордушку на карасей. На прошлом допросе, дескать, об этом умолчал, опасаясь ответственности за браконьерство. Такое объяснение показалось Лимакину убедительным, однако Сергей высказал сомнение:

— Сколько в Караульном живу, Манаев рыбалкой не занимался. У него ни мордушек, ни сетей нет. С удочкой иногда на пруду баловался.

— Подожди, — остановил Сергея Лимакин. — На следующий после убийства день Иван Данилович приносил Слабухе свежую рыбу. Да и раньше, бывало, угощал соседей рыбкой…

— Это он, наверное, у Гоши Клепикова подрыбачил. Тот и мордушками, и сетями браконьерит. Я много раз предупреждал Георгия Макаровича, да видно, неймется мужику.

— С Анной Ивановной переговорил? — спросил Лимакина Бирюков.

— Не успел. Клепиковы вчера поздно приехали.

— С нарядами что?

— Черт ногу сломает! Сплошная липа. Например, на ремонте СДК одних строительных лесов нагородили столько, будто ремонтировали не сельский Дом культуры, а Исаакиевский собор. Новый главбух отыскал смету на этот ремонт. Судя по оплаченным нарядам, предусмотренные сметой тридцать шесть тысяч рублей освоены полностью. Когда эксперты осмотрели СДК, там выполнено ремонтных работ от силы на полторы тысячи.

— Кто занимался ремонтом?

— По документам — наемная бригада, которую никто не видел в Караульном. На самом деле, как говорят сельчане, замазывали штукатуркой трещины, белили краскопультом и красили полы в Доме культуры бригадир Клепиков с Анной Ивановной и примкнувший к ним Баранов. Кстати, у зоотехника еще числится по нарядам больше тысячи рублей на ремонте фермы и телятника. Там ремонт вроде бы делали в нерабочее время сами животноводы, однако эксперты, кроме побелки в подсобных помещениях, никаких признаков ремонта не обнаружили.

Антон посмотрел на Сергея:

— С какой стати зоотехник ремонтом занялся?

— При Манаеве тут вообще финансовая анархия творилась, — усмехнулся Сергей. — Ремонтировали все, кому не лень. Таким способом было принято списывать взятые под отчет деньги.

— Ты тоже под отчет брал?

— Никогда!

Антон повернулся к следователю:

— Водопьянов-Водорьяпов что-нибудь «ремонтировал»?

— Водорьяповым выписаны наряды на установку электромотора в колхозной зерносушилке и на монтаж оборудования для летней дойки. Здесь до последнего гвоздя все выполнено и, как говорится, комар носа не подточит.

— Кто утверждал наряды?

— Иван Данилович на всех свой автограф оставил.

— Пригласи-ка сюда Анну Ивановну, — сказал Сергею Антон.

В кабинет вошла возбужденная Клепикова. Отечное лицо было так напряжено, словно Анна Ивановна с трудом сдерживала негодование. Чтобы притушить ее пыл, Бирюков поинтересовался состоянием здоровья мужа. Клепикова раздраженно проговорила:

— Ничего хорошего. Без взятки в областной больнице пустяка не решишь.

— А судмедэксперт утверждает, что у Георгия Макаровича никаких отклонений нет.

— Много он понимает, ваш эксперт!

— Напрасно горячитесь. Медников — кандидат медицинских наук. Основная его должность — заведующий хирургическим отделением райбольницы. Экспертиза — это совместительство.

— Все они, врачи, совместители. В одном месте — на ставке, в другом — на полставки, в третьем — на четверть ставки. Хапают деньги, а ни черта не лечат.

Бирюков понял, что задел не ту струну, и быстро сменил тему:

— Анна Ивановна, что за человек была Изольда Аксенова?

— Проститутка, — с прежним раздражением рубанула Клепикова.

— Так резко?..

— Как иначе… Собрал Манаев в Караульном городское отребье, хоть похоронную бригаду в колхозе создавай. Не успеваем гробы делать. — Клепикова исподлобья глянула на Сергея. — Хотя вы и ратуете за арендный подряд, но я при прокуроре вам подсказываю: Ложников со Слабухой вцепятся друг другу в глотки из-за бешеных денег. Не знаю, кто кого из них одолеет, но поверьте, стоит Тимке-чекисту поллитровку оглушить, и еще одну могилу придется копать.

Сергей покачал головой:

— Не пугайте, Анна Ивановна. Наши мужики из-за денег грызться не станут. Вы лучше подскажите, кто Водорьяпову пулю всадил.

— Я уже говорила следователю, какую «подсказку» мне рассказал новосибирский таксист.

— Кстати, — воспользовался случаем Бирюков, — бывший муж Изольды не таксистом работает.

— При чем муж-то?.. — вроде удивилась Клепикова.

— Вспомните свои предыдущие показания: «Черненький с усиками, по-моему, бывший муж Изольды…»

Лицо Клепиковой побагровело. Анна Ивановна заметно растерялась, однако тут же нашла спасительный выход. Без тени смущения глядя Антону в глаза, заявила, что о бывших дружках Водорьяпова узнала от Изольды. А насчет «черненького с усиками таксиста» сочинила, чтобы не подводить Изольду, которая сообщила это ей по большому секрету. Расчет такого ответа был ясен: проверить его невозможно, и Антон прямо сказал об этом Анне Ивановне.

— Ну а что мне теперь остается делать? — с вызовом спросила она. — Врать дальше?..

Бирюков помолчал:

— Свидетельская ложь — бессмысленное занятие. Рано или поздно все выяснится. Кроме того, обычно свидетели лгут в корыстных целях.

— Не поняла вас. Какая у меня может быть корысть? Я со слов Изольды подсказала, где искать убийцу.

— Хотели направить следствие по ложному пути? — быстро спросил Антон.

Клепикова вскипела:

— Ишь, чего придумали! Зачем мне это надо?!

— Чтобы мы впустую ухлопали время и упустили возможность по горячему следу отыскать убийцу, — спокойно сказал Бирюков.

— Не городите чушь! — Лицо Клепиковой вновь заполыхало багровыми пятнами. — Откуда я могла узнать о таксистах, если бы Изольда мне не рассказала?

— Вы знали, что Водорьяпов работал в Новосибирске таксистом. А бывшего мужа Изольды видели в Караульном, когда он приезжал сюда несколько дней назад.

— Он же не на такси был!.. — внезапно выпалила Анна Ивановна и, спохватившись, тихо добавила: — Он был на белых «Жигулях».

— Правильно. Вы решили сделать его «таксистом» из простого соображения: чем дальше от реальности версия, тем сложнее докопаться до истины.

Клепикова угрюмо помолчала:

— Не сочиняйте… Просто я хотела пожалеть Изольду.

— Которую только что проституткой назвали?

— Ну и что? Проститутки тоже люди.

— Не в вашем характере — жалеть людей.

— Понятно… Колхозников наслушались? Ну что ж, слушайте, слушайте… Они готовы меня растерзать за то, что не разбазаривала колхозные деньги, сдерживала волчьи аппетиты бездельников.

Бирюков встретился взглядом с Клепиковой:

— Странная у вас логика… У колхозников — волчьи аппетиты, а какой аппетит у вас с Георгием Макаровичем? Сколько вы заработали в прошлом году на ремонте Дома культуры?

— Сколько по расценкам положено, — не моргнув глазом, ответила Анна Ивановна.

— А какой объем работы сделали?

— Предусмотренный сметой.

Бирюков повернулся к следователю:

— Покажи Анне Ивановне заключение экспертов.

Лимакин достал из «дипломата» сколотые скрепкой листы и молча протянул Клепиковой. Анна Ивановна впилась в отпечатанный на машинке текст. Внимательно дочитав до последней строчки, небрежным жестом бросила заключение на стол и с брезгливой усмешкой заговорила:

— Откровенную чепуху написали. Будет вам известно, на Доме культуры работала наемная бригада по договору, согласованному с Пупыниным. Я вот сегодня же позвоню Михаилу Михайловичу, и он такую взбучку устроит инженерам из ОКСа, что те больше никогда не сунутся не в свое дело.

— Вряд ли Пупынин станет вас защищать, — сказал Бирюков. — Наемной бригады в Караульном не было. Она существовала на бумаге.

Полные губы Анны Ивановны дрогнули:

— По нарядам проверьте, кто выполнял работу.

— Уже проверили. Из реально существующих людей работали только вы с Георгием Макаровичем да зоотехник Баранов. Остальные фамилии, фигурирующие в нарядах по ремонту СДК, принадлежат, мягко говоря, мертвым душам. — Антон опять обратился к Лимакину: — Покажи Анне Ивановне наряды.

Следователь положил на стол переплетенный бухгалтерский том. Однако Анна Ивановна не проявила интереса к архивным документам.

Бирюков принялся выяснять, каким образом эти документы попали к Водорьяпову. Клепикова, не моргнув глазом, обвинила во всем начальника районной милиции Кролова, который, мол, из-за этого вылетел со службы. Антон не стал попусту тратить время. Он попросил Анну Ивановну рассказать, почему накануне убийства Водорьяпова Манаев приехал на пасеку верхом на лошади, а оттуда вернулся домой в клепиковской «Ниве».

— Ишь, чего придумали! — в который уже раз возмутилась Анна Ивановна. — Манаев как приехал, так и уехал — верхом. Мы с Георгием подвезли его в машине до дому от склада.

— Где же Иван Данилович оставил лошадь?

— У него спросите, где.

— Вы разве не спрашивали?

— Зачем?

— Хотя бы из простого интереса: что это, мол, в конце пути вдруг безлошадным стал?

— Мне такое и на ум не пришло. Вижу, идет Манаев с бидончиком. Притормозила, подождала, пока втиснулся в машину, и поехали дальше.

— А где был Георгий Макарович в ту ночь, когда убили Водорьяпова? — внезапно спросил Бирюков.

Клепикова с недоумением посмотрела на него:

— Как где?.. У меня под боком. — И усмехнулась: — Георгий ночами никуда не выходит. Физически мужик здоровый, но храбростью не блещет. Днем и то людей боится.

— Анна Ивановна, — не вытерпел Сергей, — а ведь Макарыч по ночам карасиков в пруду браконьерит.

— Бросьте чепуху молоть! — зло огрызнулась Клепикова. — Уж если в Караульном и есть браконьер, так это Манаев. Вернитесь памятью назад да подсчитайте, сколько Иван Данилович истребил всякой дичи…

Сергей хотел что-то возразить, но, перехватив взгляд Антона, мигом закруглился:

— Назад возвращаться нечего — мы там уже были.

Дальнейший разговор с Клепиковой превратился в пустое занятие. Анна Ивановна на все вопросы стала отвечать по принципу: моя хата с краю — ничего не знаю. Не удалось ей отречься лишь от «письма доярок» и от анонимки, подписанной «очевидцами». Ознакомившись с заключением экспертизы, Клепикова призналась, что действительно написала эти бумаги, но угрызений совести не чувствует. Пожаловаться в газету, дескать, ее попросили обиженные плохими заработками доярки. А то, что Восьмого марта председатель обнимал секретаря-машинистку Люду, не вымысел, а чистая правда. По ее мнению, председателю колхоза нельзя шутить с подчиненными молодыми женщинами, так как такие шутки могут перерасти в семейную драму, скажем, для той же самой Люды.

Сразу после разговора с Анной Ивановной Антон Бирюков вызвал в контору Манаева и бригадира Клепикова.

Глава 19

Иван Данилович пришел в приличном выходном костюме с таким количеством наградных планок, какое в мирное время можно увидеть не у всякого генерала. Был он не то с глубокого похмелья, не то в депрессии. Часто морщился, без нужды поправлял расстегнутый ворот белой рубахи. По признанию Манаева, его основная вина заключалась в том, что слишком много доверял главному бухгалтеру и, утверждая наряды на выполненные работы, «подмахивал» их, не вникая в содержание.

— Я и требования на получение материалов со склада, бывало, подписывал не читая, пока Сергей Игнатьич меня не проучил… — Манаев с виноватой усмешкой глянул на Сергея. — Вот он, здесь, не даст соврать. Позапрошлой зимой, когда еще был главным инженером, приходит ко мне с требованием: «Иван Данилыч, морозы трескучие начались, тормозная система у техники застывает. На колхозном складе есть технический спирт. Выпиши для гаража три литра, чтобы тормоза надежно работали». — «Ты, — говорю, — непьющий, для машин литровки хватит». И влепил резолюцию кладовщику: «Отпустить один литр». Сергей Игнатьич, помню, расхохотался: «Данилыч, прочитай, чего подмахнул!» Вперился я глазами в требование, а там в графе «Назначение» главным инженером написано: «Для втирания очков председателю колхоза»… — Иван Данилович обратился к Сергею: — Так ведь, проказник, ты утер мне нос?..

Сергей, сдерживая улыбку, торопливо кивнул.

— Теперь скрывать нечего, — продолжил Манаев, — водился за мной такой грех. И с ремонтом Дома культуры проявил доверчивую беспечность. Замысел был хорош, да окончился плохо. Вода в карауленских колодцах стала пропадать. Решили сделать по селу водоразборные колонки, но где взять для водопровода трубы?.. Договорился я в Новосибирске на одном из заводов за пятнадцать тысяч наличными — хоть полный вагон этих труб. Посоветовался с Пупыниным. Он говорит, чего, мол, пустое спрашивать. Неужели при миллионном обороте пятнадцать тысяч не найдешь?.. Словом, дал намек. Вот я и «нашел» на ремонте Дома культуры. Надо было с наличностью немедля ехать в Новосибирск забирать трубы, да Водорьяпов заартачился. Дескать, за такое посредничество можно в тюрьму угодить. Пока я искал другого посредника, трубы перехватили. А куда мне наличные деньги девать?.. Опять приехал к Пупынину. Михаил Михалыч всыпал мне перца за неразворотливость и семь тысяч из наличности забрал на ремонт своего кабинета, то ли всей конторы агропрома. Мол, в колхозе эти деньги уже списаны.

— Прямо наличными отдали? — спросил Бирюков.

— Я не ватой набитый, да и Пупынин — не дурак. Приехал от него в Караульное представитель дикой бригады и через нашу кассу под роспись в ведомости забрал деньги, будто шабашники Дом культуры ремонтировали.

— Остальные тысячи куда ушли?

— Деньги, они ж как вода. Туда — сюда и нету. За электромотор для зерносушилки, кажется, тысячи три отдали. Много на монтаж летней дойки потратили. Проще говоря, теперь трудно вспомнить, но если в старых документах порыться, там можно найти, кому и сколько заплатили… — Манаев задумался. — Пупынин теперь делает вид, что знать ничего не знает. Вчера ездил к нему, да что толку. Не могу понять, отчего Михаил Михалыч столь круто изменился?..

— Оттого, что время изменилось, — сказал Антон и заговорил о Водорьяпове.

Иван Данилыч еще больше потускнел, стал отвечать на вопросы неопределенно. Особенно расстроило Манаева утверждение Анны Ивановнах о том, что Клепиковы подвезли его в своей «Ниве» от склада до дому. После безуспешных попыток увильнуть от ответа он повздыхал и вроде бы с неохотой стал рассказывать. Доехал он от пасеки верхом до склада и решил передохнуть. Оказывается, в желтом бидончике Иван Данилович вез не мед, а медовуху. Присев за складом на лужайке, отхлебнул из бидончика и так затяжелел, что не смог взобраться на коня. Стреножив мерина, оставил его под седлом пастись возле склада. Сам же, пока совсем не подвели ноги, заторопился домой. Тут и подвернулись на машине Клепиковы.

Ситуация выглядела вроде бы правдоподобной. Грузному Ивану Даниловичу даже в трезвом состоянии было нелегко взобраться в седло. После медовухи — тем более. Однако Бирюков этому не поверил. По дальнейшим словам Манаева выходило, что, отлежавшись дома, он вовремя вышел на дежурство. Затем ночью отлучался из сторожки, чтобы проверить в пруду поставленную на карасей мордушку, и до самого утра забыл о нерасседланном коне. Такой забывчивости не мог допустить самый безалаберный крестьянин. Скорее всего здесь было одно из двух: или Манаев кому-то передал коня, или ночью ездил на нем сам. Настораживало и упорное отрицание Иваном Даниловичем показаний Кузьмы Широнина. Кузьма утверждал, что в ночь убийства кто-то приезжал к манаевскому дому верхом на лошади и якобы даже завел лошадь во двор.

Так толком ничего и не добившись, Бирюков отправил Манаева подумать в кабинет к участковому Ягодину и пригласил на допрос бригадира Клепикова.

Георгий Макарович, едва зашел с ним разговор, прикинулся настолько непонятливым, что Антону пришлось почти каждый вопрос повторять дважды. О ремонте Дома культуры Клепиков ничего не знал. Делал там, что заставляли, но что именно — теперь уже и не помнил. Денег за ремонтную работу ни копейки не получал. Этим занимается жена. Анна Ивановна даже основную зарплату и премиальные по итогам года всегда за него получает. Не мог он вспомнить и того, откуда с ними ехал в «Ниве» Иван Данилович Манаев: то ли прямо от пасеки сел в машину, то ли по дороге его подвезли.

— Ну а лошадь-то где он оставил? — спросил Бирюков.

Георгий Макарович уставился в пол:

— Не помню. Об этом спросите у Ивана Данилыча или у моей Анны. У них головы светлее, чем моя бестолковка. Я чего-то в последнее время основательно памятью свихнулся.

— Что Манаев вез с пасеки в бидоне?

— Наверно, мед, чего более…

— Не медовуху?

— Не знаю. Может, и медовухи налил. В пасечном погребе у Ивана Данилыча во фляге оставалось на донышке.

— Пьяным был?

— Я не принюхивался.

— Ну а по виду?..

— По виду Данилыча не сразу поймешь, тверезый или выпивши. Он вроде всегда навеселе.

— В ту ночь, когда убили Водорьяпова, вы где были? — внезапно спросил Антон.

Клепиков испуганно глянул на него и первый раз ответил, не задумываясь ни секунды:

— Дома, конечно, был, где более…

— За карасями на пруд не отлучались?

Георгий Макарович опять задумался:

— Карасями я бросил заниматься, как председатель колхоза пристращал штрафом. Супруга моя рыбу не ест. Мне же, если захочется, можно в сельмаге мороженого минтая купить.

— А куда Манаев дел немецкую винтовку? — вновь неожиданно спросил Бирюков.

Клепиков с тяжелым вздохом пожал плечами:

— Говорит, будто украли.

— Может, он подарил ее вам?

— Винтовку?.. Она денег стоит, а мне запрещенное оружие и даром не надо. У меня хорошее двуствольное ружье имеется. Для чего с винтовкой на рожон лезть?

— А если мы поищем?..

— Кого? — словно не понял Георгий Макарович.

— Винтовку, разумеется.

— Где?

— Допустим, на пасеке, — почти наугад сказал Антон.

Клепиков надолго замолчал.

— Ну чего молчите? — поторопил Антон.

— Чего зря говорить. На пасеках оружие не держат. Истратите попусту время. Лучше уж, если такое желание имеете, ищите в доме у Манаева или у меня.

— Дома, значит, найдем?

— Ружья найдете, а винтовок у нас нет.

— Тогда почему на пасеке не поискать?

Клепиков впал в глубочайшую задумчивость:

— На пасеку вон сколько ехать надо, а дом — рядом. Тут и пешком дойти можно.

Ответ был из серии «Нарочно не придумаешь», однако именно он укрепил у Бирюкова внезапно возникшую мысль: на клепиковской пасеке не все чисто. Переглянувшись со следователем, Антон сказал Сергею:

— Организуй понятых. Поедем к Георгию Макаровичу пчелок смотреть.

Сергей вышел из кабинета. Клепиков, уставясь на Бирюкова, вдруг вспылил:

— Зря вы эту канитель затеваете. Я, однако, с вами не поеду тратить время на пустое дело.

— Придется не только вам, но и Манаеву поехать, — ответил Антон.

Выехали на двух машинах. Антон Бирюков, Манаев и Клепиков сели в «газик» к Сергею; следователь Лимакин с участковым Ягодиным и понятыми — в прокурорский УАЗ. Езда заняла всего пятнадцать минут.

Пасека находилась в двух километрах от Выселков, по другую сторону щебеночной дороги Караульное — райцентр. На краю поля, почти у самой опушки березняка, чернел приземистый омшаник, похожий на вросшую в землю избу с заделанными наглухо окнами и с ветхой дощатой крышей, затянутой седыми пятнами лишайника. Около омшаника на четырех толстых столбах стоял невысокий, в рост человека, навес. Под ним хранилась медогонка, старые ульи, дымокур и сотовые рамки. Судя по конским шевякам и примятой траве у одного из столбов навеса, возле него не так давно стояла привязанная лошадь. Чуть поодаль, справа от строений, тремя рядами вытянулись два десятка разноцветных домиков-ульев, у которых озабоченно вились трудяги-пчелы.

Не успели Бирюков с Лимакиным оглядеться, к пасеке на полной скорости подкатила в зеленой «Ниве» Анна Ивановна Клепикова. Выбравшись из машины, она подошла к Антону и нерешительно спросила:

— Можно поприсутствовать?..

— Дело ваше, — ответил Антон.

На предложение следователя — добровольно выдать винтовку бригадир Клепиков промолчал, а Манаев, сунув под язык таблетку валидола, тяжело вздохнул:

— Отдал бы, шут побери, весь арсенал, если б он имелся.

— Что ж, придется искать, — тоже со вздохом сказал Лимакин и стал объяснять понятым, одним из которых оказался колхозный конюх Шура Слабуха, их права и обязанности.

Обыск продолжался больше часа. Ни в омшанике, заставленном всякой рухлядью, ни в просторном погребе, где, кроме пустой пятидесятилитровой фляги с крепким запахом медовухи, ничего не было, ни под навесом не обнаружили даже намека на какой-либо тайник. После этого следователь, за ним — участковый и Шура Слабуха взобрались по приставной шаткой лестнице на чердак омшаника.

Антон Бирюков исподволь наблюдал за Манаевым и супругами Клепиковыми. Они не проявляли никаких признаков тревоги. Иван Данилович, усевшись на бревно, по-прежнему чмокал валидол. А Георгий Макарович, устроившись рядом с Манаевым, настолько равнодушно жевал стебель сорванной медуницы, что, казалось, происходящее совершенно его не касается. Анна Ивановна с веселым любопытством поглядывала на хмурого от неудачи следователя.

Когда облепленные паутиной Лимакин, Ягодин и Шура Слабуха ни с чем спустились с чердака, Клепикова игриво спросила Сергея:

— Что они, чудаки, ищут?

— Вчерашний день, — серьезно ответил Сергей.

В этот момент у Антона Бирюкова шевельнулась неприятная мыслишка, что время, как и предупреждал тугодумный бригадир, потрачено впустую. Стараясь сосредоточиться, он стал рассматривать возле омшаника зеленую траву. Недалеко от бревна, на котором сидели Манаев с Клепиковым, внимание привлекла желтая полоса метра полтора длиной и сантиметров тридцать в ширину. Без всякого сомнения, совсем недавно на этом месте лежала доска, и придавленная ею трава почти погибла. Вопрос возник сам собой: куда эта доска подевалась?..

Антон отошел от омшаника и внимательно посмотрел на покрытую седым лишайником крышу. Ни одна из досок там нарушена не была. Вернувшись к строению, заглянул под карниз. Здесь соединяющиеся концы кровельных стропил когда-то были обшиты тесом по всему периметру омшаника. От времени тесины покрылись зеленоватой порослью, некоторые из них превратились в труху и оторвались. В образовавшихся проемах виднелись пыльные стропилины. Одна из досок привлекла внимание Бирюкова. Точнее, даже не доска, а два свежих гвоздя, которыми она была прибита к стропилам.

Антон подозвал Лимакина:

— По карнизу на чердаке смотрели?

— Там сто лет не ступала нога человека. Все сплошь затянуто паутиной, дышать нечем, — отряхивая пиджак, ответил тот.

Бирюков показал на белые шляпки гвоздей:

— Видишь?..

— Вижу, — обрадовался Лимакин.

— Тащи лестницу, топор и отрывай доску.

Минут через десять, стараясь не свалиться с шаткой лестницы, следователь управился с доской. Засунув чуть не до плеча руку в образовавшееся отверстие, он пошарил над карнизом, с трудом вытащил из-под стропилины узкий брезентовый мешок с чем-то тяжелым и осторожно опустил его Бирюкову. Антон, развязав узел, вынул из мешка хорошо сохранившуюся винтовку.

Бригадир Клепиков, не дожевав, проглотил медуницу и уставился на Манаева. Иван Данилович такими же удивленными глазами смотрел на бригадира.

— Гоша, ты чего-то намудрил, — растерянно сказал он.

— Данилыч, она ж денег стоит… — будто оправдываясь, промямлил Георгий Макарович.

— Эх, Гоша, Гошенька… — Манаев указательным пальцем крутнул у виска. — Зря от тебя областная психушка отказалась. Ты ведь по правде круглый дурак.

Услышав этот диалог, Анна Ивановна побагровела.

— Козлы!!! — звонким дискантом неожиданно выкрикнула она.

Сердито сплюнув, Клепикова широким шагом, чуть не разрывая узкую юбку, устремилась к «Ниве». Втиснувшись за руль, хлопнула дверцей и так резко рванула машину с места, что из-под задних колес взметнулись комья земли. Через несколько секунд ревущая мотором «Нива», вильнув по проселку, исчезла из вида.

Сергей, наклонившись к уху Антона, указал взглядом на застывших истуканами бывшего председателя и бригадира:

— Братан, кто из них основной «дурак»?

— В этом надо еще разбираться, — тихо ответил Антон.

Глава 20

Полная картина преступления стала известна Антону Бирюкову только через две недели, когда были завершены необходимые экспертизы, опрошены свидетели и Лимакин, наконец, принес ему на утверждение обвинительное заключение. Целый рабочий день понадобился Антону, чтобы изучить обоснованность каждого факта обвинения. Вчитываясь в материалы расследования, Антон сверял заключения экспертов, показания свидетелей и обвиняемых. Постепенно разрозненные, вроде бы случайные факты увязывались в убедительную цепочку неприглядных поступков, завершившихся трагическим финалом.

…Катастрофа назрела в Караульном уже в октябре прошлого года, когда на отчетно-выборном собрании колхоза «Верный путь» провалилась кандидатура председателя этого хозяйства Ивана Даниловича Манаева. Анна Ивановна, предвидя грядущие перемены, торопливо принялась наводить в бухгалтерии порядок. Будь Клепикова покладистее характером и добрее к людям, она наверняка удержалась бы в главных бухгалтерах до пенсии и успела бы спокойно зачистить свои грехи. Однако выведенные из терпения ее постоянными окриками и обсчетами колхозники на первом же собрании выразили Анне Ивановне недоверие и потребовали от нового правления немедленно убрать ее с должности главбуха. Удар для Клепиковой был непоправимым — прекратился свободный доступ к бухгалтерским документам, где еще оставалось много огрехов. И Анна Ивановна почувствовала себя как на раскаленных углях.

Развязку ускорил оскорбившийся начальник райотдела милиции Кролов, которому Сергей отказал в покупке «Волги». О предстоящем приезде сотрудников ОБХСС в Караульное Клепикова узнала от Баранова, подслушавшего через тонкую стенку кабинета телефонный разговор участкового Ягодина с Кроловым. Больше всего Анну Ивановну тревожили оплаченные наряды по Дому культуры, где она с мужем за пустяковый ремонт сорвала богатый куш. В самый последний момент, когда милицейская машина уже подъехала к колхозной конторе, ей удалось тайком забрать в кабинете главбуха пятнадцатый том архивной подшивки. Унести документы домой на глазах у людей было нельзя, и Клепикова решила на время переполоха спрятать их у Баранова. Увидев в коридоре Водорьяпова, разговаривающего с новым председателем колхоза, Анна Ивановна от волнения чуть не ворвалась в кабинет участкового.

Водорьяпов, занимаясь снабжением и строительством, многое знал о махинациях Ивана Даниловича Манаева и главбуха. Заметив, как взволнованная Клепикова оставила у зоотехника документы, он сообразил, что здесь можно поживиться. Надо было действовать только быстро и решительно. К его стремительному напору Баранов оказался совершенно неподготовлен и мигом отдал документы.

Если бы Кролов проводил выемку бухгалтерского архива по закону, финансовые злоупотребления в колхозе «Верный путь» уже тогда были бы разоблачены. И вряд ли Пупынину удалось бы взять под свое крыло любимцев, в махинациях с которыми он сам увяз. Однако Кролов захватил колхозные документы с корыстной целью, без всяких на то оснований, и авторитетному в руководящих кругах района Михаилу Михайловичу не стоило большого труда, чтобы оборвать карьеру зарвавшегося начальника милиции. В разговоре с Манаевым и Клепиковой Пупынин строго отчитал их за ротозейство и посоветовал собирать факты против «Смутьяна», чтобы убрать его из председателей.

Туча, сгустившаяся над Манаевым и Клепиковой, вроде бы пронеслась, но не надолго. Через несколько дней после того, как сотрудники ОБХСС вернули в колхоз документы, Анну Ивановну встретил Водорьяпов и с улыбочкой намекнул, мол, не хочет ли она выкупить «компромат»?

— Приходи вечером, разопьем бутылку, — сказала Анна Ивановна.

— Так дешево?.. — засмеялся Водорьяпов. — Я ведь больше одной рюмки не пью, а вы с Даниловичем там хапнули в особо крупных размерах. Если умный следователь раскрутит ваш порочный круг, за милую душу схлопочете до пятнадцати годков с конфискацией имущества.

— Сколько же ты хочешь с нас сорвать?

— По тысяче рубликов за год предполагаемой отсидки.

— Это выходит…

— Пятнадцать тысяч.

— Ишь чего захотел! — возмутилась Анна Ивановна. — Нашел дураков…

— Жадность фрайеров погубит, — угрожающе проговорил Водорьяпов. — У тебя, Аннушка, только особняк на пятьдесят тысяч тянет. Жалко будет, если его сделают народным достоянием. Подумай на досуге, ладно?..

Клепикова обещала подумать. Вечером она пригласила на совет Ивана Даниловича. Узнав о вымогательстве, Манаев распетушился и пригрозил стереть Водорьяпова в порошок.

— Данилыч, ты теперь не у власти, — подзадорила Анна Ивановна. — Что ты, сторож, сделаешь с Водорьяповым?

Еще больше распаляясь, Манаев стукнул кулаком по столу:

— Убью гада!

— А кто в тюрьму за убийство сядет?..

— Отсижу, но одним паскудником станет меньше!

— Не дури, убийца… Может, сбросимся по семь с половиной тысяч?

— Ого! Это у вас с Гошей тысячи несчитанные. Я же после такого выкупа без штанов останусь.

Клепикова посмотрела на молчаливо насупленного мужа:

— Ну чего надулся, будто мышь на крупу? Посоображай своей бестолковкой, авось свежую мысль подкинешь.

— Что тут соображать, — помрачнел Георгий Макарович. — Данилыч правильно говорит. Мы с ним вон каких быков-сохатых валили, а этого блатягу запросто кокнем.

Анна Ивановна вздохнула:

— Сравнил человека с сохатым, балбес. Ты ведь в тюрьме без жратвы мигом загнешься!

— На армейской службе не загнулся, а там тоже неважно кормили.

Клепикова сокрушенно покачала головой:

— У дурака — дурные мысли.

— Ты шибко умная, — обиделся Георгий Макарович. — Кто тебе говорил: не гонись за деньгами, куда нам столько? Еды по горло хватает…

— Вот, видишь! Твоя забота — лишь бы еда была.

На этом неудавшийся «совет» закончился.

Водорьяпов долго молчал. При встрече с Анной Ивановной он двусмысленно улыбался, но однажды, когда подписал договор об аренде, все-таки спросил:

— Что, Аннушка, надумала насчет «компромата»?

— Давай, Леонид Николаевич, договоримся так, — сказала Клепикова. — Все расходы по аренде я тебе рассчитаю по минимальным тарифам, а за полученный привес — по максимальным. При таком раскладе твой арендный навар будет в два раза больше наших крох.

Водорьяпов насмешливо подмигнул:

— Ох, авантюристка!.. Не втягивай честного человека в аферу. Арендные деньги мне нужны чистыми. А пятнадцать тысяч на карманные расходы ты принесешь без свидетелей.

— Держи карман шире!

— Не ерепенься. Тебе деваться некуда. Мой метод, извини, старый-престарый, как древний мир. Однако и жизнь наша что-то не особо обновляется. Для окончательного расчета даю два месяца, а там… или разойдемся миром, как в море корабли, или… по пятницам пойдут свидания и слезы горькие… Слыхала такую популярную песню о тоске по воле?

— Подожди до лета, — попросила Клепикова.

— Надеешься, золотой дождик прольется?

— Соберу к тому времени деньги и тарелочку с голубой каемочкой куплю, — съязвила Анна Ивановна.

— Подожду. Только к пятнадцати тысячам собери еще пять.

— За что?

— Долговые проценты.

— Ну и наха-а-ал… — чуть не задохнулась от возмущения Клепикова.

Водорьяпов вновь подмигнул:

— Из уважения не смею возражать.

— Как тебя земля терпит?

— Так же, как и вас, мадам.

— Не стыдно здоровому мужику заниматься вымогательством?

— Аннушка, а женщине с высшим экономическим образованием не стыдно воровать? Это искажение социальной справедливости. Я такого перекоса не терплю. Поэтому, без шуток, не затягивай с отдачей, чтобы не тосковать за решеткой. В середине июля у меня полувековой юбилей. Наберись разума, сделай подарочек. Договорились?..

— Ладно… — еле слышно проговорила Анна Ивановна, поняв, что от вымогателя ей не отбояриться.

Пожалуй, первый раз в жизни Клепиковой стало по-настоящему страшно. Вечером она опять позвала Манаева. Иван Данилович, выслушав ее, не на шутку затосковал. Снова принялся стонать, что Водорьяпов снимает с него последние штаны, но в конце концов сказал:

— Подождем, Анна, до лета. Жизнь — хитрая штука. Глядишь, к тому времени вымогатель свернет себе шею. Бывает ведь, что и под машины случайно люди попадают, а?..

Намек Ивана Даниловича заслуживал внимания. Об автомобильных авариях с человеческими жертвами иногда сообщалось даже в районной газете, которую Клепиковы выписывали.

«Если настроить на это дело Георгия, он так долбанет Водорьяпова „Нивой“, что вымогатель мигом коньки отбросит. Жаль, Манаев не водит машину. Пусть бы сам осуществлял свою идею», — подумала Анна Ивановна и осторожно спросила:

— Может, из ружья лучше?..

Иван Данилович потер ладонью небритую щеку:

— Из ружья — проще, но не лучше. Если следствие дознается, то ни у кого защиты не добьешься. Убийство есть убийство. А автомобильное происшествие — дело житейское. Проморгал, мол, поздно тормознул… В такой ситуации Пупынин активно может заступиться и уговорить судей, чтобы сгладили наказание до легкого испуга. Улавливаешь разницу?..

— Улавливаю, — Клепикова повернулась к мужу. — Ты, молчун, уловил что-нибудь?

— Я насчет машины не согласен, — угрюмо ответил Георгий Макарович. — Издали, куда ни шло, могу кокнуть. На машине же надо вплотную на живого человека мчаться. У меня на такой рискованный подвиг отваги не хватит.

— Коз-з-зел, — сквозь зубы процедила Анна Ивановна.

Не надеясь на сообщников, она сама стала охотиться за Водорьяповым. Однажды удачно подкараулила его у колхозной конторы. Можно было с ходу пришлепнуть вымогателя к стене, сославшись впоследствии на плохие тормоза, но в самый последний момент испугалась. Водорьяпов, видимо, разгадал коварный замысел и погрозил пальцем:

— Аннушка, брось лихачить! Тарелочку с голубой каемочкой купила?

— Скоро куплю, — буркнула Клепикова.

— Поторапливайся. Юбилей не за горами…

Время на самом деле летело стремительно. Почти незаметно наступило лето. Анна Ивановна не находила места. Нервничал и Иван Данилович. При встрече с Клепиковой он каждый раз спрашивал:

— Ты вроде бы трусишь, а?.. — И тяжело вздыхал. — Доконает грабитель нас, как пить дать, доконает…

— Данилыч, выкручивайся сам! — в одну из таких встреч вспыхнула Клепикова. — Я не могу. Понимаешь, не могу!

— Эх, слабачка, такую безобидную возможность упускаешь, — сокрушенно вздохнул Манаев и на следующий день ударился в запой.

Анна Ивановна попыталась выпросить у него хотя бы часть денег для Водорьяпова, однако Иван Данилович, пьяно хихикнув, показал кукиш:

— Я лучше пропью все до копейки и пойду в колонию с чистой совестью.

Клепикова поняла: расплачиваться за общие грехи придется одной. Накануне дня рождения Водорьяпова она приехала в райцентр, чтобы договориться в Сбербанке о получении двадцати тысяч наличными. Оставив там заявку на деньги, решила завернуть к водочному магазину и неожиданно встретила только что подкатившего на «Волге» Виталия Ложникова. Магазин оказался закрытым. Ложников, недовольно ругнувшись, настроился ехать за спиртным в Новосибирск.

— Кто ж твоих бычков будет пасти? — спросила Анна Ивановна.

— Напарник, — ответил Виталий.

— Ты из Новосибирска не успеешь до ночи вернуться. Он, что ли, заночует в Выселках?

— Ну.

«Вот где его, заразу, тайком ухайдакать!» — подумала Клепикова.

Эта мысль не покидала Анну Ивановну весь день. Вечером после работы она зашла к Манаеву. Иван Данилович с глубокого похмелья пил чай перед дежурством. Ни о каком Водорьяпове он и слушать не хотел. Сдерживая раздражение, Анна Ивановна спросила:

— Маешься?

— Маюсь, — признался Иван Данилович. — Переборщил с утра, на леченье ни грамма не оставил. Завтра поеду в райцентр, может, куплю поллитровку.

— У тебя ж на пасеке медовуха во фляге была…

Манаев быстро поставил на стол обжигавший пальцы стакан:

— Вот, шут побери, совсем про флягу забыл! Сейчас же оседлаю коня да сгоняю с бидончиком за медовушкой…

Супруги Клепиковы приехали на пасеку в «Ниве» раньше Манаева. Пригарцевавший туда верхом Иван Данилович сразу нырнул в погреб, перелил из фляги остатки медовухи и, едва выбравшись из подземелья на белый свет, жадно приложился к бидончику. Отведя душу, сел на бревно возле омшаника и блаженно закрыл глаза. Анна Ивановна лихорадочно соображала, как бы завести с Манаевым разговор о Водорьяпове. Она опасалась, что тот скоро уедет на дежурство. Но Манаев, выпив медовухи, вроде и забыл о предстоящем дежурстве.

— Георгий, поговори с Данилычем насчет Водорьяпова. Завтра последний срок. Деньги отдавать надо, — сказала мужу Клепикова. — Что будем делать?

Георгий Макарович, усевшись рядом с Иваном Даниловичем, спросил:

— Полегчало?

— Еще бы!

— Ну а что с Водорьяповым делать будем?

— Гоша, не погань мне настроение! «Что, что?» С твоими ручищами я давно бы удушил его.

Георгий Макарович вздохнул:

— Страшно.

— Эх, паникер!.. Анна вон говорит, вымогатель сегодня заночует в Выселках вместо Виталия Ложникова. Глухое место! Там его, спящего, как котенка, можно тюкнуть.

— Анна и мне об этом сообщила.

— Тогда в чем заминка?

— Я так думаю…

— Гоша! С непривычки думать тяжело. Я тебе все распишу, как по нотам, Ты, значит, ночью берешь у меня немецкую винтовку и тихонько шагаешь в Выселки…

— Погоди, Данилыч, дай мысль доскажу.

— Для чего тебе мыслить? Выполняй мою команду!

— Погоди. Ты говоришь, надо шагать. А милиция приедет с ищейкой, и собака по горячему следу схватит меня.

— Гоша! — отхлебнув из бидончика, воодушевился Манаев. — Коль трусишь пешком шагать, садись в седло на моего коня, и никаких следов не останется. Ну, как?..

Георгий Макарович помолчал:

— Насчет коня я не думал.

— И не надо голову пустяками забивать. Вспомни, как мы с тобой светлое будущее строили. Разве плохо нам жилось? Денег было — хоть рюкзаком греби! Ты слушайся меня, если намерен доработать до пенсии в бригадирской должности. Давай лишь условимся: Анна об нашем уговоре знать не должна. Не бабское дело — решать мужские дела. Согласен?

— Ну, согласен, только… Анна ночью меня из дома не выпустит.

— Соври ей, будто идешь к пруду за карасями. На рыбалку-то отпустит?

— На рыбалку отпустит, да я врать не умею.

— Ох, чудак! Не можешь схитрить — проверь на самом деле в пруду мордушки. Там ведь у тебя стоят?..

— Стоят. А куда улов дену?

— Гоша, ну что ты расквохтался как несушка. Мне рыбу отдашь, вот куда! Еще какие вопросы?

— Нет вопросов.

— Тогда — мотай инструкцию на ус…

— Погоди малость, я так быстро не соображаю.

— Чего тут соображать?

— Ну как чего… Ты вот вроде сказал, будто я могу удержаться в бригадирах до пенсии, а это — дело сомнительное. Новый председатель вот-вот скинет меня с должности.

— Гоша, он сам на волоске держится. Смутьян временно председательские вожжи захватил. Без жесткого командования у него ни хрена не получится. Да и Михаил Михалыч Пупынин не дурак, чтобы руководство сельским хозяйством отдавать в руки малолетних выскочек.

— Народ, Данилыч, в последнее время забузил, — тяжело вздохнув, сказал Клепиков. — Помнишь, какую шумиху подняли против тебя на отчетном собрании?

Манаев беспечно махнул рукой:

— Что такое народ?.. Побузит, побузит да перестанет. Много проку ты видишь от того шума? Это в больших городах бездельники изо дня в день митингуют, а у нас в районе после небольшой стычки все по-прежнему.

— Нет, Данилыч, не все. Прежнего районного секретаря партии скинули.

— Чего мелешь?! Не скинули, а проводили на заслуженный отдых. Человек уже пожилой, устал. Понимаешь?

Георгий Макарович усмехнулся:

— Секретарь устал, а ты — в сторожах…

Манаев приложился к бидончику:

— Это, Гоша, временное явление. По секрету скажу: Пупынин за меня горой стоит, а он — человек авторитетный. У него, хочешь знать, рука в больших верхах. Для меня на данном этапе одна болячка — Водорьяпов… Как только избавимся от вымогателя, я сразу в гору пойду.

— И даже на председательское место можешь вернуться?

— Почему нет?.. Заслуги имею большие, руководящего опыта — еще больше. Поэтому беспрекословно слушайся меня, если намерен доработать до пенсии бригадиром.

— А если до твоего восстановления новый председатель подберет другого бригадира?..

— Тогда я тебя немедленно восстановлю.

— Не обманываешь?

— Да разве я обманщик?.. — Манаев обнял Клепикова за плечи. — Ох, и тугодум же ты, Гоша… Ну, теперь-то хоть что-нибудь соображаешь?

Клепиков помолчал:

— Теперь вроде соображаю.

— Инструктировать?..

— Давай.

Закончив «инструктаж», Иван Данилович настолько затяжелел от медовухи, что даже с помощью Клепикова не смог взобраться в седло.

— Садись в «Ниву», — сказала ему Анна Ивановна. — На коне Георгий поедет.

— Коня мы здесь оставим, — вдруг заявил Манаев. — Ночью мерин мне понадобится.

— Чего надумал?

— Военная тайна.

— Серьезно спрашиваю.

— И я не шучу. Не вмешивайся, если хочешь спать спокойно.

— Ты ведь в доску пьян.

— Пьяница — проспится, дурак — никогда, — хихикнул Иван Данилович и громко запел:

Ромашки спрятались, поникли лютики-и-и…

— Лезь в машину, артист!

Дорогой Анна Ивановна несколько раз пыталась завести разговор о Водорьяпове, но Иван Данилович в ответ только хихикал. Молчаливый Георгий Макарович вообще словно онемел. Когда въехали в село, Манаев вроде бы протрезвел. Выбравшись из «Нивы», он подмигнул Клепикову:

— Не забудь ночью карасей наловить для закуски. Завтра мы с Анной обмоем юбилей вымогателя. — И, размахивая полупустым бидончиком, весело заколесил к своему дому. Весь вечер Клепикова допытывалась у мужа, что они задумали, однако Георгий Макарович, будто попугай, твердил одно и то же: «Не бабское дело — решать мужские дела». Близко к полуночи он стал собираться за карасями. На всякий случай Анна Ивановна строго предупредила:

— Не вздумай, лопух, связываться с Водорьяповым. Пусть Данилыч крутится.

— Без тебя знаем, кому чего, — хмуро ответил Клепиков. — У нас все расписано по нотам.

— Гляди, музыкант, главную скрипку не сыграй!

— Не бабское дело… — уже от порога опять буркнул Георгий Макарович.

С карасями Клепиков управился за полчаса. Рыбы попалось мало, всего на одну жареху. От пруда околицей прошел к манаевскому огороду. Иван Данилович, подремывая, сидел возле изгороди. Очнувшись, он боязливо огляделся, забрал у Клепикова плетеную корзинку с карасями и протянул ему зачехленную винтовку. Тихо проговорил: про карасей не распространяйся, чтобы за браконьерство не привлекли. Винтовку сразу — в пруд. Коня пригонишь ко мне домой. В Караульное въезжай не от Выселков. За огородами сделай крюк с другого конца села.

— Данилыч, я ж трезвый. Все помню, как договорились.

— Ну, шагай. Ни пуха ни пера.

— К черту…

Дойти до пасеки было парой пустяков. Гоняясь на лыжах за лосями, Георгий Макарович, бывало, отмахивал за день до тридцати километров. И ни одна косточка в теле после этого не болела.

Привязанный с вечера возле омшаника мерин понуро дремал. Клепиков расчехлил винтовку, полюбовался ее прикладистостью. В винтовочном магазине было четыре патрона. Один из них Георгий Макарович тут же загнал в патронник и поставил затвор на предохранитель.

Ночь выдалась светлая, будто по заказу. Вздохнув, он взобрался в седло и, придерживая под мышкой опущенную вниз стволом винтовку, направился вдоль опушки к Выселкам. Остановившись в березняке на краю хуторского луга, стал присматриваться к темнеющей возле загона избушке.

Хутор казался вымершим. В загоне мирно дремали бычки. Георгий Макарович легонько подстегнул коня и осторожно подъехал к оконцу. В избушке забелело пятно. Вроде бы кто-то лежал на топчане спиной к окну. Клепиков поднял винтовку, беззвучно передвинул предохранитель затвора и с замиранием сердца, словно в охотничьем азарте, прицелился…

Выстрел прозвучал хлестко, как хлопок пастушьего кнута. Конь отпрянул от избушки, однако Георгий Макарович удержался в седле. Напуганные телята всем гуртом ринулись к воротам. С треском повалив их, бычки стали разбегаться из загона. Георгий Макарович стеганул по крупу заводившего ушами мерина и галопом поскакал к щебеночной дороге. Выехав на дорогу, попридержал коня. Надо было заехать на пасеку, чтобы зачехлить винтовку, затем — к пруду. Неожиданно со стороны райцентра вдоль дороги тускло замаячил свет автомобильных фар. Клепиков свернул влево, к опушке леса. Когда Георгий Макарович притаился в лесу, он увидел, как по щебенке к Караульному проехал низенький «Запорожец».

У пасеки Клепиков спешился. Стал засовывать в брезентовый чехол винтовку и вдруг пожалел, что придется навсегда утопить столь доброе оружие. Он решил обмануть Манаева и оставить винтовку себе. Если бы Манаев добросовестно охранял склад, он наверняка заметил бы, что, возвращаясь в село, Георгий Макарович к пруду не подъезжал. Но Иван Данилович в ту ночь на дежурстве не был. Проводив за огородом Клепикова, он допил оставшуюся в бидончике медовуху и завалился спать на сеновале.

Домой Клепиков пришел в начале четвертого. Проснувшаяся Анна Ивановна глянула на часы и хрипло спросила:

— Где твои караси?

— Данилычу оставил, — укладываясь в постель, буркнул Георгий Макарович.

— Ну, ездил он в Выселки?

Вместо ответа Клепиков громко захрапел.

О том, что произошло ночью, Анна Ивановна догадалась лишь на работе, когда Георгий Макарович у колхозной конторы перепутал спросонок ошалело примчавшегося на коне Ложникова с Водорьяповым и, со страху потеряв сознание, разбил затылок. Она мгновенно сообразила, кто в Выселках сыграл «главную скрипку», и лихорадочно принялась спасать мужа. Спасение, как подсказал Пупынин, было только в одном — заручиться справкой о невменяемости Георгия Макаровича. Пообещав такое заключение областных врачей, он, однако, ничего не смог сделать.

* * *

Уголовное дело по обвинению Клепикова рассматривалось выездной сессией областного суда. За умышленное убийство с целью скрыть другое преступление Георгия Макаровича приговорили к восьми годам лишения свободы. Анна Ивановна и Иван Данилович Манаев отчитывались за свои финансовые махинации на другом судебном процессе и тоже отправились в исправительно-трудовую колонию на длительные сроки с конфискацией имущества.

Зоотехник Эдуард Баранов, вернувший до суда в колхозную кассу присвоенные полторы тысячи рублей, получил наказание условно. Легким испугом отделался и Пупынин. После судебного разбирательства он был освобожден от занимаемой должности в связи с уходом на пенсию по состоянию здоровья. Говорят, Михаил Михайлович до глубины души обиделся, что пенсию ему назначили не персональную, без всяких привилегий, как простому работяге.

1989 г.

― СИРЕНЕВЫЙ ТУМАН ―

Памяти брата Анатолия, который любил детективы и знал в них толк.

Глава 1

До обеденного перерыва оставалось пятнадцать минут, и районный прокурор Антон Бирюков решил полистать свежие газеты. Едва он успел пробежать взглядом заголовки на первой странице «Известий», в кабинет без стука вошел грузноватый, с большими залысинами судебно-медицинский эксперт Борис Медников. Поздоровавшись с Бирюковым за руку, флегматично проговорил:

— Вместо того, чтобы щи хлебать, духовную пищу глотаешь? Не порть аппетит.

— На меня такие пустяки не действуют, — с улыбкой ответил Антон.

— Железный человек. А я, слабак, как только разверну нынешнюю газету, сразу тошнота к горлу подступает. Особо мутит от изданий, где бессовестно кличут русского мужика к топору. Вот кровожадные жлобы, а?..

— Не обращай внимания на эти кликушества. Не так черт страшен, как его малюют.

— Да ведь в нашей обезумевшей державе черт на черте сидит и чертом погоняет. Вспомни прошлую осень. С каким ужасным завыванием отринутые от власти чиновники пугали народ холодом, голодом, крысами, тараканами и даже барабашками. Я на полном серьезе думал: хана, загнемся!..

— Между тем перезимовали, как при развитом социализме.

— Зато преступность растет, будто в придурочном капитализме, — не сдавался Медников. — Подрастающая шпана до дикости распоясалась. Прошлой ночью все скамейки в райцентре вверх тормашками перевернули.

— Это по традиции. Сегодня же Иван Купала.

— У нас какую дурь ни возьми — все традиционно.

— Не распаляйся, Боря, Побереги нервные клетки. Они, говорят, не восстанавливаются, — Бирюков, отложив газеты, поднялся из-за стола. — Пошли по домам щи хлебать.

В кабинет внезапно заглянул белобрысый следователь Петр Лимакин. Увидев Медникова, он словно обрадовался:

— Ты здесь, Боренька! Все телефоны в больнице разбил, отыскивая тебя. — И без паузы обратился к Бирюкову: — Из милиции дежурный звонил. На кладбище ЧП…

— Усопшие бессрочную забастовку объявили? — мигом вставил судмедэксперт.

— Нахрапом чужую могилу заняли, — отпарировал Лимакин и опять посмотрел на Бирюкова. — От угрозыска там Слава Голубев пытался разобраться, но говорит, что без следственно-оперативной группы — темный лес.

Медников сокрушенно вздохнул:

— Эх, Петька, испортил ты нам с прокурором всю обедню!..

Июльский день был душным. Поднявшееся в зенит солнце неистово палило землю, предвещая к ночи трескучую грозу. Вековые кладбищенские сосны от безветрия словно замерли в трауре над вечным покоем.

Место происшествия оказалось в удаленном углу кладбища, где уже давным-давно никого не хоронили. У свежевырытой могилы, уперев под мышки черенки лопат, сосредоточенно курили четверо молодых парней. Неподалеку от них щуплый, как подросток, оперуполномоченный уголовного розыска Слава Голубев хмуро разговаривал с сутулым, смахивающим на широкоплечего горбуна, кладбищенским рабочим Гурьяном Собачкиным — единственным в райцентре профессионалом по рытью могил. Старожилы уверяли, будто за свою шестидесятилетнюю жизнь Собачкин в одиночку вырыл могилы чуть не для половины всех захоронений. Угрюмый, неразговорчивый могильщик был постоянно пьян, но никогда при этом не терял рассудок. Алкогольное опьянение являлось для него своеобразным допингом, без которого он просто не мог работать. В испачканной землею брезентовой робе, заросший седой щетиной Гурьян и на этот раз «благоухал» водочным запахом так, что после разговора с ним, по ироничному замечанию Бориса Медникова, впору было закусывать.

А случай на кладбище произошел уникальный. У одного из стоявших с лопатами парней умерла бабушка. Вчера он с друзьями заплатил Собачкину деньги, в придачу — для гарантии — дал бутылку водки, чтобы тот к сегодняшнему дню вырыл могильную яму рядом с захороненным дедом, который умер сорок лет назад, вернувшись еле живым с Отечественной войны. Похороны бабушки запланировали к трем часам дня. Парни пришли на кладбище пораньше, чтобы убедиться, все ли тут нормально. К их удивлению, на том месте, где намечалась могила, высился холмик беспорядочно набросанных комьев песчаного суглинка. Возмущенный внук быстро отыскал в кладбищенской сторожке полупьяного Собачкина, взял его за грудки и привел к могиле. Гурьян, вытаращив мутные глаза, хрипло забубнил, дескать, вырыл могилу вчера перед закатом солнца, а какая нечистая сила ее зарыла, не знает. Решив, что это дело рук придурковатых недорослей, безобразничающих в райцентре каждый год в ночь под Ивана Купалу, парни, недолго думая, взялись за лопаты и стали разрывать засыпанную яму. Увлекшись работой, они неожиданно отрыли длинную, как гроб, упаковочную картонную коробку от японского холодильника, а в ней — завернутый в полиэтиленовую пленку труп одетого в поношенное спортивное трико мужчины с неказистым, до безобразия почерневшим лицом.

Пока Борис Медников и следователь Лимакин пристально осматривали странное захоронение, Слава Голубев предложил Бирюкову пройтись с ним по кладбищу.

— Что рассказал Собачкин? — спросил Антон, обходя следом за Славой заросшие высокой травой могильные холмики и оградки.

— Гурьян в своем амплуа: «Ничего не видел, ничего не слышал, ничего не знаю. Ночью был пьян». Каждое слово из него надо клещами вытягивать.

— Парни, когда здесь появились, какие-нибудь следы видели?

— Круглый ноль. Если что-то и было, то не обратили на это внимания. А потом, разрывая могильную яму, все землей завалили. Короче, к моему приходу картинка была, как теперь.

— Что-то лицо захороненного мне показалось знакомым. Будто видел я эту физиономию здесь, в райцентре.

— Физиономия приметная. По-моему, он в райпо грузчиком работал. Если не ошибаюсь, крутой алкаш.

— Об исчезновении его никто в милицию не заявлял?

— Нет.

— Может, что-то другое, загадочное, было?

— С прошлой осени — никаких загадок.

— А что в прошлую осень?..

— Из УВД поступала розыскная ориентировка на сорокапятилетнюю гражданку Виноградову Софию Лазаревну. Утром уехала на электричке из Новосибирска в наш район, на дачу возле Родниково, и… пропала. После выяснилась банальная сценка. Гражданочка тайком драпанула от законного мужа к любовнику в Красноярск.

Пройдя метров двадцать, Голубев подвел Бирюкова к свежевырытой могильной яме. На краю ямы лежал подгнивший у основания старый лиственничный крест.

— Вот, Антон Игнатьевич, еще одно вечное поселение приготовлено, — сказал Слава.

— Тоже Собачкина работа? — спросил Бирюков.

— Говорит, нет. А кто и когда сработал — не знает.

— Крест откуда?

Голубев показал на бугор суглинка с противоположной стороны от лежащего креста:

— Гурьян заявляет, что там старое захоронение. С него, мол, и вырыли сей христианский памятник. На вопрос — зачем? — разводит руками.

— Обычно место на кладбище отводит администрация…

— Вот и я об этом Гурьяну намекнул. Он забурчал, дескать, тут заброшенный угол. Далеко от глаз начальства, поэтому бывают самовольные подзахоронения родственников.

— Может, Собачкин тайком прирабатывает на таких подзахоронениях… — высказал предположение Бирюков и, недолго подумав, добавил: — Надо, Слава, оперативное наблюдение за этой ямкой установить. Как бы здесь еще одни ночные похороны не устроили.

— Сделаю, Игнатьич.

Когда Бирюков и Голубев вернулись к месту происшествия, следователь Лимакин уже заканчивал писать протокол осмотра. Борис Медников, обжигая губы, докуривал крохотный остаток сигареты.

— Ну, чем порадуешь, доктор? — невесело спросил Бирюков.

— Затылок буквально размозжен. Крепенько мужика стукнули, — судмедэксперт, поморщившись, выплюнул окурок. — Завтра дам подробное заключение.

Глава 2

Первое совещание по вчерашнему ЧП Бирюков планировал провести в конце дня, однако неутомимый оперуполномоченный Голубев заявился в прокуратуру сразу после обеда. По его словам, опознать потерпевшего оказалось проще пареной репы. Как и предполагал Слава, тот, действительно, около двух лет работал грузчиком в райпо, а последние полгода, уйдя в глубокий запой, в основном перебивался на содержании сожительницы — тоже сотрудницы райпо, заведующей складом промышленных товаров.

— Что эти сожители собою представляют? — спросил Бирюков.

— Потерпевший — Казаринов Спартак Викторович. Возраст — тридцать лет. Восемь из них отсидел за изнасилование. Срок отбывал в нашей, райцентровской, колонии. На волю вышел два года назад и сразу неофициально подженился. Сожительница — Галактионова Юлия Николаевна. На десять годиков старше. Образование имеет высшее торговое. Внешне — картинка с обложки журнала мод. С ног до головы в импорте. Обаятельна, кокетлива, умна, спокойна. Короче, от совковской торгашки ничего нет. Курит «Мальборо». Что пьет — не видел. Судя по упитанности и цветущему виду, с питанием без проблем. Владеет собственным кирпичным домом, снаружи похожим на добротный сельский магазин, а внутри роскошного особняка, как в зарубежном супермаркете. Опознав в морге сожителя, растерялась, побледнела. Но слез не пролила. Говорит, так и знала, что этот запой добром не кончится, поскольку, мол, общался Казаринов в последнее время с разными подонками.

— Когда он из дома ушел?

— Три дня назад, вечером. Сложил в авоську пустые молочные бутылки и понес их в магазин сдавать. На том, и концы в воду. Ни до магазина не дошел, ни домой не вернулся.

— Трезвым уходил?

— С глубокого похмелья. Утром употребил почти пол-литровый флакон французского одеколона из запасов сожительницы.

Бирюков помолчал.

— Что ее заставляло жить с пьяницей, да еще, к тому же, и с бывшим насильником?

— Говорит, любовь зла — полюбишь и козла.

— Не верю, Слава, я в такие «любови».

— Я — тоже, Игнатьич, но факты — упрямая вещь. Многие ведь порядочные женщины годами маются с алкоголиками.

— Когда связывают дети, понятно…

— У Галактионовой детей нет и никогда не было. С первым мужем прожила недолго. Говорит, вроде неплохой парень был, но не в ее вкусе. О вкусах же, как известно, не спорят. Кстати, Лимакин сейчас записывает показания Юлии Николаевны. Загляни к нему, пообщайся с интересной женщиной. Я тем временем в медвытрезвитель сбегаю, авось там на Казаринова что-то есть…

Когда Бирюков зашел в кабинет следователя, Галактионова уже подписывала страницы протокола допроса. Коротко черкнув закорючку на последнем листе, она мельком взглянула на вошедшего Антона и, как будто смутившись, торопливо спросила Лимакина:

— Кажется, все?..

— Пока все, — ответил Лимакин. — Возникнут дополнительные вопросы, я приглашу вас.

— А это… хоронить Казаринова кто будет?

— Вам придется. Как-никак под одной крышей жили.

— Ой, теперь все так дорого… — тяжело вздохнула Галактионова и поднялась со стула.

Одета она была действительно, будто на рекламной картинке, во все импортное. И выглядела довольно привлекательно. Уложенные в красивую прическу волнистые каштановые волосы, чистое, почти без косметики, лицо и по-девичьи тонкая талия делали ее моложавой. Вот только слишком пышный бюст да плотно обтянутые джинсовой юбкой полноватые бедра портили в общем-то классическую фигуру.

— У тебя нет к Юлии Николаевне вопросов? — спросил Бирюкова следователь.

— Есть кое-что, как говорится, не для протокола, — Антон встретился взглядом с внимательными глазами Галактионовой. — Юлия Николаевна, вы знали о судимости Казаринова, когда с ним сошлись?

— Знала.

— И вас это не насторожило?

Галактионова пожала плечами:

— Да ведь он, можно сказать, ни за что в колонию попал. Дело случилось в хмельной компании по доброй воле, а когда Спартак отказался жениться, девица нашла подставных свидетелей и изобразила из себя потерпевшую.

— Откуда такие сведения?

— Со слов Казаринова, разумеется.

— Вы поверили ему?

— А кому я должна была верить? Не в прокуратуре ведь работаю, чтобы официальные справки наводить. К тому же, Спартак не из тех, которые лапшу на уши вешают. У него что на уме, то и на языке было.

— Как познакомились с ним?

— Ой, ну как все знакомятся… — Галактионова кокетливо улыбнулась. — Любовь с первого взгляда. После колонии Спартак устроился к нам в райпо грузчиком. Я товароведом тогда работала. Забежала однажды на склад, там машину разгружали. Слово за слово и… все само собой образовалось.

— Казаринов уже тогда выпивал?

— Ну, что вы! С пьяницей я бы не сошлась. Выпивать Спартак начал в прошлом году, а последние полгода как умом рехнулся. Даже с работы выгнали.

— С чего он так загулял?

— Господи, ну с чего обычно мужики пьют… Попал в алкогольную компанию. Вначале изредка прикладывался к бутылке, дальше — больше, пошло-поехало.

— Не пытались остановить?

— Пыталась. Гипнотизера домой приглашала, потом уговаривала закодироваться. Бесполезно.

— Пьяный буянил?

— Наоборот, в тряпку превращался, хоть ноги об него вытирай. Оттого и жалела дурака. Если бы хоть раз «выступил», мигом бы на дверь указала.

— Лишившись работы в райпо, он полностью жил на вашем иждивении или где-то подрабатывал?

— Какое там иждивение… В запое почти ничего не ел, да и дома появлялся от случая к случаю. Днями и ночами неизвестно где бродяжил.

— С соседями, с друзьями мирно жил? — снова спросил Антон.

— От соседей жалоб на него не слышала, а с друзьями… Не было у него друзей. Так все, разная пьянь да рвань.

— Кому ж он насолил?

Галактионова потупилась:

— Ой, не знаю… Ужас какой-то…

— Когда не пил, чем увлекался?

— Кроме телевизора, ничем. Специальности у него никакой не было. В колонию залетел со второго курса железнодорожного института. На тоннельщика учился. За восемь лет, пока отбывал наказание, все науки перезабыл. Очень хотел работать в Новосибирском метрострое — не приняли. А в райпо грузчиком кого попало принимают.

Бирюков взял со стола у Лимакина протокол допроса. Читая биографические данные Галактионовой, будто между прочим, поинтересовался:

— Что это вы, с высшим торговым образованием, заведующей складом работаете?

— Кому сейчас нужно мое образование… — Она грустно усмехнулась: — Живем, извините, как в горящем дурдоме. Не жизнь, а черт знает что… Теперь, при всеобщем сумасшествии, пожалуй, только наглость да приспособленчество людские судьбы вершат. С моим же характером при таком раскладе жизни ничего не светит. Товароведов, того и гляди, всех посокращают, но без заведующих складами не обойтись. Вот и приходится взваливать на себя материальную ответственность, чтобы в безработных не оказаться.

— Да, Юлия Николаевна, жизнь очень сложная стала. — Антон положил листки протокола на стол и, словно приободряя Галактионову, улыбнулся: — Держитесь!..

— Другого выбора у меня нет. Надеяться не на кого, — потупившись, ответила она.

Оставшись с Бирюковым вдвоем, Лимакин сокрушенно почесал затылок:

— Кажется, неглупая женщина, а с алкоголиком связалась. Судьба, что ли, так сводит людей?..

Бирюков задумался:

— Знаешь, Петр, один умный римлянин еще до нашей эры сказал: «Судьба человека — чаще всего в его характере».

— Характер у нее вроде бы покладистый.

— Ну это еще надо посмотреть… С Борисом Медниковым не разговаривал?

— Говорил.

— Не закончил он экспертизу?

— Закончил, Антон Игнатьевич. Убийство. Удар нанесли сзади, похоже, бутылкой. В размозженном черепе обнаружены осколки бутылочного стекла… — Лимакин вздохнул. — Я уже заготовил постановление о возбуждении уголовного дела.

Бирюков подошел к распахнутому окну. С улицы веяло прохладой. Душный вчерашний день, как и предполагал Антон, завершился трескучей освежающей грозой с обильным ливнем. Напитавшись влагой, цветочные клумбы у входа в прокуратуру казались вызывающе яркими и напыщенными.

Только что вышедшая из прокуратуры Галактионова, пройдя по асфальтированной дорожке между клумбами несколько шагов, остановилась, словно соображая: в какую же сторону идти?.. Несколько секунд поколебавшись, она вроде бы хотела повернуть назад, но как будто внезапно передумала и торопливо направилась к автобусной остановке.

Глава 3

В медицинском вытрезвителе, по словам дежурного, Спартак Казаринов ни разу не был. Чтобы убедиться в этом собственными глазами, Слава Голубев взял журнал учета клиентов, обслуженных за последние полгода милицейским оздоровительным спецучреждением, и, ведя указательным пальцем по столбцу фамилий, сосредоточенно стал листать страницу за страницей. Занятие было утомительным, но Слава упорно добрался до вчерашних суток и здесь внезапно увидел фамилию Гурьяна Собачкина. От неожиданности даже оторопел и удивленно спросил дежурного:

— Как этот могильщик к вам попал?!

— Как все граждане попадают. У нас запрета ни на профессии, ни на партийность нет, — пошутил дежурный.

— Раньше он до состояния спецобслуживания не напивался.

— А вчерашним вечером упился так, что плашмя рухнул на асфальт у железнодорожного вокзала. Представляешь, поллитровку сорокапятиградусного коньяка без закуски за два приема из горла выпил, — дежурный, наклонившись, сунул руку под стол и показал темную бутылку с золотистой импортной наклейкой: — Вот, ребята со спецмашины вместе с невменяемым Гурьяном подобрали.

— Ого-го!.. — разглядывая этикетку, воскликнул Голубев. — Такой нарядный бутылек в коммерческом магазине четыреста пятьдесят рэ стоит.

— Там, у вокзала, Собачкин его и купил. Продавщица, вызывавшая спецмашину, рассказывала: достал пачку двадцатипятирублевок в банковской упаковке, отсчитал восемнадцать штук и, выйдя из магазина, приложился к бутылке.

— Ну, Гурьян… — Слава покачал головой. — Сколько у него денег было при оформлении на ночлег?

— Две тысячи пятьдесят.

— Значит, со стоимостью коньяка две с половиной…

— Угу. И все новенькими двадцатипятирублевками.

— Недурно! Где могильщик такой сиреневый куш сорвал?

Дежурный усмехнулся:

— Деньги теперь, наверное, только для нас с тобой проблема. Знаешь, сколько сейчас за рытье могилы платят?

— Знаю, не две с половиной тысячи.

— Две с половиной — пустяк. На прошлой неделе кооператор новосибирский у нас заночевал. Так у него в портфеле около двухсот тысяч было. Утром мне и врачу по тысяче предлагал в благодарность за то, что не обшмонали.

— Вы, разумеется, отказались…

Дежурный отвел глаза:

— Само собой.

— Молодцы! Пусть знает наших, правда?.. — Голубев лукаво подмигнул. — Будь моя воля, представил бы вас к государственной награде за бескорыстную службу России.

— Не хохми, — обиделся дежурный.

— Ничего себе хохмочка — от дармовой тысячи отказаться.

— Да брось ты…

Слава глянул на часы:

— Все, бросаю. Прокурор меня ждет.

— Слушай, что там, на кладбище, вчера случилось?

— Японский холодильник в упаковке из могилы отрыли.

— Ворованный спрятали, что ли?

— Ага. Местная мафия орудует.

— А Собачкин сегодня утром перед «выпускным балом» из вытрезвителя о каком-то мертвеце, завернутом в пленку, бухтел…

— Это Гурьяну с пьяна приснилось, — Голубев прощально махнул рукой. — Пока! От благодарности кооператоров больше не отказывайся. Грабь награбленное!

Дежурный схватился за коньячную бутылку:

— Уходи, пока в спину не запустил!

Слава, чуть не запнувшись о порог, резко обернулся:

— Благодарю за подсказку. Одному, вот так же, метили в спину, а попали в затылок и — каюк мужику…

К приходу Голубева в прокурорском кабинете собрались все участники следственно-оперативной группы. Кроме тех, кто был вчера на кладбище при обнаружении странного захоронения, присутствовала одетая в форму капитана милиции эксперт-криминалист Тимохина — худощавая шатенка с темно-русой косой, уложенной спиралью на затылке. Она исследовала осколки стекла, извлеченные из травмированной головы Казаринова, и упаковочную коробку с полиэтиленовой пленкой, в которых был упрятан труп потерпевшего.

По заключению судмедэксперта, травма была настолько велика, что не вызывала ни малейших сомнений в причине смерти. Вскрытие трупа показало: в момент убийства Казаринов находился в средней степени алкогольного опьянения, вызванного самым примитивным самогоном. Сильное истощение организма и изменение внутренних органов показывали, что потерпевший длительное время страдал хроническим алкоголизмом. Смерть от удара наступила мгновенно. Случилось это около трех суток назад, в течение которых убитый не был погребен.

Выслушав Бориса Медникова, Антон Бирюков посмотрел на эксперта-криминалиста Тимохину:

— Лена, анализ осколков подтвердил, что стекло бутылочное?

Тимохина утвердительно наклонила голову:

— Да, Антон Игнатьевич, Казаринова ударили удлиненной водочной бутылкой, в каких обычно продается «Столичная». Бутылка была пустая, а удар нанесен с большой силой — стекло не только треснуло, но даже раскрошилось на мелкие осколочки.

— Травма сокрушительная, — поддержал Тимохину судмедэксперт.

— Значит, можно предполагать, что ударил физически сильный мужчина? — вклинился в разговор Голубев.

Медников укоризненно посмотрел на него:

— Слава, ты плохо в школе учился. Поэт Некрасов писал, что есть женщины в русских селеньях, которые коня на скаку остановят. Если такой отважной гражданке дать в руки поллитровку, она башню с танка сшибет.

Стараясь не отвлекаться на никчемные разговоры, Бирюков снова обратился к Тимохиной:

— На упаковочной коробке и полиэтиленовой пленке есть характерные особенности?

— Пленка чистая, словно из магазина. Перепачкана только кровью, соответствующей по группе и резус-фактору крови Казаринова. На коробке — обычные транспортные повреждения. Во вмятинах картона попадаются следы птичьего помета, вроде бы коробка с грузом лежала в каком-то курятнике.

— Горы куриного помета — на пригородной птицефабрике, — опять вставил Голубев. — Не оттуда ли потянулся след?..

Бирюков задумался:

— Возле поселка птичников есть свое кладбище. Не вижу смысла, чтобы оттуда везти труп в райцентр. — И посмотрел на следователя, который торопливо делал пометки в блокноте. — Надо, Петр, узнать в райпо: кому и сколько было в райцентре продано японских холодильников. Может, упаковочная коробка на след выведет.

Следователь отложил блокнот:

— Этим, Антон Игнатьевич, я уже интересовался. Через магазин «Домашнее хозяйство» в прошлом месяце продано пятнадцать таких агрегатов. Предназначались они для встречной торговли колхозникам по чекам за сданную государству сельхозпродукцию. Цена сейчас на них бешеная, и крестьяне отвернулись от дорогостоящих покупок. Райпо напечатало в областной газете рекламу. В ответ сразу, как воронье, кооператоры из Новосибирска налетели. Сколько туда уплыло холодильников и сколько осело в районе, никто сказать не может.

Слава Голубев, словно школьник, напрашивающийся на ответ, высоко вскинул руку:

— Антон Игнатьевич! На прошлой неделе какой-то новосибирский кооператор с полным портфелем денег ночевал в нашем медвытрезвителе. Не за холодильником ли он сюда приезжал?

— За холодильником, — спокойно ответил Бирюков. — Но на прошлой неделе их уже не было в продаже.

— А кто он, этот кооператор?.. — опешил от внезапного ответа Слава.

— О нем после совещания поговорим. Сейчас рассказывай, что в медвытрезвителе узнал о Казаринове.

— Ровным счетом — ничего. А вот о Гурьяне Собачкине любопытные сведения откопал… — Голубев скороговоркой принялся пересказывать услышанное от дежурного по вытрезвителю. Когда он замолчал, Бирюков, нахмурившись, проговорил:

— Действительно, сведения любопытные… Не за рытье ли второй могилы Гурьян получил пачку двадцатипятирублевок? Интересно, кому та могила предназначена…

— Пока яма стоит в первозданном виде. И признаков, что она кому-то нужна, никаких нет, — ответил Слава. — Наблюдение установлено круглосуточное.

— Смотрите, не провороньте.

После уточняющих вопросов Медникову и Тимохиной Антон поблагодарил экспертов. Оставшись с Голубевым и Лимакиным, стал обсуждать предполагаемые версии убийства. На основе имеющихся скудных фактов трудно было сделать определенные выводы. Проговорив более получаса, никто из троих ничего толкового предложить не смог. Чтобы не тратить попусту время, Антон прекратил бесполезные дебаты и посоветовал следователю в первую очередь заняться выяснением «семейных отношений» между Казариновым и Галактионовой.

— Ой, Антон Игнатьевич, не люблю я с женщинами на семейные темы говорить, — следователь поморщился. — Сегодня, например, мучительно долго толковал с Юлей и, считай, ничего путного не узнал. На все вопросы мямлила, будто во сне. Только ты вошел в кабинет, сразу проснулась. Даже глазенки заблестели. И застрекотала, как электрическая швейная машинка.

— После опознания трупа Галактионова, видимо, была в шоке. А к концу допроса, когда я у тебя появился, успокоилась, пришла в себя… — Бирюков недолго подумал. — Вообще-то Юлия Николаевна, по-моему, не столь простая женщина, какой хочет себя показать. Вертится в ней лукавый бесенок…

— А мне, Игнатьич, чем заняться? — нетерпеливо спросил Голубев.

— Сбором информации о потерпевшем. И к Гурьяну Собачкину попробуй найти подход. Его умственные способности значительно слабее физических. Узнать у него правду будет легче, чем, скажем, у Галактионовой.

— Понял, Игнатьич. Начну с выяснения обстоятельств судимости Казаринова. Хотя Галактионова и защищает сожителя, но, по моему мнению, после водки не такой уж он смиренный слюнтяй, каким Юля его представила.

— Правильно, Слава, начинай с этого. — Бирюков достал из сейфа небольшой листок. — Теперь поговорим о кооператоре, приезжавшем за японским холодильником. Асултанов Магомет Саидович — то ли чеченец, то ли осетин. В общем, из современных деловых людей. Работает в Новосибирском кооперативном предприятии «Автосервис». И вот этот кооператор после вытрезвителя принес мне официальную жалобу на одного из ваших оперуполномоченных БХСС. Взятку тот у него вымогает.

— Не может быть! — возмутился Голубев.

— Я тоже не верю, что в нашем районе сотрудники милиции до вымогательства докатились. Однако поступившую официально в прокуратуру жалобу, хочешь не хочешь — проверять надо.

— А кто из обэхээсников рэкетир?

— Сергей Полегшаев.

— Да он у нас в отделе без году неделя! Еще работать толком не научился. О каких взятках может идти разговор…

— До милиции Полегшаев, кажется, в общепите работал?

— Там. Вообще-то, когда Сережу оформляли в РОВД, я говорил начальнику: пользы от него мало будет. По общепиту было видно, что работает парень на показуху.

— Ты опрометчивых выводов не делай. Разбираться по жалобе будем досконально. И у себя на службе никому — ни слова!

— Игнатьич, на эту тему мог бы и не предупреждать.

— Знаешь, Слава, береженого бог бережет. Рассказал об этом, чтобы ты был в курсе.

Глава 4

Следователь Петр Лимакин решил начать рабочий день с посещения райпо, чтобы обстоятельно побеседовать с сослуживцами Галактионовой и Казаринова. Уложив в новенький «дипломат» необходимые документы, он неторопливо распечатал купленную у цыганок пачку «Астры», закурил на дорожку сигарету, и, замкнув служебный кабинет, вышел из прокуратуры. Пасмурное утро настраивало на минорный лад. Стараясь отвлечься от невеселых мыслей, Лимакин. не стал ждать рейсового автобуса, курсирующего по райцентру от случая к случаю. Пешком до райпо было не так уж и далеко.

У трехэтажного серого здания райисполкома, над плоской крышей которого, как в былые застойные годы, беспомощно обвис вылинявший до белизны некогда кумачовый флаг, угрожающе галдела небольшая пестрая толпа. Десятка два увешанных юбилейными медалями ветеранов да примерно столько же пожилых женщин с пустыми авоськами, судя по громким выкрикам, митинговали по поводу длительного отсутствия сахара и срочно требовали к ответу главу местной администрации. Особняком от толпы густо чадили самокрутками несколько парней в рабочих спецовках. Один из них — высокий большеротый здоровяк с похмельным лицом держал под мышкой длинный лист картона.

Глава администрации, похоже, не спешил предстать перед возмущенным населением. Его отсутствием воспользовался пенсионного возраста мужчина с выпуклыми свинцового цвета глазами. Взобравшись на райисполкомовское крыльцо, самозваный оратор, будто указывая вдаль, вскинул руки и по-командирски зычным голосом обратился к митингующим с кондовым приказом: немедленно создать в райцентре партию обновленного типа для защиты обнищавшего народа от прикрывающихся демократическими лозунгами оккупантов.

Лимакин обычно не ввязывался в политические процессы, но на этот раз из любопытства остановился рядом с перекуривающими парнями. Не обращая внимания на митинговый шум, парни обсуждали свою проблему: как бы раздобыть для похмелья канистру пива?..

Распалившийся оратор несколько минут азартно кромсал ладонью воздух. Вдруг, словно поперхнувшись, он сник и шкодливо исчез в толпе. Лимакин поднялся на цыпочки. В плотном окружении сотоварищей из широко распахнутых дверей на крыльцо вышел очкастый Глава районной администрации. Смысл его короткой речи заключался в том, что сахара в. районе нет и в ближайшее время не будет. Толпа разочарованно загудела, а стоявший рядом с Лимакиным здоровяк торопливо вскинул над головой картонку с крупной надписью «СПАСИБО, КОРМИЛЕЦ!»

— Ваша фракция за кого? — шутливо спросил Лимакин.

— Чо надо? — уставившись сверху вниз, не понял парень.

— За кого боретесь: за большевиков или демократов?

— За беспартийных грузчиков.

— Тоже сахара хотите?

— На хрена нам сладкое! Мы не дети. Требуем продажи водки без талонов.

— Кто толпу сюда собрал?

— Лупоглазый партиец… — парень зычно гоготнул. — От страха перед начальством язык проглотил. Защитник народа, называется…

Лимакин взглядом показал на поднятый картон:

— Оскорбление районной номенклатуры тоже он придумал?

— Не, это мы сами транспарант сочинили. А чо, керя, докапываешься, будто следователь?

Лимакин показал служебное удостоверение. Парень, заглянув в развернутые корочки, с хрустом сложил свой «транспарант» вдвое и расплылся в улыбке от уха до уха:

— Поди, уголовное дело за массовые беспорядки хочешь затевать? Брось! Мы не ради политики — для потехи сюда пришли.

— Почему в рабочее время потешаетесь?

— Дак, затейник сказал, что митинг санкционированный. Да и грузить сегодня нечего. На складах — шаром покати.

— Где работаете?

— В райпо.

— Спартак Казаринов с вами работал?

— Угу. Уволили кирюху.

— За что?

— Цветной телевизор с кузова автомашины уронил… — парень еще дважды хрустнул картонкой. — Юлька Галактионова, баба его, говорит: убили мужика. Просила оказать помощь в похоронах. Какой паразит кокнул, не скажешь?..

— Не скажу. Много знать будете.

— Та, мы и без тебя о Спартаке все знаем.

— Тогда чего спрашиваешь, кто «кокнул»?

— А вот это нам не известно. Последнее время кирюха отбился от спаянного коллектива.

Упоминание о Казаринове привлекло внимание остальных парней. Сообща стали вспоминать о бывшем коллеге, однако все воспоминания свелись к тому, что на выпивку Спартак был компанейский, а Юлька Галактионова — «Сучка в импортной упаковке».

Недовольные результатом «манифестации», первыми от райисполкома стали расходиться женщины, проклиная в открытую и местную власть, перекрасившуюся из партократов в демократов, и развалившуюся партию, и бестолковых реформаторов, доведших страну до ручки. Торжественно-игриво удалились длинноногие подростки с агрессивным пожеланием на листе ватмана: «Господа демократы, подавитесь вашим сахаром!» Неизвестно куда исчез лупоглазый затейник митинга, оставив в недоумении сплоченную группу ветеранов, похоже, на полном серьезе приготовившихся записываться в партию обновленного типа.

Занервничали и «беспартийные грузчики». Затянувшийся разговор со следователем явно путал их планы. Однако Лимакин не спешил расставаться с бывшими коллегами Казаринова. Чувствуя, что от следователя быстро не отделаться, выход из щекотливого положения нашел бригадир — лобастый с квадратными плечами крепыш. Сунув самому молодому по виду парню пачку измятых пятерок, он безапелляционно приказал:

— У девок в «Домашнем хозяйстве» возьми канистру и — на пивзавод!

— А вдруг там пустой номер?.. — замялся парень.

— Тогда — прямиком к бабке Кузнечихе. Попроси пару пузырей.

Парень посмотрел на зажатые в руке деньги:

— Тут хватил на два?

— Ну ты, блин, как ребенок! За посуду не плати. Скажи, бутылки вернем.

Гонец понятливо кивнул и прытко отправился выполнять задание. «Не самогоном ли бабка торгует?» — вспомнив заключение судмедэксперта, подумал Лимакин.

— Кто такая Кузнечиха? — спросил он.

Бригадир, ухмыльнувшись, кивнул в сторону большеротого здоровяка:

— Коли Санкова учительница. — И, словно меняя тему разговора, добавил. — Коль, расскажи следователю, как она учила тебя.

Санков расплылся в улыбке:

— Мировецкая была учителка! Географию преподавала. Вызывает к доске: «Итак, Николай, какой бывает в Сибири климат зимой?» — «Холодный», — отвечаю. «А летом?» — «Летом теплый». — «Садись — три».

Грузчики дружно захохотали. Бригадир опять ухмыльнулся:

— Вот математик у них в школе сильный был. В любое время суток спроси Колю: «Сколько будет ноль-пять да ноль-пять?» Не задумываясь, ответит: «Две пол-литры».

Посмеявшись с грузчиками, Лимакин попытался узнать адрес «Кузнечихи», но бригадир снова отделался шуткой. Выдавать следователю тайный «шинок» он не хотел. Пришлось повернуть разговор к Казаринову с Галактионовой. На вопрос «Как они жили между собой?» бригадир ответил без колебаний:

— Последние полгода как кошка с собакой, а раньше Юлька от Спартака млела.

— Почему так резко изменились их отношения?

— Спился мужик, ослаб.

— Кроме водки, других интересов у него не было?

— Были, как у гамадрила: «Ба-бу-бы». При виде женских ног Спартак начинал дрожать, будто строевой конь при звуке походной трубы.

— Галактионова не ревновала его?

— Юлька сама на передок слаба, — бригадир вновь попросил Санкова: — Коль, расскажи про секс-шоу с Юлией Николаевной.

— Иди ты, бугор, знаешь куда?! — внезапно оскорбился тот.

— Не стесняйся, Коля, дело житейское…

— Чо я, порнуху должен следователю гнать?

— Порнография и эротика — разные вещи.

— А слова-то одни, матерные.

— У тебя ж всеобщее среднее образование. Неужели не можешь выразить мысли без мата?.. — Бригадир с хитринкой посмотрел на Лимакина. — Пока Николаша резину тянет, я начну. Это еще до Спартака у них роман состоялся. Тогда Юленька помоложе была. Она и теперь прилично смотрится, а в то время — пальчики оближешь! Коля, понятно, не стерпел и положил на нее глаз…

— Не ври, бугор! Юлька сама строить глазки начала, — перебил бригадира Санков.

— Ну, Коля, гони дальше, гони!..

— А что дальше… Вижу, сама напрашивается. Для потехи притиснул на складе за ящиками, Юлька и размякла: «Ой, только не здесь… Приходи домой вечером. Музыку послушаем, коньяку с кофе попьем». Думаю, во лафа подворачивается — на дармовщину хапнуть! «Заметано, — говорю. — Чуть стемнеет — жди». Трезвый, как нарочно, был, еле дождался до вечера. Пришел. Юлька — цветет и благоухает. В таком прозрачном наряде, аж насквозь все прелести видно. На столе — закуси разной на всю нашу бригаду хватило бы, а я, кроме бутылки коньяка, ничего не вижу. Закусь мне — до лампочки. Юлька с кофейником засуетилась. Говорю: «Брось глупости! Не надо коньяк портить кипятком». Она на все согласна. Ну чокнулись, закусили, еще чокнулись, еще…

— Николаша, давай ближе к делу, а то прочокаешься до утра, — поторопил бригадир.

— Не, — расплылся в улыбке Санков. — Через полчаса бутылка уже опустела. Юльке так жарко стало, что и прозрачную блузку сняла. Мне же в ту пору одна бутылка была, что слону дробина. В самую норму захорошел. Сила из меня поперла. Смотрю на млеющую Юльку и соображаю: «Елки-моталки! У такой разогревшейся бабенки я шутя еще коньяк заработаю…» — Санков, вроде прикидывая, как бы получше сформулировать мысль, мучительно наморщил лоб.

— Понятно, Николаша, первую ходку ты сделал добросовестно, — подсказал бригадир.

— Ну, — благодарно улыбнулся за подсказку Санков. — Юлька как на седьмое небо взлетела. Покейфовав в постели, запорхала по комнате и из серванта на стол — хлоп другой пятизвездочный поллитряк. Тут уж я принялся, не чокаясь, стопари глотать. Дураку на этом бы пузыре и завязать надо, да я и тогда безразмерным был. Чую, капитально забалдел, но третью бутылку откупорить хочется. Вижу, Юлька тоже изнемогает, так здоровски я приглянулся ей. Эй, думаю, была не была!.. Растравить-то Юльку растравил, а у самого от пятизвездочной литровки голова кругами пошла и это самое…

— Как стрелки у часов на полшестого, — опять подсуфлировал бригадир.

— Ну. Во когда комедия началась! Разъяренная Юлька всю морду мне когтями исполосовала. Чудом, зараза, глаза не выдрала. Домой приперся, как после ледового побоища. Жена в пузырь: «Кто?» Сдуру ляпнул, мол, кошка поцарапала. Баба за палку да — по рогам!..

Грузчики от смеха схватились за животы. Санков снисходительно усмехнулся:

— Ржете, алкаши, над чужой бедой. Мне самому после было смешно, да не до смеха. Все лето в сарае топчан давил и чем попало питался. Жена до самого снега шагу не давала в квартиру шагнуть.

— Горячая женщина?.. — с улыбкой спросил Лимакин.

— Кто, жена?

— Нет, Галактионова.

— В постели лучше не дразнить, — Санков посмотрел на бригадира. — Слышь, Артем, не сама ли Юлька сгоряча шарахнула Спартака по черепу? Наверное, раззадорил, а…

Бригадир указательным пальцем крутнул у виска:

— По-моему, со вчерашнего перепоя у тебя извилины в мозгу выпрямились. Юленька с прошлой осени его к себе не подпускала. Сам Спартак об этом говорил. Оттого, дескать, и закирял по-черному.

— Но жил-то у нее.

— Где?..

— Ну, помнишь, Юлька вчера говорила, что унес из дома полную авоську бутылок. И пузырь одеколона утром, пока она отвернулась на кухню, выжрал.

— Ради этого и приходил.

— Одеколон — понятно, но пустые бутылки на хрена ему понадобились?

Бригадир безнадежно махнул рукой:

— Точно, Николаша, труба твоим извилинам. Ты когда-нибудь видел, чтобы Юля стеклопосуду сдавала?

— Нет.

— А Спартаку это, как бог послал. Теперь ведь бутылка в цене. Соображаешь?..

— Спартак таким промыслом брезговал.

— Пока Юля финансировала.

— Богато Галактионова живет? — закинул удочку Лимакин.

Санков, опередив бригадира, оттопырил большой палец:

— Во!.. Спартак, конечно, крепко ее подоил, но у Юльки еще на десять таких фрайеров богатства хватит. Казенными миллионами баба ворочает. При нынешнем беспределе отстегнуть от них в свой карман сотнягу тысяч такой пустяк, что мне палец обмочить. Раньше, бывало, у нее рваный рубль в долг не выпросишь, а теперь четвертными сорит. В прошлом месяце мы холодильник ей привезли…

— Японский?

— Ну.

— Из магазина «Домашнее хозяйство»?

— Не, прямо со склада… Так… Что это я хотел сказать?.. А-а-а! Распаковали, значит, «япошку», заволокли на кухню и за стол сели. Прежде бы, скряга, за такую услугу поллитровку со скрипом поставила, а тут аж три «Пшеничных» шутя кинула. Ну, а вчера, мля, вооще… всю бригаду упоила… — Санков потряс головой. — Сегодня башка, как чугунная…

— По какому поводу так расщедрилась?

— Мебельный гарнитур ей целевым назначением из Новосибирска прибыл на «Колхиде». Разгрузили, в дом затащили и дотемна киряли. Щас бы отоспаться, пока работы нет, но Спартака надо хоронить да после похорон помянуть керю. Ну, не жизнь, бляхя-муха, а сплошная карусель… — Санков посмотрел на бригадира: — Артем, вчерашние мебельные гробы, наверняка, наш бывший предрайпо, с которым Юлька шашни крутила, организовал. Он же, говорят, в облпотребсоюзе шишка.

Бригадир недовольно нахмурился:

— Хлестаков здесь был шишкой, а там неприметной опухолью стал. Да и нужен он теперь Юле, как зайцу колокольчик. К ней по воскресеньям козырной туз на белой «Тойоте» подкатывает.

— Чо-то я ни разу его с Юлькой не видал.

— Что ты, кроме бутылки, вообще видишь? Вчера, когда мебель выгружали, в кабине «Колхиды» с шофером сидел.

— Седой старик?

— Сам ты старик!.. Холеный дядька лет под пятьдесят. По виду — из бывших номенклатурщиков.

Санков потер наморщенный лоб:

— Ну, мля, значит, не разглядел толком. Я ж у него пару сигарет стрельнул. «Мальборо» курит, зараза, как Юлька. Наверное, и живет так же, козырно.

— С нищими Юленька не свяжется. Спартаком насытилась по горло.

— Ребята, — обратился сразу ко всем грузчикам Лиманов, — а из «Домашнего хозяйства» вы никому не увозили японские холодильники?

— Из магазина сами покупатели увозят, — ответил бригадир. — Со склада увезли один на птицефабрику.

— Кому?

Бригадир чуть замялся:

— Мордастому ветерану с оловянными глазами, который только что новую партию создавал.

— Где он там, на птицефабрике, живет?

— В центре поселка, наискосок от магазина.

— Этот ветеран и на митинг вас уговорил?

— Подсказал. Приходите, мол, парни, девятого июля к райисполкому. Будем местной администрации права качать, пока демократы не разорили страну до нитки.

Бригадир нетерпеливо посмотрел на часы. Стараясь не злоупотреблять терпением грузчиков, жаждущих лечебной опохмелки, Лимакин попрощался. Глядя ему вслед, бригадир недовольно сказал Санкову:

— Ну ты, блин, раскололся перед следователем как ребенок. Киряли, киряли… И на Юлю не ту бочку покатил. Я ж тебе подсказывал: гони напропалую сексуальное кино!..

Санков отшвырнул в сторону измятую картонку:

— А чо врать?.. Не хватало мне на туфте попухнуть да в политику вляпаться. Вы, друзья, чистенькие стояли, а я с дурацким транспарантом, кстати сказать, тобою намалеванным.

— Кому ты нужен, политик… — Бригадир сердито сплюнул. — Ты, если и вляпаешься, то в уголовщину.

— Сам, бугор, уголовник, — огрызнулся Санков. — Хватит учить, давай бабки! Пока лекарство соображаете, я заказанный Юлькой гроб Спартаку выкуплю.

— Смотри, прежде времени не нажрись!

— Чо я, совсем без мозгов…

Бригадир достал из кармана пачку двадцатипятирублевок и хмуро стал отсчитывать новенькие кредитки.

Глава 5

Возле плотно закрытых металлических ворот торговой базы райпо, у распахнутой настежь проходной с невысоким крыльцом, на скамеечке в тени дремала располневшая вахтерша. Едва Лимакин приблизился к крыльцу, толстуха очнулась и басовитым, будто спросонья, голосом строго предупредила:

— Молодой человек! Без пропуска на территорию базы нельзя.

— Я следователь прокуратуры, — сказал Лимакин, — Мне надо Галактионову увидеть.

Вахтерша мгновенно оживилась:

— Юлия Николаевна сегодня мужа хоронит.

— А кто заменяет ее на складе?

— Никого там нету. Все на совещании в конторе.

«Привет семье. Что же делать?» — подумал было Лимакин, но вахтерша, откровенно напрашиваясь в собеседницы, тут же заговорила:

— Наконец-то Юлия Николаевна избавилась от террориста. Давно горевала, мол, хорошие мужики умирают, а моего негодяя никакая смерть не берет. Последнее время, говорит, пил что попало и не умирал, пока по дурной башке не стукнули. Вы сейчас, наверное, убийцу ищете?

— Ищем.

— Чего доброго, порядочного человека из-за мерзавца в тюрьму посадят…

— Мерзавцев тоже убивать нельзя.

— Конечно, убийство есть убийство, но… — вахтерша посмотрела Лимакину в глаза и, вроде опасаясь, как бы ее не услышал кто со стороны, доверительно прошептала: — Спартак Казаринов в отношении женщин был психически ненормальным.

Лимакин подсел к вахтерше на край скамейки.

— Интересно… Ненормальным, говорите, был?

— Самым серьезным образом, — по-прежнему тихо ответила вахтерша. — Наверное, слыхали, как в прошлом году по райцентру бродил ночной насильник? На женщин нападал…

В райцентре действительно прошлой осенью милиция зарегистрировала четыре случая нападения в ночное время на женщин с целью изнасилования. К счастью подвергшихся нападению, как говорят спортивные комментаторы, ни одна попытка не увенчалась успехом. К сожалению, было другое: нападавшего так и не смогли задержать, поскольку исчезал он после неудачи виртуозно.

— Да, слышал о неуловимом насильнике, — подтвердил Лимакин.

— Это был Спартак Казаринов.

— Откуда такая уверенность?

— Он же, мерзавец, и на меня нападал, только я в милицию не заявляла. Поздно вечером из кино шла. Почти у самого дома догнал, в волосы вцепился и подножкой валить начал. Я успела за уши его поймать, заглянула в лицо и как заору: «Спартак! Ты что, обалдел?!» Тут и он меня узнал: «Тихо, Клавка, тихо! Не болтай никому. Болтнешь — придушу!» Он тогда еще работал у нас грузчиком. Через проходную идет, бывало, щерится, наглец, как будто между нами ничегошеньки не случилось. Рожа некрасивая, страшная. Не пойму, из-за чего Юлия Николаевна, такая симпатичная женщина, его приняла… Признаюсь, очень большое желание было подать на Спартака в суд, но из страха смолчала. Мало ли чего психически больной может наделать…

— Галактионова знала об этих похождениях?

— По-моему, догадывалась. Разговоров ведь много было. Однажды она прямо заявила, мол, если бы работала в милиции, то на первой же попытке схватила этого насильника за штаны. Конечно, когда знаешь, чего ж его не схватить…

Из дальнейшего разговора с вахтершей Лимакин узнал, что на работе Галактионову уважают. Дело свое она знает — всю жизнь в торговле. С экспедиторами и клиентами ведет себя строго. Даже хваты-грузчики ее побаиваются. Что касается слухов о «щекотливых» отношениях Юлии Николаевны с прежним председателем райпо Хлыстуновым, которого все сотрудники за глаза называли «Хлестаковым», то, по мнению вахтерши, в этом было больше сплетен, чем правды. Хотя, конечно, не в меру хвастливый председатель был нахальным волокитой и «обгулял» многих смазливых сотрудниц. Используя служебное положение, мог и Галактионову соблазнить. Если такое и было на самом деле, то на взаимоотношения Галактионовой с Казариновым это сильно повлиять не могло — Спартак в то время уже трепался по райцентру, как последний кобель. В конце беседы вахтерша подсказала Лимакину, как покороче пройти к дому Юлии Николаевны.

Дом Галактионовой находился недалеко от базы райпо. На тихой зеленой улочке среди деревянных домов старой постройки заметно выделялся кирпичный особняк, не уступающий размерами и добротной отделкой коттеджам, в которых жили высшие чины районной администрации.

Повернув звякнувшую щеколду калитки, Лимакин вошел в ухоженный дворик, густо затянутый муравой. От калитки к большой застекленной веранде с резным крыльцом тянулась бетонированная дорожка. Возле крыльца сразу бросалась в глаза картонная коробка от японского холодильника, рядом с которой возвышалась груда измятой коричневой бумаги вперемешку с длинными деревянными брусками от мебельной упаковки.

Лимакин поднялся на крыльцо и приоткрыл свежепокрашенную, будто после ремонта, дверь. На веранде никого не было. Посередине ее, на полированном овальном столе, громоздились перевернутые вверх ножками венские стулья. Под столом стояла плетеная корзина, заполненная пустыми водочными бутылками. Рядом на грязном полу — желтый эмалированный таз с водой. Всю примыкавшую к дому незастекленную часть веранды, минуя входную дверь, полностью от пола до потолка занимала импортная стенка с множеством окантованных бронзовыми полосками дверок.

Следователь хотел было пройти в дом, но дверь вдруг отворилась и на пороге, испуганно ойкнув, растерянно замерла Галактионова, одетая в потертые джинсы и спортивную кофточку, в шлепанцах на босу ногу.

— Извините, Юлия Николаевна, — сказал Лимакин. — Я, кажется, вас напугал?

— Так неожиданно… — дрогнувшим голосом ответила она. — Только что друзья Казаринова от меня ушли. Забрали его костюм да белье для похорон…

— Друзья — грузчики райпо?

— Да, точнее сказать, бывшие собутыльники. Пусть отдадут ему последний долг.

— Думаете, они с этим справятся?

Галактионова натянуто усмехнулась:

— Если не пропьют заказанный мною гроб, похоронят.

— Лично вы, похоже, не собираетесь отдавать Казаринову никаких долгов?..

— Я ничего идиоту не задолжала. Он в неоплатном долгу остался, — на глаза Галактионовой навернулись слезы. — Со стороны это может казаться кощунственным, но мне совершенно его не жалко. Как говорится, лучше ужасный конец, чем ужас без конца. — Она рассеянным взглядом обвела веранду. — Извините за такой бедлам. Грузчики вчера насвинячили. Помогли мебель разгрузить. Деньгами, изверги, не берут — ставь водку. Пришлось угощать. Хочу сейчас заняться уборкой…

— Уделите мне полчаса для беседы, — попросил Лимакин.

— Новый допрос?

— Нет, обстоятельства развиваются так стремительно, что необходимо сделать кое-какие уточнения.

— Ну, что ж… — Галактионова на несколько секунд задумалась. — Пойдемте в дом, не в этом же свинюшнике вести разговор.

Широким коридором, стены которого были оклеены моющимися обоями под мрамор, она провела Лимакина в просторный зал, где удивительным образом роскошь сочеталась с домашним уютом. Сели на дорогие мягкие стулья возле инкрустированной тумбочки. Галактионова взяла лежавшую в чистой хрустальной пепельнице яркую коробку «Мальборо», вытащила из нее сигарету и, щелкнув зажигалкой, глубоко затянулась. Выпустив сизое облачко дыма, предложила Лимакину:

— Закуривайте.

— Спасибо, — Лимакин достал аляповатую пачку «Астры». — У меня другой сорт.

Прикурив от любезно протянутой Галактионовой зажигалки, он с нескрываемым интересом оглядел роскошный зал. Юлия Николаевна грустно спросила:

— Нравится?

— Красиво живете.

— Наследство от родителей, погибших при катастрофе поездов в июне восемьдесят девятого под Уфой. Я была единственной наследницей. С моей нищенской зарплатой такая красота и во сне бы не приснилась.

— Родители здесь жили?

— В Новосибирске. Точнее, там жила мама, а отец был капитаном дальнего плавания и появлялся дома от случая к случаю.

— Как же они вместе попали в катастрофу?

— Во время папиного отпуска решили съездить к родственникам на юг. У мамы пошаливало сердце. Лететь самолетом она не рискнула. Поехали адлеровским поездом и вот…

Внимание Лимакина привлек остановившийся у дома райповский грузовик с диагональной красной полосой на кузове. Через окно было видно, как с противоположной от шофера стороны кабины вылез грузчик Санков и размашисто зашагал к калитке. Через несколько секунд, гулко простучав каблуками по веранде, он решительно заглянул в зал и, увидев следователя, будто остолбенел.

— Тебе чего?.. — строго спросила Галактионова.

Санков расплылся в широкой улыбке:

— Выйди на минутку пошептаться.

— Говори здесь. Чего надо?

— Поллитровку. Понимаешь, могильщик ведь без бутылки яму не зароет.

Лицо Галактионовой стало темнее тучи:

— Вы до сих пор не решили вопрос с могилой?

— А чо я?.. — улыбка с лица Санкова исчезла. — Моя задача — организовать доставку гроба. Здесь все хо-кэй! Гроб в кузове. А могилой Артем занимается.

— Я отдала Артему разрешение горисполкома на полный ящик «Пшеничной» для похорон. Неужели, проглоты, вам этого мало?!

— Так ведь… тот ящик еще выкупить надо…

— Выкупайте, деньги у Артема есть.

— Понял, Николаевна, извини, — с кислой миной проговорил Санков и бегом устремился к машине. Едва он вскочил в кабину, грузовик тотчас укатил.

— Господи… — вздохнула Галактионова. — Скорее бы этот кошмар кончился. — И посмотрела Лимакину в глаза: — Какие же уточнения хотите сделать?

Лимакин осторожно постучал горящим концом сигареты по краю пепельницы:

— Экспертиза установила, что последнее алкогольное опьянение Казаринова перед смертью было вызвано самогоном. У кого он мог раздобыть это зелье?

Галактионова задумалась:

— Простите, но пути, по которым алкоголики добывают спиртное, неисповедимы. Я, например, не знаю никого, кто занимается самогоноварением.

— Говорят, есть какая-то бабка Кузнечиха, бывшая учительница… — намекнул следователь.

— Не знаю такую.

Галактионова глубокими затяжками прикончила сигарету и тут же закурила другую.

«Она нервничает», — подумал Лимакин и, не оставляя времени на долгие размышления, в темпе заговорил:

— Пойдем дальше. Со склада вы продали японский холодильник ветерану, живущему в поселке птицефабрики…

— Да, продала, — резко перебила Юлия Николаевна. — Таким же образом, непосредственно со склада, взяла себе. Если считаете это вопиющим криминалом, то можете проверить: отфактурены эти холодильники в магазин «Домашнее хозяйство», куда, разумеется, вместе с фактурами переданы и деньги.

— Нет, такое нарушение правил торговли я не считаю вопиющим криминалом, — сказал Лимакин. — Меня интересует личность ветерана. Кто он? Ведь не каждому встречному-поперечному продаются дорогостоящие товары со склада.

Галактионова, словно соглашаясь, кивнула головой:

— Ветеран с птицефабрики — это бывший начальник торгового отдела райпо Марусов Анисим Гаврилович. Задубелый бюрократ. С великим трудом выпроводили его на пенсию. В связи с этим по распоряжению правления и холодильник ему со склада отпустила.

— У Казаринова с Марусовым не было конфликтов?

— Как вам сказать… Старый зануда доводил до белого каления всех. Кстати, уволили Спартака по настоянию Марусова.

— Не пошел ли Казаринов выяснять с ним отношения?.. — высказал предположение Лимакин и пояснил: — Меня интересует путь Казаринова после того, как он вышел из дома с авоськой пустых бутылок.

— Я уже говорила, пути алкоголиков неисповедимы. — Галактионова посмотрела Лимакину в глаза. — Догадываюсь, подозреваете в убийстве…

Лимакин предупреждающе поднял руки:

— Боже упаси! Я ищу цепочку встреч Казаринова после ухода из дома. Давайте вместе порассуждаем… Вот он взял пустые бутылки и понес их, по всей вероятности, сдавать в магазин, чтобы выручить хоть сколько-то денег на выпивку. Так?..

— Так, конечно, — согласилась Галактионова.

— До магазина, как вы говорили вчера на допросе, он не дошел…

— Продавец, во всяком случае, его не видела. Да и молочную посуду в тот день она не принимала. Не было порожних ящиков для складирования бутылок.

— Прекрасно. Из этого напрашивается мысль… — продолжил следователь. — Поскольку Казаринов до магазина не дошел, значит, ему кто-то подсказал, что с пустыми бутылками там делать нечего. Куда после этого направился Спартак?.. Разумеется, к кому-то из знакомых, у кого можно было одолжить денег или хотя бы оставить бутылки, чтобы не таскать их с собою…

— В ваших рассуждениях есть логика, но… — Галактионова, опустив голову, уставилась взглядом в пол. — Вчера на допросе я не сказала, что Казаринов украл у меня две с половиной тысячи рублей.

От неожиданности Лимакин подался вперед:

— Почему, Юлия Николаевна, вы этого не сказали?

— Потому что обнаружила пропажу после допроса, когда вечером стала расплачиваться за привезенный из Новосибирска мебельный гарнитур.

— Неужели эту красоту хотите заменить? — недоверчиво спросил Лимакин, окинув взглядом роскошно убранный зал.

— Нет, это память о родителях, с ней я ни за какие деньги не расстанусь.

— Ради чего тогда купили новый гарнитур?

— Как вам объяснить… — Галактионова смущенно замялась. — Мне предложили уцененную модель жилой стенки «Цойленрода»… — Она показала на одну из закрытых дверей. — Можете посмотреть, стенка в той комнате. В разобранном виде…

Лимакин подошел к двери и заглянул в просторную комнату, плотно заставленную полированными шкафами, тумбочками и выдвижными ящиками.

— Сколько заплатили за такое удовольствие? — из чистого любопытства спросил следователь.

— Около четырех тысяч.

— Рублей?..

— Естественно, не долларов. Вы удивлены?

— Как же не удивиться… При нынешних ценах, когда диван местного производства, на который смотреть страшно, стоит пять с половиной тысяч, а это импортное добро — всего около четырех. Да здесь один платяной шкаф на добрый десяток тысяч тянет!

— Я, кажется, упомянула, что гарнитур уцененный, — спокойно ответила Галактионова. — В нем не хватает журнального столика, двух зеркал, стеклянные дверки разбиты…

Следователь улыбнулся:

— И все-таки…

— Вы не знаете дурацкую систему нашей торговли. У нас наполовину могут уценить добротную вещь из-за оторванной пуговицы.

— Если эти вещи продаются нужным людям, — уточнил Лимакин. Галактионова промолчала. Тогда он спросил снова: — Кто это вам столь добрую услугу сделал, не Хлыстунов?

— Хлыстунов мастер языком чесать да за бабами волочиться. Помогли знакомые с оптовой базы.

— Куда же будете ставить «уцененную» стенку? У вас и без нее полно в доме мебели.

— Закажу в мастерской новые дверки и продам.

— Так сказать, бизнес?

— Как хотите называйте. Теперь это не запрещается. Не могу же я сидеть сложа руки, когда вопрос стоит не просто о жизни, а о выживании.

— Вам, по-моему, умирать еще рано.

— Я и не собираюсь этого делать. Я опережаю события, чтобы не оказаться за чертой бедности. Скажете, дурно поступаю?..

— Напротив, чувствую, что вы разумная женщина и живете в соответствии с духом времени, — с самым серьезным видом сказал Лимакин и сразу спросил: — Какими купюрами были деньги, которые, как вы говорите, украл Казаринов?

— Новые двадцатипятирублевки в банковской упаковке.

— В Сбербанке их получали?

— Нет, это — часть суммы от проданной шубы.

— Кому продали?

— На барахолке в Новосибирске.

«Попробуй, проверь, действительно ли были у нее эти деньги», — досадливо подумал Лимакин и спросил: — Чем можете доказать, что именно Казаринов совершил кражу.

— Нет у меня никаких доказательств… — Галактионова, уткнувшись лицом в ладони, вдруг заплакала. — И вообще я не могу понять, что произошло со Спартаком, что вокруг меня происходит…

Большего Лимакин от Галактионовой не узнал. То ли Юлия Николаевна была слишком расстроена происшедшим, то ли, как говорят боксеры, «ушла в глухую защиту».

В конце дня Лимакин отыскал в поселке птицефабрики Анисима Гавриловича Марусова. Узнав, что перед ним следователь прокуратуры, бывший начальник торгового отдела рванулся в кавалерийскую атаку и начал крестить местную администрацию, пошедшую на поводу у лжедемократов, и руководство кооперации, развалившее до основания торговлю в районе. По страстному убеждению ветерана, только срочные меры могут еще удержать народ на краю пропасти и спасти Россию.

Марусов настолько увлекся «спасительной» идеей, что Лимакину стоило немалых трудов повернуть разговор к покупке ветераном японского холодильника на складе райпо. Воинственный пыл Марусова мигом поник. Поначалу он вроде попытался отрицать покупку, но, словно спохватившись, подтвердил, что да, правление райпо выделило ему за многолетнюю добросовестную работу такой холодильник.

— Картонная коробка от него у вас сохранилась? — спросил следователь.

Марусов уставился на него выпуклыми глазами:

— А-а-а з-зачем ее хранить?

— Куда вы ее дели? — пошел в наступление Лимакин.

— Выбросил или сжег, не помню.

— Вы разве пьяны были, что не помните точно?

— Ага, выпившим был. Обмыл с парнями покупку… — Марусов хлопнул себя по лбу: — О! Вспомнил! Ту коробку со всем упаковочным мусором грузчики забросили в кузов грузовика, на котором привозили холодильник.

— Кто из грузчиков привозил?

— Бригадир Артем Лупов, Николай Санков… ну и другие парни из этой бригады.

— Казаринова среди них не было?

— Спартака я давно с треском выгнал из райпо.

— А когда последний раз его видели?

Марусов пожал плечами, будто вспоминая, долго тер волосатым кулачищем щеку, но в конце концов ответил, что не помнит, когда.

После ухода Лимакина ветеран сердито пнул подвернувшуюся под ноги сытую бройлерную курицу из пасущегося во дворе выводка, грузно плюхнулся на ступеньку крыльца и, уперевшись локтями в колени, обхватил ладонями голову. Выглянув из дверей дома, жена настороженно спросила:

— Кто это был?

— Следователь прокуратуры, — буркнул в ответ Марусов.

— Насчет митинга?

— Дался тебе этот митинг! Про японский холодильник спрашивал и Спартаком Казариновым интересовался.

— Интересовался… — жена недобро усмехнулась. — Будет тебе вместо Спартака Джузеппе Гарибальди. Залетел в дерьмо, «политик», а?..

— Не каркай, ворона! — Марусов погрозил волосатым кулаком. — Убью!..

Глава 6

В тот пасмурный день, когда следователь Лимакин встретил на митинге райповских грузчиков, оперуполномоченный уголовного розыска Слава Голубев рано утром уехал в Новосибирск. Отыскав в архиве городского суда уголовное дело Спартака Казаринова, он принялся изучать запылившийся том следственных материалов и почти с первых страниц расследования понял: в отличие от заверения Галактионовой, будто ее сожителя осудили за изнасилование несправедливо, приговор суда был объективен и подтверждался имеющимися в деле доказательствами. Сотрудники милиции задержали Казаринова в Бугринской роще на месте преступления. Жертвой насильника оказалась восемнадцатилетняя студентка, отдыхавшая в выходной день на берегу Оби. Казаринов напал на нее средь бела дня, когда девушка шла через рощу с пляжа к трамвайной остановке. Фигурировали в материалах расследования и другие эпизоды нападения подсудимого на женщин, однако бесспорных доказательств в процессе судебного разбирательства они не нашли и в приговоре не упоминались.

Для гарантии Голубев побывал в информационном центре УВД. Кроме судебного дела, там никаких грехов за Казариновым не числилось. Когда Слава вышел из информцентра, в коридоре его остановил начальник областного отдела розыска майор Шахматов и, поздоровавшись, пригласил к себе в кабинет.

— Чем занимаешься? — спросил он.

— Бывшего насильника, Виктор Федорович, у нас убили…

Голубев передал Шахматову взятую в горсуде копию приговора. Майор быстро прочитал двухстраничный текст и уточнил:

— Это тот, о странном захоронении которого указывалось в вашей сводке происшествий?

— Так точно.

Шахматов, чуть подумав, заговорил:

— В прошлом году осенью мы разыскивали Софию Лазаревну Виноградову. Женщина уехала на дачу в ваш район и пропала…

— Она ж потом в Красноярске объявилась, — сказал Слава. — Розыск ее, помню, был прекращен.

— Кажется, напрасно мы это дело прекратили. Ко мне недавно напрашивался на прием отец Виноградовой. Сейчас попробую пригласить старика… — Шахматов быстро полистал записную книжку, снял с телефонного аппарата трубку и накрутил номер. Услышав ответ, спросил: — Лазарь Симонович?.. Когда сможете прибыть в уголовный розыск?.. Отлично, через десять минут жду вас.

Голубев поинтересовался:

— Кто он, Лазарь Симонович?

— Фамилия — Химич. Бывший портной, ныне пенсионер. Заявляет, будто красноярская милиция обманула всех, официально сообщив, что его дочь живет в Красноярске.

— Очередной правдоискатель?

— Вроде бы не похож на «правдоискателя». В прошлом году во время розыска я с ним встречался. Хитроватый одессит, но без навязчивых комплексов. Живет сейчас у бывшего зятя.

Вскоре, осторожно постучав, в кабинет вошел невысокий худощавый старичок с глянцевито-лысой головой, окаймленной на затылке белым венчиком пушистых волос. Он вежливо поздоровался, сел на предложенный Шахматовым стул и рассеянно принялся шарить по карманам белого парусинового пиджака. Наконец достал сложенный вдвое небольшой листок, развернул его и подал Шахматову:

— Уважаемый Виктор Федорович, меня не устраивает утешительная отписка. Хочу ее опровергнуть.

Голубев через плечо Шахматова заглянул в листок. Это был официальный ответ Красноярского УВД, сообщавший о том, что гражданка Виноградова С. Л., прибывшая из Новосибирска в Красноярск, проживает по адресу…

— Чем, Лазарь Симонович, вас не устраивает этот ответ? — спросил Шахматов.

Химич тяжело вздохнул:

— Я, как вам известно, старый одесский портной. Меня много раз обманывали, но я никогда не имел зла на людей и прощал им мелкие слабости. На этот раз, Виктор Федорович, нас с вами обманули по-крупному. С таким обманом трудно смириться. Вы знаете, когда из Красноярска пришел этот ответ, у меня на старом сердце осталась горечь лишь оттого, что моя дочь, как последняя блудница, бросила порядочного мужа и сбежала к любовнику. Я убедил сам себя и рогоносца-зятя в том, что, если женщина уходит к другому, то не надо считать, будто тому очень сильно повезло. Конечно, меня утешало, что Соня жива… — старик устало опустил голову, однако тут же взбодрился: — Сколько себя помню, я зарабатывал портняжным ремеслом, считая: что бы там в жизни ни происходило, а шить надо. Нынче пришло время, когда я отложил иголку, чтобы могли начать шить другие. Оказавшись на пенсии, я не знал, куда убить свободное время. И в старую голову стукнула молодая мысль: «Лазарь, почему тебе не повидать блудную дочь Соню?» На следующий день я уже был в Красноярске по указанному в этой справке адресу. Когда увидел отворившую мне дверь женщину, то без очков понял: это дочь другого Лазаря, который, к тому же, как выяснилось, при рождении назвал ее Светланой…

— Мы разберемся в этой дезинформации. Виновные будут наказаны, — хмуро сказал Шахматов. — Но ведь из Красноярска вам приходила телеграмма от дочери, и вы сами просили прекратить розыск…

— Да, Виктор Федорович, да! — Химич торопливо закивал. — Была такая телеграмма «Папочка не волнуйся я жива Соня». Теперь я уже не могу ей верить. Это был чей-то обман, но, к своему стыду, не могу вычислить обманщика. Между прочим, скажу вам по большому секрету, очень хорошие мои знакомые в тот день, когда Соня не вернулась домой, видели ее на даче в рабочем платье и, по их мнению, она никуда не собиралась бежать.

— Зятю вы рассказали о своей поездке в Красноярск? — спросил Шахматов. — Что он думает по этому поводу?

— У меня достаточно ума, чтобы прежде времени не распоясывать язык. Не разобравшись в запутанной истории, не хочу убивать зятя. Пусть Максим живет в заблуждении и считает, будто жена на самом деле устроила ему рога. Он с этим уже смирился. Если же узнает, что с Соней случилось нечто ужасное, не ручаюсь за его жизнь. Если бы вы знали, как красиво Максим любил Соню…

В конце разговора Шахматов пообещал Химичу возобновить розыск. Когда старик вышел из кабинета, огорченно сказал:

— Видишь, как элементарное разгильдяйство справочной службы может осложнить дело. Столько времени упущено!

— Но ведь и телеграмма из Красноярска была, — возразил Голубев.

— Если бы красноярцы не спутали Софию со Светланой, отыскать сочинителя той телеграммы было бы во сто крат легче. — Шахматов поправил на подставке карандаши. — А заинтересовался я этим делом, знаешь, почему?.. Осенью прошлого года в вашем районе пугал женщин так и не опознанный маньяк. Не Казаринов ли?..

— Вполне может быть, — согласился Слава. — Предполагаешь, не оказалась ли его жертвой София Лазаревна? Время ее исчезновения совпадает с похождениями «маньяка»…

— Была такая мысль, но после разговора с Лазарем… Чувствую, клубок этот запутан умышленно. Если Виноградова и явилась жертвой Казаринова, то без соучастников Спартак не обошелся.

— А муж кто у Софии Лазаревны?

— Виноградов Максим Вольфович. Работал на станции технического обслуживания ВАЗа, потом в кооперативном «Автосервисе», сейчас в каком-то коммерческом предприятии или на бирже… Очень был встревожен исчезновением жены. Поднял на ноги и розыск, и прокуратуру. Как только узнал, что жена изменила ему, сразу сник и окунулся в коммерческую деятельность.

— Какие-нибудь поводы для семейного разрыва высказывал?

— Уверял, что не было поводов. Воспитали двух сыновей. Оба офицеры-десантники, служат на Дальнем Востоке. Жили дружно, пока жена не съездила на курорт.

— Ох, уж эти курорты! — осуждающе сказал Слава.

Из Новосибирска в райцентр Голубев возвращался вечерней электричкой. Ярко-красное солнце, прижимаясь к горизонту, заходило за густые тучи с пурпурными подпалинами по краям. Настроение у Славы было скверное. Под монотонный перестук колес в полупустом вагоне он мысленно наметил план оперативной работы на следующий день, однако встретивший его на вокзальном перроне пожилой участковый инспектор милиции Дубков разрушил намеченное, словно карточный домик.

— На кладбище намечается новое ЧП, — огорошил он Голубева. — Грузчики райпо затабунились вокруг могилы, которую вы поручили контролировать. Вроде бы собираются Казаринова в ней захоронить. Начальник райотдела приказал встретить вас на оперативной машине и сразу — на кладбище…

— Едем, Владимир Евгеньевич! — выпалил Слава.

Голубев знал всех райповских грузчиков не только в лицо, но и по именам, фамилиям. Когда он с участковым подъехал в милицейском «газике» к кладбищу, грузчики уже снимали с грузовика грубо струганный гроб без красной, как это принято, матерчатой обивки. Парни были заметно «под турахом» и в бестолковой суете чуть не вывалили покойника на землю. Лишь бригадир Артем Лупов да широкоротый здоровяк Николай Санков казались трезвее других, но и по их пунцовым лицам можно было догадаться, что «употребили» они очень даже хорошо. Подойдя к ним, Голубев с наигранным удивлением сказал:

— Привет, мужики! Вы чего тут по пьянке затеваете?

— Домового ли хороним, ведьму ль замуж выдаем! — с пафосом процитировал Санков.

Бригадир резанул его суровым взглядом. Обращаясь к Голубеву, мрачно ответил:

— Юля Галактионова попросила Спартака Казаринова похоронить. Вот привезли…

Голубев глянул на кузов грузовика с открытым бортом. Там, у самой кабины, стоял на треть опустевший ящик водки и возле него — ополовиненная трехлитровая банка консервированных зеленых томатов. На расстеленной рваной газете вокруг мутного граненого стакана валялись крупные ломти хлеба.

— Кажется, поминки у вас получились раньше похорон? — спросил Слава.

— Кто празднику рад, тот накануне пьян, — вновь неудачно сострил Санков.

— Заткнись, трёкало!.. — сердито рыкнул на него бригадир и виновато посмотрел на Голубева: — Занятие малоприятное, для подъема духа выпили.

Грузчики скопом подняли гроб на плечи и, громко перебивая друг друга противоречивыми советами, запинаясь, стали пробираться между могильными оградками к той самой яме, которая была вырыта до Ивана Купалы неизвестно кем и для кого. Глядя вслед шумной ватаге, Слава с намеком сказал бригадиру:

— Артем, по-моему, вы опять зароете Спартака в могилу неизвестного солдата…

— Почему «опять»?.. — бригадир нахмурился. — Мы первый раз его хороним.

— А кто ночью на Ивана Купалу захоронил?

Бригадира словно укололи:

— Брось землю рогами пахать, Вячеслав Дмитриевич! Мы у тех похорон с боку припека, а эту могилу нам указал Гурьян Собачкин.

— Разве Гурьян ее вырыл?

— Нам какая разница, он или не он… Сказал, зарывайте — и точка.

— Сколько взял за яму?

— В смысле, денег?.. — бригадир замялся. — Я предлагал, Собачкин отказался. Мол, эта могила бесхозная. Поллитровку водки, правда, все-таки попросил.

— Где вы с ним договаривались?

— Тут вот, на кладбище, между крестов пьяный мотался. Бутылку сгреб и смотался по-быстрому.

Голубев посмотрел на участкового инспектора:

— Владимир Евгеньевич, где Собачкин живет?

Участковый указал на неказистую избушку, притулившуюся вроде как на отшибе чуть не упирающейся в кладбище улицы:

— Вон его резиденция.

— Пойдем-ка, Евгеньич, проведаем Гурьяна!

— Да он, если и дома, то лыка не вяжет, — торопливо вставил бригадир.

— Посмотрим — увидим, — ответил ему Слава.

Вблизи изба могильщика была еще неказистей, чем выглядела издали. Построенная в незапамятные времена, она по самые окна вросла в землю. Некогда тесовую крышу затянул сизоватый лишайник, разорванный широкими трещинами от прогнивших тесин. Огороженный полусгнившим перекошенным штакетником и заросший бурьяном дворик напоминал мусорную свалку. У символической ограды, прямо на улице, чернела оставшаяся от зимы куча каменного угля и возвышался огороженный жердями метровый слой навоза. Видимо, когда-то здесь был загон для овец, но за все время его существования навоз ни разу не убирали. На навозном «пьедестале» копошились куры, бдительно охраняемые вызывающе нарядным петухом. За загоном скособочилась похожая на курятник пристройка из горбыля. Такое же сооружение служило сенями.

— По-моему, у этой «резиденции» никогда не было настоящего хозяина, — подходя к избушке, сказал Голубев участковому.

Дубков вздохнул:

— Совсем опустился человек. Ну, что вы от мужика хотите — всю жизнь бобылем живет.

Опасаясь, как бы прогнивший потолок не обрушился на головы, Голубев и участковый вошли в сени. Слава постучал в дверь — ответа не последовало. Тогда он потянул за державшуюся на одном гвозде металлическую ручку. Дверь, тягуче заскрипев, отворилась. Войдя в душный полумрак, Голубев огляделся. Справа на потрескавшейся плите стоял закопченный до черноты чайник. Прямо перед входом на замусоренном объедками столе — пустая водочная бутылка и большая эмалированная кружка. Под столом валялись две бутылки из-под импортного коньяка. Рядом — старая обшарпанная табуретка. Слева от входа, уткнувшись лицом в свернутую вместо подушки ватную фуфайку, на железной кровати прямо в грязной спецовке лежал Гурьян Собачкин.

— Хозяин!.. — громко окликнул Слава.

Могильщик не шелохнулся. Не отреагировал он и на второй оклик. Тогда Слава потормошил его за плечи и сразу отпрянул — Гурьян Собачкин был мертв.

Глава 7

По заключению медицинской экспертизы, причина смерти Собачкина оказалась банальной: отравление алкоголем. В этом не было ничего странного и загадочного. Состарившийся организм могильщика в придачу, как показало вскрытие, с обострившейся язвой желудка, не выдержал злоупотребления спиртным, которым в последние трое суток усиленно накачивался Гурьян. Загадкой оставалась причина, отчего постоянно пьющий, но не терявший работоспособности Собачкин именно в эти дни налег на алкоголь до полной невменяемости. И еще одно озадачило участников следственно-оперативной группы. В кармане умершего обнаружили шесть новеньких, не бывших в употреблении, двадцатипятирублевок. Как утверждали знающие Собачкина соседи, жил Гурьян от получки до получки на скудную зарплату кладбищенского рабочего да на случайные заработки, которые перепадали ему от клиентов, минуя кассу. Сберкнижки у него никогда не было. Откуда же взялась такая сумма денег?..

Собравшиеся утром в прокурорском кабинете оперативники были невеселы. Почти до полуночи они вчера трудились, что называется, в поте лица в связи с внезапной смертью могильщика и теперь устало обменивались информацией о прошлом дне. Настроение немного поднял Борис Медников, когда после следователя Лимакина Голубев стал рассказывать о своей поездке в Новосибирск. Едва Слава рассказал, как бывший одессит-портной искал в Красноярске свою дочь Соню, судмедэксперт флегматично изрек:

— Одесситы — люди находчивые и остроумные.

— В чем? — машинально спросил Слава.

— Во всем. Однажды был очевидцем, как в галантерейный магазин Одессы забежала тощенькая девушка и к продавцу: «У вас лифчики первого размера есть?» — «Нет, — отвечает продавец. — У нас такие прыщи зеленкой прижигают»…

Антон Бирюков засмеялся:

— Ты сам, Боря, не из одесситов?

— Я коренной сибиряк, но остроумных и находчивых люблю.

После медниковского анекдота разговор пошел веселее, однако выводы продолжали оставаться неутешительными. След Спартака Казаринова по-прежнему обрывался на том, когда он вышел из дома с авоськой пустых бутылок. Правда, под подозрение теперь попадал пенсионер Марусов из поселка птицефабрики, у которого не оказалось коробки от японского холодильника. Опрошенные на кладбище грузчики в один голос заявили, что упаковочного «мусора» они у Марусова не забирали. Отсюда можно было сделать два предположения: либо Марусов солгал Лимакину, либо грузчики причастны к убийству и без зазрения совести открещиваются от уличающей их коробки.

— Антон Игнатьевич, я считаю, что Галактионовой надо было избавиться от сожителя и она подкупила грузчиков, — обращаясь к Бирюкову, решительно заявил Голубев, но тут же усомнился: — Не могу только сообразить, почему они в ночь на Ивана Купалу сунули Спартака не в ту могилку? Может, перепутали ямы с пьяных глаз?..

Бирюков задумался:

— Во всей этой истории «остроумным и находчивым» мне представляется лишь способ, точнее, место захоронения убитого. Придумал его неглупый человек. Ночью тайком зарыть труп в глухом углу кладбища, поставить на могиле старый крест, замаскировать на первое время свежую землю и шито-крыто. Случайное обнаружение трупа, как это нередко бывает, исключено, а поскольку Казаринов был по существу человеком одиноким, искать его никто бы не стал…

— Если бы Галактионова в милицию не заявила, — сказал следователь Лимакин.

— С чего бы ей заявлять?! — удивился Голубев.

— С того, что Спартак утащил у нее две с половиной тысячи сиреневыми купюрами.

— Да она эту сиреневую сумму вполне могла отдать грузчикам! По-моему, Юля и десять тысяч не пожалела бы, чтобы избавиться от опостылевшего сожителя.

— Тогда откуда точно такая сиреневая сумма была у Гурьяна Собачкина, когда его забрали в медвытрезвитель?..

Борис Медников посмотрел на Бирюкова:

— Вот сцепились сыщики, как народные депутаты на сессии. Развели сиреневый туман… — И повернулся к Голубеву: — Слава, а зять одесского портного не того?.. Вдруг он каким-то образом докопался, что Спартак шерстил женщин?..

Голубев отрицательно крутнул головой:

— Зять портного до сих пор считает, будто жена сбежала от него к любовнику.

— Ну, а на самом деле, где она?

— Боря, я не экстрасенс, чтобы отвечать на такие вопросы. Может, вместо Красноярска в Петропавловск-Камчатский сиганула…

— Ты, на всякий случай, поддерживай связь с областным розыском, — сказал Голубеву Бирюков. — Конечно, совпадение в Красноярске фамилии и отчества беглянки может быть чистой случайностью, но умышленной дезинформации исключать нельзя. А теперь давай поговорим о грузчиках. Чем они у тебя вызывают подозрение?

— Алкаши, от них всего можно ожидать.

— Это не убедительный повод для серьезных подозрений.

— Вообще-то среди грузчиков двое заслуживают внимания. Бригадир Артем Лупов и Коля Санков. Остальные — серая масса. Артем три года отбывал за злостное хулиганство, а Коля за бутылку мать родную продаст.

— Продаст, но не убьет?..

Слава пожал плечами:

— Вообще-то Санков — рубаха-парень. Язык у него как помело. Пытается острить, но, обычно, невпопад. Артем — сложнее. Держит бригаду в кулаке и своего интереса не упустит.

— Займись ими вплотную. Бабку «Кузнечиху» отыщи. В райцентре не так уж много ушедших на пенсию учителей, преподававших географию. Не у нее ли Казаринов перед смертью опохмелился самогоном?.. — Бирюков повернулся к следователю. — А ты, Петр, отрабатывай версию с Марусовым. Пригласи его в прокуратуру и, если понадобится, проведи очную ставку с грузчиками. Надо выяснить, кто из них лжет насчет упаковочной коробки.

— Очень меня заинтересовала Юля Галактионова, — сказал Лимакин. — Может, действительно она кому-то заплатила, чтобы ликвидировать сожителя. Вроде откровенная женщина… В коммерции призналась, о проданных со склада холодильниках рассказала, а как только речь зашла о Казаринове, сразу — в слезы. Не могу поверить, что Спартак, прикарманив две с половиной тысячи, понес сдавать пустые бутылки. Да и… впускать алкоголика в такой роскошный дом, как у Галактионовой, страшнее, чем слона — в посудную лавку. Он же мог утащить из дома что угодно.

— Галактионовой я сам займусь, — недолго подумав, сказал Бирюков.

— Игнатьич! — воскликнул Слава Голубев. — В районе работает товароведом наша общая знакомая Анна Огнянникова. Она ровесница Юлии Николаевны, давно знает ее и наверняка многое может рассказать.

Бирюков улыбнулся:

— А говорил, что ты не экстрасенс. Угадываешь чужие мысли…

— Я такой! — шутливо ответил Слава. — Еще надо поговорить с нашими бэхээсниками, они в райпо — частые гости.

— Вчера, пока ты ездил в Новосибирск, я побывал в райотделе. Активнее всех на базе райпо из ОБХСС работает Сергей Полегшаев…

— Как он тебе понравился?

— С ним не говорил. Сам знаешь, почему. А начальство о нем хорошего мнения. Говорят, заядлый фотолюбитель и удачно использует фотоаппарат в целях доказательств.

— На каждом собрании требует у начальства приобрести для отдела видеокамеру, да денег у нас не хватает. Еще Сережа настырно учится стрелять из пистолета. Одним словом, романтик…

— Мне у этого романтика не нравится волчий блеск в глазах, — флегматично заметил Медников.

Голубев задиристо возразил:

— Он же в милиции опером работает, а не в больнице сестрой милосердия.

— Среди наших сестричек тоже есть соловьихи-разбойницы.

Бирюков обвел глазами присутствующих:

— У кого еще какие вопросы?

— Вопросов много — ответов нет, — хмуро сказал Лимакин.

— Тогда — за работу!..

Оставшись в кабинете один, Антон полистал телефонный справочник и набрал номер товароведа райпо Огнянниковой. Услышав в трубке знакомый голос, заговорил:

— Анна Леонидовна, это Бирюков…

— Антон Игнатьевич?! — с удивлением перебила Огнянникова. — Здравствуйте!

— Здравствуй, Аня. Хочу посекретничать. Сможешь на полчасика в прокуратуру заглянуть?

— Когда на свидание приглашает прокурор, трудно отказать, — игриво ответила Огнянникова и сразу добавила: — Сейчас повезу в универсам документы, попутно к вам забегу.

Вскоре после телефонного разговора в кабинет Бирюкова вошла эффектная блондинка в легком крепдешиновом платье ярко-малинового цвета. Сняв с плеча тонкий ремешок дамской сумочки, она с веселой улыбкой сказала:

— Видите, как быстро прилетела на ваш зов…

Бирюков усадил посетительницу поближе к столу. Какое-то время, улыбаясь, они словно изучали друг друга. Потом Антон заговорил:

— Знаешь, Аня, хочу порасспрашивать тебя о Галактионовой и Казаринове. Как они сошлись? Образованная симпатичная женщина и побывавший в колонии насильник с неприглядной внешностью. Неужели Юля более подходящего мужика не могла найти?

Огнянникова смущенно опустила глаза:

— Антон Игнатьевич, есть вещи, о которых женщинам неприлично говорить с мужчинами.

— Аня, ну какой я мужчина? Я — прокурор, — засмеялся Бирюков. — Своего рода — лечащий врач, а перед врачами женщины даже обнажаются.

— Для современных женщин обнажиться — пара пустяков. Вон в Новосибирске эротический театр создали. Недавно посмотрела.

— И как впечатление?

— Не знаю, как кому, а мне показалось, будто вместо театра сижу в раздевалке общественной бани…

После недолгих колебаний Огнянникова все-таки заговорила о Галактионовой:

— Юля странная баба. По работе деловая, сообразительная. Все у нее ловко получается, никому обхитрить себя не позволит. Но с мужиками как-то шиворот-навыворот. А со Спартаком сошлась — нарочно не придумаешь!.. Два года назад летом, примерно, в эту же пору, мы с ней пошли в лесопосадки, возле колонии, маслята собирать. Год на грибы удачливый был. По полкорзинки мигом набрали. Вдруг откуда ни возьмись длинный мордоворот перед нами возник. Одет более-менее, во всем новом, при шляпе. И с такой приблатненной улыбочкой, вроде по-французски: «Бон жур, бабье!» Я сразу поняла, что это освободившийся зэк. Испугалась, думаю, сейчас коршуном накинется. Но спокойно говорю: «Отвали, друг, пока снова не загремел туда, откуда вышел». Он расшаркался, дескать, студент, приехал к маме на каникулы, никогда таких красивых девушек не видел. Глянула на Юльку, а у нее глаза, как у ненормальной — прямо хоть сейчас готова отдаться. Тут я из кармана джинсов выхватываю вот это… — Огнянникова ловко вытащила из лежащей на коленях сумочки милицейский свисток. — И во всю мощь как засвищу!.. «Студента» мигом и след простыл.

— Оригинальный прием самообороны, — улыбнулся Антон.

— Парни из милиции подарили, — тоже с улыбкой ответила Огнянникова. — Не один раз этот свисточек меня выручал. Прошлую осень, когда слухи о сексуальном маньяке по райцентру гуляли, поздно ночью с электрички домой шла. Слышу, пыхтит кто-то сзади. Оглянулась — фитиль сгорбленный догоняет. Как свистнула, он чуть не упал да — в обратную. Рванул быстрее, чем за мной гнался…

— Это не Казаринов был?

— На Спартака здорово смахивал, но утверждать, что именно он, не могу. В темноте не разглядела.

— Значит, первая встреча Галактионовой с Казариновым произошла на твоих глазах? — возвращая разговор к прежней теме, спросил Бирюков.

— Почти на моих глазах произошло и другое… — Огнянникова положила свисток в сумочку. — Быстрым шагом отмахали мы с Юлей от того места в лесопосадке с полкилометра, чтобы добрать маслятами корзинки. Я увлеклась, напластала грибочков доверху, огляделась — Юльки не видно среди сосенок. Давай во весь голос орать: «Юля!.. Юля!..» В ответ — тишина, будто на кладбище. Не иначе, думаю, «студент» ее выследил и придушил, чтобы своего добиться. Закружилась в беспамятстве по лесопосадкам — туда, сюда. Юлька как испарилась. Я давай шире круги по лесу делать. Вижу, Юля сидит под сосенкой и плачет. Рядом джинсы ее лежат… Подбегаю: «Что с тобой?!» Юлька в рев: «Он меня изнасилова-а-ал». — «Почему не кричала?» — «Боялась, задушит». — «Напяливай скорее джинсы! До колонии добежим, там у меня знакомые офицеры есть. С овчаркой они мигом насильника накроют! Он же здесь где-то, в посадках, прячется». Юлька вытерла заплаканные глазищи: «Не надо, Аня, его ловить». — «Почему?!» — «Такого я никогда не испытывала. У него настолько неуемная страсть была — словами описать невозможно…» — Огнянникова встретилась с Бирюковым взглядом. — Честно, Антон Игнатьевич, я самым серьезным образом подумала, что с перепугу Юля чокнулась… Так ведь ни в какую и не уговорила ее поймать насильника. А после узнала, что она в одиночку зачастила в лесопосадки. Через месяц Спартак уже в райпо грузчиком устроился и у Галактионовой на постоянное жительство прописался. Ну в своем ли уме баба, а?..

— Уникальный случай, — согласился Бирюков. — Выходит, Галактионова влюбилась в Спартака с первого взгляда?

— Юлька не влюбчивая, она увлекающаяся. Первое время, когда сошлась со Спартаком, порхала, словно пташка: «Ой, Аня, у нас такая любовь, такая любовь, ну прямо — тысяча и одна ночь!» Постепенно восторг стал угасать, а с августа прошлого года, по-моему, сказки Шахерезады вообще кончились.

— Почему?

— Скорее всего, у Юли появилось новое увлечение.

— Не Хлыстунов?

— Хлыстунова Юля терпеть не могла, хотя увивался он возле нее настойчиво. Это ведь с легкого Юлиного словца его Хлестаковым прозвали.

— Говорят, к ней какой-то седой дядя из Новосибирска на «Тойоте» подкатывает…

— На японских машинах к нам, большей частью, кемеровчане заезжают… — Огнянникова, задумавшись, прикусила нижнюю губу. — А вообще-то однажды у Юлиного склада я видела белую «Тойоту» с новосибирским номером. Лет пятидесяти дядечка приезжал.

— Как он выглядит?

— Очень представительный. Знаете, с этаким… породистым лицом аристократа. Но не седой. Волосы густые, волнистые, с проседью. Виски, правда, белые. По осанке видно — птица большого полета. Юля для него — замухрышка. Тут, Антон Игнатьевич, если и есть какая-то связь, то, скорее всего, деловая.

— Казаринов знал о «деловых» связях Галактионовой?

— Конечно. По-моему, Спартак шантажировал ее этим. Потому так долго и продержался возле Юленьки. С первым мужем Юля и полгода не прожила.

— Родительское наследство Галактионовой — миф или правда?

— Правда. У нее от отца даже валютный счет во Внешэкономбанке остался. Тысяч пятнадцать или двадцать долларов. Он ведь моряком был, в загранплавании работал.

Рассказала Огнянникова Бирюкову и о том, почему Галактионова стала щедро угощать грузчиков. Оказывается, Юля решила задобрить парней, чтобы взяли ее под свою защиту от Спартака, который в последнее время стал для Галактионовой «просто невыносимым». Однако, по мнению Анны Леонидовны, убить Казаринова грузчики, если уж и могли, то не умышленно. Конечно, парни они пьющие, но рукам волю не дают. Только у бригадира Артема Лупова есть привычка «аргументировать» свои убеждения кулаками. Этим он и держит бригаду в ежовых рукавицах.

На вопрос Бирюкова — что можно сказать о бывшем начальнике торгового отдела райпо Анисиме Гавриловиче Марусове? — Анна Леонидовна ответила коротко:

— Дурак, зато надежный.

— В смысле, партии и правительству предан? — улыбнулся Бирюков.

— Нынешнее правительство Марусов не любит. Крутыми реформами оно лишило Анисима Гавриловича теплого места, — тоже с улыбкой ответила Огнянникова. — Он был надежным подручным у руководства райпо, хотя в торговых делах — как баран в Библии.

— Как же справлялся с работой?

— Блестяще распределял дефициты по торговым предприятиям. Разделить, скажем, двадцать стиральных машин на десять предприятий гениального ума не надо. Говорю, конечно, упрощенно, но смысл — точный. У Марусова никогда не было своего мнения. Всю жизнь он ретиво выполнял руководящие указания.

— За что Анисим Гаврилович уволил Казаринова?

— Крепко насолил ему Спартак.

— Чем?

— На базу поступил недорогой телевизор цветного изображения. Марусов оформил его себе. Когда привезли покупку домой, Спартак то ли случайно, то ли, как говорят грузчики, умышленно уронил эту технику с машины и разбил вдребезги. Шуму было до небес! Анисим Гаврилович хотел подавать на Казаринова в суд, но в конце концов разбитый телевизор списали на текущие убытки райпо, а Спартака выгнали с работы. Казаринов тут же принародно объявил Марусову войну.

— Не кончились ли эта война его поражением? — быстро спросил Бирюков.

Огнянникова неопределенно пожала плечами:

— Мне кажется, для такой «победы» у Марусова духу маловато, но чем черт не шутит… Спартак о многих махинациях на базе знал, мог шантажировать Марусова. Кстати, на шантаж и вымогательство он был большой мастер. Чтобы спасти собственную шкуру, Марусов, конечно, не сидел сложа руки. Выкручиваться из неприятных ситуаций Анисим Гаврилович умеет. Последний раз видела их очень распаленными.

— Когда это было?

— По-моему, четвертого июля. Недалеко от конторы райпо, у продовольственного магазина, они сцепились так крепко, будто враждующие стороны на митинге.

Бирюков заинтересовался «митингом» детально. К сожалению, Огнянникова, проходя мимо «враждующих сторон», поняла лишь, что Казаринов угрожал посадить Марусова за «приватизированный холодильник», а Анисим Гаврилович в запале рубанул: «Пока ты, алкаш, меня посадишь, я тебе голову расшибу!» В ответ Казаринов замахнулся на Марусова авоськой с бутылками, но тот заломил Спартаку руку, что даже бутылки зазвенели. Когда и как они разошлись, Анна Леонидовна не видела.

Сразу после разговора с Огнянниковой Бирюков предложил следователю Лимакину срочно допросить бывшего начальника торгового отдела.

Глава 8

Допрос Марусова Лимакин начал в присутствии прокурора. Антон Бирюков сидел у торца следовательского стола и краем глаза наблюдал за Анисимом Гавриловичем. Марусов заметно нервничал. Крупные на выкате глаза его безостановочно косились то на следователя, то на прокурора, а пунцовое от напряжения лицо было словно окаменевшим. Едва Лимакин заполнил со слов допрашиваемого анкетные данные протокола, Анисим Гаврилович дрогнувшим голосом предупредил:

— Если хотите мне предъявить политическое обвинение за организацию митинга у райисполкома, то заявляю протест и непременно подам жалобу в областную прокуратуру.

— Политика не по нашему ведомству, — спокойно сказал Лимакин. — Нас интересуют дела уголовные. Когда вы последний раз виделись со Спартаком Казариновым?

Марусов уставился на следователя свинцовым взглядом:

— Я дневника встреч с алкоголиками не веду.

— Нам не надо полного перечня. Расскажите о последней встрече.

— Когда вы приезжали ко мне домой, я русским языком сказал, что не помню.

— Анисим Гаврилович, — вынужден был вмешаться Бирюков, — неужели у вас такая короткая память? На прошлой неделе возле продовольственного магазина рядом с райпо вы довольно серьезно разговаривали с Казариновым. Вспомните, как он авоськой с пустыми бутылками на вас замахивался…

Марусов резко, будто его ударили по щеке, повернулся к Бирюкову:

— Какими бутылками?..

— Пустыми молочными в сетчатой авоське.

— Вот как… пустыми… в авоське… — Анисим Гаврилович, словно от внезапного озарения, хлопнул себя по лбу: — О! Вспомнил!.. Ну, в самом деле, Казаринов вымогал у меня денег на похмелье, но, как говорится, не на того нарвался. Если каждого алкоголика опохмелять, у меня пенсии не хватит. Водочная цена нынче — глаза на лоб лезут!

— Как вы с ним разошлись?

Марусов натянуто улыбнулся:

— Как в море корабли.

— А точнее?..

— Точнее, к консенсусу мы не пришли, и я посоветовал Спартаку поискать более щедрого товарища.

— Он вам не угрожал?

— Чем алкоголик может мне угрожать?

— Скажем, «приватизированным холодильником»…

— Извините, товарищ прокурор… — Марусов нервно вытащил из кармана пиджака пухлый бумажник, порылся в нем дрожащими пальцами и протянул Бирюкову квитанцию к приходному кассовому ордеру. — Стоимость японского холодильника я оплатил в бухгалтерии объединения розничной торговли. Вот документ, заверенный всеми подписями и печатями. — И, вроде оправдываясь, заторопился: — Казаринов из тех обывателей, которые считают, коль человек долго работал в торговле, значит, непременно жулик. Значит, его можно отправлять в колонию без суда и следствия. Вот об этом Спартак и кричал на всю улицу. Чтобы остепенить его, пришлось прицыкнуть и в пределах допустимой самообороны применить физическую силу. Однако телесных повреждений при этом я Казаринову не нанес.

— Но голову расшибить обещали…

— Мало ли чего можно сгоряча наобещать. Спартак унижал меня последними словами… — Анисим Гаврилович насупился. — Если говорить начистоту, у меня давно выработалась привычка отвечать на грубость грубостью. Не приучен, понимаете ли, к оскорблениям. С комсомольской молодости на руководящей работе. Всегда уважал субординацию к старшим товарищам. Такого же отношения требовал у подчиненных к себе. Хотите верьте, хотите нет, даже от родной жены не терплю подначек и оскорблений, в плохом настроении могу крикнуть слово «убью». Не всерьез, разумеется… — Марусов повернулся к следователю. — Прошу обязательно отразить это в протоколе…

— Все, что нужно, будет отражено, — сказал Бирюков. — А пока давайте поговорим без протокола. Куда исчезла упаковочная коробка от купленного вами холодильника?

— Как куда?.. — На лице Анисима Гавриловича появился откровенный испуг. — Я уже говорил следователю, что весь упаковочный мусор отправил с грузовиком, на котором привозили холодильник.

— Грузчики говорят иное…

— Как иное?.. Да они все пьяные в стельку были, когда от меня уезжали!

— Так крепко их угостили?

— А что прикажете делать?.. Когда был начальником, они передо мной на полусогнутых преклонялись. Уважали, так сказать. Как стал пенсионером, куда подевалось былое уважение. Предлагал им за услугу двадцать пять рублей. Нет, говорят, Гаврилыч, теперь ты для нас рядовой клиент, расплачивайся свободно конвертируемой валютой. На их языке это означает, ставь на стол выпивку. Водки у меня в доме не оказалось. Пришлось выставить трехлитровую банку самогона… — Марусов, словно спохватившись, что сказанул лишнее, потупился и крепко сцепил в пальцах волосатые руки. — Разумеется, не собственного изготовления самогон. По случаю купил у какой-то старухи на базаре. Понятно, парни с удовольствием осушили трехлитровку. Не скрою, сам с ними изрядно выпил и спать улегся.

— На очной ставке с грузчиками не откажетесь от своих слов?

Марусов вроде бы замялся, но ответил уверенно:

— Не откажусь ни от одного слова. Поверьте, товарищи, я прошел большую школу жизни. Врать — не в моем характере. Неужели предпочтете поверить сомнительным грузчикам, а не мне, можно сказать, одному из недавних руководителей районного значения?..

Бирюков встретился с настороженным холодным взглядом Марусова:

— Мы, Анисим Гаврилович, предпочитаем верить правде и не различаем, кто ее говорит: грузчик или руководитель района.

— А вдруг грузчики в корыстных целях меня оговорят? Учтите, по работе я был требовательным начальником и…

— Все учтем, Анисим Гаврилович. Что вы пытаетесь опередить события?

— Ну, как же, товарищ прокурор… Я не безмозглый. Чувствую, подозреваете меня в убийстве Казаринова, будто бы в мою коробку от холодильника Спартак был упакован…

Бирюков коротко переглянулся с Лимакиным и спокойно спросил Марусова:

— Разве мы говорили вам, во что был «упакован» Казаринов?

— Не говорили, но я ведь знаю, как Спартака упрятали в картонный ящик и в чужую могилу зарыли.

— Откуда вам это известно?

Марусов побагровел:

— На торговой базе райпо слышал. Там теперь только о Спартаке Казаринове и говорят. Такие ужасы рассказывают, что волосы дыбом встают.

Бирюков попросил рассказать об «ужасах» подробнее, однако Анисим Гаврилович виртуозно перешел на витиеватый язык тех профессиональных политиков, которые на любые темы могут сколь угодно долго говорить вокруг да около, ничего не говоря по существу. Из его растянутого монолога невольно напрашивался вывод, что ничего конкретного на базе райпо Марусов не слышал, а высказывает свое собственное мнение: Казаринова убили или грузчики во время пьяного скандала, или ему отомстил кто-то из мужей тех женщин, которых осенью прошлого года пытался изнасиловать Спартак. О том, что именно Казаринов «безобразничал с женщинами в райцентре», Марусову рассказала вахтерша торговой базы Клава, а вот от кого услышал об «упаковке» Казаринова, Анисим Гаврилович вспомнить не смог. По его уклончивым рассуждениям выходило, будто об этом вчера говорили женщины в продовольственном магазине птицефабрики, где он стоял в очереди за хлебом.

На вопрос о Гурьяне Собачкине Марусов, прежде чем ответить, словно вспоминая, долго тер кулаком щеку. Потом вздохнул и сказал, что знает, будто есть такой нелюдимый могильщик, но совершенно не знаком с ним, так как близких родственников в райцентре ему хоронить, слава богу, пока не приходилось, а когда хоронили кого-нибудь из сотрудников райпо, то сам Марусов, будучи руководителем отдела, организацией похорон не занимался, следовательно, и дел никаких с могильщиком не имел.

Заглянувшая в следовательский кабинет секретарша, обращаясь к Бирюкову, торопливо сказала:

— Антон Игнатьевич, вас срочно вызывает междугородная…

Звонил из Новосибирска начальник отдела розыска областного управления Шахматов, с которым Бирюкова связывала давняя дружба. До прокурорской должности Антон много лет работал в уголовном розыске РОВД и совместно с Шахматовым ему доводилось раскрывать не одно запутанное преступление. Телефонный звонок приятеля обрадовал Антона.

Обменявшись обычными короткими вопросами типа — как работа? как семья? — Шахматов спросил:

— Ты в курсе дела по Софии Лазаревне Виноградовой?

— Конечно, Виктор Федорович, — ответил Бирюков.

— Мы возобновили ее розыск. Концы, похоже, ведут в ваш район. Возле дачного поселка, куда уехала Виноградова, осенью прошлого года, по свидетельским показаниям, какой-то маньяк приставал к женщинам.

— Кто эти свидетели? — спросил Антон.

— Родниковские дачники видели Виноградову в электричке. Утверждают, что она вышла из вагона на платформу. Вроде бы чувствовала себя плохо — пошла позади всех приехавших. А дальше след ее пропал. Был вечером того дня в дачном поселке и мужчина, внешние и возрастные приметы которого очень сильно напоминают Казаринова… — Шахматов помолчал. — По моим предположениям, если Казаринов причастен к исчезновению Виноградовой, труп потерпевшей надо искать в вашем районе поблизости от Родниково. Убийцу Казаринова еще не установили?

— Пока, по образному определению нашего судебно-медицинского эксперта Бориса Медникова, сиреневый туман…

— Туман?.. Да еще и «сиреневый»?

— Понимаешь, Виктор Федорович, две с половиной тысячи новенькими двадцатипятирублевыми купюрами в деле фигурируют.

— Такие купюры косяком пошли на рынок в январе прошлого года, когда были изъяты из оборота пятидесятирублевки и сотенные. Откуда эта «сиреневая» ниточка у вас потянулась?

— От сожительницы Казаринова.

— Голубев мне рассказывал, что она очень деловая женщина…

— Живет красиво. По линии областного угрозыска за ней ничего не числится?

— Проверяли — все чисто. Галактионовой, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. Богатое наследство от погибших родителей досталось.

Глава 9

В отделе народного образования Слава Голубев узнал, что среди ушедших на пенсию учителей есть географичка Кузнецова Людмила Гавриловна, проживающая по улице Коммунарской у торговой базы райпо. Запомнив номер дома, Слава отправился искать «бабку Кузнечиху».

Небольшой с оранжевыми наличниками бревенчатый пятистенок Кузнецовой находился в тихом конце улицы и утопал в зелени густых тополей со срезанными вершинами. В грязноватом дворе перед входом в огород зеленела дощатая летняя кухонька, над железной трубой которой вился сизоватый дымок. Усадьбу огораживала невысокая ограда из металлической ржавой сетки. Такой же сеткой была затянута и узенькая калитка. От калитки к застеленному домотканным половиком крыльцу тянулась дорожка, устланная затоптанными картонками с иероглифами. Внимательно приглядевшись к своеобразному «тротуару», Голубев понял, что это упаковочный картон от японского холодильника.

Как только Слава вошел во двор, за углом дома, звякнув цепочкой, затявкала собачка. Тотчас из летней кухни выглянула худенькая большеглазая женщина неопределенных лет, но по внешнему виду далеко еще не старуха. Увидев неожиданного посетителя, она торопливо вышла из кухни, плотно прикрыла за собой дверь и пошла к остановившемуся у калитки Голубеву.

Чтобы убедиться, та ли перед ним «бабка», Голубев обаятельно улыбнулся:

— Вы Людмила Гавриловна Кузнецова?

Тревожно-настороженное лицо женщины еще более насторожилось.

— Да, — коротко ответила она.

— Николай Санков сегодня к вам не заходил? — издалека начал Слава.

— Нет, сегодня Николая у меня не было, — чуть помедлив, напевным голосом проговорила женщина.

— А Спартак Казаринов?..

На лице Кузнецовой появилось удивление:

— Что Спартак Казаринов?

— Когда последний раз у вас был?

— Давно, — Кузнецова вроде с недоумением посмотрела Славе в глаза. — Его, говорят, убили. Или это неправда?

Голубев вздохнул:

— К сожалению, правда.

— Зачем же спрашиваете о нем?

— Я из уголовного розыска, — сказал Слава. — Ищу свидетелей, которые видели Спартака в последние дни.

— По этому поводу ничего не могу ответить, так как не знаю, ни когда его убили, ни кто убил…

Кузнецова вроде бы хотела еще что-то сказать. В это время из кухонной трубы повалил черный дым и ощутимо запахло подгорающей бардой. Людмила Гавриловна стремительно бросилась в кухню. Сразу, как только она туда вбежала, дым заметно стал ослабевать и вскоре над трубою задрожало сизоватое марево.

— «Подпольный спиртзавод чуть не взорвался», — подумал Голубев, присаживаясь на продолговатую узкую скамейку у крыльца.

Минут через пять Кузнецова с белой тряпкой в руках хмуро вышла из кухни, подошла к Голубеву и смущенно стала вытирать перепачканные сажей руки.

— Не взорвалось? — участливо спросил Слава.

— Успела потушить печку, — тихо ответила Кузнецова. — Будете протокол составлять?..

— В другое время составил бы, — признался Слава. — Теперь не буду.

— Отчего такая гуманность?

— Жизнь с каждым днем дорожает. Пенсионеры за чертой бедности оказались.

Кузнецова недоверчиво посмотрела на него. Опустив повязанную старой косынкой голову, тоже присела на скамейку. Перебирая в руках тряпку, грустно заговорила:

— Да, тяжело стало жить. Муж умер, детей нет. Приходится одной доживать. Больше сорока лет проработала учительницей, а пенсия вышла… дай бог, полмесяца протянуть. Стыдно признаться, чем зарабатываю, но идти в уборщицы гордость не позволяет. Хотите — судите, хотите — нет…

В напевном голосе Кузнецовой сквозила такая тоска, что Голубеву невольно стало жалко эту немолодую уставшую женщину.

— Не огорчайтесь, Людмила Гавриловна, не вечно же будет продолжаться такая маята, — стараясь успокоить собеседницу, сказал он.

Кузнецова подняла на него большие глаза:

— Вы действительно из уголовного розыска?

Слава развернул корочки служебного удостоверения. Людмила Гавриловна, близоруко прищурившись, посмотрела в них и вроде бы улыбнулась:

— Извините. Для сотрудника милиции вы непривычно участливы к чужой судьбе. Подумалось, не Санкова ли собутыльник, коль его спрашивали.

— Хорошо знаете Николая?

— Ученик мой. Изо всех сил тянула из класса в класс. Ставила положительные оценки лишь за то, чтобы хоть не молчал в ответ на вопросы. Было всеобщее среднее образование. За каждого неуспевающего ученика с учителей стружку снимали. А Николай совершенно не хотел учиться. Только благодаря времени десятилетку закончил, да толку что… Каким безалаберным был в школе, таким и в жизни остался.

Голубев показал взглядом на картонки с иероглифами:

— Не он «тротуар» вам замостил?

— Нет, это бригадир грузчиков Артем с месяц назад после дождя поскользнулся второпях возле крыльца, чуть бутылку не разбил. «Ну, — говорит, — Гавриловна, у тебя во дворе пройти в тапочках невозможно». И вскоре привез большую коробку. Я разорвала ее да устелила дорожку.

— Часто грузчики у вас бывают?

Кузнецова виновато усмехнулась:

— Они, считайте, единственные мои клиенты. Это ведь Санков сбил меня на самогоноварение. Встретились однажды в магазине. Увидел, как я рублевки в кошельке пересчитываю и говорит: «Людмила Гавриловна, ну чего вы в нищете живете? Организуйте небольшую забегаловку. Сахаром и дрожжами обеспечим по госцене. Остальное — ваши проблемы. И нам заботы не будет — искать спиртное, и вы хороший навар поимеете». Так и втянулась.

— Спрос рождает предложение, — улыбнулся Слава.

— Если бы не нужда, ни за какие деньги не откликнулась бы на такой спрос. Выручка моя не очень велика. По сравнению с государством за полцены продаю.

— И все равно выгодно?

— А как же. Люди по талонам не могут отовариться сахаром, а у меня сахарок всегда в запасе. Прошлую осень варенья на всю зимушку наварила, соседок близких выручила. Только намекну ребятам, мол, сырье кончается, прикрою забегаловку, они тут же по государственной стоимости полный мешок, а то и два привозят.

— Выходит, сахар на торговой базе не переводится?

— Естественно, для своих сотрудников да районного начальства какой-то запас там всегда есть. Растаскивается, конечно, много. Знакомый водопроводчик мне рассказывал. Прошлой весной, когда Хлыстунов был еще председателем райпо, у него в подвале особняка трубу прорвало. Вызвали моего знакомого срочно ремонтировать. Спустился он в подвал, а там — чего только нет! Мука в мешках, сахар, крупа, сливочное масло в коробках, консервы разные. Да все это в таком количестве, что, говорит, любую войну с таким продуктовым запасом можно пережить… — Кузнецова со вздохом потерла огрубевшие руки. — Да что говорить о Хлыстунове. Родной братец там начальником отдела работал…

— Марусов Анисим Гаврилович? — быстро спросил Голубев.

— Да. Знаете?

— Такого заметного руководителя все в райцентре знают, — увильнул от прямого ответа Слава.

Кузнецова невесело усмехнулась:

— Ну, положим, я лучше других его знаю. У самого Анисима в доме — полная чаша, а стоило мне о любом пустяке попросить, сразу: «Извини, Людмила, не могу тебе помочь. Родственники мы. Неправильно нас поймут». Такого щепетильного чиновника изображал, будто ни сном ни духом не ведал, какие безобразия в торговле творятся.

— Не любите брата?

— Как сказать… Разные мы с ним. А разговор этот я вот к чему веду. Пока братец в торговле работал, ни в чем нужды не знал. Теперь же, с выходом на пенсию, лишился доступа к распределительной лавочке. Сразу и меня вспомнил. В прошлом месяце грузчики привезли ему холодильник, так у него и расплатиться с ними нечем было. Приезжает ко мне: «Людмила, выручи самогоном». Налила трехлитровую банку — обрадовался как не знаю кто.

— Может, это он в целях экономии? Не угощать же грузчиков коньяком… — намекнул Голубев.

— Нет, из-за бутылки Анисим не унизился бы. Прежнего доступа к дефицитам у него не стало. Теперь, если и выкупит причитающуюся в месяц бутылку водки, так он в один присест ее осушит.

— Любит выпить?

— Любит, чего скрывать…

— Не драчлив в пьяном виде?

— С женой Зинаидой Анисима мир не берет. Зинаида у него въедливая, подковыристая. А так, с людьми, он осторожен. В последнее время, правду сказать, озлобился — невзлюбил происходящие перемены. Прямо на рожон лезет, хотя, знаю, в душе кошки скребут. Побаивается, как бы чего не вышло…

Внимательно слушая напевную речь Кузнецовой, Слава сделал вывод, что Людмила Гавриловна бесхитростная, уставшая от жизненных передряг женщина. Она бесспорно чувствовала свою вину в том, что занимается незаконным промыслом, и сейчас стремилась искренностью оправдать себя в глазах невольно уличившего ее сотрудника милиции. Дав ей выговориться в полную волю, Голубев осторожно повернул разговор к Спартаку Казаринову.

— По моему мнению, Спартака колония испортила, — недолго подумав, опять заговорила Кузнецова. — Замкнутый он какой-то был, нервный и дерганый, как на шарнирах.

— Не рассказывал, за что отбывал наказание? — спросил Слава.

— Нет, эту тему Спартак вроде запретной считал. Иногда за бутылкой ребята приставали к нему с расспросами. Он либо отбояривался шутками, либо сердито уходил из компании.

— Какие у него вообще отношения с грузчиками были?

— Вроде белой вороны он среди них был. Ребята, как усядутся за стол, будут сидеть до той поры, пока выпивка не кончится. Разговор длинный заведут. И начальству косточки перемоют, и о политике до хрипоты заспорят. А Спартаку, когда выпил, сразу бежать надо было.

— Куда?

— Кто его знает.

— Много пил?

— По сравнению с другими, мало. Скажем, тому же Николаю Санкову пол-литровую кружку налей, он одним махом ее опорожнит да еще и другую попросит. Спартак же стакан по целому часу глоточками цедил.

— А как бригадир грузчиков насчет выпивки?

— Артем крепкий. Выпить может наравне с Санковым, но голову при этом не теряет. И на ногах в любом состоянии хорошо держится. Поначалу я даже не могла различить, когда Артем трезвый, а когда выпивший.

— Между собой грузчики драться не заводились?

— Нет, в этом отношении они ребята спокойные. Если кто-то, перебрав лишнего, начнет повышать голос, Артем тут же прицыкнет и — тихо.

— Людмила Гавриловна, мы пытаемся выяснить последний день в жизни Казаринова, — сказал Голубев. — Заходил ли он к вам четвертого июля?

— Заходил, — коротко ответила Кузнецова.

— В какое время?

— Около шести часов вечера.

— Трезвый?

— Вроде бы с похмелья, но не пьяный… — Людмила Гавриловна провела ладонью по скамейке, словно погладила, и встретилась с Голубевым взглядом. — Надо сказать, что был последний раз у меня Спартак очень взвинченным. Пришел с авоськой пустых молочных бутылок. Ни с того ни с сего обрушился на моего брата Анисима, дескать, никогда не простит ему своего увольнения. Я стала успокаивать, мол, Анисима Гавриловича выпроводили на пенсию из райпо, и теперь вполне можно вернуться в грузчики. А Спартак в сердцах: «Гавриловна, там в руководстве мафия! Юлька всех уговорила, чтобы меня ни под каким предлогом назад не брали. Ох, разнесу эту банду!» Я спросила, что у тебя, мол, с женой-то случилось? Перестань пить — помиритесь. Он зубами скрежетнул: «Никогда не помиримся!..» — Кузнецова смущенно отвела глаза. — Извините, и еще с зубовным скрежетом Спартак добавил: «Снюхалась с бизнесменами, стерва…» Короче говоря, самыми последними словами, чуть не матом, охаял свою подругу. Видать, чем-то крепко досадила она Спартаку… Когда так вот выплеснулся, вроде притих. Поморщился, протягивает мне авоську с бутылками и говорит: «Хотел сдать на восемнадцать рублей — в магазине тары нет. Возьми, Гавриловна, в залог. Налей стакан первача — душа горит!»

— Значит, наличных денег у него не было? — мигом ухватился Голубев.

— Наверное, если бутылки в залог оставил. Деньги Спартак не жалел. Бывало, чуть заведутся, разом или пропьет, или друзьям-товарищам расфугует.

— Ну и вы налили ему?..

— Налила стакан, — призналась Кузнецова. — Сел Спартак на кухне и, как всегда, глоточками начал цедить. Отопьет чуток — поставит, потом еще глоточек сделает. Я не утерпела, спрашиваю: «Кто тебя так пить научил?» Усмехнулся: «Юлька приучила. Первый год мы с ней в ладу жили. Каждый вечер коньячок из хрустальных рюмок попивали, шоколадом закусывали и любовь до утра крутили. А теперь всякую гадость глотаю. Стыдно сказать, утром сегодня со зла флакон одеколона заглотнул. Попрятала, сучка, спиртное. Знаю, что есть у нее в доме и водка, и коньяк, и вина разные, а найти не могу. Ух, хитрая, собака!» Спрашиваю: «В дом-то пока пускает?» Засмеялся: «Я, Гавриловна, ее припугнул: если не пустишь — сожгу дворец». — «Зачем это? Так всякую надежду на сохранение семьи потеряешь». Спартак опять заскрежетал зубами: «Терять мне уже нечего, все потеряно. Но, клянусь, перед разлукой так хлопну дверью, что все они долго будут заикаться в страхе».

— Кто «они»? — спросил Слава.

— По именам или фамилиям, кроме жены, Спартак никого не называл… — Кузнецова помолчала. — Особенно запомнилась мне последняя фраза: «Сегодня, Гавриловна, решится, кто будет на белом коне: или я, или они». С тем и ушел.

— Во что одет был в тот вечер Казаринов?

— В старенькое трико. Опустился он в последнее время, совсем за собой не следил.

— А раньше?..

— Раньше среди грузчиков опрятностью выделялся.

Голубев, осмысливая информацию, задумался.

— Людмила Гавриловна, — заговорил он, — прошлую осень по райцентру ходили слухи о насильнике, который нападал на женщин. Помните?

— Помню.

— Не Казаринов это хулиганил?

— Не знаю. Из разговоров ребят за бутылкой слышала, будто Спартак болезненно неравнодушен к женскому полу. Когда эти страшные слухи распространились, я между прочим ему сказала, мол, женщины рассказывают, что мужчина, пристававший к ним, очень похож на тебя. Спартак словно удивился: «Мало чего им со страху покажется!» Поговорили вот так мы с ним, и вскоре пересуды о насильнике вроде сами собой утихли… Может, на самом деле, это он безобразничал, но, почуяв опасность, прекратил…

Глава 10

После разговора с «бабкой Кузнечихой» Голубев воспрял духом. Последний день в жизни Казаринова, хотя и смутно, но все-таки начал прорисовываться. Не откладывая дело в долгий ящик, Слава решил тут же встретиться с грузчиками и побеседовать с ними, что называется, по душам.

На торговой базе по сравнению с прошлыми временами было пустовато. На двери склада промышленных товаров висел замок, а у продовольственного — незнакомые Голубеву парни грузили в кузов грузовика с кемеровским госномером картонные ящики, разрисованные английскими надписями. Слава хотел было отыскать кладовщика, чтобы узнать, где сейчас находятся штатные грузчики, и в дверях почти столкнулся с товароведом Огнянниковой.

— Кого я вижу?! Анна Леонидовна!.. — расплылся в улыбке Голубев. — Рад приветствовать самую красивую женщину райпо!

— Здравствуй, Славик, — в тон ему ответила Огнянникова. — Что это, красавчик мой, в комплиментах рассыпался?

— Из любви. С каждым годом молодеешь.

— Ты тоже, по-моему, не старишься.

— Я ростом мал, а маленькая собачка, говорят, до старости щенок.

— Ох, хитрец. Опять что-то случилось?

— Со старым, Аня, не можем разобраться. Слушай, где ваши грузчики попрятались?

— На контейнерную уехали. Через полчаса вернутся.

— Склад Галактионовой что-то на замке…

— Юля сегодня в Новосибирск на оптовую базу укатила.

Голубев показал на грузовик с картонными ящиками:

— А это чего кемеровчане у нас умыкнуть хотят?

— Американские сигареты «Магна».

— У нас в районе девать их некуда? В магазинах даже на талоны курева нет. Следователь Петя Лимакин у цыганок вонючую «Астру», кажется, за червонец покупает.

Огнянникова улыбнулась:

— Отстаешь от жизни, Славик. О бартерных сделках слышал? Шахтерам тоже курить хочется.

— Они взамен табачка уголька нам подкинут?

— Японскую видеотехнику.

— Не едим, так поглядим?

— Кто поглядит, а кто и облизнется.

— Маловато «видиков» за грузовик «Магны» отвалят?

— Пять комплектов.

— Мама милая! Это ж начальству не хватит, а рядовым россиянам что достанется?

— От бублика дырка.

— Спасибо за исчерпывающую информацию. В очередь за «видюшником» становиться не буду.

— Правильно сделаешь. У тебя на него денег не хватит.

— А что, есть господа, у которых хватает?

— Не только хватает, но еще и остается.

— Вот миллионеры! И куда только наш хваленый БХСС смотрит?

— Туда, где больше отломится.

— Ты что, Аня?.. — Голубев шутливо обиделся. — У нас один Сережа Полегшаев чего стоит!

— Сережу по общепиту знаю.

— Ну и как он, ничего парень?

Огнянникова хитро прищурилась:

— Талантливый негодяй.

— Обижает?..

— Что ты! С Сережкой мы друзья с общепитовской поры. Я ведь, как тебе известно, товаровед по продовольствию.

— Ань, расскажи мне про Сережины таланты…

— Зачем, Славик?.. Чем меньше знаешь, тем крепче сон.

— У меня наоборот, от незнания бессонница.

Огнянникова посерьезнела:

— Успокойся. Сережа способный парень, далеко пойдет… — И вновь игриво подмигнула. — Если прокурор не остановит.

— Спасибо, Аня, бессонницу ты мне обеспечила.

— Давай сменим пластинку.

— Давай, — быстро согласился Голубев. — Как себя чувствуют грузчики?

— С утра трезвые как стеклышко.

— С чего бы вдруг?..

— Видимо, похороны Спартака их напугали.

— А Юля Галактионова как?..

— Как ни в чем не бывало. Ей-то чего пугаться?

— Не испугаться, но расстроиться должна бы. Спартак у нее, сама говорит, две с половиной тысячи увел.

— Для Юли это пустяк. Да она, похоже, толком и не знает: то ли Спартак утащил те деньги, то ли сама спрятала их так, что найти не может.

— Что о смерти Спартака в райпо говорят?

— Никто, Слава, ничего не знает. Все покрыто мраком, и сказать нечего.

— Ну ситуация… — Голубев вздохнул. — Аня, когда со склада покупают громоздкие вещи, их обязательно в упаковке увозят?

Огнянникова пожала плечами:

— В принципе, можно и здесь распаковать, но зачем? В упаковке надежнее везти, чтобы не повредить… Впрочем, однажды видела, как мужчина хотел цветной телевизор с упаковкой втиснуть в «Жигули», но тот не вошел. Тогда он распаковал и коробку здесь оставил.

— А японский холодильник никто не распаковывал?

— Славик… — Огнянникова засмеялась. — Холодильники на грузовиках перевозят. Их даже в москвичевский фургон не втиснешь.

— И последний вопрос. Скажи, Аня, положа руку на сердце, мафия в райпо глубокие корни пустила?

Огнянникова приложила правую ладонь к груди:

— Клянусь именем Российской Федерации, мафии в райпо нет.

Голубев посмотрел вслед уезжающему грузовику с американскими сигаретами:

— Между тем грузы, минуя магазин, текут со складов. С ценами — беспредел. Грабите ведь народ.

— Это уже другой вопрос, но постараюсь и на него ответить. У нас никто не знает цивилизованных рыночных отношений. Поэтому наш рынок, несмотря на благие намерения, катастрофически превращается в дикий базар.

— Мы диалектику учили не по Гегелю?..

— Вот именно, по основам научного коммунизма. И в азарте социального равенства густо замешали экономику на политике. А у экономики свои законы, она не подчиняется политическим мудрецам.

— Однако согласись, деловые люди, пользуясь моментом, крупно играют на незнании рынка.

— Играют отдельные дельцы, но не мафия в полном смысле этого слова. Не убедила?

— Нет, Аня, что-то нечистое в вашей фирме есть.

— Грязи, Слава, сейчас везде хватает. В одном я уверена: в райпо да и во всем нашем районе нет яркой личности, способной сколотить организованную мафиозную группу.

— Была бы группа, а «звезда» со стороны может ярко засветиться.

— Я таких «звезд» пока здесь не встречала…

Голубев проводил Огнянникову до конторы райпо и вернулся к проходной торговой базы. Поговорив несколько минут с упитанной вахтершей Клавой, которая к имеющейся у Славы информации не добавила ничего нового, прошел через проходную на территорию базы и начал приглядываться к закуткам возле склада промышленных товаров. Какого только мусора в них не было! Груды упаковочной бумаги, рваная полиэтиленовая пленка, развалившиеся деревянные ящики, ворохи стружек, мотки проволоки и свернутые клубками жестяные полосы. В одном из углов территории возвышалась сдвинутая бульдозером гора разбитых бутылок — результат, как догадался Слава, антиалкогольной кампании, когда специально созданная в райпо бригада целеустремленно крушила пустые бутылки, превращая их в стеклянное месиво для экспортирования за границу. Экспорт, видимо, не удался, и разбитое стекло осталось своеобразным памятником безответственному разгильдяйству. Попались Голубеву на глаза несколько раздавленных коробок от телевизоров и стиральных машин, но картонной упаковки от японского холодильника в этих завалах он не увидел.

Вскоре к открытым дверям продовольственного склада подкатил райповский грузовик. Приехавшие грузчики откинули с одной стороны борт кузова и сноровисто принялись носить на склад привезенные мешки. Подойдя к ним, Слава жизнерадостно сказал:

— Привет, орлы!

— Здравствуй, Вячеслав Дмитриевич, — нахмуренно ответил бригадир Артем.

Голубев пожал ему руку:

— Пошли, Артем, побеседуем.

— Работать надо, — попробовал увильнуть тот.

— Мужики без тебя управятся. Тут им, как говорится, делов на пять минут.

Бригадир неохотно пошел за Славой. Сели метрах в десяти от дверей склада на перевернутые вверх дном водочные ящики. Слава улыбнулся:

— У бабки Кузнечихи сегодня был…

— Ну и что?.. — будто не понял бригадир.

— Хороший тротуар она вымостила из коробки с иероглифами.

— Ну и что?.. — монотонно повторил Лупов.

— Где ящик взял от японского холодильника?

Бригадир неопределенно пожал плечами:

— Кажется, от Марусова привезли.

— Кажется или точно?

Лупов посмотрел Голубеву в глаза:

— Ну, точно — от Марусова.

— Чего ж вы, братья славяне, на кладбище в один голос пели, будто никакой упаковки от Анисима Гавриловича не забирали?

— Пьяные были.

— Опьянение не снимает вины за преступления.

— Да ты что, Вячеслав Дмитриевич! — вроде удивился бригадир. — Забрать у человека ненужную ему упаковку — это, по-твоему, преступление?

— Имею в виду другое… — с намеком сказал Голубев. — Почему бессовестно лгали прошлый раз?

— А хрен его знает, почему… — бригадир вытащил из кармана пластмассовую мыльницу, используемую вместо табакерки, и принялся сворачивать самокрутку. — Перепугались с пьяных глаз, когда увидели Собачкина мертвым. Подумали, вдруг отравленная бутылка водки попалась, которую мы Гурьяну отдали за могилу. Пришьете нам умысел да еще японский ящик привяжете. Юлька Галактионова при опознании Спартака видела коробку с иероглифами. Так вот… — Лупов глянул в прищуренные глаза Голубева. — Не веришь, что ли?..

— Если бы сразу вот так рассказал, может, поверил бы. Теперь — не верю.

— Ну, блин, честное слово, не вру.

— Все равно не верю. На Марусова хотели тень навести? — строго спросил Слава.

— Да ну его на фиг, старого перечника. Малость помандражить ему полезно. Раздухарился, гусь, на митинге, чуть в политику нас не втянул.

Слава усмехнулся:

— Так вы и испугались политики.

— Не испугались, но…

— Не темни, Артем, давай говорить начистоту.

Бригадир глубоко затянулся самокруткой.

— Честно скажу… Врали потому, что не хотели выдавать Кузнечиху. Скажи мы, что марусовскую коробку отвезли ей, вы бы пошли проверять. Ну и, само собой понятно, прихлопнули бы нашу забегаловку. Теперь веришь?

— Теперь убедительней, но со Спартаком все-таки неясно…

— Почему?

— Потому, что встречался кто-то из вас с ним четвертого июля, — наугад сказал Голубев.

Бригадир помолчал. Несколько раз кряду затянулся табачным дымом.

— Коля Санков случайно сошелся со Спартаком у продовольственного магазина. Понимаешь, собрались мы получку обмыть. Пару пузырей водки на складе добыли, а Колю послали в магазин взять чего-нибудь на закусь. Только он из магазина вываливает с банкой маринованных кабачков да буханкой хлеба, Спартак перед ним нарисовался.

— О чем они поговорили?

— Да ни о чем. Пусть сам Коля тебе расскажет… — Лупов повернулся к грузчикам, заканчивавшим разгружать машину, и громко позвал: — Санков!..

— Ау-у-у! — отозвался тот.

— Ходи сюда.

— Срочно?..

— Одна нога — там, другая — здесь!

Санков вразвалочку подошел к бригадиру. Щелкнув каблуками, вытянулся перед ним в струнку и дурашливо козырнул:

— По вашему приказанию прибыл!

— К пустой голове руку не прикладывают, — ухмыльнулся Лупов.

Санков, не отнимая правой ладони от виска, прихлопнул левой ладонью взлохмаченную макушку:

— Виноват, ваш-бродие!

— Не придуривайся, клоун, — бригадир сдвинулся к краю ящика. — Садись.

— Слушаюсь.

Санков сел рядом с бригадиром. Лупов хмуро заговорил:

— Расскажи оперу…

— Про Анку? — мигом ввинтил Санков.

— Про то, как четвертого июля после получки встретился со Спартаком у магазина.

— Я чо, помню, что ли? — Санков широко улыбнулся. — Целый день хожу трезвый, как дурак.

Бригадир вспыхнул:

— Ну, блин, трёкало! Говорю, не придуривайся, пока оперуполномоченный угрозыска не взял тебя за шкирку.

Санков растерянно повернулся к Голубеву:

— Вячеслав Дмитриевич, правда, мне нечего рассказывать. Ну, вышел я с закусоном из магазина. Спартак навстречу выплыл. Спрашивает: «Посуду там принимают?» — «Нека, — говорю, — бабка старую продавщицу уламывает, а та рычит тигрой, мол, тары нет». Тут в аккурат Анисим Марусов подвернулся. Спартак беркутом на него налетел. Мне их кошачий концерт — до лампочки. Я — огородами, огородами, и — к своей компании.

— Что у Спартака в руках было? — на всякий случай уточнил Слава.

— Авоська.

— А в авоське что?

Санков растерялся:

— Не заметил, мля… То ли пол-литровые банки пустые, то ли какие-то бутылки.

Голубев недоверчиво прищурился:

— Вот даешь! Банку от бутылки не отличаешь?..

— Не, ну я помню, что стекло какое-то…

Бригадир вдруг захохотал.

— Николаша, правда, пустые бутылки в упор не видит. Если бы в авоське была полная злодейка с наклейкой, тут бы Коля интуицией на нее глаз положил и наверняка уговорил бы Спартака в свою компанию.

— Он и без уговоров приперся, — обидчиво буркнул Санков.

— Как «приперся»? Куда? — быстро спросил Голубев.

Санков переглянулся с нахмурившимся бригадиром.

— В нашу компанию.

— Тут, Вячеслав Дмитриевич, так получилось… — заговорил бригадир. — Получку мы обычно обмываем на природе. Есть у нас укромное место в лесопосадке.

— Уточни конкретнее, где именно, — попросил Слава.

— За птицефабриковской свалкой вправо поросшая травой дорожка сворачивает. Вот там, метрах в десяти от поворота, уселись мы. Выпили, закусили. О развеселой нынешней житухе потолковали с перекуром. Когда собрались по домам расходиться, Спартак тут как тут: «Здорово, мужики! Неужели все успели выглотать? Ну, налейте хоть капелюшку! Щас у Кузнечихи стакан первача засосал — показалось, хорошо, а теперь чувствую, для храбрости маловато». Я говорю: «Опоздал, Спартанок, ресторан закрыт и кина не будет». Он матюгнулся: «Ну и хрен с вами! Зря, значит, бежал… Пойду искать, где к оскорбленному есть чувство: рюмка водки и рубль взаймы».

— Не, Артем, слышь… — вмешался Санков. — Спартак перед этим еще говорил, дескать, завтра я вас коммерческим коньяком упою в доску, если жив останусь…

— Действительно, так?.. — обращаясь к бригадиру, спросил Голубев.

Лупов наклонил голову:

— Молол о какой-то деловой встрече, после которой у него денег будет, как у Рокфеллера.

— Но сомневался, что останется живым?

— Ага! — быстро кивнул Санков.

— Коля, не егози, — одернул его бригадир. — Спартак вроде шуткой, под Высоцкого пропел: «Сегодня Юлька соглашается, сегодня жизнь моя решается».

— Может, и так, — согласился Санков. — На это я не обратил внимания, но, что коньяком обещал угостить, запомнил точно.

Бригадир хмыкнул:

— Ну, блин, и памятливый же ты на дармовые угощения… Он вот что сказал: «Если повезет на сегодняшней встрече, завтра в честь победы всех вас от души напою коньяком». Я спросил: «Где ты теперь возьмешь коньяк?» Спартак засмеялся: «Были бы бабки! В коммерческом магазине, у вокзала, по четыреста пятьдесят рэ бутылка — хоть в доску запейся».

— Ну я же помню! — словно ребенок, обрадовался Санков.

Голубев попробовал узнать, какую встречу и какую победу Спартак Казаринов имел в виду, но никто из грузчиков этим у Спартака не поинтересовался.

Заканчивал Слава беседу с бригадиром Луповым с глазу на глаз. Бригадир сосредоточенно хмурился, много курил, но от прямых ответов не уклонялся. По его словам, Спартак последнее время куролесил с местными алкашами по разным кочегаркам райцентра, подвалам. Был он близко знаком и с могильщиком Гурьяном и, если сильно «косел», оставался у него ночевать.

Откуда могла появиться картонная коробка, в которую был «упакован» труп Спартака, бригадир даже предположительно сказать не мог. Ни в магазине «Домашнее хозяйство», ни на базе при покупке японских холодильников ни один из покупателей их не распаковывал.

Не сказал Артем Лупов ничего и о «мафиозной» группировке в райпо. По его мнению, такой «банды» здесь никогда не было и сейчас нет. Просто каждый чиновник тянет в свой карман по мере служебных возможностей. В сравнении с другими Юля Галактионова более порядочная, но и она не ангел. О ее предприимчивости и деловых связях с приезжими бизнесменами Казаринов, конечно, знал или, во, всяком случае, догадывался и вполне мог пойти на шантаж.

С грузчиками в последние дни Спартак почти не встречался, а разыскал их на природе четвертого июля потому, что знал излюбленное место, где обычно грузчики проводили свои увеселительные мероприятия. Увидев у продовольственного магазина Николая Санкова с «закусоном», Казаринов, конечно же, догадался о намечающейся выпивке и после «забегаловки у бабки Кузнечихи» хотел на дармовщину еще пропустить стаканчик. Но поспел «к шапочному разбору». Авоськи с бутылками у него в это время уже не было.

Ушел Спартак от веселой компании напрямую через лесопосадку. Был при этом сильно возбужден, как будто предчувствовал, что жить ему осталось всего ничего.

Глава 11

Пытаясь сократить путь к птицефабриковской свалке, Голубев чуть не заблудился. Около получаса он плутал по лесопосадке, прежде чем отыскал уходящую вправо дорожку. Едва свернув на нее, Слава вышел к опушке березовой рощицы и увидел «укромное место», где, по словам бригадира, Спартак Казаринов разыскал грузчиков.

По бокам серой кучки золы от погасшего костра торчали две обуглившиеся рогулины с уложенной на них перекладиной. Тут же, на поляне, беспорядочно валялись служившие вместо стульев чурбаки. Затоптанная трава была замусорена водочными, пепси-кольными и пластмассовыми пробками, множеством окурков, мятыми обрывками газет — вечными спутниками пикниковых вылазок горожан.

Рядом с пепелищем, возле кривой березы, приютился накрытый старой полиэтиленовой пленкой небольшой шалашик. В нем стоял закопченный чайник с остатками густой заварки, и на листе с заголовком областной газеты «Советская Сибирь» лежали вставленные друг в друга картонные стаканчики. Газета была за 4 июля, что невольно подсказывало: последнее посещение грузчиками «укромного места» состоялось не раньше этого числа.

Шаг за шагом Голубев обшарил всю поляну, но ни признаков крови, ни малейших осколочков стекла не обнаружил. Возникшее у него предположение, что Казаринова убили здесь в случайно заварившейся пьяной драке, отпало.

Слава вышел из рощицы на дорогу и посмотрел в сторону свалки. Там стояла красная автомашина «Нива», а поодаль от нее среди мусорных куч бродили два человека. Не раздумывая, Голубев заторопился к машине, чтобы узнать — нельзя ли попутно подъехать в райцентр, и еще издали узнал следователя Лимакина и пенсионера Марусова.

— Ищете чего бы продать за границу? — подойдя к ним, шутливо спросил Слава.

— Анисим Гаврилович меня за нос водит, — следователь кинул на Марусова недовольный взгляд. — Вспомнил, будто неделю назад увез сюда упаковочный ящик от холодильника.

— Честное партийное даю! — побагровев, почти выкрикнул Марусов. — Была здесь японская коробка.

Лимакин поморщился:

— Не козыряйте партийной честностью, на поверку она оказалась обманом. Всю свалку вдоль и поперек исходили, а вы даже точное место показать не можете, где оставили упаковку.

— Это потому, что бульдозер тут поработал, — Марусов показал на глубокий овраг, наполовину заполненный мусором и отходами куриного производства. — Наверное, туда столкнул.

Голубев с недоумением посмотрел на Марусова:

— Вы… свою коробку… сюда отвезли?

— Что ж я, чужую повез бы?!

— А когда последний раз были у сестры Людмилы Гавриловны?

Марусов исподлобья уставился на Голубева свинцовым взглядом:

— Какая связь между коробкой и сестрой?

— Непосредственная. Из вашей коробки сестра прекрасный тротуар во дворе вымостила… — Голубев чуть помолчал. — Чтобы не играть в кошки-мышки, сразу скажу: бригадир Лупов признался, что увез от вас коробку Людмиле Гавриловне.

Какое-то время, словно не веря своим ушам, Марусов в упор смотрел на Голубева и вдруг резко повернулся к Лимакину:

— Я что вам говорил?!

— Что говорили, знаем, — сухо ответил Лимакин. — Тетерь скажите, какого черта вы меня водили за нос по свалке?

Марусов вновь побагровел:

— Была здесь японская коробка!

— Кто ее сюда привез и куда она подевалась?

— Не знаю.

— Значит, лично вы на свалку ничего не привозили?

— Неделю назад я привозил сюда мусор со двора, — упавшим голосом сказал Марусов. — Тогда и видел японскую коробку. Целехонькую, будто из магазина.

— Зачем же меня обманывали?

— С перепугу. Поймите, не виноват я в смерти Казаринова.

Лимакин недовольно поморщился:

— Вас в этом не обвиняют. Вы оказались свидетелем и вместо того, чтобы говорить только правду, начинаете выкручиваться, путать следствие. Стыдно, Анисим Гаврилович…

— Стыд не дым — глаза не ест, — буркнул Марусов. — Хуже будет, если ни за понюшку табака усадите на скамью подсудимых. Вот тогда позора не оберусь.

Следователь развел руками — ну что, мол, с этим человеком поделаешь.

— Кто может подтвердить, что здесь действительно была коробка? — спросил он Марусова.

— Не знаю.

— Вы сказали, будто тут поработал бульдозер. Если коробка находилась на свалке, бульдозерист наверняка видел ее. Иероглифы очень яркие. Так?..

— Вроде бы так.

— Где бульдозерист живет?

— В нашем поселке, — с ноткой неуверенности уклончиво ответил Марусов.

— Поедем к нему.

Марусов достал из кармана автомобильный ключ зажигания и словно с неохотой медленно пошел к красной «Ниве».

— Я не нужен? — спросил Голубев Лимакина.

— Один управлюсь. Садись с нами, до поселка птицефабрики подвезем, а там пешком дотопаешь.

В райотделе милиции Слава появился к концу рабочего дня. Усевшись за свой стол, он устало откинулся на спинку стула и стал осмысливать собранную за день информацию. Нового было много, но мысли кружились вокруг одного и того же: на какую победу рассчитывал Казаринов, уходя от подвыпившей компании грузчиков?..

Из соседнего кабинета через стенку доносилось редкое постукивание пишущей машинки. Видимо, оперуполномоченный ОБХСС Полегшаев печатал одним пальцем. Голубев поднялся из-за стола и решительно направился к нему.

Красивым парнем был Сергей Полегшаев. Не парень — картинка. Ростом под метр восемьдесят. Тонкий в талии и широкий в плечах. С зачесанными назад черными как смоль, густыми волосами. В белых кроссовках «Адидас», дорогих джинсах и каждый день в разных, тоже с фирменными «лайбами», рубашках, он больше походил на преуспевающего молодого бизнесмена, чем на сотрудника милиции.

Когда Голубев вошел к Полегшаеву в кабинет, тот сидел за письменным столом и, придерживая у левого уха похожую на микрофончик крохотную детальку, связанную проводом с миниатюрным магнитофоном, сосредоточено слушал какую-то запись. Перед ним стояла портативная машинка с заложенным в каретку листом бумаги. Увидев Голубева, Сергей нажал на магнитофоне белую кнопочку, вытащил из машинки наполовину испечатанный лист и положил его в стол.

— Это что за джеймс-бондовская аппаратура? — присаживаясь к столу, спросил Слава.

— Японская техника, — с гордостью ответил Полегшаев. — Можно записывать разговор бог знает с какого расстояния.

— Где достал?

Полегшаев улыбнулся:

— Места надо знать.

— Дай послушать.

— Секреты фирмы не выдаю, — шутливо ответил Сергей и закрыл магнитофон в сейф.

Слава покачал головой:

— Ну, Серега, и деловым же ты стал.

— Прокурор Бирюков мне говорил, что задача оперативника — собрать информацию, а не распространять ее.

— Антон Игнатьич зря не скажет, — согласился Голубев. — Слушай, Сереж, охарактеризуй мне ситуацию в райпо.

— В каком смысле?

— Ну, кто там ворует, кто…

— Все воруют, — не дал договорить Полегшаев. Видимо, заметив на лице Голубева досаду, спросил: — Ты, кажется, недоволен или удивлен?

— Я восхищен, — сказал Слава. — До чего же богатая у нас страна! Столько лет все везде и всё воруют, и ничего — живем ведь пока.

— То, что в нашей стране люди предпочитают не зарабатывать деньги, а делать, подчеркиваю, именно делать — это не секрет и не откровение, а лишь констатация печального факта, — с умным видом сказал Полегшаев.

Голубев вздохнул:

— Сережа, меня не общие рассуждения интересуют. Конкретные люди в райпо. Есть там какой-нибудь мафиозный клубок?

— Там не клубок — круговая связка. Говори конкретно, кто именно тебя интересует?

— Ну, например, товаровед Огнянникова, — схитрил Слава.

Полегшаев задумался:

— Анна Леонидовна, пожалуй, единственная в райпо порядочная женщина, но, если покопаться в ее прошлом…

Слава захохотал:

— Сережа, ты прямо по-гоголевски шпаришь: «Есть там один порядочный человек — прокурор, да и тот свинья».

— Тебе откровенность нужна? — ничуть не смутился Полегшаев.

— Естественно, но только с точки зрения сегодняшнего дня. Прошлое Огнянниковой я лучше тебя знаю.

— Сегодня у меня к Анне Леонидовне претензий нет. Красивая, умная и наблюдательная женщина.

— Не ворует?

— Нет.

— А ты говорил, все воруют!

— Нет правил без исключения.

— Если это касается грамматики, согласен. Скажи теперь, а как, на твой взгляд, бывший начальник торгового отдела Марусов?

— Жулик. — Полегшаев с улыбочкой посмотрел на Голубева. — Знаешь, за сколько он «Ниву» купил? За полцены. На оптовой базе с машины сняли аккумулятор и лобовое стекло. Эти в сущности пустяки позволили Марусову сфабриковать уценку на пятьдесят процентов.

— Галактионова недавно тоже «уценила» импортную жилую стенку до пустяка в сегодняшнем измерении.

— Юлия Николаевна пользуется старыми связями. Бывший председатель райпо Хлыстунов готов ей пятки лизать.

— Значит, через него Юля действует?

— Лучшей заточки в Новосибирске у нее я не знаю.

— А вообще как она?

— Смазливая баба, мне нравится.

— Мне — тоже, но я для нее — свистунок. Ворует?

— По-крупному — нет. Мелочами же я не занимаюсь, поэтому точно сказать не могу.

— Кто ей доставил уцененную стенку из Новосибирска? Представительный дядя лет пятидесяти…

— Какой-нибудь небольшой чиновник с оптовой базы по указанию Хлыстунова.

— Говорят, он к ней на белой «Тойоте» иногда подкатывает.

— Тогда, скорее всего, не из Новосибирска. На японской технике нас кемеровские бизнесмены одолевают. — Полегшаев иронично улыбнулся. — А Спартак Казаринов тебя не интересует?

Слава кивнул:

— Очень, Сереженька, интересует. Как он?..

— Подонок находчивый. Представляешь, занимался вымогательством у коммерсантов под предлогом, будто он является посредником БХСС. Жаль, что я об этом поздно узнал.

— Я тоже о таком промысле Спартака не слышал. Кто эту информацию выдал?

— Конкретно ни один коммерческий торгаш не сказал. Сам знаешь, опасаются, вдруг действительно мы через посредника руки греем… В завуалированной форме мне это преподнесли.

Голубев задумался:

— Сережа, кто, по-твоему, прихлопнул Спартака?

— Гурьян Собачкин, — без тени сомнения ответил Полегшаев. — Спартак последнее время у него, как говорится, дневал и ночевал.

— Чего они не поделили? — насторожился Слава.

— Вот на этот вопрос ответить не могу, не знаю. Но в том, что две с половиной тысячи новыми двадцатипятирублевками перекочевали к Собачкину от Спартака, не сомневаюсь. Знаешь, с какими денежками Гурьян в вытрезвителе ночевал?

— Знаю, однако не могу поверить, что эти деньги от Спартака. Откуда у Казаринова взялась пачка новеньких банкнот, от сырости?..

— От кого-то из новоявленных бизнесменов. Я же тебе говорю: Спартак занимался типичным рэкетом. Иначе, на какие бы коврижки он существовал полгода?

— Вот головоломка… — Голубев задумчиво помолчал и очень осторожно намекнул. — Говорят, еще до Собачкина в вытрезвителе ночевал какой-то делец с полным портфелем денег.

На Славин намек Полегшаев не обратил ни малейшего внимания.

— Сейчас не только портфелями — чемоданами носят деньги, — вполне серьезно ответил он.

— Может, хотя бы предположительно скажешь, у кого Казаринов такую сумму урвал?

— Я на кофейной гуще не гадаю. Говорю только то, в чем уверен. — Полегшаев улыбнулся. — А если гадать да предполагать, то, может быть, у того же бизнесмена-пьяницы из портфеля выдавил пару с половиной кусков. Как он хоть выглядит, тот делец?

— Да я не видел его. Ребята из вытрезвителя рассказывали, — на всякий случай увильнул от прямого ответа Голубев. — Говорят, то ли чеченец, то ли осетин.

— Местный?

— Вроде бы из Новосибирска.

— Из новосибирских дельцов мне ни один на крючок не попадался.

Голубев со вздохом встал:

— Ладно, Сережа, пойду к прокурору. Спасибо за информацию. Я у тебя в долгу.

— Задолжавшим обычно прощаю, — с шутливой серьезностью ответил Полегшаев. — Мне, непьющему и некурящему холостяку, зарплаты за глаза хватает.

Слава показал на сейф, куда Полегшаев спрятал магнитофон:

— Однако вот та, говорящая штучка, наверное, много кусков ныне стоит…

— Знакомый полковник из бывшего КГБ подарил.

— Ого, какие связи! — Слава подмигнул. — С тобой опасно откровенничать. Японская техника и в сейфе записывает?

Полегшаев весело захохотал:

— На пустой треп я дефицитную пленку не трачу.

В кабинете Антона Бирюкова Голубев появился, когда там уже сидел следователь Лимакин.

— Ну и что, Петя, выяснил с Марусовым? — прямо от порога спросил Слава.

— Ничего, — мрачно ответил Лимакин. — Коробку выбросил на свалку директор птицефабрики, а увез ее оттуда домой бульдозерист, которому она приглянулась для хозяйских нужд.

— Своими глазами видел?

— Конечно, не на партийное слово Марусову поверил.

Голубев сел к столу. Посмотрел на невеселого следователя, потом на Бирюкова и вздохнул:

— Скучно на этом свете, господа. Хотя бы Боря Медников зашел, свежим анекдотом повеселил…

Вместо судебно-медицинского эксперта вскоре пришла эксперт-криминалист Лена Тимохина и принесла результат криминалистической экспертизы. Химический анализ грунта и помета показал, что картонная коробка от японского холодильника с трупом Спартака Казаринова лежала в курятнике у Гурьяна Собачкина.

Глава 12

Каждое умышленное преступление обычно имеет свой неповторимый сценарий. Это как отпечатки пальцев или морозные узоры на оконном стекле. Чем умнее и предусмотрительнее преступник, тем труднее следствию установить истину.

Убийство Спартака Казаринова было закручено настолько изощренно, что даже Антон Бирюков, имевший в прошлом многолетний опыт оперативной работы, основательно задумался. Особенно его заинтересовала попытка тайно похоронить убитого в глухом углу кладбища. До этого мог додуматься только постоянно работающий здесь могильщик либо кто-то очень уж «остроумный и находчивый». Если бы тайные похороны состоялись по «сценарию», сводка без вести пропавших пополнилась бы еще одним человеком. Собственно, безродный Спартак Казаринов, скорее всего, и не попал бы в эту сводку. Но кто-то спутал планы убийцы. Следы преступления замести не удалось.

На то, что в деле замешан Гурьян Собачкин, указывала криминалистическая экспертиза. Однако возникал вопрос: откуда и каким путем упаковка от дорогого японского холодильника попала к могильщику? Опрошенные следователем соседи Гурьяна не видели, чтобы или сам Гурьян, или кто-то другой привозил к нему большой картонный ящик. Хотя избушка Собачкина и находилась на отшибе, но подъехать к ней можно было только по улице. А упаковочная коробка с крупными иероглифами — не иголка, чтобы средь бела дня ее никто не заметил. Это давало основание предполагать, что убили Казаринова на стороне и привезли к могильщику в коробке, по всей вероятности, ночью. Иначе, при убийстве возле кладбища, зачем его было «упаковывать»? Проще всего — сбросить труп в яму, зарыть и дело с концом.

После заключения криминалистической экспертизы Бирюков забрал у Лимакина все материалы следствия и засел за их изучение. Начал он с протоколов допроса Гурьяна Собачкина. Их было два. Сначала могильщика допрашивал Слава Голубев на кладбище во время обнаружения необычного захоронения, затем допросил следователь Лимакин. Оба протокола носили формальный характер, так как Гурьян напрочь отрицал знакомство с Казариновым, хотя у следователя такие предположения были, и настойчиво утверждал, что не знает, кто, когда и для кого вырыл вторую могилу, в которой впоследствии — с его же согласия — грузчики захоронили Спартака. Уточняющими вопросами Лимакину удалось добиться от Собачкина лишь признания, что могила эта вырыта профессионально, точно так, как роет он, Собачкин, и появилась она не раньше 4 июля, иными словами, не раньше дня, когда, по заключению судебно-медицинского эксперта, был убит Казаринов. Поскольку с той поры никаких претензий по поводу «бесхозной» могилы не поступало, можно было с достаточной долей уверенности предположить: либо Собачкин вырыл эту могилу ради побочного заработка впрок, либо за вознаграждение от убийцы, но тот по какой-то причине перепутал вырытые могильщиком ямы.

Имелся в материалах следствия и протокол, в котором указывалось количество двадцатипятирублевых купюр на общую сумму две тысячи пятьдесят рублей, находившихся у Собачкина при доставке его в медвытрезвитель. Несмотря на стремительно растущую инфляцию, для постоянно пьющего могильщика такая сумма, тем более, новыми, как из банка, купюрами казалась нереальной. За честный труд на кладбищенском поприще таких денег пока еще не платили даже самые состоятельные люди. И опять возникал вопрос: откуда у Гурьяна эти деньги?..

Бегло пробежав взглядом досконально известные ему протоколы допросов Галактионовой, Марусова, грузчиков и других свидетелей, Антон Бирюков стал внимательно читать показания, собранные следственно-оперативной группой в последние дни. После разговора Славы Голубева с оперуполномоченным ОБХСС Сергеем Полегшаевым Лимакин начал кропотливую обработку версии по вымогательству Казариновым денег у «бизнесменов», под которыми Полегшаев, как уточнил у него следователь, имел в виду главным образом жуликоватых коробейников, заполонивших все бойкие места райцентра. Среди «воротил» местного бизнеса, совсем недавно именовавшихся спекулянтами, были «мальчики» ухо с глазом. Они шутя могли расправиться с доморощенным рэкетиром. Однако ни один из районных «нуворишей» о существовании Спартака Казаринова не имел представления.

Опознали Спартака по фотографии только две старушки, торговавшие у районного рынка цветами. Они чистосердечно признались, что каждую неделю платили ему по десять рублей «за место». И еще один «бизнесмен» по фамилии Желтоножкин, подрабатывавший возле райцентровского универсама перепродажей отечественных сигарет, тоже заявил, что предъявленный для опознания на фотографии гражданин требовал у него сто рублей за то, что он, дескать, незаконно занимает государственный лоток с навесом. Желтоножкин послал вымогателя к чертовой матери, а на следующий же день поплатился за свою смелость. Подъехавшие к универсаму на «Жигулях» молодые парни купили у него по пачке «Памира» и, якобы не досчитавшись в них нужного количества сигарет, расквасили незадачливому смельчаку нос. После чего мгновенно укатили. К сожалению, потерпевший запомнил у «Жигулей» на госномере только буквенный индекс Кемеровской области. Этот случай, когда после отказа «бизнесмена» Казаринову последовало возмездие, мог оказаться чистым совпадением. Как выяснил следователь, предприимчивого Желтоножкина на недостающих в пачках сигаретах ловили и местные покупатели.

Утверждение Сергея Полегшаева о том, что Спартак Казаринов промышлял вымогательством, подтвердилось. Однако опознавшие его «бизнесмены» не сказали, что вымогатель прикрывался БХСС. Во всех трех случаях он выступал от имени районной администрации, якобы установившей налог за использование торгового места. Обдумывая эти выходки Казаринова, Бирюков вспомнил переночевавшего в районном медвытрезвителе Магомета Саидовича Асултанова — кооператора из новосибирского «Автосервиса». Оставив в прокуратуре заявление о вымогательстве у него взятки сотрудником БХСС Полегшаевым, Асултанов словно в воду канул. Это наводило на мысль: не организовал ли то «вымогательство» Спартак Казаринов, со смертью которого разом все утихло?..

В кабинет к Бирюкову вошел повеселевший за последние дни следователь Лимакин. Сел у стола и, показывая на материалы расследования, спросил:

— Ознакомился, Антон Игнатьевич?

— Ознакомился, — ответил Бирюков. — Работу сделали большую и, кажется, сдвинулись с мертвой точки. Образ Казаринова начинает прорисовываться.

— Это меня и обнадеживает, — сказал следователь. — Раньше он представлялся мне безвольным пьяницей. Никак не мог понять, на какие средства человек пил?.. Теперь источник финансирования вроде бы открылся. Любопытно, вымогал Спартак деньги у малообразованных старушек и нечистоплотных спекулянтов типа Желтоножкина…

Антон улыбнулся:

— Петр, спекулянтов уже нет. Есть предприниматели и частная торговля, конкурирующая с государственной.

— Виноват, по привычке ляпнул. Теперь ведь и ОБХСС надо называть ОБЭП — отделение по борьбе с экономическими преступлениями, а мы по старинке именуем.

— Дело не в названии — в существе. Рассказывай, что нового у тебя еще появилось?

— Опросил многих продавцов и заведующих магазинами потребкооперации… — Лимакин помолчал. — Никто из них не сказал, что Казаринов вымогал деньги. В долг просил часто. Иногда ему одалживали. Расплачивалась обычно Галактионова, но в последнее время категорически отказалась платить его долги.

— У продавцов райпо Спартак не мог вымогать. Они ведь знали его как грузчика.

— Надо будет новосибирских бизнесменов, заезжающих в наш район, проверить. Может быть, под флагом ОБХСС Казаринов их прижимал?..

— Может такое быть. Во всяком случае, кооператор Асултанов, оставивший мне заявление на Полегшаева, не подает ни звука.

— Не он ли жахнул Спартака бутылкой?.. — вдруг спросил Лимакин. — Интересно, что этот кооператор собой представляет?

— Ко мне Асултанов заходил сразу после вытрезвителя. Был то ли с глубокого похмелья, то ли не выспавшийся. Реакция замедленная, будто после снотворного. Говорил путано, с акцентом, коверкая слова. Обещал приехать через день-другой, но, как видишь, и до сих пор его нет.

— А в вытрезвитель как попал?

— В ресторане «Сосновый бор» встречался с деловым человеком, назвать которого под предлогом коммерческой тайны отказался. За столом перебрал лишку. Вышел на улицу и чуть не угодил под спецмашину вытрезвителя. Здесь его и подобрали. Претензий на медобслуживание не имел. Наоборот, радовался, что в вытрезвителе не почистили его портфель с деньгами.

— Может, поручим Голубеву, чтобы занялся им?..

Бирюков задумался:

— Поспешишь — людей насмешишь. Подождем, Петр, посмотрим, как дальше станут развиваться события. Опасаюсь, не оказалось бы заявление Асултанова оговором. Хотя вполне возможно и иное. Вгорячах с похмелья он заявил на Полегшаева, а когда одумался, притих. Начни сейчас его тормошить — неизвестно, чем дело обернется.

— По-твоему, Полегшаев способен на взятку?

— Сергей — парень самоуверенный и тщеславный. Такой способен как на хорошее, так и на плохое. В достижении цели настойчив. Это может озлобить изворотливых дельцов и, чтобы избежать уголовного преследования, они попытаются подставить Сергею свой капкан.

— Но, если опять зайдем в тупик, придется все-таки выходить на Асултанова.

— Давай надеяться на лучшее. Ну, а вдруг окажемся в тупике, к тому времени Полегшаев, если он действительно взяточник, может надавить на Асултанова, и тот вспомнит о своем заявлении.

Лимакин оживился:

— Понятно. Теперь — о последних новостях. Нового, Антон Игнатьевич, много, но с оттенком фантастики. Один из соседей Собачкина ночью с пятого на шестое июля возвращался на собственном «Запорожце» с рыбалки. В пути у него кончился бензин, и мужик «прокуковал» на дороге далеко за полночь, пока не выручил шофер проезжавшего грузовика. Домой этот сосед подкатил перед рассветом и возле избушки Гурьяна видел, вроде бы, белела какая-то автомашина. Модель ее издали не определил, но предполагает, что-то вроде «Рафика» или иностранной марки, типа вместительного фургона. Когда эта машина приехала к Собачкину и когда уехала, неизвестно. Короче говоря, мое предположение такое: привезли труп Казаринова к Гурьяну именно в этой машине. Но в ночь с пятого на шестое похоронить не успели — рассвет надвигался прямо на глазах. Возможно, и могила еще не готова была. Согласен?

— Логично, только фантастики в этом я не вижу.

— Фантастика, Антон Игнатьевич, в другом. С помощью участкового милиции Дубкова удалось выявить подростков, которые в ночь на Ивана Купалу переворачивали скамейки. Судя по всему, недоросли хотели побезобразничать и на кладбище. За полночь забрались туда в кромешной темноте, и вот вроде в том самом месте, где в ту ночь неудачно был захоронен Казаринов, два раза ярко вспыхнуло голубое пламя. Прямо как молния или взрыв какой-то, но ни грома, ни другого даже малейшего звука слышно не было. Подростки посчитали это приземлением летающей тарелки, о которых сейчас чуть не все газеты трезвонят, и, перепугавшись, тиканули от кладбища подальше.

— Только летающих тарелок нам и не хватало… — Бирюков помолчал. — Голубев помогает?

— Слава молодец! — с восторгом сказал Лимакин. — Я поручил ему отработать версию, связанную с приставанием Казаринова к женщинам возле дачного поселка в Родниково, откуда в прошлом году осенью исчезла гражданка Виноградова. И вот там Слава тоже почти фантастическое открытие сделал. Сейчас я тебе принесу…

Следователь торопливо вышел из кабинета и буквально через минуту принес отлично выполненную глянцевую фотографию. Едва взглянув на снимок, Антон сразу узнал Казаринова. На фоне дачного двухэтажного дома прилично одетый Спартак улыбался сосредоточенно слушавшей его очень полной женщине в возрасте, похоже, близком к пятидесяти годам.

— Узнаешь?.. — спросил Лимакин.

— Казаринова узнал, — ответил Бирюков. — Женщину вижу впервые.

— Это и есть пропавшая без вести София Лазаревна Виноградова. Снимок сделан в октябре прошлого года, чуть ли не в тот самый день, когда она не вернулась с дачи домой.

— Казаринов специально пригласил фотографа, чтобы запечатлеть для уголовного розыска свое знакомство с Виноградовой? — недоверчиво улыбнулся Антон.

— Сфотографировал сторож дачного поселка телеобъективом с дальнего расстояния.

— Для сторожа слишком профессиональная работа.

— Так ведь, Антон Игнатьевич, сторож Донцов — вышедший на пенсию фотокорреспондент газеты. По словам Голубева, человек довольно интересный, наблюдательный и к обязанностям сторожа относится добросовестно. В дачных поселках, как известно, воровство стало распространенным явлением. Вот Донцов и начал следить за подозрительными типами, снующими возле Родниково, исподтишка фотографировать их. Кстати, по его фотографиям было опознано несколько рецидивистов и оперативно раскрыты в прошлом году две кражи из дачных домиков.

— Что-то на этом снимке, по-моему, притянуто за уши, — внимательно рассматривая фотографию, сказал Бирюков. — Спартак здесь совсем не похож на подозрительного типа. Просто молодой неказистый лицом мужчина мило разговаривает с пожилой тетей. Может, это знакомый или родственник пришел к Виноградовой… Зачем его брать на «мушку» фотоаппарата?

— Дело в том, что сторож не один раз видел Спартака возле поселка. А тут подвернулся удобный случай… Видишь, какое освещение удачное? И дача Виноградовой в полный двухэтажный рост…

— Роскошная дачка.

— Да, соблазн для воришек большой. Вот сторож и щелкнул кадрик на всякий случай.

— Муж Виноградовой знает об этой фотографии?

— Нет. Донцов отпечатал снимок по просьбе Голубева. Когда Слава предъявил ему для опознания карточку Казаринова, сторож вспомнил, что в его «криминальном» фотоархиве есть похожее лицо, и отыскал негатив.

— Неужели осенью прошлого года, когда искали Софию Лазаревну, сторожа не допросили?

— Допрашивали, но ведь на Казаринова тогда даже намека не было. И вообще Виноградова исчезла очень странно. На даче ее никто не видел.

Бирюков еще раз внимательно всмотрелся в фотографию.

— Знаешь, Петр, не верится мне, что Казаринов соблазнился на Виноградову. Эта перезревшая дама в матери ему годится. Понимаю, когда до судимости он набросился на восемнадцатилетнюю студентку или после колонии в лесопосадке оригинально «познакомился» с Галактионовой, но здесь, извини меня… Соблазна — ноль целых и столько же десятых.

— Так ведь, Антон Игнатьевич, насилие — это патология. А какая похоть стукнет в голову зациклившемуся на сексе маньяку, не всегда логически вычислишь. Словом, как в той присказке: «У каждого свой вкус», — сказал индус, женившись на обезьяне.

— И все же, все же… — задумчиво проговорил Бирюков. — По-моему, если Казаринов и причастен к исчезновению Виноградовой, то не из-за этого он лишился жизни.

— Мы ниточки, Антон Игнатьевич, ищем.

— Вот это правильно. Ниточка может тянуться и с базы райпо, и из Новосибирска, и из Кемерово, и из дачного поселка Родниково, и откуда хочешь. В данном случае несомненный интерес представляет то, что Казаринов встречался с Виноградовой. Встреча, конечно, может оказаться чисто случайной, а может, именно здесь и завязался на ниточке узелок. Кстати, Галактионова не знакома с семьей Виноградовых?

— Не знаю, — Лимакин взглянул на часы. — Юлия Николаевна сегодня утром по телефону мне заявила, что нашла те злосчастные две с половиной тысячи сиреневыми купюрами, о которых предполагала, будто их утащил Спартак.

— Нашла?..

— Да, говорит, второпях пряча деньги от Спартака, засунула их под диван и только недавно, когда немного успокоилась, вспомнила. Я пригласил ее в прокуратуру. Скоро должна подойти.

— Смотри, как интересно получается… Когда Гурьян Собачкин был жив — деньги утащил Казаринов. Стоило могильщику умереть — деньги нашлись. Главное, кругленькая сумма и цвет купюр совпадают…

— Мне тоже это показалось забавным. Потому и хочу без волокиты запротоколировать новые показания, чтобы Юля не придумала еще новее развлечение.

Антон концами пальцев потер виски:

— Давай-ка мы вместе побеседуем с Юлией Николаевной…

Галактионова появилась в прокуратуре точно к назначенному следователем времени. Пришла, как и прежде, нарядная и благоухающая заморскими духами. Но лицо ее на этот раз было спокойным и даже чуточку игривым, как будто все то, что заварилось вокруг Спартака Казаринова, совершенно ее не касалось. Поудобнее переставив предложенный Антоном Бирюковым стул, она уселась, заложив ногу на ногу, словно хотела продемонстрировать свои ажурные колготки. Глянув на сидящего возле прокурорского стола следователя Лимакина, вроде с недоумением спросила:

— Зачем вы меня вызвали? Кроме того, что рассказала по телефону, мне больше нечего добавить.

— Спасибо, хоть позвонить догадались, — хмуро разглядывая шариковую авторучку, усмехнулся Лимакин. — Не то до конца жизни искал бы я сиреневый туман.

Искусно подкрашенные глаза Галактионовой удивленно расширились:

— Какой туман?.. Почему: сиреневый?

— Ваши две с половиной тысячи четвертными. Как бы я отыскал их, если они у вас не терялись?..

— Фу, господи… — Галактионова приложила ладонь к пухлой груди. — Перепугали до смерти. Подумалось, будто туманом хотите мне мозги запудрить.

— Это вы меня запудрили, — обидчиво сказал следователь.

Галактионова смутилась:

— Простите, ради бога, по-обывательски брякнула. Все обычно говорят, что следователи на допросах постоянно путают людей.

— Не верьте сказкам.

— Я особо и не верю, но сердчишко трепещет. Первый раз в такую ужасно гнусную историю попала.

— Как же так получилось, Юлия Николаевна, с деньгами?.. — включился в разговор Бирюков.

— Знаете, Антон Игнатьевич, — внезапно для Бирюкова обратилась к нему по имени-отчеству Галактионова. — Я вообще-то трусиха в жизни. Перепугалась, страшно сказать, как… Словно умом тронулась. Честно, с великим трудом вспомнила, что сама же спрятала деньги.

— Чего вам пугаться было?

Галактионова посмотрела на Бирюкова влюбленным взглядом:

— Ну, как же, Антон Игнатьевич… От одного вида мертвого Спартака мороз по коже продирает. Он и живой-то не был красавцем, а на убитого при опознании взглянула и чуть в обморок не брякнулась. У него же морда — застрелись!

— А на первом допросе говорили следователю: «Любовь зла — полюбишь и козла…»

— Господи, какая там любовь, грех один… — Галактионова смущенно поправила на коленях импортную сумочку. — С горем пополам терпела. Я ж простая здоровая баба, а природа своего требует. Можно было, конечно, завести любовника, но, знаете, все эти… случайные связи на стороне не по мне.

Бирюков улыбнулся:

— Говорят, именно случайные связи самые надежные.

— Не знаю, не пробовала.

— Такая интересная женщина, — почти искренне сказал Антон. — Неужели не могли найти порядочного мужа?

— Кто их потерял, порядочных? В холостяках самцов много — настоящих мужчин нет.

— Настоящий мужчина — это самец с деньгами? — вставил Лимакин.

— Вот еще глупости. Денег у меня хватает. Имею в виду порядочность, надежность.

— Юлия Николаевна, хотя бы какие-то предположения у вас есть, кто убил Казаринова? — резко сменил тему Бирюков.

Галактионова искренне уставилась ему в глаза:

— Антон Игнатьевич, если бы я знала убийцу, на радостях, что он избавил меня от мучителя, тысячу долларов не пожалела бы!

— Ого! — удивился следователь. — У вас так много валюты?

— Честно сказать?

— Как хотите.

— Честно, двадцать пять тысяч на счете Внешэкономбанка.

— В долларах?

— Естественно, не в рублевой капусте.

Следователь скептически усмехнулся:

— Хотя бы одним глазом взглянуть на настоящий доллар. Ни разу не видел.

Галактионова щелкнула замком сумочки и с улыбкой протянула Лимакину стодолларовую банкноту:

— Можете не только посмотреть, но и пощупать.

Лимакин с неподдельным интересом поразглядывал с разных сторон валютную бумажку. Возвращая ее Галактионовой, иронично сказал:

— Вы, Юлия Николаевна, богатая невеста. Я, на вашем месте, проблему из замужества не строил бы.

— Порядочные мужчины даже за доллары не продаются, — с притворным вздохом в тон Лимакину ответила она.

— А какие у вас отношения с этим… который уцененную стенку из Новосибирска привез?

— С шофером, что ли?.. — вроде бы растерялась Галактионова.

— Нет, что рядом с ним в кабине сидел. Представительный дядя с седыми висками.

— Так это же был товарищ с оптовой базы. Отдала ему деньги — и все отношения.

— А с Хлыстуновым по-прежнему дружите? — не отставал следователь.

— Хлыстунов теперь мне до лампочки, — не моргнув глазом, ответила Галактионова. — Это когда он был у нас председателем, я от него зависела. Не скрою, подбивал трепач клинышки, да не на ту нарвался. Честно скажу, с женатиками вообще никогда не связываюсь. Скандалов от такой дружбы не оберешься. Вдобавок в то время мы со Спартаком еще сравнительно мирно жили. Если бы он узнал о моей измене, убил бы.

— Такой ревнивый был?

— Не ревнивый — дурной. — Галактионова брезгливо поморщилась. — Как вспомню, так вздрогну.

В разговор опять вступил Бирюков:

— Интересно, как сам Казаринов относился к женщинам?

— Ой, это был такой бабник-перехватчик, страшнее военного истребителя.

— На этой почве он врагов не нажил в райцентре?

— Прошлой осенью, когда здесь ходили слухи о насильнике, слышала от мужиков разговор, мол, если поймаем мерзавца, без всякого следствия своим судом башку разобьем вдребезги. Правда, они не конкретно о Спартаке говорили, а о насильнике. Но я ведь догадывалась, кто тот насильник. С того времени и возненавидела его. Он же, вроде как в отместку мне, в запой ударился.

Бирюков протянул Галактионовой фотографию Казаринова, улыбающегося Виноградовой.

— Посмотрите, Юлия Николаевна, что это за сюжет?

Галактионова с недоумением уставилась на фотоснимок и вдруг воскликнула:

— Ну и рожа у Спартака!.. Где вы его так сфотографировали?

— Дача на снимке не знакома вам? — вместо ответа спросил Антон.

— Нет, совершенно незнакомое место.

— А женщина?..

— И женщину эту не знаю… Ну, разыгрался Спартачок. Надо же, на какую бабеху позарился!

— В смысле?..

— У Спартака был один смысл — «Давай, а то задушу!»

— Он на снимке улыбается — не угрожает.

— Эта улыбка — визитная карточка Спартака к сексуальной атаке.

— Неужели такой неразборчивый был? — с недоверием спросил Антон.

— Вы просто не знаете Казаринова… — Галактионова возвратила фотографию Бирюкову. — В сексе Спартак был ярко выраженным садистом. Его не интересовал женский возраст. Главное, чтобы сопротивлялась. Чем сильнее сопротивление, тем яростнее он распалялся.

— Хм, — скептически хмыкнул Лимакин. — Как в бородатом анекдоте: «Одевайся и сопротивляйся»?..

— Еще хуже, — живо повернулась к нему Галактионова. — Знали бы вы, сколько я от него наплакалась. Честно, это мои слезы Спартаку отлились.

— Не с вашей помощью?..

— Как с моей помощью?

— Ну, скажем, попросили кого-то, чтобы припугнул Казаринова, а тот…

— Куда там! Напугаешь его, садиста. Спартак сам с бандитской рожей кого хочешь мог напугать, — не дала договорить Галактионова и, словно от страха, зябко поежилась. — Если бы вы знали, какой это ужасный был человек, не тратили бы время на поиски убийцы. Тот доброе дело сделал, устранив из общества мерзавца.

— На первом допросе вы иное о Спартаке говорили, дескать, когда выпьет, в тряпку превращается…

— С перепугу наплела. Хотите, поспорим, что Спартак сам наскреб на свой хребет?..

— Нам запрещено спорить, — иронично сказал Лимакин. — Если бы разрешалось, я бы все ваши доллары выспорил.

— Нет уж, фигушки! — с детской непосредственностью воскликнула Галактионова и сразу вздохнула: — Шутки шутками, а я, честное слово, убеждена, что сам Казаринов нашел свою смерть. Она давно по нем плакала. Как говорится, жил смешно и умер грешно.

— Вы спутали. Говорится наоборот: жил грешно…

— У Спартака грех со смехом был густо перемешан. Поэтому не мудрено спутать. — Галактионова вдруг повернулась к Бирюкову: — Для чего вы фотокарточку Казаринова с какой-то бабой мне показывали? Наверное, Спартак и там нагрешил?

— Пока трудно сказать, — ответил Антон. — Значит, сфотографированную с Казариновым женщину вы не знаете?

— Не знаю.

— И фамилия Виноградова вам ни о чем не говорит?

— Абсолютно! — Галактионова задумалась. — Вот, судя по одежде, в какой Спартак ходил, сфотографировали его осенью прошлого года. Примерно, в октябре. Угадала?

— Угадали, — улыбнулся Антон и тут же спросил: — В дачном поселке Родниково у Казаринова были знакомые?

— Знакомых у него везде хватало. Он же был прилипчивый к женщинам, как банный лист. Может, и ту бабу, что с ним на карточке, закадрил. Или, скажете, не угадала?..

— На этот раз не угадали, — ответил Антон.

— Жаль.

— Что не «закадрил»?

— Нет, что не угадала. Видимо, какой-то прокол у Спартака получился. Судя по выражению его физиономии на снимке, клянусь чем угодно, перехватчик вышел на боевую позицию.

— Юлия Николаевна, откуда у вас такое количество новеньких двадцатипятирублевок? — внезапно спросил Бирюков.

— Из Сбербанка, разумеется, откуда больше.

— А раньше говорили, будто шубу на барахолке продали… — быстро сказал следователь.

Галактионова смутилась.

— Насчет шубы соврала, из страха. Это перед реформой, когда ликвидировались пятидесятки и сторублевки старого образца, я весь свой наличный крупняк обменяла в Сбербанке.

— Кто подсказал о предстоящей реформе? — опять спросил Бирюков.

— Об этом без подсказки все деловые люди знали.

— Под деловыми людьми подразумеваете дельцов? — снова вклинился Лимакин.

— Упаси бог, путать кислое с пресным!

— По-вашему, между ними есть разница?

— Как говорят в Одессе, это две большие разницы. Деловые добывают свой нелегкий хлеб трудом и сообразительностью, а дельцы жиреют на жульничестве.

— Вы, случайно, не одесситка?

— Почему случайно?.. Одесса — город моего детства.

— Как в Сибирь попали?

— Поступила в Новосибирский торговый институт, и мама обменяла одесскую квартиру на Новосибирск.

— Из-за вас?

— Не столько из-за меня, сколько по совету врачей. Ей порекомендовали сменить климат.

— А среди ваших знакомых старого одесского портного нет?

— Примитивными услугами наших ателье я не пользуюсь. Предпочитаю импортную одежду, там всегда можно подобрать вещь по фигуре.

— Работой своей довольны?

— Работа как работа. Звезд с неба не хватаю и в большие начальники не рвусь.

— ОБХСС не досаждает?

— Из обэхээсников только Сережа Полегшаев постоянно подкапывается. Но я прямо ему сказала: «Если для пользы дела где-то и схитрю, у тебя, миленочек, ума не хватит, чтобы разгадать мою хитрость».

— Тупой?

— Не сказала бы. Просто в промышленных товарах не рубит. Он же специалист-кондитер. Вот любопытно: работал Сережа в общепите — был рубаха-парень. И выпить не дурак, и за бабами поволочиться. Как в ОБХСС перешел, стал таким самоуверенным и гордым — не подступись.

— «На лапу» не просит?

— Упаси бог! Такой щепетильный чистоплюй, смотреть смешно.

— Юлия Николаевна, — вновь заговорил Бирюков, — вы Гурьяна Собачкина знаете?

Галактионова пожала плечами:

— Лично не знаю, но от грузчиков слышала, будто есть в райцентре могильщик с такой фамилией. А что?..

— Очень любопытное совпадение произошло. На следующий день после неудачного захоронения Казаринова у Собачкина появилась точно такая сумма денег и такими же купюрами, как у вас. Не объясните, почему такое случилось?

— Не может быть…

— Поверьте, я не обманываю.

— Если это правда, то совершенно ничего не понимаю и, разумеется, объяснить не могу… — Галактионова нахмурилась. — Мои деньги дома. Хотите, прямо сейчас поедем, и я вам покажу в банковской упаковочке всю пачку этих купюр. Странно, почему высказали такое подозрение?

— Потому что, когда Собачкин был жив, вы заявляли, будто Спартак утащил у вас деньги. Стоило Собачкину умереть, ваши купюры сразу нашлись…

— Ой, разве могильщик умер?! Первый раз об этом слышу. Нет, честное слово, тут я ничего вам не объясню.

— Может, подскажете, откуда могла появиться коробка от японского холодильника, в которой пытались тайно захоронить Казаринова?

— Этого тоже не знаю. Та упаковка, в какой грузчики привозили холодильник мне, до сих пор у крыльца лежит. Руки никак не доходят, чтобы увезти на свалку или сжечь.

Исподволь наблюдая на Галактионовой, Бирюков старался уловить в выражении ее лица, в жестах, в интонации голоса оттенки фальши или боязливой скованности. Однако Юлия Николаевна вела себя так раскрепощенно и открыто, что создавалось впечатление, будто она внезапно вырвалась из длительного заточения на волю и упивается неожиданно свалившейся на нее свободой. «Похваставшись» вначале ажурными колготками, Галактионова при дальнейшем разговоре словно забыла о своих привлекающих внимание мужчин прелестях. Во всяком случае, вульгарно не выпячивала их, а если слегка и кокетничала, то это выглядело естественной реакцией в разговоре с мужчинами симпатичной женщины, прекрасно знающей, что она недурна внешностью.

Когда Лимакин записал необходимые показания и попросил Галактионову перед тем, как подписать протокол, прочитать его содержание, Юлия Николаевна, взяв авторучку, беспечно сказала:

— Вот еще, стану тратить время на такой пустяк.

И лихо расписалась в указанных следователем местах.

— Время — деньги? — шутливо спросил ее Лимакин.

— А как вы думали…

Галактионова попрощалась. Уже от порога, обернувшись, глянула на Бирюкова:

— Заходите, Антон Игнатьевич, в гости. Своими глазами убедитесь, что заинтересовавшая вас моя потеря цела и невредима. А о Казаринове, если захотите, могу рассказать еще тысячу и одну историю.

— Спасибо, — ответил Антон. — Криминальные истории предпочитаю слушать здесь.

— Здесь у вас казенно… Что касается криминала, я все до конца выложила.

После этого улыбнулась и вышла. Бирюков встретился взглядом со следователем:

— Какое впечатление?

— Потрясающее!.. Удивительная метаморфоза произошла с Юлией Николаевной. Она, похоже, не чувствует за собой ни малейшей вины.

— Хоть что-то фальшивое уловил?

Лимакин крутнул головой:

— Ничего! Или Галактионова «простая здоровая баба», или великолепная актриса, загубившая в торговле свой талант.

Глава 13

Получив от следователя Лимакина поручение отработать версию по дачному поселку, Слава Голубев стал частым гостем в Родниково. Перво-наперво, несмотря на возрастную разницу, он сдружился здесь со сторожем Александром Григорьевичем Донцовым — человеком не по годам энергичным, общительным и радушным. Бывшая профессия газетного фоторепортера выработала у старика зоркий глаз и прекрасную память на события.

По шутливому выражению самого Донцова, была у него и профессиональная привычка: «Ни дня — без рюмки!» Объяснял он это многолетней необходимостью постоянно поддерживать творческий тонус, так как распространенное в застойные годы газетное славословие сплошь и рядом заставляло идти на сделку с собственной совестью. Поскольку с «тонизирующими» напитками в нашей державе с наступлением перестройки возникла напряженка, то старый репортер, будучи от природы народным умельцем и врачевателем, изобрел свой метод приготовления «турахтина». Иными словами, фруктово-ягодных настоек. В зависимости от применяемого сырья «турахтин» получался разного цвета, но с одним и тем же терпко-кислым вкусом, от которого не только вязало во рту, но и скулы сводило. Однако градусы были, как говаривал сам изобретатель: «В соответствии с ГОСТом. В одной бутылке — шестнадцать, в двух — тридцать два».

Приняв на душу бутылочку, Александр Григорьевич любил «потурахтеть», то есть повспоминать репортерскую молодость. Забавных случаев в его памяти сохранилось великое множество, но самым наболевшим из них был, как в конце пятидесятых годов он фотографировал приезжавшего в Новосибирск Никиту Хрущева и от волнения не захватил в кадр стоявшего рядом с вождем первого секретаря обкома. Секретарь настолько разобиделся, не увидев на снимке собственного лица рядом с хрущевским, что буквально на следующее утро после публикации в вечерней газете Донцов «вылетел из штата редакции без выходного пособия».

Творческий тонус Голубева в допинговых вливаниях не нуждался. Сидя за столом на открытой верандочке небольшого дачного домика фоторепортера, Слава символически пригублял стакан с «турахтином» и поглядывал искоса на двухэтажный терем Виноградовых, расположенный по соседству с донцовским участком. Обычно, когда Слава наведывался в Родниково, дача Виноградовых пустовала. На этот же раз возле небольшой цветочной клумбы копошился одетый в старомодный парусиновый костюм лысый старичок с венчиком белых волос на затылке. Голубев сразу узнал одесского портного Химича. Стараясь ненавязчиво переключить разговор с Донцовым от воспоминаний о давних временах ко дням не так далеким, Слава терпеливо дослушал монолог старого репортера о том, как его уговорили вернуться в штат редакции после «загремевшего» на пенсию обидчивого секретаря, и осторожно спросил:

— Григорьич, что за старик на даче Виноградовых копается?

— Лазарь Симонович, отец потерявшейся Софии. Дедок прижимистый, но умный, — ответил Донцов, наполняя из графинчика свой стакан. — И потурахтеть любит не хуже меня, грешного. Недавно вечерком мы с ним бутылочку на двоих засветили, так Лазарь мне до первых петухов заливал арапа про знаменитые одесские катакомбы, где в Отечественную войну он то ли прятался от немцев, то ли воевал с ними…

— Так и продолжает старик жить у бывшего зятя? — воспользовался паузой Голубев.

— По секрету мне шепнул в тот вечер: «Пока не отыщу Соню, никуда не уеду».

— Не верит, что дочь сбежала с любовником?

Донцов отпил половину стакана и ловко кинул в рот переспевшую садовую клубничину. Почмокав ею, заговорил:

— Кроме самого Максима Вольфовича Виноградова из наших дачников никто в это не верит. Понимаешь, друг мой Слава, София Лазаревна была не из легкомысленных женщин. Озорной возраст она пережила. К тому же из-за полноты выглядела старше своих лет. Какому дураку, сам подумай, нужна в любовницы такая бабища?..

— Откуда же миф о любовнике появился?

— Телеграмма да письмо из Красноярска ложную картинку нарисовали. А до того и сам Виноградов считал, что его супругу или в Новосибирске убили, или где-то здесь, между поселком и железнодорожной платформой. Максим Вольфович — мужик гениальный! Он бы этот уголовный клубок размотал, если б ему мозга на ревность не развернули.

— Кто?

— А бог их знает.

— Как между собой Виноградовы жили?

— Нормально. Дача стараниями Софии Лазаревны содержалась, а Максим Вольфович появлялся здесь, как ясное солнышко, изредка. Человек он крайне занятой. Теперь почаще стал бывать, но хозяйство, в основном, ведет Лазарь.

— Давно, Григорьич, с Виноградовым знаком?

— С первого дня организации нашего поселка. В правлении садоводческого товарищества мы с ним состоим. Когда начинали здесь дачное строительство, я свои газетно-репортерские связи использовал, Максим Вольфович — свои. Он тогда работал на станции технического обслуживания «Жигулей». Ну, а там связи всегда были железные! Иной раз, бывало, дойду до самого высокого областного начальства, чтобы раздобыть, скажем, те же трубы для водопровода. Начальство на моей заявке пишет отделу снабжения строгое указание: «Отпустить!» Прихожу к снабженцам, те со смехом говорят: «Сходи с этим указанием в туалет». В таких случаях за дело брался Виноградов, и через день к поселку подкатывала «Колхида» с полным прицепом труб. Видал, какая система в нашем королевстве?..

— Система — ниппель, — сказал Голубев и опять спросил: — Где теперь Виноградов работает?

— По-моему, в какой-то совместной с иностранцами фирме. Говорю, мужик он гениальный. На трех языках — английском, французском и немецком — запросто шпрехает, как вот мы с тобой по-русски турахтим. Часто по разным заграницам бывает.

— Сейчас поездки за границу в приличную копеечку обходятся. Это сколько же денег надо иметь, чтобы часто туда путешествовать?..

— Дело, как говорится, не в деньгах, а в их количестве, Фирма ему эти поездки оплачивает, да и сам Максим Вольфович не бедный. На днях по старой дружбе заглядывал ко мне с бутылкой итальянского портвейна. От души вечерок поговорили, что называется, о бурных днях Кавказа, о Шиллере, о дружбе, о любви. Порассказывал, как проклятые нами капиталисты живут. Там другая система. Нам бы хоть чуток от них ума перенять. Ну, а насчет стоимости заграничных путешествий говорит, что билет на самолет до Лондона сейчас стоит пятьдесят шесть тысяч. Это еще по-божески. Вот если будет сто тридцать тысяч, тогда летать придется реже.

— Слушай, Григорьич, а чего это у Виноградова фамилия и имя русские, а отчество вроде как у… претендента на пост российского президента? — заинтересовался Слава.

Донцов, отглотнув из стакана, улыбнулся.

— Наверное, как и у того, мама была русская, а папа — юрист.

— Сколько лет Виноградову?

— Дитя военной поры, по-моему, около пятидесяти.

— После исчезновения супруги не женился?

— Говорит, в ближайшее время не намерен совать голову в семейный хомут. Зачем ему при постоянных командировках жена? Это ж, считай, самая дорогая любовница. Дешевле переночевать с одноразовой молодкой. Заглядывал он недавно сюда с одной чудесницей. Увидела дачу и чуть в осадок не выпала: «Макс! У тебя здесь, ну просто зашибись, как хорошо!»

— Как та «чудесница» выглядит?

— Вылитая Венера Милосская, только что руки целые.

— На какой машине Виноградов ездит?

— На разных. В их фирме, похоже, с машинами дефицита нет. Большей частью на серебристом «Мерседесе» здесь бывает.

— С шофером?

— Нет, всегда сам за рулем.

— А на «Тойоте» не катается?

— Не видел.

Голубев в раздумье помолчал.

— Григорьич, не дает мне покоя коварная мысль. Не могу поверить, что ты случайно сфотографировал улыбающегося парня с Софией Лазаревной.

— Кто тебе сказал, что случайно? Друг мой Слава, у того парнюги на морде лица крупными буквами написано, что он уголовник. Я с восемнадцати лет профессиональный фотограф и давно заметил: у каждого, кто отсидел в колонии несколько лет, вырабатываются приметы уголовной эксцентрики. В жестах пальцев, в мимике, в манере улыбаться. Словом, во всем колония накладывает на человека специфический отпечаток.

— Это я знаю, Григорьич, — не отступал Голубев. — Имею в виду другое. Парень вежливо разговаривал с Виноградовой, а ты его — щелк и на карточку! Зачем?..

— Ну я ж тебе говорил, на всякий случай. Сижу вот здесь, на веранде. Совершенно трезвый. Вижу, к Лазаревне подходит тип явно уголовного содержания. Ну, как его было не запечатлеть, если портрет для иллюстрации уголовной хроники годится? Быстренько взял фотоаппарат с телевиком и, не отходя от кассы, ухватил кадр.

— А наш районный прокурор, которому доложили, как ты мне рассказывал, говорит: «Что-то тут притянуто за уши». И я ничем ему не могу доказать, что он не прав.

Донцов долил из графинчика стакан, почесал за ухом.

— Видать, прокурор у вас не дурак.

— В этом нет сомнений.

— Придется раскрыть тебе фотосекрет, чтобы наша дружба не распалась. Дождливым вечером осенью прошлого года заглянул ко мне на огонек Максим Вольфович с бутылочкой коньяка и пожаловался, будто жена, вернувшись с черноморского курорта, воротить нос от него стала. На дачу зачастила. Максим учуял в этом недоброе. Говорит, Саша… Меня здесь все Сашей зовут. Последи, говорит, Саша, и, если увидишь Соню с пришлым джигитом, возьми их в фокус. Буквально на следующий день я и сфокусировал. Однако снимок не стал показывать Максиму. Думаю, Виноградовы между собой побранятся да помирятся, а я идиотом, подглядывающим в замочную скважину, перед Лазаревной на всю жизнь останусь.

— Виноградов интересовался результатом «фокусирования»?

— Спрашивал пару раз, ну как, мол, горизонт у моей дачи? «Чисто, — говорю, — как в ясный день». На том Максим и успокоился, а тут и София Лазаревна бесследно пропала.

— Эх, Григорьич, что ж ты сразу мне это не рассказал?! — с упреком проговорил Голубев.

Донцов указательным пальцем постучал по графинчику:

— Друг мой Слава, я же тебе при первой встрече предлагал: давай, мол, засветим графинчик и потурахтим. А ты что ответил? «Не могу, нахожусь при исполнении служебных обязанностей». Обидел ты меня своим отказом. Я же был известным фотокором. Люди считали за честь со мной выпить, а тут отказ… Думаю, коль ты такой рьяный службист, ну и служи себе на здоровье. Скажи спасибо, что уже тогда фотографию того уголовника отпечатал. А ведь вполне мог промолчать, дескать, моя хата с краю — ничего не знаю… — Донцов поднял стакан с «турахтином» и предложил: — Не сердись, давай за мир-дружбу выпьем…

— Давай, Григорьич! — энергично поддержал Слава: — Но с условием: если что-то интересное здесь приметишь, сразу — мне сигнал.

— Можешь не сомневаться. Сегодня я с тобой хорошо душу отвел. Приезжай чаще, чего доброго, и Софию Лазаревну отыщем. Признаюсь откровенно, почему-то тот улыбающийся уголовник у меня последнее время из головы не выходит. Он здесь прошлую осень возле дачи Виноградовых не один раз кружился, будто других дач в нашем поселке для него не существовало…

Беседу прервал подошедший с пышным букетом разноцветных тюльпанов одесский портной. Остановившись у калитки, старик обратился к Донцову:

— Саша, уезжаю я. Приглядывай надежней.

— Не беспокойся, Лазарь Симонович, порядок будет, как в лучших домах Лондона, — весело ответил Донцов и, указывая на букет цветов, спросил: — Икебану составил для подружки? Присмотрел сибирячку, одессит, а?..

— Эти цветы любила женщина моей мечты, — с неожиданной грустью сказал старик и сгорбленно пошел тропинкой по направлению к железнодорожной платформе.

Проводив его взглядом, Донцов глянул на часы и удивленно спросил Славу:

— Интересно, куда Лазарь уедет?.. Сейчас электричка идет в обратную сторону от Новосибирска.

Голубев мигом поднялся:

— Извиняй, Григорьич. Кажется, мне с ним придется по пути к райцентру.

Глава 14

В наполовину заполненном пассажирами вагоне электропоезда было просторно. Слава Голубев устроился у самого тамбура, чтобы наискосок наблюдать за Лазарем Симоновичем. Старый одессит выбрал свободную скамейку посередине вагона и сел у окна. Склонив лысую голову, он, словно принюхиваясь, почти уткнулся носом в букет тюльпанов, который обеими руками держал перед грудью. Иногда вагон начинал покачиваться с бока на бок, и тогда голова старика с белым венчиком волос на затылке тоже раскачивалась из стороны в сторону, будто старик кого-то осуждал, мол, ая-яй, как нехорошо ты поступил.

Частые остановки следовали одна за другой, но Лазарь Симонович словно не замечал их. Оживился он лишь после того, как хриплый динамик объявил конечную. Старик сразу вскинул голову, уставился взглядом в окно и с интересом стал рассматривать окраинные домики райцентра.

Когда электропоезд с шипением начал тормозить, пассажиры гурьбой устремились в тамбуры, вроде опасаясь, что не успеют выйти из вагона и уедут дальше. Лазарь Симонович вышел на перрон последним. По тому, как он спокойно направился через привокзальную площадь к автобусной остановке, Голубев с удивлением подумал, что одесский портной в райцентр приехал не первый раз. Стараясь не попадаться ему на глаза, Слава среди других пассажиров тоже втиснулся в автобус и, не выпуская из вида Лазаря Симоновича, доехал до конечной остановки маршрута у районной больницы, через дорогу от которой по иронии судьбы начиналось городское кладбище.

Здесь старик опять удивил Славу. Выйдя из автобуса, он уверенно пошел к кладбищу. Туда же гуськом двинулись еще несколько человек, и Голубев удачно вписался в их число. На кладбище Лазарь Симонович вроде бы заблудился. Недалеко от входа свернул влево, растерянно оглядел несколько могилок и вернулся на дорогу, по которой обычно въезжали похоронные процессии. Немного прошел по ней и опять повернул налево. Оглядевшись, пробрался тесными проходами к невысокому гранитному обелиску, обнесенному синей металлической оградкой. Вошел в узкую калиточку и, поклонившись чуть не до земли, положил на отшлифованную из камня могильную плиту букет тюльпанов. После этого уставился на овальную фотографию на обелиске и, беззвучно шевеля губами, вроде бы заговорил.

Медленно шагая по дороге, Голубев поравнялся с Лазарем Симоновичем и от неожиданности остановился. На обелиске бронзовыми буквами было написано: ВИНОГРАДОВА Ольга Модестовна. Ниже указывались даты: рождения — 15 апреля 1917 г. и смерти — 1 августа, как отметил про себя Слава, прошлого года. С фотоснимка манерно улыбалась очень красивая молодая женщина, судя по прическе и платью с большим отложным воротом, сфотографированная в самом начале сороковых годов, когда ей было лет двадцать пять или близко к этому.

Старый одессит присел на краешек могильной плиты и, не отрывая грустного взгляда от фотографии умершей, просидел почти час. За это время Голубев успел рассмотреть все могилы вдоль дороги как слева, так и справа. Он уже начал было подумывать, что Лазарь Симонович вознамерился заночевать здесь, но тот наконец тяжело поднялся. Словно прощаясь, опять низко поклонился и, выйдя на дорогу, направился с кладбища. Голубев решил обогнать его. Когда он поравнялся со стариком, тот неожиданно спросил:

— Молодой человек, не подскажете, где находится районная прокуратура?

— Не только подскажу, но и проводить могу, — живо отозвался Слава. — Я как раз иду туда.

— Благодарю за любезность, — Лазарь Симонович мельком глянул на Голубева. — А вы, случайным образом, не знакомы с прокурором Бирюковым?

— Антон Игнатьевич мой давний приятель, — чуть слукавил Слава.

— Говорят, он хороший человек…

— Очень хороший, — уточнил Слава. — У вас к нему дело?

— Да, мне посоветовали обратиться к товарищу Бирюкову. В прошлом году у меня без вести пропала единственная дочь. Только что я проведал ее свекровь, Оленьку Виноградову. Пока Оленька была жива, в нашей семье все было благополучно. Стоило ей уйти из этого сумасшедшего мира, и вскоре исчезла моя Соня. Я человек не суеверный, но сейчас беседовал с Оленькой: не забрала ли она Соню к себе? Молчит Оля…

— Она в райцентре жила? — сдерживая все более нарастающее удивление, поинтересовался Слава.

Лазарь Симонович закивал лысой головой:

— Да, да, в райцентре. У нее была очень тяжелая судьба.

— Ваша фамилия Химич? — отважно спросил Голубев.

Старик растерянно посмотрел на него:

— Как узнали?

— О вашей беде мне рассказывал Александр Григорьевич Донцов. Знаете такого?

— Это наш сосед по даче. Саша хороший человек, но немного лишнего увлекается вот этим… — Лазарь Симонович щелкнул себя по горлу и внезапно прищурился: — Извините, ваше лицо мне представляется знакомым.

— Сегодня я в гостях у Донцова был. Мы с вами ехали из Родниково в одном вагоне электропоезда.

— Как же вы оказались на кладбище?

— Помог попутной старушке отыскать сюда дорогу.

В подслеповатых глазах Лазаря Симоновича мелькнула ироничная искорка:

— Оказывается, вы из бюро добрых услуг?..

— Нет, я из уголовного розыска, — решил больше не лукавить Голубев.

На лице старого одессита не появилось ни испуга, ни удивления. Он спокойно сказал:

— Тогда вы должны знать товарища Шахматова.

— Виктор Федорович мой вышестоящий начальник, — ответил Слава. — Не так давно я присутствовал при вашей беседе с ним.

— Не помню. Но именно Шахматов посоветовал мне обратиться к прокурору Бирюкову…

За разговором незаметно дошли до прокуратуры. У входа им встретилась, как показалось Голубеву, озабоченная Галактионова. Сухо поздоровавшись с ним и не обратив ни малейшего внимания на старика, Юлия Николаевна торопливо зацокала каблучками по дорожке между цветочными клумбами к автобусной остановке.

Антон Бирюков находился в своем кабинете со следователем Лимакиным. Они оживленно, как понял Слава, что-то обсуждали, но с появлением худощавого Лазаря Симоновича сразу умолкли. Голубев представил старика. Бирюков предложил Химичу стул и участливо сказал:

— Рассказывайте, Лазарь Симонович, с чем пришли…

Химич осторожно сел.

— Я старый одесский портной… — старик тяжело вздохнул и слово в слово повторил историю поиска своей дочери при поездке в Красноярск, которую Голубев слышал от него в кабинете начальника областного отдела розыска Шахматова.

Бирюков хотя и знал об этом со слов Голубева, однако выслушал старика внимательно. Только после того, как Химич умолк, Антон спросил:

— Какую помощь, Лазарь Симонович, хотите получить от нас?

Старик развел руками:

— Не могу вычислить убийцу моей дочери.

— Вы уверены, что она убита?

— Мое старое сердце это подсказывает, но не знаю, что делать дальше. Как искать Соню? Шахматов, хороший человек, утешает, что доведет розыск до конца. Говорит, вроде бы в вашем районе намечается какой-то след, но все это так ненадежно. Мне мало осталось жить и, если не отыщу перед смертью свою единственную дочь, ее никто не… — у Химича перехватило в горле, и Бирюков постарался его утешить:

— Мы сделаем все возможное, чтобы установить истину.

— К слову, Антон Игнатьевич, — обратился к Бирюкову Слава Голубев. — В райцентре, оказывается, жила сватья Лазаря Симоновича. Виноградова Ольга Модестовна…

— Да, да, — подхватил Химич. — В августе прошлого года мы с Максимом ее похоронили. Тогда с нами еще была Соня.

— Долго Ольга Модестовна здесь жила? — заинтересовался Бирюков.

— С пятьдесят седьмого года. После реабилитации, вернее, до того Олю определили сюда на поселение.

— Она отбывала наказание? За что?

— О, это романтическая история… — Химич ладонью провел по пушистому затылку. — Мы с Олей — одногодки, буревестники революции… Родились и выросли в Одессе. Одесса — это город моря, кораблей и красивых женщин. Мой папа был известным портным. Он шикарно наряжал лучших дам Одессы. А папиросы, выпущенные фабрикой Олиного папы, курили одесские джентльмены. Когда мы с Олей подросли, от этого остались только воспоминания. Но унывать нам и в головы не приходило. Оля от природы была одаренной пианисткой, а мне от папы достался портняжный талант. Вместе поступили в театр. Оля — пианисткой, я — костюмером. Если бы вы слышали, как вдохновенно Оленька играла!.. Если бы вы видели, в какие костюмы всех времен и народов я наряжал актеров… — Старик, закрыв глаза, покачал головой. — У нас с Олей была красивая любовь, хотя от претендентов на ее руку не было отбоя. Сейчас в это трудно поверить, но тогда я был совершенно иной внешностью. Мы собирались пожениться, но… началась проклятая война. Когда немцы захватили Одессу, я ушел к партизанам в знаменитые катакомбы у села Нерубайское. Правда, я не умел далеко бросать гранаты и строчить из пулемета. Но командир отряда сказал мне: «Лазарь, строчи иглой!» И я строчил, ремонтируя партизанское обмундирование, пока Одессу не очистили от оккупантов…

Химич, словно потеряв мысль, надолго замолчал. Бирюков вынужден был поторопить его:

— Что же дальше было, Лазарь Симонович?

— Дальше началась трагедия… Я отыскал Оленьку Виноградову с полугодовалым Максимом на руках. Оказывается, пока я в катакомбах при керосиновой коптилке строчил иглой, Оля влюбилась в оберлейтенанта вермахта Вольфа Швабауэра. Эта любовь обошлась ей в четырнадцать лет сталинских лагерей и вечным поселением в Сибири. В приговоре было указано: «За связь с фашистами в период оккупации», хотя, кроме половой связи, у Оли никаких других связей с оккупантами не было… — Химич, будто снимая паутину, провел ладонью по лицу. — Из застенков той поры люди быстро не возвращались, и я потерял всякую надежду дождаться Олю. Через два года после нашей последней встречи я завел семью, а еще через год у нас с женой появилась дочь Соня. В это время в одном из детских домов я разыскал Олиного Максима. Хотел усыновить, но власти не разрешили. Пришлось содержать его в семье на правах приемыша. Максим рос способным мальчуганом. Был примерным студентом автомобильного института и в конце концов стал прекрасным мужчиной. Вам трудно понять мою радость, когда он полюбил Соню. На их свадьбе я сказал: «Пусть ваша судьба будет счастливее судьбы ваших родителей». Так бы оно и вышло, но… с прошлой осени Сони не стало. Вы можете мне верить или не верить, но никогда не убедите меня в том, что Соня изменила Максиму…

— А Максим ей изменял? — внезапно спросил Бирюков.

Лазарь Симонович затряс головой:

— В это поверить еще труднее!

— Он знает, что вы разыскиваете Софию Лазаревну?

— Я не хочу его расстраивать и отвлекать от дела. Однако Максим — неглупый. На днях спросил: «Отец, чувствую, ты разыскиваешь прошлогодний снег?» Я сказал ему: «Мне уже трудно искать, но, если на свете есть бог он жестоко покарает убийцу нашей Сони».

— Почему сам не пытается возобновить розыск?

— Максим разочарован в возможностях нашего розыска еще с прошлого года. Он приложил много стараний, чтобы отыскать Соню по горячим следам, но, кроме путаницы, из этого ничего не вышло. Сейчас у него осталась одна забота — бизнес.

— В какой фирме работает?

— В последнее время — один из видных брокеров Российской товарно-сырьевой биржи.

— До этого где работал?

— Входить в бизнес начинал с пустяка. Организовал с комсомольцами видеосалон по прокату зарубежных фильмов. Мне очень не понравилась его затея и я спросил: «Максим, вот на этой хохме ты и хочешь сделать большие деньги?» Он послушался. Ушел в кооператив «Автосервис», где в руководстве подобрались одни кавказцы. Не хочу обижать всех, но в бизнес ударились не лучшие представители этих народов. И я опять сказал Максиму: «Уходи из этой шайки, пока не подвели тебя под монастырь». Вы можете со мной не согласиться, но мужчине, знающему три иностранных языка, общаться с кучкой полуграмотных ухорезов — смешное дело, но не бизнес.

— Среди них Асултанова Магомета Саидовича не знаете? — заинтересовался Бирюков.

Лицо Химича стало тревожным. Словно опасаясь, что его подслушают, Лазарь Симонович заговорил тихо:

— Магомет — главный заводила в той, с позволения сказать, фирме. Он несколько раз приезжал к Максиму, после чего я испугался за своего зятя. Порвав с «Автосервисом», Максим нынче зимой на три месяца улетел в Англию для брокерской стажировки. Вернулся оттуда иным, целеустремленным, и занялся настоящим делом. А это, скажу вам, очень нелегкое занятие — быть умным в стране дураков…

Антон улыбнулся. Химич, видимо, посчитав, что тот не поверил в его выводы, торопливо стал убеждать:

— Да, да! Послушайте старого человека. Приведу сногсшибательный пример. Совсем недавно, когда повысили цены на бензин, я сказал соседу по даче Саше Донцову, что скоро наверняка подешевеют автомобили. Это происходит во всех нормальных странах. Решив сделать бизнес, Саша за семьдесят пять тысяч быстренько продал свои «Жигули», и что вы думаете?.. Вместо того, чтобы подешеветь, такой автомобиль, как Сашин, теперь стоит на черном рынке почти полмиллиона! Скажите, разве можно в этой ненормальной стране что-то вычислить?..

— Вы правы, Лазарь Симонович, многое у нас противоречит здравому смыслу, — согласился Бирюков и сразу спросил: — Каким образом Максим оказался в Сибири?

— После института взял направление сюда. Было у него намерение приютить опальную маму Олю. Однако дружбы с ней не получилось. В сорокалетнем возрасте Оленька вышла из лагеря разбитой старухой. У нее образовалась непонятная болезнь со страшными болями. Врачи, пытаясь облегчить страдания, пичкали Олю наркотиками и приучили к этому яду. Последнее десятилетие она без наркотиков уже не могла обходиться. Перед смертью от нее остались в полном смысле кожа да кости. Мы долго искали фотографию Оли для памятника. Оказывается, после лагеря она ни разу не фотографировалась. Пришлось поместить на памятнике портрет довоенной поры.

— Максим часто приезжал в райцентр к матери?

— Нет. Но деньгами помогал постоянно. Уговаривал переехать к нему в Новосибирск, но Оленька отказалась наотрез. Она жила в каком-то своем, нереальном мире. Завела массу кошек и ухаживала за ними как за малыми детьми. Пыталась импровизировать на пианино, которое по ее просьбе купил Максим. Проще говоря, окружающего для нее не существовало. Жизнь для Оли кончилась в сорок втором году, когда родился Максим.

— Где она здесь жила?

— Недалеко от кладбища в маленьком казенном домике на двоих хозяев. Общалась только с одинокой молодой соседкой Ниной, которая бескорыстно помогала Оленьке поддерживать существование.

— По делам Максим сюда не приезжает?

— Какие могут быть дела у преуспевающего брокера серьезной фирмы в этом заштатном городке? — словно удивился Лазарь Симонович. — Последний раз он здесь был на похоронах мамы Оли.

Бирюков посмотрел на Голубева:

— С Галактионовой сейчас не встретились?

— Встретились, Антон Игнатьич, — сразу уловил суть вопроса Слава. — Со мной Юлия Николаевна, хотя и сухо, но поздоровалась. На Лазаря Симоновича — ноль внимания.

— Вы — о той милой барышне, которая вышла из прокуратуры, когда мы сюда входили? — догадался Химич.

— Да, — ответил Бирюков. — Кстати, она тоже из Одессы. Случайно, не знакомы?

— Нет, Одесса — большой город… — Химич вздохнул. — Не видел эту женщину и среди знакомых Максима.

— Много их у него?

— Максиму пятьдесят. Для мужчины — это еще не старость. Полгода он без жены и, если сказать, что ему не нужна женщина, то в это может поверить только ребенок, — уклончиво ответил Лазарь Симонович.

— Говорят, он недавно приезжал на дачу с молодой обольстительницей, — сказал Голубев.

— Вы считаете, что такой импозантный мужчина, как Максим, должен иметь дело с непривлекательными старухами? — с явной подковыркой спросил Химич и опять вздохнул. — Могу вас заверить, уважаемые товарищи, что на случайные связи он никогда не пойдет ни с какими обольстительницами. На бирже много обаятельных сотрудниц. Максим часто ездит по делам с ними. После успешной сделки почему им не заехать на дачу?.. Разумеется, не для того, чтобы лечь в постель, а просто выпить по чашечке кофе. Так сказать, расслабляющий уик-энд… Такие поездки у Максима случались даже при Соне. И Соня ничего не имела против.

— А он позволял жене подобное?

— Что?

— Скажем, с кем-то из своих сотрудников она могла выехать на дачу?..

— Соня была домохозяйкой.

— Как она последний раз уехала из дома? — спросил Бирюков.

Химич, видимо, вспоминая, задумался:

— Как обычно… Рано утром собрала дорожную сумку, взяла с собой немного денег, продукты и сказала, что заночует на даче. Вечером после работы Максим стал искать Сонин паспорт для оформления авиационного билета. Он собирался лететь в Москву и хотел взять с собой Соню. Паспорта не оказалось на месте. Максим сел в машину и помчался в Родниково. Вернулся только под утро убитый горем и сказал мне: «Отец, Сони нет на даче. Она туда не приезжала». Вначале мы решили, что Соня задержалась у кого-то из наших городских друзей. Но никто из них ее не видел. Тогда Максим заявил в милицию. Однако там исчезновение Сони никого не встревожило. Потом внезапно пришла мне телеграмма из Красноярска. Вскоре оттуда же пришло очень короткое письмо Максиму, где Соня писала, что не может дальше с ним жить и уходит к другому мужчине…

— Вы видели это письмо?

— Конечно… Я узнал почерк Сони, но Максим не мог поверить, что Соня ему изменила, и отдал письмо на экспертизу. Эксперты подтвердили: письмо написано рукой Сони. В то время я, старый портной, продолжал работать в дамском ателье. И только недавно, оказавшись на пенсии… — Химич внезапно осекся. — Я начинаю повторяться или мне это кажется?..

— О том, как летали в Красноярск, вы уже рассказывали, — Бирюков достал из стола фотографию Казаринова с Виноградовой и передал ее старику. — Лазарь Симонович, вам ни о чем не говорит этот снимок?

— Так здесь же Соня! — не отрывая пристального взгляда от фотографии, воскликнул Химич.

— А кто с ней?

— Довольно непривлекательный молодой человек… Минуточку, сейчас вычислю… — Лазарь Симонович сосредоточено наморщил лоб. — Минуточку, минуточку… Вы знаете, этого молодого человека я видел в Родниково, когда еще была Соня. Он с такой же неприятной улыбкой подходил ко мне и спрашивал, чья это дача. Я ответил в том смысле, что, если он намерен чем-то поживиться при отсутствии хозяев, то напрасно щекочет себе нервы. В дачном доме нет драгоценностей.

— София Лазаревна о нем не рассказывала?

— К сожалению, ни слова.

— По ее одежде не можете сказать, когда это сфотографировано?

Химич опять напряженно уставился на фотографию:

— В этом платье, поверьте старому портному, Соня уехала из дома в последний раз. Но она и раньше в нем ездила на дачу.

— Паспорт ее так и не нашли?

— Нет.

— София Лазаревна, кажется, была на курорте?..

Старик вернул Бирюкову фотоснимок:

— Да, последние годы у Сони шалило сердце, и врачи порекомендовали ей полечиться на юге. Максим достал путевку в Сочи. Вернулась она домой не в лучшем виде. Южные наши братья по разуму сошли с ума, и Соня с великим трудом от них вырвалась. Вы знаете, товарищ Бирюков, я поражаюсь тому, что у нас происходит. Как говорят в Одессе, туши свет! Теперь вся великая империя осталась с носом. Смотрю по телевизору выступления наших глубокочтимых парламентариев и думаю: «Раз вы такие умные, что ж вы такие бедные?» Соседский мальчик Женя приходит из детского садика и задает мне коварный вопрос: «Дедуля Лазер…» Он считает, что меня зовут именно так, потому что слышал слово «лазер». И вот хитрющий Женя спрашивает: «Дедуля Лазер, угадай, что было раньше — курица или яйцо?» Я говорю хитрецу: «Женя, раньше было все!..»

— Время не стоит на месте, Лазарь Симонович, — не давая Химичу слишком далеко уклониться от темы, сказал Бирюков.

— Правильно! — подхватил старик. — Все течет и изменяется. Неизменными остаются только высшая мудрость и низшая глупость. К сожалению, последняя у нас постоянно давит первую. Вижу, продают синих птиц. Спрашиваю: «Сколько стоит этот дохлый цыпленок?» Продавщица смотрит на меня, как вождь мирового пролетариата на буржуазию, и бурчит: «Пять десяток». Я хотел пошутить: «С каких это пор цыплят стали продавать десятками и почему так дорого, целых пять рублей, за воробьиные тушки?» Продавщица взорвалась страшнее чернобыльского реактора: «Полсотни — штука! Иди, дед, проспись!» А в спину еще добавила: «Идиот ненормальный». И вот я, будто пьяный, никак не могу проспаться. Хамство и шарлатанство ходят у нас в обнимку. Появились добрые и злые колдуны… — Химич, словно натолкнувшись на интересную мысль, внезапно смолк и, посмотрев Бирюкову в глаза, заговорил тише: — Можете мне верить или не верить, но недавно я заплатил пятьсот рублей ясновидящей гадалке, чтобы она указала мне, где находится Соня…

— И что услышали в ответ? — спросил Бирюков.

— Ясновидящая вконец заморочила старую голову. Разглядывая Сонину фотографию, гадалка загробным голосом провещала: «Эту женщину надо искать в лесу, под землей, в десяти шагах к северу от старых единоутробных березок-близнецов». Я, конечно, спросил: «Как единоутробницы выгладят?» Она в ответ: «Вот так». И показала два пальца… — Химич на правой руке растопырил указательный и средний пальцы, как обычно ликующие победители показывают латинскую букву «V», означающую на языке жестов слово «Виктория». — Если бы гадалка вложила между этими пальцами большой палец, я сразу бы сообразил, что это означает — фигу. Иными словами, плакали твои денежки, Лазарь. Но теперь моя голова в тумане. Где искать тот лес и единоутробные березки?..

— А кто эта гадалка?

— Весной она купила в Родниково дачу рядом с Сашей Донцовым. Женщина лет тридцати. Зовут Оксаной. О себе не рассказывает, но многие дачники считают ее ученицей телевизионного врачевателя Кашпировского. И я, старый дурак, клюнул на рекламную удочку. Вы можете в это поверить?

Бирюков улыбнулся:

— При желании, Лазарь Симонович, поверить можно во что угодно. Но лично я гадалкам, даже ясновидящим, не верю.

— Обычно бывает, что они на самом деле угадывают события.

— В том случае, если каким-то образом оказались свидетелями этих событий или хорошо о них проинформированы.

— Считаете, Оксана видела, как убили Соню, или ей кто-то об этом рассказал?

— Не считаю, но и не исключаю. Жизнь — величайшая выдумщица. Она закручивает такие сюжеты, что просто диву даешься.

— Да, да, — закивал лысой головой Химич. — Люди сплошь и рядом творят такие глупости, от которых сами приходят в ужас. Я благодарен вам за внимание, позволившее мне излить душу. Понимаю, что наговорил много лишнего, но, надеюсь, вы не осудите старика, который всю жизнь считал себя умным человеком, а теперь выглядит круглым дураком и задает извечные для России вопросы… Кто виноват? Что делать?..

— Пока ничего не делайте, — сказал Бирюков. — Для следствия, мягко говоря, не совсем приятно, когда свидетели проявляют бурную деятельность. В таких случаях, как правило, вместо пользы они приносят вред. Вы дали нам богатую информацию. На ее осмысление потребуется, может быть, не один день. Не ждите от нас скорого результата, но поверьте, что сидеть сложа руки мы не будем.

— Это же мне говорил в областном угрозыске товарищ Шахматов. Скажу вам по большому секрету, он выражает сомнение в правильности экспертизы, подтвердившей, будто письмо Максиму написала сама Соня.

— Мы переговорим с Шахматовым, все обсудим. К вам убедительная просьба: внимательно наблюдайте за событиями, но не вмешивайтесь в них.

— Считаете, эту загадку можно разгадать?

— Безусловно. Только не сразу и не вдруг… — Бирюков чуть помолчал. — Мне бы вот еще что хотелось узнать: не было ли в последнее время каких-то серьезных конфликтов у Софии Лазаревны с мужем?

Химич потер ладонью лысую макушку:

— Не могу говорить за их интимную жизнь — это очень щекотливая тема. Но, что касается внешних человеческих отношений, между ними была полная гармония. Соня понимала Максима с полуслова. Максим отвечал ей тем же.

— Где он сейчас?

— В Лондоне.

— Давно там?

— Улетел второго июля. Скоро должен вернуться.

— Мне очень бы хотелось с ним побеседовать.

— Я передам Максиму ваше желание.

— Не надо, Лазарь Симонович. Мы сами с ним договоримся, когда лучше встретиться.

— Опасаетесь моего посредничества?

— Любое посредничество в следственной работе может быть превратно истолковано. Если понадобится ваша помощь, мы вас попросим. Согласны?

— И вы об этом еще спрашиваете…

Химич со старческой натугой встал со стула. Попрощавшись, низко поклонился и тихо пошел к двери. Когда он вышел из кабинета, Бирюков посмотрел на понурых Лимакина и Голубева:

— Что носы повесили?

— Надо срочно встречаться с Максимом Вольфовичем Виноградовым, — решительно сказал Слава.

Антон улыбнулся:

— С удовольствием командировал бы тебя в Лондон, но годового бюджета нашей прокуратуры не хватит на оплату билета в один конец.

— Займем у Галактионовой доллары, — поддержал шутку Лимакин. — Чтобы после не отдавать долг, подберем Юлии Николаевне статью с конфискацией имущества.

— Ну, а если серьезно, что думаете? — спросил Бирюков. — Как одесский портной?..

Лимакин пожал плечами:

— Колоритный «дедуля Лазер». Чувствуется, не дурак.

— Настырный дед, — добавил Голубев. — Такой начатое дело на половине не бросит. Раз у тебя, Игнатьич, нет денег на загранкомандировку, завтра же утром покачу электричкой в Родниково к ясновидящей ученице Кашпировского.

— А пятьсот рублей у тебя есть? — усмехнулся Лимакин.

— Займу у Галактионовой, — тоже с усмешкой ответил Слава. — Или договорюсь с Юлией Николаевной, чтобы она в порядке модного ныне спонсорства оказала посильную помощь малоимущим прокуратуре и милиции…

Шутливо начатый разговор закончился серьезным анализом последней информации. Если бы перед Бирюковым не лежала на столе фотография Спартака Казаринова с таинственно исчезнувшей Софией Лазаревной Виноградовой, эти два случая не вязались бы между собой. Они и сейчас казались искусственно притянутыми друг к другу, но интуицией опытного розыскника Бирюков чувствовал пока еще не объяснимую связь между ними. Особенно заинтересовала Антона просьба Максима Вольфовича к Донцову — последить за Софией Лазаревной и «взять ее в фокус». Значит, Виноградов что-то заметил за женой такое, что заставило его усомниться в ее верности. Сильно интриговали загадочные телеграмма и письмо из Красноярска. Бирюков, не откладывая, попытался дозвониться до Шахматова, но телефон в Новосибирске не отвечал.

Глава 15

Утром, отправляясь на работу, Антон Бирюков не предполагал, каким напряженным выдастся для него этот день. Едва он вошел в свой кабинет, заявился возбужденный Голубев и прямо с порога выпалил:

— Игнатьич, сенсация!

— Летающая тарелка в райцентре приземлилась? — улыбнулся Антон.

— Похлеще!.. — Слава перевел дух. — Вчера вечером случайно встретил бригадира грузчиков Артема Лупова, и тот вспомнил, что когда из Новосибирска Галактионовой привезли уцененную мебельную стенку, в прицепе «Колхиды» лежала пустая картонная коробка от японского холодильника. Вместе с упакованной стенкой грузчики выгрузили и эту коробку и бросили возле крыльца Юлии Николаевны. Возникает вопрос: куда делась коробочка от того «япошки», который Галактионова привезла себе с базы?..

— Об этом надо спрашивать не меня, а Галактионову, — сказал Бирюков.

— Ваше указание выполнено до указания, — протараторил Слава. — Юлия Николаевна наотрез отрицает сказанное бригадиром. Кто врет: Галактионова или Артем Лупов?..

— Бригадир под мухой был?

— Ни в одном глазу! «Бабка Кузнечиха» после общения со мною прикрыла подпольную забегаловку. Теперь парни и рады бы выпить, да не каждый раз это удается. Покупать водку по коммерческой цене им не по карману.

— Почему Артем раньше об этом молчал?

— Говорит, с похмелья обычно не задумывался, а на трезвую голову вспомнил.

— Какого числа Галактионова привезла стенку?

— Вечером восьмого июля. На следующий день после неудачного захоронения Казаринова. Ситуация, как в букваре. Галактионова при опознании Спартака сообразила, что японская коробка может вывести следствие на нее, и быстренько заказала в Новосибирске привезти ей вместе со стенкой пустую коробку от холодильника. Скажи, не так?..

Бирюков подумал:

— Может быть и так, но может и — по-другому.

— По-моему, Лимакину надо провести очную ставку Артема с Юлией Николаевной.

— Понадобится — проведем. А ты займись вплотную Виноградовой. — Бирюков достал из сейфа фотографию Софии Лазаревны с Казариновым. Передав ее Славе, сказал: — Поезжай в Родниково и попробуй найти подход к «ясновидящей гадалке». Любопытно, что она скажет об этих людях?..

— По-моему, Игнатьич, ученица Кашпировского — беспардонная авантюристка.

— Поработай с ней внимательно. Выводы сделаем вместе.

Буквально через пять минут после ухода Голубева в кабинет вошел следователь Лимакин. Сев возле стола, он многозначительно сказал:

— С утра пораньше переговорил с Ниной Павлюченко — бывшей соседкой Ольги Модестовны Виноградовой…

— Что эта Нина тебе поведала? — спросил Антон.

Лимакин, придвинув чистую пепельницу, хотел было закурить, но передумал и заговорил:

— Во-первых, Антон Игнатьевич, домик, в котором жила Ольга Модестовна, находится в самом конце улицы. Между ним и кладбищем — избушка Гурьяна Собачкина. Оказывается, могильщик был хорошо знаком с Виноградовой. Каждый год весной Гурьян вскапывал ей небольшой огородик под овощи и картошку. Во-вторых, на мизерную пенсию Ольга Модестовна даже по ценам застойного времени прожить не могла. Жила она, в основном, на средства сына, Максим Вольфович расплачивался и с могильщиком за его огородные услуги. В оплате не обижал Гурьяна. Наоборот, зная пристрастие Собачкина к спиртному, в придачу к деньгам давал ему обычно бутылку водки или вина.

— Выходит, Виноградов хорошо знал Собачкина? — заинтересовался Бирюков.

— Да, неплохо, — подтвердил Лимакин. — Панибратства с ним не допускал, совместных выпивок — тем более. Контакт его с Гурьяном заключался только в оплате. Как говорит Нина, даже руки неряшливому могильщику не подавал, вроде бы брезговал. Сам Максим Вольфович в высшей степени мужчина опрятный. Держится с достоинством, но не высокомерно. С той же Ниной мог и рюмочку хорошего вина выпить, и поговорить о жизни, и букет цветов подарить или дорогие духи. Деньги ей предлагал за то, что ухаживала за Ольгой Модестовной, но от денег она всегда отказывалась. Насчет копки огорода с Гурьяном договаривалась Нина. Виноградов только раз обращался к Собачкину с просьбой — вырыть могилу для Ольги Модестовны. После похорон Нина ни разу в райцентре его не видела. Кстати, все вещи, в том числе и пианино, которые остались после смерти матери, Максим Вольфович оставил Нине. Ей же достались и десять кошечек с бантиками.

— Кто она, эта Нина?

— Молодая одинокая женщина. Работает психиатром в Доме-интернате для престарелых и инвалидов.

— Об отношениях Виноградова с матерью что-нибудь узнал?

— Конечно. Отношения были уважительные, но без оттенка сыновьей привязанности. Вроде бы умом Максим Вольфович понимал, что Ольга Модестовна ему самый близкий человек, а сердцем не воспринимал этого. Обращался с ней только на «вы» или по имени-отчеству. Собственно, это и понятно. Виноградов впервые увидел родительницу, когда ему было уже за двадцать пять лет. В таком возрасте нелегко смириться с мыслью, что пожилая, изможденная женщина действительно выносила его у своего сердца.

— А как Ольга Модестовна относилась к сыну?

— Она психически была не совсем здорова. Лечение на самом деле, как говорил Лазарь Симонович, приучило ее к наркотикам. В последнее время месячной нормы наркотических веществ, которые при таких заболеваниях выписываются по рецепту, Ольге Модестовне едва хватало на неделю. Дальше начиналась страшная ломка. Выручал Максим Вольфович. Он добывал это зелье в Новосибирске и передавал Нине, чтобы та регулировала, так сказать, потребление. При просветлении Ольга Модестовна называла сына «мой мальчик Макс», хотя этот «мальчик» ростом под потолок. В приступе болезни, увидев Максима Вольфовича, вскрикивала: «Мой любимый Вольф!» При этом сразу впадала в обморочное состояние или начинала нести шизофренический бред. Чтобы не травмировать мать, Виноградов в последний год почти не приезжал к ней. Деньги и наркотики раз в месяц привозила София Лазаревна.

— Как она относилась к свекрови?

— По мнению Нины, София Лазаревна была меланхоличка. К Ольге Модестовне обращалась, как и Виноградов, на «вы» и по имени-отчеству. Ни малейшей грубости к ней не позволяла, но и радости от общения с нею не выказывала. Передаст, бывало, привезенное, для приличия посидит с полчасика и — домой. После ее отъезда Ольга Модестовна однажды спросила Нину: «Это что за толстая женщина была?» Узнав, что сноха, воскликнула: «Боже! Неужели мой мальчик любит такое существо. Это же — глыба льда!» Но сам Максим Вольфович относился к жене внимательно. Несколько раз они приезжали вместе. По определению Нины, Виноградов тоже не холерического темперамента. Может, это и создавало их гармонию. В общем, Антон Игнатьевич, нормальные отношения нормальных людей… — Лимакин, раздумывая, помолчал. — Но какая-то семейная тайна у Виноградовых была. За двое суток до смерти сознание Ольги Модестовны отчетливо прояснилось и она, словно исповедуясь, рассказала Нине свою трагическую биографию, которая совпадает с тем, что рассказывал Лазарь Симонович. Очень благодарила Химича, что тот помог Максиму укрепиться в жизни. Однако, когда старик вместе с зятем и дочерью приехал, чтобы проститься с умирающей, она не захотела его видеть. До последней минуты находилась с сыном наедине. Безостановочно что-то рассказывала ему. Нина несколько раз заходила в комнату, чтобы сделать обезболивающий укол. Краем уха в это время слышала, как Ольга Модестовна упоминала Одессу и вроде бы настойчиво рекомендовала сыну съездить туда. То ли встретиться с отцом, то ли что-то оставшееся от отца забрать.

— Не был ли это бред больного воображения? — спросил Бирюков.

— Нина — психиатр. Уверяет, что Ольга Модестовна до последнего вздоха сохранила осенивший ее перед смертью здравый разум.

— О последних днях Собачкина Нина ничего не знает?

— Нет, с Гурьяном после смерти Ольги Модестовны она не встречалась. Но вот Казаринова по фотографии опознала. Часто видела, как он наведывался к Собачкину. Бывало по утрам от могильщика уходил. Однако в июле вроде бы ни разу там не появлялся. Но самое интересное — удалось узнать тип автомашины, которая подъезжала к Гурьяновой избушке под утро с пятого на шестое июля. Этим утром Нина с пятичасовой электричкой уезжала в командировку. Полчаса пятого, на рассвете, вышла из дому, и тут ее догнала отъехавшая, от избы Собачкина белая легковая автомашина, похожая на Волгу-фургон, какие обычно оборудуются под медицинскую «Скорую помощь», только повыше «Волги». Нина «проголосовала», надеясь попутно доехать до железнодорожного вокзала, но водитель промчался мимо, совершенно не отреагировав на «крик о помощи». Лицо водителя она не разглядела, на номер машины не обратила внимания, а вот надпись сзади прочитала — «Тойота». Поскольку у такой модели багажник объединен с пассажирским салоном, можно уверенно предположить, что как раз в этой «Тойоте» привезли к Собачкину коробку с трупом Казаринова.

— Ты сегодня с Голубевым виделся? — спросил Лимакина Антон.

— Да, он рассказал мне о новых показаниях бригадира грузчиков. Я согласен со Славой в том, что Галактионова сообразила быстро заменить свою использованную упаковку. Но как теперь найти того, кто сделал Юлии Николаевне такую услугу?.. — Лимакин задумался. — Есть одно предложение. Не знаю, одобришь ли?..

— Предлагай — обсудим.

— Не привлечь ли нам Максима Вольфовича Виноградова для розыска гражданина, который услужил Галактионовой? Виноградов ведь постоянно вращается в деловых кругах, и, если ему сказать, что от этого зависит результат розыска его жены, то, по-моему, он энергично откликнется на нашу просьбу…

Бирюков отрицательно повел головой:

— Нет, Петр, такое предложение не могу принять.

— Почему?

— Негоже профессионалам обращаться за помощью к дилетантам и учинять частный сыск. К тому же, мы знаем Виноградова понаслышке. Вдруг он окажется не таким благородным, как нам его нарисовали? Тогда возможен и оговор, и предвзятость, и вообще что угодно не в нашу пользу.

— Но сам ведь послал Голубева к ясновидящей гадалке, — возразил Лимакин. — Неужели ей веришь больше, чем Виноградову?

— Эта «гадалка» может оказаться важным свидетелем обвинения. Если, конечно, «угадает» судьбу Софии Лазаревны и Спартака. А тебе надо срочно искать новосибирские связи Галактионовой. Кстати, обрати внимание: бригадир грузчиков Лупов упоминал, будто «к Юле по воскресеньям козырной туз на белой „Тойоте“ подкатывает». Он же, по словам Артема, сидел рядом с шофером в кабине «Колхиды», на которой Юлии Николаевне привезли уцененную стенку в придачу с пустой коробкой от японского холодильника.

— Это… у которого «Мальборо» грузчик Санков «стрельнул»?

— Да. «Холеный дядька лет под пятьдесят. По виду — из бывших номенклатурщиков…» — Бирюков, задумавшись, помолчал. — Поскольку стенку Галактионовой привезли с оптовой базы, то и «номенклатурщика» надо там искать. Отыщем его — можем, как говорится, сразу двух зайцев убить. Во-первых, белая «Тойота» подъезжала к избушке могильщика Собачкина. Во-вторых, когда сорвалось тайное захоронение Казаринова, Галактионовой тут же привезли упаковочную коробку…

— Думал, Антон Игнатьевич, я об этом, но показания Лупова очень уж сомнительные. То одно вспомнит, то другое, словно чего-то боится. По-моему, у самого Артема в этом деле рыльце в пушку. Или нет?

— Сейчас трудно сказать.

— Может, все-таки напрасно так глубоко копаем? Не на поверхности ли истина? Самое простое, на мой взгляд, довериться Максиму Вольфовичу…

— Самое простое — не всегда самое лучшее.

— Ты уверен, что Спартак причастен к исчезновению Виноградовой?

— Совсем не уверен. Однако что-то притягивало Казаринова к Виноградовой. Чего он прошлой осенью возле их дачи крутился?

Лимакин помолчал:

— Максим Вольфович богатый человек. Не вознамерился ли Спартак шантажировать его, чтобы урвать приличный кусок?

— Если Виноградов умный, а он явно не дурак, то ему не составляло труда посадить шантажиста на место. Во всяком случае, насколько нам известно, интеллекты Виноградова и Казаринова — это, как говорит Галактионова, две большие разницы.

— Может, какой-то корыстный интерес их связывал?

— Какой? Представляешь, интеллигентный преуспевающий брокер, владеющий тремя иностранными языками, и прошедший восьмилетнюю «школу» исправительно-трудовой колонии грузчик, у которого родной язык — матерный, а русский — со словарем…

— Да, интеллект Спартака оставляет делать лучшего, — согласился Лимакин. — Тем более, что какие-то загадочные письмо и телеграмма из Красноярска были. Это уж совсем не по умственным «зубам» Казаринова. Созвонился бы ты, Антон Игнатьевич, с Шахматовым насчет почтово-телеграфных загадок.

— Сегодня обязательно созвонюсь.

Однако звонить Шахматову не пришлось. Сразу же после разговора с Лимакиным, словно по-щучьему велению, начальник областного отделения розыска сам заявился к Бирюкову. И не один, а с начальником Управления по борьбе с экономическими преступлениями Евсеевым — невысоким крепышом в штатском костюме.

— Легок ты на помине, Виктор Федорович, — поднимаясь из-за стола навстречу вошедшим, улыбнулся Бирюков.

— Только нелегкая нас к тебе принесла, — ответил Шахматов, протягивая Антону руку.

Поздоровавшись, все трое уселись возле стола. Шахматов сразу спросил Бирюкова:

— Асултанов Магомет Саидович оставлял тебе жалобу на Сергея Полегшаева?

— Оставлял, но сам бесследно исчез, — ответил Антон.

— Посчитал, что вы «по-родственному» замнете дело. Обратился к нам, в Управление, — Шахматов глянул на часы. — Через полтора часа должна состояться сделка. При необходимости санкционируешь задержание взяточника?

— Разумеется, если на то будут основания. Откровенно признаться, сомневаюсь я в безгрешности Асултанова. Не приготовил ли он какой-то капкан Полегшаеву?

— Мы тоже сомневаемся, но на всякий случай обеспечили Магомета Саидовича взяточными «куклами» на пятьдесят тысяч рублей.

— Столько Сережа с него запросил?! — удивился Бирюков.

— Просил больше — сторговались на пятидесяти тысячах. Это и возмутило Асултанова.

— На чем он попался Сергею?

— Задумал в райцентре открыть филиал «Автосервиса». С районными властями вроде бы договорился без всякого намека на взятку, но неожиданно дело застопорилось. И тут предложил свои услуги Полегшаев. Встретились в ресторане. Подвыпив, Магомет Саидович занервничал, стал возмущаться непомерно большой суммой за пустяк. Чтобы не ерепенился, Полегшаев оперативно подстроил ему ночлег в вытрезвителе. Очухавшись от спецобслуживания, Асултанов пошел к администраторам района по второму заходу, но там, как он считает, после соответствующей информации Полегшаева без лишних слов дали окончательный от ворот поворот.

— Вчера у меня был одесский портной Химич, — сказал Бирюков. — Об Асултанове Лазарь Симонович плохого мнения.

— Вот неугомонный старик! — Шахматов покачал головой. — Не думал, что он к тебе приедет. Узнал от соседа по даче, будто у вас здесь какого-то насильника поймали, и пристал ко мне: хороший ли прокурор в райцентре? Пришлось дать тебе высшую аттестацию. А Магомеда Саидовича мы и без Лазаря Симоновича отлично знаем. Работает кооператор, говоря языком футболистов, на грани офсайда. Но теперь, если судить по старым правилам, у нас даже государственные предприятия и торговля стараются урвать прибыль из положения «вне игры».

— В беседе со стариком меня заинтересовали письмо и телеграмма, якобы от Софии Лазаревны…

— Очень искусными подделками оказались те послания, — ответил Шахматов. — Удалось даже установить «художника», который нарисовал фальшивки. Жил-был в Новосибирске самобытный мастер по подделке документов, печатей, почерков и вообще — чего хочешь Владимир Эдуардович Жменькин, известный среди уголовников под кличкой Ксива. Последнее наказание отбывал вместе с Казариновым. И освободился в один и тот же день со Спартаком. Вот он и настрочил за Софию Лазаревну с такой ловкостью, что наш молодой эксперт-почерковед в первоначальном заключении дал маху.

— Неужели по заказу Казаринова Жменькин сработал?

— К сожалению, это теперь трудно узнать. В декабре прошлого года Ксиву застрелили в его собственном подержанном «Мерседесе». Убийство до сих пор не раскрыто. Такой «глухарь», что пока нет ни малейшей зацепки для раскрытия. В машине нашли только пулю от пистолета системы «Вальтер» — и все. Наши оружейники перебрали всю картотеку — ни одного преступления из этого пистолета не зарегистрировано. Или дальний гастролер за прежние долги Жменькина прихлопнул, или недавно появился у кого-то в Новосибирской области «Вальтер» и, того и гляди, еще где-нибудь выстрелит.

— Где это убийство совершено?

— Недалеко от села Гусиный Брод. В ста метрах от шоссейной дороги, ведущей в ваш район, на глухом проселке.

— О встречах Казаринова с Ксивой сведений нет?

— Осенью прошлого года они несколько раз встречались. Ксива даже приезжал сюда к Спартаку, но с какой целью — неизвестно.

— Откуда у Жменькина взялся «Мерседес»?

— Зарегистрирован в ГАИ был по фальшивым документам, будто купленный в комиссионном магазине. На самом деле, как после выяснилось, машину собрали из ворованных частей умельцы «Автосервиса».

— Выходит, Ксива был связан с этой фирмой?

— Большие деньги сейчас всех коммерсантов в один клубок вяжут. А Жменькин имел в достаточном количестве не только отечественную «капусту», но и валюту. В нынешнее смутное время его природный талант оплачивался по высшей категории.

Бирюков задумался:

— Ну, Виктор Федорович, подпустил ты нам еще тумана. Никак не могу сообразить, что притягивало Спартака Казаринова к Софии Лазаревне?..

— Я сам над этим вопросом давно размышляю. Предварительные предположения такие: либо это какая-то месть преуспевающему Максиму Вольфовичу, либо София Лазаревна что-то о ком-то знала, чего ей не положено было знать.

— Ты уверен, что ее нет в живых?

— Конечно. При этом убийство так искусно было замаскировано, что, если бы старый портной не съездил в Красноярск, его дочь ушла бы в небытие тихо-тихо.

— А у нас здесь, если бы не перепутали могилы, так же тихо исчез бы из жизни Спартак Казаринов. Кстати, знаешь о том, что в райцентре долгое время жила сватья Химича?

— Знаю об Ольге Модестовне. Химич рассказывал мне о своей романтической любви.

— Но перед смертью Ольга Модестовна не захотела видеть этого романтика.

— Она не могла простить Лазарю, что тот тайком ушел в катакомбы и оставил ее на произвол судьбы в оккупированном городе. Лазарь Симонович стал как бы основным виновником ее жизненной трагедии.

— Но ведь Химич воспитал ее сына…

— Да, это так. Однако и сам он признает свою вину перед Ольгой Модестовной.

— Она перед смертью, кажется, уговаривала Максима Вольфовича съездить в Одессу. Там, вроде бы, осталось что-то, связанное с отцом.

— Об этом Лазарь Симонович или не знает, или утаивает. Многое я от него слышал, но об этом — ни гу-гу.

— Виноградов действительно второго июля улетел в Лондон?

— Не знаю, когда Максим Вольфович вылетел из Москвы за границу, но из Новосибирска в Москву улетел второго числа утренним рейсом.

— Что он за человек?

— Полная противоположность Асултанову. Умен, интеллигентен, трезв, умеет держать слово. Очень пунктуален.

— С женщинами как?..

— Разборчив. Точнее сказать, женщины для него не представляют интереса. Да и заниматься ими Максиму Вольфовичу некогда. Он больше за границей находится, чем дома.

— Химич не рассказывал тебе, как отдал пятьсот рублей гадалке?

— Гадалке?.. Какой?..

— «Ясновидящей». В дачном поселке Родниково появилась некая Оксана…

Шахматов посмотрел на молчаливо сидящего Евсеева:

— Валерий Андреевич, это же наверняка Черноплясова… Вот, оказывается, куда подруга Ксивы спряталась, в Родниково.

— Конечно, она, — согласился Евсеев. — Видимо, вернулась с гастролей по Сибири и Дальнему Востоку ученица Кашпировского.

— Она на самом деле училась у популярного психотерапевта? — спросил Бирюков.

Евсеев усмехнулся:

— Мошенница она экстра-класса. Закончила театральное училище. Начинала эстрадной певицей. Пару раз даже по телевидению в музыкальных программах прокрутилась, но из-за крупногабаритной фигуры большого успеха не имела. Потом, насмотревшись многосерийных телешоу Кашпировского и Чумака, сделала вывод, что не глупее их, и разработала свою программу мирного отъема денег у доверчивых людей. В зависимости от потребности клиентов может выступать в роли психотерапевта, экстрасенса, ясновидящей, прорицательницы. Словом, от скуки на все руки. Два года назад, когда Ксива вышел из колонии, познакомилась с ним и стала сожительствовать. Тот нарисовал подруге таких лауреатских дипломов, о которых ее телевизионные учителя и мечтать не могут.

— Хоть что-то она угадывает? — спросил Бирюков.

— Угадывала, пока Ксива был жив, — Евсеев опять усмехнулся. — В уголовной среде у Ксивы были колоссальнейшие связи. Авторитетом среди уголовников он пользовался очень большим, следовательно, и знал очень много. С его подачи Оксана «угадывала» и место, где находились украденные вещи, и тщательно упрятанные трупы, и лучше фоторобота изображала словесные портреты преступников. Разумеется, за хорошее вознаграждение от потерпевших или их родственников.

Бирюков посмотрел на Шахматова:

— Не из-за этого ли свели с Ксивой счеты?

— Такую версию мы отрабатывали, но ни у одного из подозреваемых, у кого было за что с ним поквитаться, не оказалось пистолета «Вальтер».

— О Виноградовой, по-моему, Оксана что-то знает, если взялась «гадать» Лазарю Симоновичу.

— Может знать, — согласился Шахматов. — Когда София Лазаревна таинственно исчезла, Ксива жил у Черноплясовой. А уж коли он подделывал письмо и телеграмму, то наверняка знал того, кому это было нужно. Вероятно, замышлялся какой-то бизнес. Допустим, хотели выкачать у состоятельного Максима Вольфовича солидную сумму. Но убийство Ксивы разрушило авантюрный план.

— Я сегодня утром отправил к этой гадалке Славу Голубева.

— Слава может проиграть поединок с Оксаной. Баба она наглая, да еще и актриса не бесталанная.

— У нас здесь тоже есть талантливая артистка, — Бирюков повернулся к Евсееву. — Валерий Андреевич, по вашему ведомству не числится в каких-нибудь махинациях заведующая складом промышленных товаров нашего райпо Галактионова Юлия Николаевна?

— Нет.

— Понимаете, недавно ей привезли из Новосибирска уцененную до пустяка жилую стенку «Цойленрода» и… злополучную японскую коробку. Точно такую, в какой пытались захоронить Спартака Казаринова.

— Составные части этих стенок растеряли при перевозке по железной дороге. Поэтому пришлось уценять. Распределял же их после уценки по друзьям-товарищам бывший председатель вашего райпо Хлыстунов. Постараюсь узнать, кому он поручил отвезти стенку Галактионовой. — Евсеев глянул на часы и обратился к Шахматову: — Кажется, пора нам, Виктор Федорович, выходить на боевую позицию…

— Пойдем, Антон Игнатьевич, с нами, — сказал Шахматов Бирюкову. — Если сделка Асултанова с Полегшаевым состоится, без прокурора нам кашу не сварить.

Сергей Полегшаев назначил Асултанову встречу у афишного стенда, установленного слева от входа в районный Дом культуры, просторная асфальтированная площадка перед которым в дневное время обычно пустовала. Место для тайной сделки было удобным. Сразу за стендом густели изогнутые клены. Между ними — узкие тропинки. Свернув туда, можно легко скрыться в запутанном лабиринте кустов.

Прежде чем направиться к месту предстоящей операции, Шахматов и Евсеев стали подробно инструктировать приехавших с ними двух рослых оперативников из группы задержания, как лучше подстраховать друг друга в том случае, если Полегшаев, получив взятку, попытается сразу исчезнуть в кустах. Третий, моложавый, оперативник, которому вменялось в обязанность заснять момент передачи взятки на кинопленку, самоуверенно усмехнулся:

— Чего страховаться? Не чайники, сообразим по ходу дела.

— В отличие от чайников, профессионалы без страховки не ходят, — заметил ему другой, видимо, более опытный.

Когда Бирюков, Шахматов и Евсеев через служебный ход прошли в фойе Дома культуры с закрытыми на этот случай дверями главного входа, на площадке не было ни души. В центре ее на сером прямоугольном постаменте гипсовый в полный рост Ленин из-под козырька засиженной птицами кепки загадочно щурился в безоблачную даль.

Приглашенные в понятые директриса РДК и кассирша тревожно переглядывались между собой, боясь даже шепотом произнести хоть слово. По улице мимо шли редкие прохожие. Иногда пылили легковые автомашины и грузовики.

Неожиданно с улицы на площадку свернула новенькая черная «Волга». Обогнув памятник вождю, машина остановилась почти у самого входа в Дом культуры. Сидевший за рулем смуглый Асултанов неторопливо закурил и вроде бы с удивлением стал озираться.

Полегшаев не появлялся. Минут через пятнадцать ожидания, судя по торопливым затяжкам второй прикуренной сигареты, Магомет Саидович начал нервничать. Красная жигулевская «девятка» подкатила справа. Она тоже обогнула памятник, но остановилась ближе к афишному стенду, с таким расчетом, чтобы, не разворачиваясь, сразу можно было умчаться от Дома культуры. Модно одетый Сергей Полегшаев медленно вылез из машины и, не обращая на «Волгу» ни малейшего внимания, направился к двери РДК.

— Отойдемте от окна к стене, — обращаясь ко всем, быстро сказал Шахматов.

Дернув закрытую дверь, Полегшаев вроде бы с недоумением прислонился лицом к дверному стеклу, стараясь разглядеть сумрачное фойе. Никого здесь не увидев, развернулся и пошел к своей машине. Бирюков подумал, что сейчас он уедет и никакой сделки не состоится. Но, когда Сергей сел за руль, а из выхлопной трубы «девятки» вырвался дымок от заработавшего двигателя, Асултанов с черным чемоданчиком-дипломатом вылез из «Волги», щелчком отбросил к кустам недокуренную сигарету и уверенно пошел к красным «Жигулям». С его приближением Полегшаев открыл дверцу. Тотчас, словно при ловком фокусе, чемоданчик исчез из руки Асултанова.

«Уйдет прохвост!» — мелькнула у Бирюкова досадная мысль, однако перед «Жигулями» будто из-под земли возникли рослые парни группы задержания. Третий оперативник, выйдя из кустов, стал в открытую снимать кинокамерой стоявшего возле «Жигулей» Асултанова и растерянно озиравшегося Сергея Полегшаева.

Когда Бирюков, Шахматов и Евсеев с понятыми подошли к «Жигулям», Полегшаев с черным «дипломатом» на коленях сидел уже в наручниках. Один из оперативников протянул Шахматову макаровский пистолет:

— Обнаружен за поясом джинсов задержанного.

— Это мое табельное оружие, — зло сказал Полегшаев.

— А «дипломат» чей? — спросил Евсеев.

— Валерий Андреевич! — вроде только что увидев начальника Управления, вскрикнул Полегшаев. — Это провокация! В «дипломате» деньги за проданную автомашину!

— Сколько?

— Пятьдесят тысяч.

— За «девятку» по нынешним ценам маловато.

— Я не барыга!

— Кто же так продает машины? Тайком, даже не заглянув, что тебе всучили, забрал чемодан и тут же хотел укатить от покупателя… — Евсеев посмотрел на оперативника. — Откройте «дипломат».

Оперативник взял с колен Полегшаева чемоданчик, щелкнул замками и откинул крышку — «дипломат» был заполнен пятидесятирублевыми пачками, обклеенными крест-накрест банковскими упаковками. Евсеев разорвал одну из упаковок, снял верхнюю купюру и рассыпал по чемоданчику находившиеся, внутри пачки зеленоватые плотные листки с жирным типографским оттиском: ВЗЯТКА, ВЗЯТКА, ВЗЯТКА…

Полегшаев, стиснув зубы, зажмурился.

Глава 16

— Друг мой Слава! — увидев Голубева, жизнерадостно воскликнул сторож-репортер Донцов. — Сколько лет, сколько зим!..

— Целые сутки не виделись! — тоже бодро ответил Голубев. — Как жизнь?

— Как в цирке! Кувыркаются люди за кусок хлеба, будто дрессированные мартышки на манеже. Ну, что, нырять в погреб? Потурахтим?..

Слава крутнул головой:

— Извиняй, Григорьич, сегодня я приехал к тебе за серьезной помощью.

— Что надо, выкладывай. Будет по моим… силам — помогу.

— Говорят, у тебя в соседях ясновидящая гадалка появилась.

Донцов показал на роскошную дачу, по размерам и добротности не уступающую даче Виноградовых:

— Вон ее дворец! Оксана Черноплясова. Она не столько гадает, сколько лечит. Овдовевшая хозяйка этого дворца нынче весной совсем уж собралась богу душу отдать, а Оксана за неделю ее на ноги поставила. На радостях выздоровевшая уступила своей целительнице по дешевке дачный участок со всеми постройками и уехала жить к дочке в Подмосковье. С той поры Черноплясова тут и поселилась с громадной, как годовалый жеребец, овчаркой.

— На самом деле, способная целительница?

— Есть, наверное, что-то в ее возможностях, коль люди к ней табуном прут. По психотерапии — на одной ноге с Толей Кашпировским, но Аллана Чумака за человека не считает. И тут я с ней согласен. Придумал, пройдоха, воду через телевизор заряжать. Вот, если бы он организовал серийную подзарядку автомобильных аккумуляторов по телеку, цены бы ему не было!.. Чего, мой друг, Оксаной заинтересовался?

Голубев достал фотографию Казаринова с Виноградовой:

— Хочу у нее о судьбе вот этого мужика, да и о Софии Лазаревне узнать.

Донцов мельком глянул на снимок:

— Ну, о Софии Лазаревне, наверно, и сам бог не знает. А у мужика, я тебе уже говорил, на морде лица написано, что уголовник. Судьба у него простая: Центральная — тюрьма печальная…

— Нет, Григорьич, до второго захода в тюрьму он не дожил.

— Значит, кореши прикончили. У Оксаны у самой в прошлом году дружка застрелили. Труп, говорят, нашли, а кто пулю пустил — руками разводят. И ясновидение ничего не светит.

— А вообще-то, что собой Оксана представляет?

— Компанейская дивчина! Потурахтеть за рюмкой любит. Гитару возьмет — заслушаешься. Особенно мне у нее нравится вот эта, с надрывом, песня:

Сиреневый туман над нами проплывает,

Над тамбуром горит полночная звезда…

— Про сиреневый туман, Григорьич, не надо. У меня от него голова кругом идет, — остановил вдруг запевшего Донцова Голубев. — Как бы познакомиться с Оксаной, а?..

— Это не проблема.

— Хорошо ее знаешь?

— Лучше — некуда. Как говорит старый одесский портной, скажу тебе по большому секрету. В прошлом году, когда литр бензина довели до рубля с копейками, я, по совету Лазаря, хотел сделать бизнес. Новенькую «Ладу» за семьдесят пять тысяч на барахолке толкнул. Рассчитывал, что с подорожанием бензина машины подешевеют. За полцены, мол, куплю себе другую машину, а навар буду на бензин тратить. Размечтался, дурак, в дурацком государстве!.. Теперь мне собственную машину, как свинье неба, не видать. А к автомобилю я привык. Поэтому, друг мой, взялся на общественных началах возить Оксану и обслуживать ее беленькую «Тойоту», потому что сама Оксана — дилетантка в автомобильных вопросах.

— У нее собственная «Тойота»? — ухватился Слава. — Какой модели?

— Здоровенный фургон, еле в гараж влазит.

— А где тот гараж?

— Под дачным домом, так сказать, в подвале.

— На дачных участках ведь гаражи запрещено строить.

— Смотря кому, — Донцов хитро подмигнул. — До Оксаны эта дача принадлежала большо-о-ому чиновнику из облисполкома. Ему все разрешалось. Мораль и законы, друг мой, у нас рассчитаны на нищих, а для Тузов они не писаны.

— Где Оксана «Тойоту» ухватила?

— Так же, как вдову облисполкомовского Туза, какого-то шахтерского начальника вылечила. Тот в благодарность ей по блату организовал почти новенькое «японское чудо».

— А японского холодильника она не имеет?

— Нет, у Оксаны две отечественные «Бирюсы». Из Японии, кроме «Тойоты», у нее — телевизор и звукозаписывающая шура-мура.

— Слушай, Григорьич, в прошлом году, когда исчезла София Лазаревна, Оксана в Родниково не появлялась?

— У нее здесь была избушка-развалюшка в самом дальнем конце поселка. Там она со своим дружком жила. А когда его убили, уехала куда-то гастролировать. То ли с концертами, то ли с сеансами гипноза. Вернулась нынешней весной разбогатевшая и вскоре роскошной дачей обзавелась и автомашиной.

— А кто «дружок» ее был?

— Большой художник! Рисовал — сказка. Однажды сидели с ним у меня на верандочке за турахтином. Он достал фломастер и на бумажной салфетке чик-чирик. Показывает — моя копия лучше фотографической!

— Как его фамилия, имя?

— Фамилию не знаю, а называли… кто как хотел: Вовчик, Вова, Вовочка.

— Молодой был?

— Оксанин ровесник, под тридцать.

— Как ты с ним познакомился?

— Этот самый Вовчик-Вова-Вовочка нанимался Максиму Вольфовичу живописную отделку внутри дачи нанести. Ну, понятно, я тут рядом. Люблю потурахтеть, да и он насчет рюмки оказался парень не дурак.

— Оксана ему помогала?

— Да ну! Она — в живописи, как я — в китайской грамоте. Но крутилась здесь постоянно. Хотела Максиму Вольфовичу мозги запудрить. Очень уж он ей приглянулся, между прочим, почти в отцы годится.

— А она ему нравилась?

— Нет, мой друг, насчет женщин Максим Вольфович — кремень. Тем более, тогда еще София Лазаревна с ним была.

— С чего вдруг тридцатилетняя женщина, имеющая молодого талантливого друга, приударила за пятидесятилетним мужиком?

— С того, что ты не знаешь Виноградова. По нем и старые, и молодые бабенки сохнут. Расчет у них простой: за широкой спиной Максима Вольфовича можно, ничего не делая, жить припеваючи.

— Сейчас Оксана не вспоминает его?

— Вспоминает, да что толку. Максим Вольфович, как перелетная птаха, летает по разным странам иностранным.

— На Оксаниной «Тойоте», кроме тебя, кто-нибудь ездит?

Донцов пожал плечами:

— Доверенность на вождение выписана мне. Ключи от гаража и машины постоянно у меня. Но у Оксаны есть второй комплект ключей. Водительские права тоже имеются.

— Значит, без тебя Оксана может пользоваться «Тойотой»?

— Ну, а почему — нет…

Голубев вдохновился:

— Григорьич, любой ценой познакомь меня с Оксаной!

— Говорю, это не проблема. Не только познакомлю, но для душевной беседы и коньяк за компанию с ней засветим. У Оксанки всегда красивый бутылек в запасе имеется.

— Сегодня, Григорьич, мне ни капли пить нельзя.

— Опять на службе? — вроде бы с огорчением спросил Донцов.

— Конечно.

— Нельзя так нельзя. Придется тогда и мне от компании отказаться. Только вот загвоздка… — сторож-репортер вздохнул. — На сухую да если Оксана узнает, что ты из угрозыска, вряд ли она тебе гадать станет.

— Представь меня, скажем, племянником Софии Лазаревны. Мол, шибко парень переживает за тетю, а найти ее не может. Годится так?..

— Почему — нет. Но выкручиваться будешь сам. Оксанка насчет наблюдательности — ухо с глазом.

— Это, Григорьич, не твоя проблема. Идем?..

— Пошли.

Дачный участок Черноплясовой был ухожен образцово-показательно. Учитывая, что садово-огородными работами, по словам Донцова, занималась сама Оксана, женщина она была организованная и любила строгий порядок. Голубев почему-то представил ее сухощавой смуглой цыганкой с дорогими перстнями на пальцах, черными, как смоль, волосами и с большими серьгами в ушах. На самом деле Оксана оказалась высокой, русоволосой, с выразительными формами тела. Славе даже подумалось, что именно она позировала безымянному скульптору, изваявшему могучую «Девушку с веслом», которая в свое время заполонила города и веси необъятной социалистической державы. Вместо цыганских серег под розовыми мочками ушей Оксаны поблескивали золотые висюльки с бриллиантиками, а на пальцах красивых загорелых рук не было ни колец, ни перстней. «Если такой отважной гражданочке дать в руки поллитровку, она башню с танка сшибет», — вспомнилась Голубеву ироничная фраза судмедэксперта Бориса Медникова, когда на оперативном совещании обсуждали: кто же мог ударом бутылки размозжить затылок Спартаку Казаринову?..

Встретила Черноплясова незваных гостей приветливо. Здороваясь, несмотря на возрастную разницу, назвала Донцова Сашей и на «ты». Голос у нее был глубокий, грудной, будто у актрисы, изображающей чревовещательницу. Когда Донцов представил Голубева племянником Софии Лазаревны, смерила Славу пристальным взглядом и чуть скривила губы в загадочной джокондовской улыбке:

— У столь тяжеловесной бабы, как София, такой легонький племянник?

— Так точно, мы с тетей были в разных весовых категориях, — быстро пролепетал Слава, мысленно отметив, что под пронизывающим взглядом Оксаны чувствует себя не совсем уверенно.

Черноплясова словно пропустила его ответ мимо ушей.

— Саша, ты, как всегда выпить хочешь? — спросила она Донцова.

— Я, Оксаночка, конечно, не против бы, но друг мой ни капли не пьет, — вздохнул Донцов.

Оксана скосила глаза на Голубева:

— Почему?..

Слава щелкнул себя по горлу:

— Лечился от этого.

— На леченом коне далеко не уедешь, — вроде бы со скрытым смыслом изрекла Черноплясова. — Чай, кофе — будете?..

— От чая не откажемся, — сказал Донцов. — Завари-ка, Оксаночка, по своему рецепту.

— Идите в зал, пока я займусь на кухне.

Донцов кивнул Голубеву — пошли, дескать. Следом за ним через просторную прихожую Слава вошел в большую светлую комнату и по выработавшейся привычке оперативника сразу огляделся. Чистота и порядок здесь были безупречными. Дорогая мебель сияла полировкой, на полу — яркий ворсистый ковер. Оклеенные розоватыми импортными обоями стены украшали небольшие иконки, гравюры и пейзажные фотографии в бронзовых рамочках. На одной из стен в золотистой багетной раме висел большой, написанный масляными красками, портрет хозяйки с распущенными по плечам, будто у русалки, волосами и сурово сосредоточенным взглядом, как у телевизионного Кашпировского, когда тот с экрана выравнивал у зрителей рубцы.

Чтобы лучше рассмотреть довольно выразительное полотно, Голубев сделал шаг назад и вдруг услышал за собой угрожающее рычание. С недоумением оглянулся — в метре от него стояла огромная темно-серая овчарка. Вроде заигрывая, Слава улыбнулся собаке, но та зарычала еще агрессивней.

— Мы в ловушке, — сказал Донцов. — Теперь ни сесть — ни встать, пока хозяйка не придет.

Держа перед собою на подносе чайный сервиз, хозяйка пришла скоро. Увидев немую сцену с овчаркой, она нисколько не удивилась. Почти не шевеля губами, глухо сказала:

— Айна, на место. Это свои.

Овчарка послушно отошла в угол комнаты и улеглась на ковре. Оксана подошла к стоящему посередине комнаты столу, переставила на него с подноса принесенную посуду и, показав на стулья возле стола, предложила:

— Садитесь. Через пять минут будет заварка.

Усадив гостей, поставила на стол пепельницу с желтой коробкой сигарет «Кэмэл» и красной газовой зажигалкой. После этого тоже села, спиной к овчарке, и закурила. Выпустив густое облако дыма, обратилась к Донцову.

— Саша, завтра утром за мной приедут из Кемерова. Проведу там три сеанса — это целый день. А ты съезди на «Тойоте» в Новосибирск за сигаретами. Запас курева у меня кончается.

— Какой разговор! — ответил Донцов.

Голубев краем глаза наблюдал за овчаркой. Собака, словно окаменев, ни на секунду не отводила от него настороженного взгляда. Сама же Черноплясова не обращала на Славу никакого внимания, будто его и не было за столом. То ли от этого безразличия со стороны хозяйки, то ли от пристального взгляда овчарки Голубев чувствовал необъяснимую скованность, вроде бы неведомая сила прижимала его к стулу.

Неожиданно на кухне раздался тонкий писк. Оксана сразу поднялась и вышла из комнаты. Донцов подмигнул Славе:

— Импортная техника. Чайник вскипел. Может, по рюмке коньяка все-таки засветим?..

Слава отрицательно закрутил головой. Донцов вздохнул:

— Понял, молчу на эту тему.

Вскоре Оксана вернулась в комнату с большим фарфоровым чайником и стала разливать по чашкам крепко заваренный душистый настой. Наполнив чашки, предложила брать сахар по вкусу и, опять усевшись спиной к овчарке, чуть улыбнулась Донцову:

— Что-то твоего соседа по даче давно не вижу.

— Максим Вольфович за границей, — помешивая ложечкой, сказал сторож-репортер.

— Как ему там не надоест. В прошлом году я неделю прогостила у знаменитой Ванги в Болгарии. Больше не выдержала — тоска.

— Это, Оксаночка, оттого, что ты гостевала, а Максим Вольфович работает. Ему тосковать некогда. Сам мне говорил, что возвращается домой опустошенным, как выжатый лимон.

— Жениться не думает?

— Нет, сейчас он с головой — в деле.

— Между тем в начале июля видела его с сексуальной бомбочкой.

Донцов улыбнулся:

— Ну, как без этого… Мужчина, можно сказать, в полной силе. Как ни крути, а размагничиваться надо.

— А что за лысый старик у него на даче пасется?

— Отец Софии Лазаревны.

— Недавно был у меня. Не ты ему подсказал?

— О тебе без меня весь поселок знает. К месту сказать, мы с другом тоже насчет Софии Лазаревны пришли… Угадай нам ее судьбу, а?..

Губы Оксаны дернулись в едва приметной улыбке:

— Саша, я не гадалка.

— Другим ведь предсказываешь.

— Предсказывать и гадать — это не одно и то же.

— Ну тогда предскажи, что ожидает Софию Лазаревну.

— Ничего ее не ожидает. Об этом я старику говорила. Неужели лысый думает, что вам скажу иное?

— Понимаете, какая ситуация… — стараясь вырваться из вяжущего оцепенения, заговорил Голубев. — Судьба тети мне очень дорога…

— Чем? — внезапно спросила Черноплясова.

— Она материально мне помогала, и теперь я остался без средств к существованию.

— Разве Максим не может помочь?

— Максим Вольфович — чужой человек. Совесть не позволяет обращаться к нему за помощью.

— Значит, надо самому зарабатывать.

— В меру сил стараюсь, но… Нынче такая дороговизна, а у меня талантов — кот наплакал.

— Да, бесталанным сейчас трудно, — словно согласилась Оксана. — Разбаловала нас уравнительная система. Жили, как у Христа за пазухой, мечтатели.

Слава виновато улыбнулся:

— Так нас учили…

— Пока не поздно, надо переучиваться.

В конце концов при активной поддержке Донцова удалось вроде бы разжалобить Оксану и вызвать у нее сочувствие к «обнищавшему племяннику».

— Фотографию принесли? — сурово спросила она.

— Конечно!..

Голубев торопливо сунул руку во внутренний карман пиджака и заметил, как настороженно следившая за ним овчарка мгновенно вскочила на ноги. Сидевшая спиной к собаке Оксана не могла этого видеть, однако она тотчас сказала:

— Айна, спокойно.

Овчарка покорно улеглась. Слава, достав фотоснимок, осторожно протянул его Оксане. Та положила фотографию перед собой, нахмуренно вгляделась и вдруг заявила:

— О судьбе этой женщины сказать что-то определенное трудно. Отвлекает находящийся рядом с ней мужчина.

— Но Лазарю Симоновичу вы говорили… — робко заикнулся Голубев.

— Старик приносил другую фотографию. Там женщина была одна, без отвлекающих объектов.

— Так ведь это та же самая, София Лазаревна…

— Не подсказывайте упрощенных решений, — с внезапной резкостью сказала Черноплясова. — Для меня не существует ни имен, ни фамилий. Мне нужно видеть безымянное лицо.

— Оксаночка, ты не нервничай, сосредоточься, — попросил Донцов.

— Не мешайте советами!

Черноплясова вновь уставилась взглядом на фотографию. В комнате наступила такая тишина, что стало слышно, как за окном тихонько стрекочет кузнечик. Голубев с Донцовым замерли в напряженном ожидании. Минут через пять Оксана тяжело перевела дыхание. Достала из коробки сигарету и, щелкнув зажигалкой, прикурила. Несколько раз глубоко затянувшись, устало произнесла:

— Нет, кроме изуродованной березы, ничего не вижу.

— Может, там тетя зарыта? — осторожно спросил Слава.

Черноплясова еще затянулась сигаретой:

— Не знаю. Вижу только раздвоенную березу.

— А насчет мужчины, который вас отвлекает, что можете сказать?

Оксана промолчала. Темно-синие зрачки ее глаз, как показалось Славе, вдруг почернели. Большими затяжками она быстро сожгла сигарету, раздавила в пепельнице желтый фильтр и только после этого снова уставилась взглядом в фотографию. На этот раз Черноплясова не отрывала немигающего взгляда от снимка так долго, что Голубеву стало невтерпеж задать очередной вопрос, однако он изо всех сил старался молчать. На чистом без единой морщинки лбу Оксаны выступила испарина. Такие же крохотные бисеринки появились над верхней губой. Наконец, она глубоко вздохнула и, закрыв глаза, словно в изнеможении откинулась на спинку стула. Промолчав чуть не минуту, нутряным голосом произнесла:

— Кроме креста, ничего не вижу.

— Какого, кладбищенского? — мигом ухватился Слава.

— Не знаю. Возможно, у этого мужчины под одеждой… на груди висит крест, — не открывая глаз, с тяжелым придыханием ответила Оксана.

На этом то ли чревовещательный, то ли спиритический — Слава так и не понял — сеанс Черноплясовой закончился. Несмотря на настойчивую просьбу Донцова она больше ни слова ни о Софии Лазаревне, ни о Казаринове не сказала.

Поговорив за чаем о разных мелочах, Голубев с Донцовым направились восвояси. Когда они вышли на веранду, провожавшая их Оксана внезапно вспомнила:

— Саша! Не забудь завтра съездить за сигаретами. Возьми четыре блока «Кэмэл». Сейчас денег тебе дам…

Черноплясова ушла в дом. Через какую-то минуту вернулась и протянула Донцову пачку новеньких двадцатипятирублевок.

«И тут сиреневый туман», — тоскливо подумал Голубев, а когда вышли за ограду дачи, торопливо спросил Донцова:

— Григорьич, откуда у Оксаны новенькие четвертные?

— Замызганными деньгами Оксана брезгует. Предпочитает новье. У нее, знаешь, как Володя Высоцкий пел, денег — куры не клюют, а у нас — на водку не хватает.

— Не фальшивые?

— Ты что, мой друг! У Оксанки такие заработки, которые простым людям и во сне не снятся. Завтра к вечеру из Кемерова тысяч пятнадцать — двадцать привезет.

— Круто жирует… — вздохнул Слава. — Ну ты чего-нибудь понял из ее гадания?

— Ничего, кроме раздвоенной березы и креста.

— Слушай, а поблизости от Родниково нет раздвоенных берез?

— Это как? — не понял Донцов.

— Вот так? — Слава растопырил указательный и безымянный пальцы.

Донцов задумался.

— Есть такие березки! — вдруг сказал он.

Голубев даже остановился:

— Где, Григорьич?!

— Не очень далеко. Нынче весной я березовым соком запасался. Когда искал посочнее березки, удачный фотоэтюд сделал. В газете его опубликовал. Пойдем, посмотрим мой альбом.

«Альбом» оказался толстой конторской книгой с наклеенными в нее газетными вырезками опубликованных фотоэтюдов А. Донцова. Сторож-репортер, быстро полистав страницы, показал Голубеву снимок с подписью «Сестры-близнецы». На снимке крупным, планом были изображены весенние, без листвы, раздвоившиеся у комля почти одинаковые березки. В их развилке на заднем плане темнели кудрявые сосны. Одна из них, похоже, сломленная бурей, лежала у кромки большой лужи с зеркальным отражением разлапистых ветвей.

— Григорьич, можешь отыскать это место? — спросил Голубев.

— Почему — нет. От поселка тут — рукой подать, — ответил Донцов.

— Сходим туда?

— Пошли.

По лесной дороге минут через десять они вышли на опушку небольшой рощицы к «раздвоенным» березкам. Сориентировавшись по солнцу, Слава отмерил десять шагов на север, как «нагадала» Лазарю Симоновичу Оксана, и огляделся, рассчитывая увидеть признаки таинственного захоронения. Однако ничего подобного здесь и в помине не было. Плотная земля поросла ровным густым клубничником. Голубев и Донцов чуть не на коленях обшарили всю округу возле березок в радиусе почти до пятидесяти метров, но даже мышиной норки не обнаружили.

Уставшие, сели на ствол поваленной сосны, весенняя лужа у которой давно высохла.

— Обманули дурака на четыре кулака, — вспомнив детскую присказку, разочарованно проговорил Слава и в душе усмехнулся над своей доверчивостью.

— Да, чего-то Оксанка натуманила, — поддержал Донцов.

— Слушай, Григорьич, с какой секс-бомбочкой она видела Максима Вольфовича? — спросил Голубев.

— Наверное, с той, которая, увидев виноградовскую дачу, восхитилась: «Макс! У тебя здесь, ну просто зашибись, как хорошо!» Я ж тебе рассказывал…

— Та «чудесница», что на Венеру Милосскую похожа, только с целыми руками?

Донцов усмехнулся:

— Ну, конечно, не совсем Венера, но что-то венерическое в ней есть.

— Изобрази словами, как твой наметанный глаз ее запечатлел: какие волосы, прическа, одежда и так далее и тому подобное…

Сторож-репортер, недолго подумав, стал рассказывать. Слушая его, Слава будто наяву представил Юлию Николаевну Галактионову. Когда Донцов замолчал, Голубев быстро спросил:

— Как эту «чудесницу» Виноградов называл?

— Ну, мой друг, я ж не подслушивал их воркование. Слышал только, когда она назвала Виноградова Максом.

— Давно это было?

— В конце июня или в первые дни июля. Короче, накануне отлета Максима Вольфовича за границу.

— С какой электричкой они в Родниково приехали, из Новосибирска или со стороны райцентра?

— Виноградов на электричке не ездит. Он на персональных автомашинах катается.

— Своей машины у него нет, что ли?

— Зачем ему своя, если казенных хватает.

— Не помнишь, на какой Максим с «чудесницей» приезжал?

— Тот раз машину я что-то не приметил.

— Не на «Тойоте»?

— Может, и на «Тойоте». Есть у них в фирме такая же, как у Оксаны, только поновее.

— Они что, бесы, сговорились?! — возмутился Голубев. — И деньги у всех сиреневые, и машины одинаковые. Почему так, Григорьич?..

— Денег, мой друг, у них всяких хватает.

Слава вздохнул и показал на видневшийся вдали овраг:

— А там что такое?..

— Бывший карьер. До войны, говорят, в нем известковый камень добывали. Выгребли и забросили.

— Может, сходим туда, пошаримся?..

— Можно и сходить.

Заброшенный карьер напоминал собою городскую свалку. По словам Донцова, родниковские дачники постоянно вывозят сюда скапливающийся на участках мусор и пришедшие в негодность вещи.

«Если Софию Лазаревну убили на даче, то здесь самое подходящее место спрятать труп», — подумалось Голубеву. Больше часа он с Донцовым бродил по замусоренному глубокому оврагу, пристально осматривая подозрительные ямы и размытые вешними водами суглинистые, с вкраплениями разложившегося известняка склоны бывшего карьера. Терпение начинало кончаться, когда у одной из промоин Слава вдруг почувствовал смердящий запах, исходивший откуда-то снизу. Подозвав Донцова, он опустился на самое дно оврага и почти тотчас увидел торчащую из промоины человеческую ступню, плотно обтянутую женским капроновым чулком.

— Григорьич, кажется, мы нашли то, ради чего так долго маялись, — тревожно сказал Голубев.

Донцов озадаченно нахмурился:

— Неужели, София Лазаревна?..

— Разроем — увидим.

— А мы и лопату с собой не захватили.

— Скоро здесь будет столько лопат, сколько надо. Где ближайший телефон, чтобы позвонить в райцентр?

— В километре правление колхоза «Восход», ближе нету.

…Следственно-оперативная группа во главе с прокурором Бирюковым приехала к заброшенному известковому карьеру через полтора часа после телефонного звонка Голубева. В присутствии двух колхозников из «Восхода», приглашенных в качестве понятых, провели необходимые юридические формальности. Эксперт-криминалист Лена Тимохина с разных точек сфотографировала в промоине ступню, после чего следователь Лимакин, Слава Голубев и добровольно напросившийся в помощники Донцов осторожно стали разрывать захоронение.

Труп основательно взялся тлением, однако от чрезмерного разложения его спасло то, что зарыт он был не очень глубоко и, видимо, зимою сильно заледенел, а с наступлением тепла долго еще находился под толстым слоем снега, заполнявшего дно оврага. Если бы весенние ручьи не размыли склон, захоронение получилось бы вечным, так как дачники уже начали заваливать это место мусором. В земле то и дело попадались измятые консервные жестянки, полуистлевшие лохмотья одежды, осколки стекла, фарфоровой посуды и обломки детских игрушек. Каждый отрытый предмет осматривали внимательно, стараясь не проморгать любой пустяк, который впоследствии мог оказаться важной уликой в разгадке таинственного захоронения.

Уже на первых порах раскопок стало ясно, что зарыта очень полная пожилая женщина. Это можно было определить по распухшим ногам и обнаруженным возле них дамским туфлям большого размера на толстой микропористой подошве. Когда труп разрыли полностью, всех озадачило, что на безымянном пальце правой руки женщины было надето широкое золотое кольцо, а в ушах — крупные, тоже золотые, серьги. Судебно-медицинский эксперт Борис Медников, натянув резиновые перчатки, осторожно стер с лица потерпевшей прилипшую землю.

— Это же София Лазаревна Виноградова! — изумленно воскликнул Донцов.

— Вот и опознание проводить не надо, — пробурчал Медников и повернул труп на бок.

На затылке трупа в слипшихся волосах короткой стрижки чернела круглая, словно от удара молотком, вмятина. Увидев прилипший к платью небольшой бумажный листок, Медников поразглядывал его и, передавая следователю Лимакину, иронично проговорил:

— Держи, Петя, визитную карточку убийцы.

Листок оказался штрафной квитанцией на пятьдесят рублей за безбилетный проезд в электричке Казаринова С. В. 10 октября прошлого года. Откуда и куда ехал в тот день Спартак, в квитанции не указывалось. В кармане рабочего платья Виноградовой, кроме носового платка и пустой металлической упаковки из-под валидола, ничего не было.

Глава 17

В расследовании преступлений, связанных с умышленным убийством, после обнаружения трупа обычно начинается как бы форсированный выход на след преступника. В случае с Виноградовой этого, к сожалению, не произошло. Наоборот, с легкого словца Бориса Медникова, «сиреневый туман» еще более сгустился. По заключению медицинской экспертизы, смерть Софии Лазаревны наступила от обширного инфаркта, а затылок был разбит спустя несколько часов после смерти, когда сердце давно остановилось. Такое, с позволения сказать, «убийство» ставило участников следственно-оперативной группы в тупик. Зачем понадобилось бить по голове уже мертвую женщину? Ради какой цели запрятали ее на мусорной свалке и организовали абсурдную затею, имитирующую побег Виноградовой к любовнику в Красноярск?..

Не вносила ясности и, как будто специально подброшенная к захороненному телу Виноградовой, штрафная квитанция за безбилетный проезд Спартака Казаринова. Единственное, что здесь «увязывалось» — именно в этот день София Лазаревна уехала из дома на дачу и бесследно пропала. Будь жив Казаринов, эту «увязку» можно было бы разгадать, но Спартак сам с размозженным затылком был похоронен, а его убийца так и не высвечивался.

Очная ставка Галактионовой с бригадиром грузчиков Дуловым прошла впустую. Юлия Николаевна наотрез отвергла заявление Артема о том, что японскую коробку ей привезли из Новосибирска с уцененной стенкой, а Артем Лупов вместо того, чтобы отстаивать свои предыдущие показания, вдруг засомневался и, ссылаясь на нетрезвое состояние при разгрузке мебели, заявил, что, вероятно, перепутал коробку с мебельной упаковкой. Другие грузчики, разгружая «Колхиду», вообще не обратили внимания на то, какие в ней были ящики и коробки. Как сказал Николай Санков, чего там было мозги напрягать, когда Юлька уже поставила на стол «пшеничные» бутылки…

Не дала результата и попытка начальника Управления по борьбе с экономическими преступлениями Евсеева выяснить у Хлыстунова, кому тот поручил доставить мебель Галактионовой. Хлыстунов со свойственной ему напористостью безапелляционно заявил, что такого указания никому не давал, так как Галактионова, мол, во-первых, ему ничего не заказывала, а во-вторых, он не только с Юлией Николаевной, но и со всеми заведующими складами райпо никаких дел не имеет, поскольку они для него слишком малы рангом. По документам же оптовой базы все уцененные стенки «Цойленрода» были проданы через специализированный магазин «Мебель».

Особенно заинтересовало Антона Бирюкова «ясновидение» Оксаны Черноплясовой, которая, по существу, навела следствие на труп Виноградовой. Правда, место захоронения находилось от раздвоенных березок не на севере, как «нагадала» Оксана Лазарю Симоновичу, а на северо-западе и значительно дальше десяти шагов. Почти в полукилометре. Однако эти березки очень хорошо были видны от заброшенного известкового карьера, выделяясь своей необычностью на опушке рощи, и служили своего рода ориентиром. Невольно возникал вопрос: откуда Черноплясова узнала об этих березках?..

Легкий на версии Слава Голубев высказал предположение, что Оксана могла видеть опубликованный в областной газете броский фотоэтюд Донцова с подписью «Сестры-близнецы» и запомнила его. Гуляя по лесу с овчаркой Айной, она обнаружила в промоине заброшенного карьера выступавшую человеческую ступню и сориентировалась по приметным березкам. А «гадать» взялась Лазарю Симоновичу ради заработка и поддержания собственного имиджа «ясновидящей», даже не зная, кто там зарыт, в овраге. Направление и расстояние от березок «затуманила» умышленно, чтобы, как говорится, не выдать себя с головой.

Конечно, умная собака могла навести Оксану на захоронение, но, чтобы увидеть выступавшую из промоины ступню, надо было спуститься на самое дно замусоренного оврага. Вряд ли Оксана была способна на такой «подвиг» — забираться в глубину мусорной свалки. Не отклоняя напрочь версию Голубева, Бирюков все-таки склонялся к тому, что Черноплясова знает больше, чем выдала при «сеансе ясновидения». Предположение Антона окрепло после того, как Шахматов сообщил ему, что при обследовании «Мерседеса» застреленного Ксивы — по паспорту Владимира Эдуардовича Жменькина — в декабре прошлого года на слесарном молотке из набора автоинструментов были обнаружены признаки крови. Сейчас их сравнили с кровью Софии Лазаревны Виноградовой, и они совпали по группе и резус-фактору. И еще, совсем уж сенсационное, сообщил Шахматов Бирюкову. Сотрудники красноярского угрозыска выяснили, что женщина, назвавшаяся Лазарю Симоновичу Светланой, в действительности была Софией и прописалась в Красноярске по поддельному паспорту настоящей Софии Лазаревны. Появилась она там в ноябре прошлого года. Купила кооперативную квартиру и жила в ней одна до той поры, пока внезапно не нагрянул одесский портной. К сожалению, выяснить ее подлинную личность не удалось. После встречи с Химичем, видимо, опасаясь разоблачения, мошенница за приличные деньги продала квартиру под офис малому предприятию и скрылась в неизвестном направлении. Раскрыть секрет этого трюка в какой-то мере могла бы, пожалуй, Черноплясова, но Оксана вместе со своей овчаркой уехав вроде бы в Кемерово на один день, не появлялась в Родниково вторую неделю.

За это время в Новосибирск прилетел из-за границы Максим Вольфович Виноградов. Бирюков через Шахматова срочно пригласил его в районную прокуратуру. Когда тот вошел в прокурорский кабинет, Антону показалось, что давно знает этого высокого спортивного склада мужчину с волнистыми, заметно тронутыми сединой и совершенно белыми на висках, волосами. Загоревшее с волевым подбородком и высоким лбом лицо Максима Вольфовича было уставшим, а голубые глаза печальными. Назвавшись только по фамилии, Виноградов спокойно уселся возле стола на предложенный Бирюковым стул и, словно экономя время, сразу сказал:

— К большому сожалению, вряд ли могу быть вам полезен. Гибель жены для меня более загадочна, чем для работников следствия.

— Да, Максим Вольфович, — ответил Бирюков, — загадок вокруг Софии Лазаревны накрутилось столько, что без вашей помощи их трудно разгадать.

Виноградов тяжело вздохнул:

— Хорошо, спрашивайте. Возможно, я внесу какую-то ясность.

— Прежде всего, меня интересует здоровье Софии Лазаревны накануне исчезновения, — сказал Антон. — У нее было очень больное сердце?

— Как бы ответить поточнее… — Максим Вольфович задумался. — Соня была терпеливой и не любила стонать о своих болячках. Плохо она стала себя чувствовать, вернувшись с курорта, хотя ездила туда по рекомендации врачей. Я как раз собирался в командировку в Москву. Хотел взять с собой Соню, чтобы проконсультироваться у столичных специалистов. В тот роковой день, когда она исчезла, хотел оформить на нее авиабилет, но дома не оказалось Сониного паспорта…

— И вы отправились на дачу?

Виноградов утвердительно кивнул:

— Добрался туда уже в темноте — осенью темнеет рано. Дверь была на замке. Своим ключом отомкнул замок. Обошел всю дачу, но там ни малейших признаков Сониного присутствия не было. В какой-то степени это меня озадачило. Стал спрашивать соседей. Никто из них Соню не видел.

— Домой, в Новосибирск, поздно вернулись?

— За полночь. Кажется, уже под утро.

— И ничего необычного на даче в тот вечер вам не бросилось в глаза?

— Абсолютно. Лишь постель на кровати была примята. Подумалось, что это Соня отдыхала в предыдущие дни. На следующий день еще съездил в Родниково. Там ничего не изменилось. Пришлось заявить в милицию. Соню стали искать, но вскоре пришла телеграмма, за ней — письмо из Красноярска. Откровенно признаться, мне эти послания показались крайне подозрительными. Когда же экспертиза подтвердила подлинность письма… У меня наступила шоковая депрессия. Никогда не допускал мысли, что Соня способна на измену.

— Но хоть что-то вы за ней раньше замечали?

Виноградов пожал широкими плечами:

— Вернувшись с курорта, жена вроде бы стала избегать меня. Это показалось странным. Раньше такого с ней не было. А тут еще Лазарь Симонович рассказал, будто у нашей дачи появлялся какой-то молодой мужчина. Я попросил сторожа Донцова понаблюдать за дачей. Донцов меня успокоил. После неловко перед ним было за необоснованные подозрения.

— Почему же паспорта Софии Лазаревны не оказалось дома? — снова спросил Бирюков.

— После выяснилось, что перед поездкой на дачу Соня заходила в Сбербанк, чтобы оставшийся от курорта аккредитив зачислить на сберкнижку, которую занесла домой, а паспорт, видимо, забыла оставить дома и уехала с ним в Родниково. Дальнейшую судьбу паспорта не знаю… — Виноградов задумался. — Не могу понять, за что и где Соне проломили голову? Ведь из раны должна была брызнуть кровь, но на даче не было ни капли…

Бирюков хотел было сказать, что при остановившемся сердце, как это случилось с Софией Лазаревной, кровь не брызжет, но вместо этого внезапно спросил:

— Максим Вольфович, вы любили жену?

Вопрос оказался для Виноградова настолько неожиданным, что он вроде бы или растерялся, или удивился. Во всяком случае, посмотрел на Бирюкова так, будто хотел сказать: какое это имеет значение, когда жены уже нет в живых. Однако быстро взял себя в руки и после короткого замешательства, чуть усмехнувшись, заговорил:

— Любовь — сложное чувство. Часто ее путают с половым влечением. Я, признаться, не специалист в этом и не берусь ответить коротко «да» или «нет». Но если вопрос поставлен, что называется, в лоб, попробую объяснить… Конечно, если бы у меня к Соне не было никаких чувств, я не смог бы на ней жениться. Наши отношения переплелись слишком круто. Я вырос без матери и отца. Сонина мама умерла очень рано. Воспитывал нас Лазарь Симонович. Мне он заменил отца, за что останусь ему благодарен до конца жизни. А Соня для меня была не только женой… Она для меня была святой женщиной.

— И вы никогда ей не изменяли?

Виноградов смущенно улыбнулся:

— На такие вопросы трудно отвечать. Настоящие мужчины о своих любовных связях не треплются. А вас, если не ошибаюсь, интересует именно это?

Бирюков посмотрел Виноградову в глаза:

— У меня есть предположение, что загадочную интригу с исчезновением Софии Лазаревны заварила очень коварная женщина для достижения собственной цели. Поэтому хотелось бы знать круг ваших поклонниц, чтобы выяснить, нет ли среди них такой, которая способна на неблаговидные поступки. Можете на этот вопрос ответить откровенно?

— Попробую… — Виноградов потупился. — Недостатка в поклонницах я не испытывал и не испытываю. Но постоянных любовниц никогда не имел. И ни одной из женщин я никогда не обещал ничего сверх того, что в моих силах. В этом отношении моя совесть перед Соней чиста. Предать ее я не смог бы, несмотря на любые старания самой изощренной искусительницы. Вам это может показаться высокопарным, но, поверьте, это так.

— В таком случае давайте говорить о конкретных лицах.

— Пожалуйста.

— Что вы можете сказать об Оксане Черноплясовой?

— Об Оксане?.. — неподдельно удивился Виноградов. — Извините, но у меня с ней даже намека на интимные отношения не было.

— Может быть, как раз это и задело ее самолюбие?

— Не думаю. Оксана незаурядная натура. Я не верю в ее мистику и шаманство, но в уме и жизненной хватке отказать ей не могу.

— Давно знакомы?

— Порядком. С той поры, когда она выступала на эстраде. Однажды на телевидении состоялась музыкально-спонсорская программа. В числе прочих спонсоров с целью рекламы была и фирма «Автосерсис», где я в то время работал. В конце программы всем участникам, как водится в таких случаях, вручали призы. Оксане выпал приз нашей фирмы. Вручал его я. После случайно встретились в Родниково. Наши дачные участки оказались в одном поселке. В прошлом году Оксана помогла мне найти мастера, который выполнил внутри дачи, так сказать, декоративную работу.

— Расскажите об этом мастере подробнее.

— Лично я мало с ним общался, только по вечерам. В основном дело вела Соня.

— Хотя бы что-то можете сказать?

— Оксана представила его как своего друга. Называла Вовчиком, Вовочкой. Я звал Володей. Фамилию не спрашивал, и сам он об этом ни разу не заикнулся. Очень общительный, с широким кругозором. В оформительском деле талантлив и сообразителен. Деньгами интересовался мало. Насколько я понял, оформительская работа — не основное его дело. Согласился он оказать мне услугу лишь ради того, чтобы я познакомил его с руководителем «Автосервиса» Асултановым. Уж очень Володе хотелось иметь импортную автомашину, а в «Автосервисе» есть мастера, способные из ничего слепить конфетку. Главным образом, конечно, внешний лоск навести. Внутри и гнилье сойдет.

— Вы познакомили Володю с Магометом Саидовичем?

— Конечно. После видел его за рулем «Мерседеса», собранного из утиля, но внешне — блеск.

— Кстати сказать, тот «Мерседес» был собран из ворованных частей.

Виноградов ничуть не удивился:

— В фирме Асултанова такие штучки практикуются. Поэтому я и порвал отношения с «Автосервисом».

— А как, на ваш взгляд, сам Асултанов?

— Коммерсант средней руки. Умом не блещет. Дело ведет, главным образом, за счет напористости и неукротимой энергии. Связи имеет большие. О последних его сделках ничего сказать не могу, ибо по делам фирмы не общаюсь с ним.

— Недавно Магомет Саидович помог задержать с поличным вымогателя взятки.

— Значит, тот запросил с него слишком большую сумму. Взятки, соразмерные доходу, Асултанов раздает направо и налево… — Виноградов грустно вздохнул. — Взяточничество у нас стало бичом коммерции.

— А, скажем, спровоцировать взятку Асултанов не мог, чтобы избавиться от дотошного контролера?

— Нет, на такой риск, когда неизвестно, чем дело кончится, Магомет Саидович не пойдет. Для провокации нужен более изощренный ум, чем у Асултанова.

— Мы отвлеклись, Максим Вольфович, — Бирюков улыбнулся. — Вернемся к разговору о женщинах?

— Пожалуйста.

— У нас есть сведения, что Оксана Черноплясова все-таки проявляла и до сих пор проявляет к вам повышенный интерес…

Виноградов вроде бы смутился:

— Неловко себя хвалить, но, понимаете, я никогда не хамлю женщинам. Стараюсь быть с ними приветливым. Вероятно, поэтому и они со мною постоянно улыбчивы, порою даже игривы. И мне трудно различить, когда это делается в порядке взаимной вежливости, а когда — с целью обольщения. Из Оксаны обольстительница, мягко говоря, неважная. Характер и манеры у нее соответствуют монументальной фигуре. Прямолинейна, напориста, груба. Мне такие женщины не нравятся, даже если они и молоды. Из разговора с Черноплясовой на фривольную тему вспоминается всего один. Как-то с глазу на глаз Оксана вдруг меня спросила: «Вы, должно быть, очень сильный мужчина?» Я пожал плечами: «Двухпудовую гирю правой рукой легко выжимаю до пятидесяти раз». Она: «Имею в виду, в постели». От столь беспардонной прямолинейности я расхохотался: «Оксаночка, постельный спорт — не мое амплуа». — «Неужели никогда не изменяли жене?» — «Никогда». — «Почему?» — «Потому, что она мне не изменяет»… — Виноградов, словно задумавшись, помолчал. — Признаться, когда из Красноярска пришло письмо от якобы покинувшей меня Сони, мне почему-то сразу пришел в голову именно этот разговор с Оксаной. И я тогда подумал, вот, мол, дохвастался. Знаете, есть такое поверье, когда, чтобы не сглазить, нужно либо постучать по дереву, либо трижды сплюнуть через левое плечо…

— Больше на эту тему с Черноплясовой разговоров не было?

— Нет. Собственно, у меня с ней больше и встреч наедине не было, а при свидетелях на интимные темы нормальные люди не говорят.

— Вы не допускаете мысли, что письмо и телеграмма были организованы Черноплясовой?

— Ради чего?! — удивился Виноградов. — Если таким образом она хотела добиться моей благосклонности, то это… чистое сумасшествие.

— Может, у Оксаны или ее друга Володи был какой-то другой интерес?

— Какой?.. О моих отношениях с ними я рассказал без утайки. Никакие взаимные обязательства нас не связывали. Кроме знакомства с Асултановым, я ничего им не обещал, а обещанное выполнил.

— Какие отношения у них были с Софией Лазаревной?

— Насколько знаю, отличные. Соня всегда отличалась тактом и услужливостью. С людьми была готова поделиться последним.

— Она не ревновала вас?

— Для этого не было поводов. Мы во всем доверяли друг другу.

— Однако сторожа Донцова все-таки просили «понаблюдать за дачей…» — многозначительно сказал Бирюков.

Виноградов болезненно поморщился и крутнул указательным пальцем у виска:

— Это был необъяснимый заскок.

— Все необъяснимое со временем объясняется. Может, вы чего-то не договариваете?

— Да нет же! Уверяю, мне нечего скрывать.

Бирюков, раздумывая, побарабанил пальцами по столу:

— И еще, Максим Вольфович, одна женщина меня интересует. Юлия Николаевна Галактионова…

— Простите, кто?.. — словно растерялся Виноградов.

— Заведующая промтоварным складом нашего райпо.

— Ах, Юля! Извините, сразу не вспомнил… Галактионову к своим поклонницам отнести не могу. Я с ней мало знаком.

— Но все-таки знакомы…

— Относительно. Когда работал в «Автосервисе», через ваше райпо несколько раз приобретал дефицитную авторезину. Сделку за определенное вознаграждение обычно оформлял через председателя правления Хлыстунова или начальника торгового отдела Анисима Гавриловича Марусова.

— Сколько им платили?

— Обычно — полуторную цену, редко — двойную.

— Галактионова в этих сделках не участвовала?

— От заведующей складом мало что зависело. Хлыстунов или Марусов давали ей указание, и Юля безропотно выполняла.

— Когда виделись с Галактионовой последний раз?

— В конце июня, перед поездкой за границу, — быстро ответил Виноградов.

— По какому поводу?

— Асултанов узнал, будто в райцентре появились японские холодильники, и попросил меня оказать протекцию в покупке. Мы с ним приехали сюда утром. В свободной продаже к тому времени холодильников уже не было. Я попытался организовать покупку через руководство райпо, однако, как выяснилось, Хлыстунова перевели на повышение в облпотребсоюз, а Марусова проводили на пенсию. Галактионова же только руками развела, хотя на складе холодильники, по-моему, еще были. Так ни с чем я отсюда и уехал. Асултанов остался проворачивать какие-то автосервисные дела. После мне стало известно, что у него произошла неприятность с вытрезвителем.

Разговаривая с Виноградовым, Бирюков не мог отделаться от мысли, что именно Максим Вольфович тот самый «холеный дядька лет пятидесяти», который привез из Новосибирска Галактионовой уцененную стенку и у которого грузчик Санков «стрельнул» пару сигарет «Мальборо». Чтобы проверить навязчивое предположение, Антон придвинул к Виноградову пепельницу:

— Закуривайте, Максим Вольфович, если хотите.

— Спасибо, второй год не курю, — отозвался Виноградов и, сосредоточенно нахмурившись, заговорил: — Кажется, догадываюсь, кто из женщин мог организовать фальшивые послания. В «Автосервисе» работала бухгалтером Клара Зарецкая. Внешне дама, как говорится, приятная во всех отношениях, но с наклонностями авантюристки. В ноябре прошлого года она внезапно уволилась и уехала из Новосибирска неизвестно куда. Вскоре выяснилось, что с банковского счета фирмы получено наличными триста тысяч рублей. Подпись Асултанова, как распорядителя кредитов, была подделана на чеке столь искусно, что даже сам Магомет Саидович не смог различить подделку.

— В следственные органы об этом заявляли?

— Нет. Асултанов решил не выносить сор из избы. Воровство сотрудников снижает престиж фирмы и отбивает клиентов.

— Не в сговоре с Асултановым Зарецкая получила из банка эти деньги?

— Вряд ли руководитель станет обворовывать свою фирму. «Автосервис» — не государственное предприятие, где можно запустить руку в чужой карман. Хотя нечто загадочное в молчании Магомета Саидовича есть.

Бирюков чуть подумал:

— Для подделки непременно надо иметь образец почерка. Откуда поддельщики могли узнать почерк Софии Лазаревны?

Прежде чем ответить, Виноградов носовым платком вытер вспотевший лоб:

— Соня прислала мне из Сочи два пространных письма. Читал я их на даче и прекрасно помню, что положил на тумбочку в спальне. А после исчезновения Сони этих писем уже не видел. Вероятно, они и послужили основой для подделки.

— Зарецкая бывала у вас на даче?

— В прошлом году, когда Соня была на курорте, я еще работал в «Автосервисе», и Клара несколько раз приезжала ко мне в Родниково по служебным делам.

— Когда она появлялась там последний раз?

— После второго письма от Сони. К сожалению, вспомнил я о тех письмах лишь после того, как Соня пропала. Пытаясь разгадать тайну ее исчезновения, обшарил всю дачу, однако писем так и не нашел.

— Может, вернувшись с курорта, София Лазаревна уничтожила их?

Виноградов пожал плечами:

— У нее не было привычки уничтожать ни свои, ни чужие письма. Дома этих писем тоже не оказалось.

— А Оксана Черноплясова не могла приложить к ним руку?

— К тому времени у меня не было никаких контактов с Черноплясовой, и на даче у нас Оксана не появлялась.

— Значит, по вашему мнению, только Зарецкая могла забрать письма?

— Или Сонины убийцы, — уточнил Виноградов. — Клару подозреваю потому, что она изо всех сил набивалась мне в любовницы. Постоянно убеждала, будто Соня мне не пара. Но я никогда ей ничего не обещал. Поскольку, как уже говорил, Зарецкая склонна к авантюризму, допускаю мысль, что Клара могла заварить преступление, чтобы устранить соперницу или просто отомстить мне за равнодушие. Внешне, подчеркиваю, она очень эффектная и привыкла жить на широкую ногу. К тому же невнимание отдельных мужчин ее буквально оскорбляло, не укладывалось в сознании, как это понравившийся ей мужчина может устоять перед ее очарованием.

— Зарецкая вас Максом называла?

— Нет, всегда по имени и отчеству.

— А кто из молодых женщин называет вас Максом?

— В нашей фирме часто бывают зарубежные переводчицы. У них принято обращаться только по имени или фамилии.

— С кем-либо из них вы приезжали на дачу?

— Да, некоторые хотели посмотреть, как живут российские бизнесмены.

Бирюков показал Виноградову фотографию Спартака Казаринова, переснятую экспертом-криминалистом Тимохиной со снимка Донцова, но без Софии Лазаревны, и спросил:

— Максим Вольфович, вам знаком этот гражданин?

Виноградов с повышенным вниманием вгляделся в фотоснимок:

— Судя по словесному описанию моего тестя Лазаря Симоновича, это, кажется, тот товарищ, который накануне исчезновения Сони проявлял интерес к нашей даче.

— Чем, по-вашему, это было вызвано?

— Ума не приложу! Чувствую, что за моей спиной плелась какая-то интрига, но откуда идут ее корни, понять не могу.

— С Черноплясовой или с ее другом Володей Зарецкая была знакома?

— С Оксаной — не знаю, а с Володей я Клару знакомил, когда тот приобретал «Мерседес». И, как мне показалось, Володя с первого взгляда увлекся Кларой. Вскоре я видел их вдвоем в ресторане гостиницы «Новосибирск». Клара приглашала меня присесть за столик, но я был с деловыми партнерами и отказался.

Виноградов вел себя спокойно, отвечал без затяжек, уверенно. Некоторые вопросы вроде бы удивляли его, другие настораживали внезапностью и, будучи неглупым человеком, он по ходу разговора высказывал свое мнение, пытаясь в меру сил и знаний оказать помощь следствию. Без малейшей нервозности Максим Вольфович рассказал и о «семейной тайне» Виноградовых, когда Бирюков поинтересовался, действительно ли умирающая мать настоятельно советовала ему съездить в Одессу. Оказывается, у Ольги Модестовны перед смертью появилась навязчивая идея — передать бывшим одесским соседям, что «сталинские опричники» судили ее ни за что и впоследствии полностью реабилитировали. Выполняя предсмертную волю матери, Виноградов через неделю после похорон, в августе прошлого года, съездил в Одессу, но никого из бывших соседей там не отыскал. Не отрицал он и знакомство с могильщиком Собачкиным, с которым виделся последний раз на похоронах матери.

После обстоятельной беседы Бирюков проводил Виноградова в кабинет следователя Лимакина, чтобы тот записал показания Максима Вольфовича. Примерно через час, закончив юридические формальности, Лимакин с протоколом допроса пришел к Бирюкову:

— Какое впечатление? — сразу спросил его Антон.

— Непорочный мужик, — усевшись возле прокурорского стола, ответил следователь. — И это несколько настораживает.

— Почему?

Лимакин неторопливо прикурил сигарету:

— Понимаешь, Антон Игнатьевич, уж очень Максим Вольфович равнодушен к красивым женщинам. Чудится мне, было у него что-то темненькое или с Кларой Зарецкой, или с Оксаной Черноплясовой. Но он скрывает это.

— А с Юлей Галактионовой?..

— Если Юля действительно отказала ему в приобретении японского холодильника, то их близкие отношения вроде бы не вяжутся. Хотя, возможно, тот холодильник был оставлен для начальства, и Галактионова просто ничего не могла сделать.

Бирюков внимательно прочитал протокол допроса. Возвращая его Лимакину, будто рассуждая вслух, проговорил:

— Не Зарецкая ли воспользовалась поддельным паспортом Софии Лазаревны…

— Тогда почему она назвалась Лазарю Симоновичу Светланой? — спросил Лимакин.

— По-моему, это своеобразный тест на сообразительность. Полное совпадение фамилии, имени и отчества невольно насторожило бы старика и тот наверняка тут же обратился бы в милицию. Назваться Кларой она не могла, во-первых, потому, что это действительное имя, ухватившись за которое, розыск мог выйти на ее след, а во-вторых, в адресной справке указывалась «С. Л. Виноградова». Светлана здесь — в самую точку. Старик не солоно, хлебавши уехал домой, а встревоженная Зарецкая — в неизвестном направлений. Похоже, эта аферистка — экстра-класса.

— Так-то оно так, только мне совершенно непонятен «ребус» с письмом и телеграммой. Если Зарецкая жила по поддельному паспорту, зачем выводить Максима Вольфовича на свой след? Это же глупость, граничащая со слабоумием…

— Глупость — не отсутствие ума. Это такой ум. Тут как будто напрашивается соучастие Виноградова. Дескать, жена изменила и искать ее ни к чему. Однако Максим Вольфович достаточно умен, чтобы не пойти на столь примитивный обман. Значит, затеял «ребус» кто-то другой.

— Но очень уж легко он смирился с мыслью об измене жены. Тебе не показалось это подозрительным?

— Показалось. Вот здесь, по-моему, что-то тайное есть. Надо дать поручение Голубеву. Пусть Слава проверит в аэропорту, не возвращался ли Виноградов между вторым и восьмым июля из Москвы в Новосибирск?

— Считаешь, Максим Вольфович каким-то образом причастен к убийству Казаринова?

— Пока для этого нет оснований, но подтвердить алиби Виноградова нужно, чтобы не гадать на кофейной гуще. Кстати, на какой машине он сегодня приезжал к нам?

— На серебристом новеньком «Мерседесе». Хотел прозондировать его насчет белой «Тойоты», но в целях перестраховки промолчал. Правильно?

— Правильно, не надо прежде времени раскрывать все карты.

Лимакин, несколько раз затянувшись сигаретой, раздавил в пепельнице крохотный окурок:

— Смотри, какой клубок заплелся… «Убийство» мертвой Софии Лазаревны, бегство бухгалтера Зарецкой с тремястами тысячами из «Автосервиса», следом — по всей вероятности, ликвидация специалиста по подделкам Вовчика Жменькина, убийство Спартака Казаринова… То ли два любовных треугольника переплелись, то ли вообще, черт знает, какая сексуальная бодяга.

— Скорее всего, секс переплелся с деньгами.

— А тут еще Сережа Полегшаев на взятке погорел…

— Кстати, как он себя ведет? — спросил Бирюков.

— Вначале ершился, мол, провокация! Теперь дошло до мужика, что вляпался с поличным. Притих, как нашкодивший ребенок. Единственное, пытается доказать, будто хотел использовать взятку не в корыстных целях, а купить видеокамеру для отдела. У него при обыске дома обнаружено всякой фото- и радиоаппаратуры — вагон и маленькая тележка. Я попросил Лену Тимохину, чтобы внимательно просмотрела Сережины негативы и прослушала магнитофонные записи, относящиеся к работе. Авось что-нибудь стоящее попадется. Лена пообещала завтра завершить эту работу. Слава Голубев ей помогает.

— Черноплясова в Родниково так и не появилась?

— Пока нет. Донцов каждый день звонит Голубеву. Вчера сообщил, что какая-то очень нарядная женщина в желтых «Жигулях» приезжала к Черноплясовой. Интересовалась, куда Оксана уехала, когда вернется, как и от каких болезней лечит, действительно ли занимается предсказаниями и насколько можно ей верить. Донцов, расхвалив соседку, полюбопытствовал у женщины, откуда она приехала и какую помощь хочет получить от Оксаны, но та отделалась игривой шуткой.

— Как выглядит?

— Внешностью и возрастом вроде бы на Юлю Галактионову похожа. Голубев сразу после телефонного звонка съездил на базу райпо — Юля полный день находилась на работе.

— Что-то мне начинает казаться подозрительным долгое отсутствие. Черноплясовой, — сказал Бирюков.

— Слава через Шахматова узнал, Оксана гастролирует с магическими сеансами, по Кемеровской области. Сборы — колоссальные! Последние три дня находится в Прокопьевске. Ведет себя как ни в чем не бывало.

— А как пенсионер Марусов, грузчики?..

— Анисим Гаврилович на людях почти не показывается. Политическую борьбу прекратил. Грузчики заметно потрезвели, особенно — бригадир Артем Лупов. Один Коля Санков продолжает «кирять» по-прежнему. С Галактионовой тоже вроде бы никаких перемен не произошло. Словом, Антон Игнатьевич, у меня уже руки начинают опускаться.

Бирюков ободряюще улыбнулся:

— Держись, Петр. Интуицией чувствую, весь этот клубок вот-вот начнет раскручиваться со свистом.

Глава 18

Интуиция не подвела Антона Бирюкова. На следующий день после встречи с Максимом Вольфовичем Виноградовым около одиннадцати часов утра, когда Бирюков наметил провести оперативное совещание, Голубеву позвонил из Родниково Донцов и огорошил Славу неожиданным сообщением. Из торопливого рассказа дачного сторожа Голубев понял, что вчерашним вечером вернулась из гастрольной поездки по Кузбассу Оксана Черноплясова со своей телохранительницей-овчаркой Айной, и полчаса назад к ней приехала в желтых «Жигулях» симпатичная женщина. Вскоре, как она вошла в дачный «терем» Черноплясовой, там грохнули один за другим два выстрела. Сразу после этого Оксана с большим баулом выбежала из дачи и укатила на «Тойоте» в сторону Новосибирска. Приехавшая женщина и овчарка остались в доме.

Не вдаваясь в подробности, Голубев попросил Донцова с помощью соседей задержать женщину, если она попытается скрыться. Сам тут же позвонил дежурному УВД, чтобы тот срочно дал команду блокировать ведущие из Родниково дороги для задержания «Тойоты». И доложил о случившемся Бирюкову. Следственно-оперативная группа в полном составе немедленно выехала из райцентра к месту происшествия.

Над дачным поселком синело безоблачное небо. Возле ажурной металлической ограды роскошной дачи Черноплясовой стояли желтые «Жигули», а у крыльца толпилась небольшая кучка женщин, среди которых жестикулировал руками возбужденный Донцов. При появлении оперативной машины сторож трусцой подбежал к ней. Увидев в числе приехавших Голубева, воскликнул:

— Друг мой! Вот отмочила Оксана номер, а?..

— Что случилось? — спросил Бирюков.

Донцов кинул взгляд на петлицы прокурорского пиджака:

— Два выстрела, товарищ прокурор, бабахнули. Один — вроде из мелкашки, другой — хлесткий. — И посмотрел в сторону дачного дома. — Кажись, там два трупа. Незваной гостьи и овчарки. Через оконные шторы невозможно разглядеть.

— Не заходили туда?

— Ни-ни!

Бирюков глянул на следователя Лимакина:

— Быстро — понятых.

В просторной комнате с зашторенными окнами, когда оперативники и понятые вошли в нее, было сумрачно. В центре, у стола, возле опрокинутого стула на ворсистом ковре навзничь лежала моложавая стройная женщина в импортной блузке и в черной юбке с широко распахнувшейся шлицей, оголившей почти до бедра согнутую в колене левую ногу. Тут же валялись раскрытая дамская сумочка и носовой платочек. Рядом блестел никелировкой, словно игрушечный, пистолет-браунинг. Правее стола, неестественно поджав под себя лапы, вытянулась на боку мертвая овчарка с короткой окровавленной шеей.

После того, как эксперт-криминалист Тимохина несколько раз щелкнула фотовспышкой, Бирюков подошел к окнам и поочередно раздвинул шторы. Комната засияла безупречной чистотой. Следователь Лимакин осторожно подобрал с пола браунинг. Судмедэксперт Борис Медников сразу наклонился над женщиной. Вся правая половина блузки от предплечья была пропитана кровью. Оглядев сначала на груди, затем — на спине рану, Медников обхватил пальцами запястье руки потерпевшей. Недолго похмурился и глянул на Бирюкова:

— Пульс прослушивается.

— В сознание может прийти? — спросил Бирюков.

— Без стационарной помощи, вряд ли. Очень большая потеря крови. Сделаю перевязку и надо срочно везти в больницу, чтобы спасти жизнь.

— Ранение огнестрельное?

— Навылет. Ищите пулю.

— Айну тоже насквозь прострелили, — присев на корточки возле собаки, сказал Слава Голубев и показал на окровавленную шею собаки. — Спереди пуля вошла, в загривке вышла.

Медников управился с перевязкой в считанные минуты. Отправив с ним в оперативной машине так и не пришедшую в сознание потерпевшую, приступили к тщательному осмотру места происшествия. Первым делом оглядели содержимое дамской сумочки. В ней лежали полторы тысячи рублей крупными банкнотами, ключи от «Жигулей» и косметические принадлежности. Никаких документов не было. Без всякого труда нашли на ковре две стреляные гильзы. Одну — крохотную, от браунинга, другую — значительно крупнее с латинскими буквами и цифрой 42 на тыльной части вокруг капсюля. После этого стали внимательно осматривать оклеенные розовыми импортными обоями стены с развешанными на них иконками, гравюрами и пейзажными фотографиями. Из большой багетной рамы с масляного холста на оперативников смотрела холодным гипнотизирующим взглядом хозяйка дачи Оксана Черноплясова с распущенными по плечам русалочьими волосами.

Отверстия от пуль тоже отыскали быстро. Одно из них было на высоте тридцати сантиметров от пола в стене против окна, как будто в сидевшую на стуле женщину стреляли стоя. Другое — в противоположной стороне, в углу, на уровне роста овчарки. Судя по расположению мертвой собаки, застрелили ее именно этим выстрелом.

— Жалко ковырять красивые стены, но придется, — доставая из кофра инструменты для извлечения пуль, сказала Тимохина.

Бирюков посмотрел на притихшего между двумя женщинами-понятыми Донцова:

— Скоро друг за другом прозвучали выстрелы?

— Почти одновременно. Сначала тихонько пукнуло и сразу звонко трахнуло.

Когда извлекли из стен пули, предположение подтвердилось. Овчарка была застрелена из браунинга, а в женщину стреляли из более крупного пистолета. Поскольку, со слов Донцова, тихий выстрел прозвучал первым, то напрашивался вывод, что началась стрельба из-за собаки. И тут Славу Голубева осенило:

— Игнатьич, — обратился он к Бирюкову, — картина ясная, как дважды два! Овчарка у Оксаны была тренированной на малейшее движение посетителя. — Слава глянул на Донцова. — Когда мы с Григорьичем беседовали с Оксаной, я только сунул руку в карман за фотографией Казаринова — собака мигом изготовилась для прыжка. Если бы Оксана Айну не успокоила, она бы мне горло перегрызла.

— Это точно! — подтвердил Донцов. — Айна берегла хозяйку пуще зеницы ока.

— Вот, значит, элементарная ситуация получается, — вдохновился Голубев и показал на опрокинутый стул. — Женщина сидела здесь. Оксана — напротив, как тогда, с нами. Овчарка настороженно лежала в углу, видимо, на привычном своем месте. Сумочка с браунингом была у женщины на коленях. С какой целью дама сунула руку в сумочку, сказать не могу, но в том, что собака при этом изготовилась к прыжку, не сомневаюсь ни на йоту. Оксана, вероятно, не успокоила свою Телохранительницу, и Айна ринулась на женщину. А та мгновенно среагировала и… каюк овчарке. В отместку Черноплясова пальнула в женщину.

— Они что, на соревнование по скоростной стрельбе тут встретились? — усмехнулся Лимакин.

— Насчет соревнований, Петя, промолчу. Однако, судя по взведенным пистолетам, дуэль обеими сторонами была запланирована. Значит, гражданочки ждали друг от друга подвоха и стреляют они, кажется, лучше нас с тобой, — отпарировал Слава.

— Ох, отчаянные девки! Управляются с наганами, как повар с картошкой, — проговорила одна из понятых. — У меня супруг вроде бы мужчина и тот насчет оружия трусоват. Говорю ему: «Давай для охраны дачи хоть завалященькое ружьишко купим». Он глаза вытаращил: «А кто из него стрелять будет?»

— Когда такими деньжищами ворочаешь, как Оксана, ничего не побоишься, — сказала другая.

— Сгори они огнем, эти деньги, чтобы из-за них жизнью рисковать.

— Ну это смотря на чей вкус…

— Пойдемте «Жигули» осмотрим, — обратился к разговорившимся понятым Бирюков.

Осмотр автомашины начали с багажника. Там, кроме обычных шоферских принадлежностей, необходимых в дороге, ничего не было. Пустым оказался и пассажирский салон, заднее сиденье которого устилал красивый небольшой ковер. В вещевом ящике справа от водительского места лежала нераспечатанная бутылка виски, два пластмассовых стаканчика, коробка импортных шоколадных конфет, ополовиненная пачка сигарет «Элита» Рижской табачной фабрики и бульварная книжонка «Игры в постели» с порнографическими иллюстрациями.

— Неужели мадам без документов управляла машиной? — удивился следователь.

— Посмотри в кармане противосолнечного козырька, — подсказал Бирюков.

Лимакин пригнул над лобовым стеклом козырек, сунул пальцы в узкий кармашек и вытащил оттуда техпаспорт «Жигулей» с вложенным в него водительским удостоверением, выданным два года назад на имя Зарецкой Клары Васильевны. С наклеенной там фотографии весело смотрела женщина, которую в бессознательном состоянии отправили с судмедэкспертом в районную больницу.

Едва следователь с понятыми закончили писать протокол осмотра, к даче подкатила в сопровождении автомашины ГАИ белая «Тойота» Черноплясовой. Управлял ею инспектор дорожно-патрульной службы. Сама Оксана, уткнувшись лицом в ладони, сидела в гаишной машине между начальником отдела розыска Шахматовым и рослым оперуполномоченным УГРО. Шахматов сразу отозвал Бирюкова в сторону и спросил:

— Какую беду Оксана здесь сотворила?

Бирюков коротко рассказал.

— Личность потерпевшей установили? — снова спросил Шахматов.

Антон протянул ему обнаруженные в «Жигулях» документы. Раскрыв водительское удостоверение, Шахматов нахмурился:

— Прилетела ласточка, а я считал, что после Красноярска она в Прибалтике развлекается.

— Выходит, по поддельному паспорту Софии Лазаревны жила Зарецкая?

— Красноярские соседи опознали ее по фотографии.

— Знаешь о том, что в прошлом году, подделав банковский чек, Клара в «Автосервисе» триста тысяч хапнула?

— До этого она за полгода два начинающих кооператива в Новосибирске обанкротила.

— Асултанов действительно о краже денег со счета своей фирмы не заявлял?

— Зарецкая о всех криминальных манипуляциях Асултанова знала. Если бы он заявил, Клара такие бы карты раскрыла, что Магомету Саидовичу не миновать долгосрочной отсидки.

— А вообще что она за женщина?

— Валютная проститутка, ударившаяся в черный бизнес. Меняет любовников, как перчатки. Предпочитает восемнадцати-двадцатилетних, хотя самой уже под сорок.

— Но выглядит молодо.

— Этим и увлекает сексуально озабоченных юнцов.

— Она, по словам Виноградова, и его хотела охмурить. А ведь Максим Вольфович старше Клары.

— Виноградов нужен был Кларе не для секса. У него большие возможности выезда за границу. Да и за могучей спиной Максима Вольфовича можно жить вольготно, рискуя засыпаться только на любовниках, что, естественно, уголовно не наказуемо.

— Где задержали Черноплясову? — спросил Бирюков.

— Под Новосибирском. Мчалась на скорости за сто километров, чуть машину ГАИ вдребезги не разнесла. При задержании пыталась застрелиться, но патрон осечку дал.

— Какой у нее пистолет?

— «Вальтер». Похоже, тот самый, из которого в прошлом году Вовочку Жменькина убили.

— Где Оксана его раздобыла?

— Говорит, на черном рынке, но мне не верится. Во-первых, выпущен пистолет в сороковом году, а сохранился так, будто не был в употреблении. Во-вторых, патроны к нему очень залежавшиеся — сорок второго года выпуска. Потому, видимо, и осечка произошла.

— Чем объясняет «дуэль» с Зарецкой?

— Утверждает, что в желтых «Жигулях» приехала какая-то авантюристка и, угрожая браунингом, хотела ограбить. Сначала застрелила овчарку, потом намеревалась выстрелить в нее, но Оксана опередила. Грабить на самом деле было что. В «Тойоте» объемистый баул, под завязку набитый деньгами.

— Оксана не знакома с Кларой?

— Это одна компания была. Черноплясова, Зарецкая, Жменькин и его друг Казаринов, лечившийся у Оксаны от импотенции.

— Отчего Оксана так примитивно лжет?

— Вероятно, считает, что уголовному розыску ничего не известно об их шайке.

— Зачем при задержании самой было стреляться?

— Не хотела, мол, идти под суд за убийство авантюристки. Кстати, могу еще подкинуть тебе информацию и о Галактионовой. Мои ребята отыскали на оптовой базе облпотребсоюза Юлину подругу, которая говорит, будто Юля, как все нынешние крупные бизнесмены, обзавелась телохранителем. Часто приезжает в Новосибирск с плечистым крепышом Артемом. Есть в райцентре такой?

— Есть бригадир грузчиков в райпо Артем Лупов.

— Займитесь им. Может, как раз он и «убрал» надоевшего Юле Казаринова.

— У меня не высвечивается причастность Виноградова к этой уголовной компании, — сказал Антон. — Или на него хотят свалить чужую вину, или он каким-то образом замешан в мнимом убийстве Софии Лазаревны.

— Возможно и то, и другое.

— Отношения Максима Вольфовича с Юлей Галактионовой тоже странные. Юля от знакомства с ним категорически отказалась, а он говорит, что несколько раз по делам с ней встречался. И Спартак Казаринов очень уж настойчиво возле дачи Виноградовых крутился перед исчезновением Софии Лазаревны. Хочу направить Славу Голубева в аэропорт, чтобы документально подтвердить алиби Виноградова на момент убийства Спартака.

— Мои ребята это сделают быстрее Славы.

— Спасибо, Виктор Федорович, за помощь, — Бирюков помолчал. — Богатую информацию нам подбросил.

— Работаем, Антон Игнатьевич, — улыбнулся Шахматов и сразу посерьезнел. — Обыск дачи в присутствии хозяйки будешь делать?

— По закону — надо.

— Когда управишься, я увезу Черноплясову с собой. Если подтвердится, что из ее «Вальтера» был убит Жменькин-Ксива, думаю, одно преступление мы быстро раскроем. Попутно будем расшифровывать загадку Софии Лазаревны. Поскольку, как ты говоришь, там навязчиво крутился Спартак Казаринов, авось и к его смерти ниточку отыщем. Согласен?

— Конечно, — Бирюков посмотрел на вместительную «Тойоту» Черноплясовой с госномером X 12–34 НБ. — По-моему, в такой просторный лимузин можно запросто вместить коробку от японского холодильника…

— Надо только наклонить спинки задних сидений, — уточнил Шахматов.

За время обыска дачи Оксана Черноплясова по своей инициативе не произнесла ни слова. На вопросы она отвечала короткими «да» или «нет». Лишь в конце, когда следователь раскрыл принесенный из «Тойоты» увесистый баул и в присутствии настороженных понятых стал пересчитывать деньги, раздраженно заговорила:

— Можете не трудиться, там ровно пятьсот тысяч. Это мой гонорар за выступления. Хотите — проверьте в Кемеровском оздоровительном кооперативе «Доверие», где все оформлено документами.

Следователь смолчал и продолжил отмечать крестиком на бумаге каждую насчитанную тысячу.

В райцентр участники оперативной группы вернулись из Родниково на «Жигулях» Зарецкой поздно вечером. Перед тем, как сдать машину под охрану милиции, заехали в районную больницу. Находившийся в хирургическом отделении Борис Медников хмуро сообщил, что, несмотря на влитую кровь и другие принятые меры, потерпевшая в сознание не пришла, и состояние ее продолжает оставаться критическим.

Глава 19

Не улучшилось здоровье Клары и утром следующего дня. Однако, по словам приглашенного на оперативное совещание к Бирюкову судмедэксперта, после вторичного переливания крови появилась надежда, что Зарецкая все-таки выкарабкается из когтей смерти.

Проведенные экспертом-криминалистом Тимохиной трассологические расчеты подтвердили предположение Славы Голубева о том, каким образом произошла перестрелка между Кларой и Оксаной. Да и Черноплясова подтвердила это в своих показаниях. Загадкой оставалась причина стрельбы. После обмена мнениями сошлись на том, что Зарецкая явилась к Черноплясовой не ради грабежа, а для сведения каких-то старых счетов.

— Теперь, Лена, — обратился к Тимохиной Бирюков, — расскажи нам, что удалось расшифровать из фото- и радиоматериалов Сергея Полегшаева.

— Здесь, Антон Игнатьевич, есть знакомые лица, но без пояснений самого Сережи невозможно понять, когда сделаны фотокадры, — передавая Бирюкову пакет увеличенных снимков, сказала эксперт-криминалист. — Сережа оказался плохим фотографом. Снимал по-дилетантски, издалека. Пленку проявлял скверно. Кое-что мне удалось выправить при печати.

По очереди, начиная с Бирюкова, участники совещания стали рассматривать запечатленные «мгновения». Судя по ним, Полегшаев вел настойчивую «фотоохоту» за Галактионовой. Миловидное Юлино лицо в разных ракурсах без труда узнавалось на большинстве фотографий, а вот лица сфотографированных с нею людей угадывались трудно. Некоторых, правда, можно было разглядеть. В их число попал Максим Вольфович Виноградов, весело разговаривавший с Юлей. Рядом нахмуренно стоял смуглый Асултанов. На другом более-менее разборчивом снимке длинный, с лунообразным лицом, бывший председатель райпо Хлыстунов, согнувшись дугой, игриво обнимал невысокую ростом Галактионову за полуобнаженные плечи. Сценка была снята вроде как через щель в дощатом заборе. Боковые края кадра ограничивались размытыми в нерезкости вертикальными серыми полосами, а на заднем плане виднелся угол райповского склада промышленных товаров.

Фотографии общих видов были заметно лучше. На одном из них возле Юлиного особняка стояла «Волга» с начинавшимся двумя нолями «блатным» госномером.

— Не узнали в ГАИ, чья машина? — спросил Тимохину Бирюков.

— Облпотребсоюзовская персоналка, закрепленная за Хлыстуновым, — вместо Тимохиной ответил Слава Голубев. — Кстати сказать, Сережа и «Тойоту» Черноплясовой щелкнул на автозаправке у нас в райцентре.

Бирюков быстро нашел этот снимок, по сравнению с другими, пожалуй, самый удачный. На нем отчетливо были видны и белая «Тойота» с госномером X 12–34 НБ, и одетая в спортивный адидасовский костюм Оксана Черноплясова, придерживавшая правой рукой заправочный шланг от бензоколонки к машине, и даже вывеска над фасадом остекленного павильона: «Автозаправочная станция № 65».

Внимание Бирюкова привлекли еще три мутноватых снимка. На одном из них у распахнутых дверей промтоварного склада грузчики дружно поднимали в кузов грузовика расписанную иероглифами, видимо, тяжелую коробку, а наклонившийся из кузова Анисим Гаврилович Марусов как будто пытался им помочь. На другом — те же грузчики возле дома Галактионовой разгружали «Колхиду». По всей вероятности, ту самую, на которой Юле привезли уцененную стенку. Сама Юля стояла у открытой дверки кабины с противоположной от водителя стороны и что-то подавала сидевшему в машине мужчине, лица которого не было видно. На третьем — «фирмово» одетый Артем Лупов с «дипломатом» в руке галантно поддерживал под локоть Юлю Галактионову, помогая ей подняться в вагон электрички.

На двух фотографиях с черным непроницаемым фоном были сняты покосившиеся кладбищенские кресты. Показав их Тимохиной, Бирюков спросил:

— А это что такое, Лена?

— Это, Антон Игнатьевич я отпечатала с пленки, на которой проявилось только два кадра. Будто Сережа снимал при очень слабом освещении и два раза воспользовался фотовспышкой, которая высветила передний план. За ним — темнота.

Бирюков посмотрел на Лимакина, затем на Голубева:

— Помните, в ночь на Ивана Купалу хулиганившие подростки видели на кладбище две яркие вспышки? Не Сергей ли Полегшаев там фотографировал тайные похороны Казаринова?

— Вполне может быть! — воскликнул Слава.

Бирюков перевел взгляд на Тимохину:

— Спартака на негативах нет?

— Ни на одном кадре. Вероятно, Казаринов не интересовал Сережу. Я отпечатала с его негативов всех, кто так или иначе причастен к расследуемому делу.

— А из магнитофонных записей Полегшаева есть заслуживающие внимания?

И опять вместо Тимохиной ответил Голубев:

— На магнитофонных пленках у Сережи всякая ерунда. Он, видимо, еще не освоил «джеймс-бондовскую» технику и ничего путного не записал. Лишь одну фразу, относящуюся к интересующему нас делу, мы с Леной разобрали: «Если хоть пальцем Юльку тронешь, я тебе, блин, как куренку, шею сверну!» Запись хриплая, но «блин» — это Артема Лупова словцо, когда сердится. Кому Артем пригрозил, из записи не понять. Чуть-чуть слышно неразборчивое бормотание. Позвони, Игнатьич, в изолятор временного содержания. Пусть приведут Сережу сюда. Может, что-нибудь объяснит, а?..

Бирюков снял телефонную трубку. В сопровождении конвойного сержанта Полегшаев вошел в прокурорский кабинет, понуро опустив голову и заложив руки за спину. Не поздоровавшись, уселся на указанный стул и насупленным взглядом принялся изучать половицы. Он явно не хотел ничего объяснять, однако Бирюкову все-таки удалось убедить его в бессмысленности молчания.

Комментируя фотоснимки, Полегшаев от знакомства с Виноградовым отказался. Фотографировал, мол, Асултанова, а не этого здорового мужчину. Марусова «засек» на всякий случай, если тот станет отказываться, что купил японский холодильник, минуя магазин и по заниженной цене. «Тойоту» на бензозаправке «щелкнул» из любопытства. Управлявшая ею монументальная дама последнее время стала часто появляться в райцентре. Захотелось узнать, кто она и откуда, но не успел. «Волгу» Хлыстунова «сфотал» давно, в начале лета, когда тот подвез Галактионову с работы и на минутку зашел к ней в дом. Разгрузку «Колхиды» сфотографировал восьмого июля вечером при выгрузке уцененной мебельной стенки.

— Кроме мебели, что еще в «Колхиде» было? — спросил Бирюков.

— Упаковочную коробку от японского холодильника Артем Лупов на плече отнес в ограду Юлиного дома.

— Не поинтересовался после у Юли, зачем ей понадобилась пустая коробка?

Полегшаев криво усмехнулся:

— Не успел. Поторопились меня арестовать. Повременили бы недельку, я вывел бы Юлю на чистую воду и восстановил справедливость.

— Нельзя, Сергей, восстанавливать справедливость несправедливыми методами и выводить на чистую воду грязными руками.

— В белых перчатках Галактионову не возьмете.

— Если виновата, возьмем… — Бирюков помолчал. — Кто привез стенку?

— Не знаю. Ни шофер, ни сопровождавший из кабины не выходили. Только «Колхида» остановилась у дома, сразу появилась Юля с грузчиками. Видимо, заранее приготовилась к встрече.

— На снимке Галактионова что-то подает в кабину. Не деньги?

— Никаких денег никому она не передавала. Подала, по-моему, пачку сигарет, и сидевший в кабине сразу закурил. В общем, дым из кабины пошел. А лица курильщика мне увидеть не удалось.

— Лупов говорит, будто из Новосибирска по воскресеньям к Галактионовой приезжает на белой «Тойоте» солидный мужчина лет под пятьдесят…

— Врет Артем, как сивый мерин. Сам он с Юлей по выходным дням часто в Новосибирск мотается. Юля с прошлой осени неразборчивые амурные связи прекратила.

— Почему?

— Наверное, на Спартаке крепко обожглась. Или с Луповым капитально снюхалась.

Бирюков взглядом показал на фотографии:

— Тут есть снимок, где Хлыстунов обнимает Галактионову. Когда это снято?

— Четвертого июля Хлыстунов с областными чиновниками приезжал в райпо. По старой памяти мимоходом потискал Юленьку за углом склада и, облизнувшись, уехал с начальством на пикник.

— А кому Артем Лупов из-за Юли угрожал шею свернуть, как куренку?

— Спартаку Казаринову.

— Давно?

— В конце прошлого месяца, когда вот этот кадрик щелкнул. — Полегшаев ткнул пальцем в фотографию, на которой Лупов помогал Галактионовой подняться в вагон электрички. — Спартак не мог смириться с мыслью, что Юленька ему отходную сыграла, и постоянно подглядывал за ней. В этот раз подкараулил Юлю с Артемом на вокзале. В Новосибирск они собрались ехать. Хотел качнуть права, да не на тех нарвался. Лупов за рукав отвел соперника в сторону и так прицыкнул, что тот мигом отвалил с перрона.

— Сергей, кто убил Спартака? — внезапно спросил Бирюков.

Полегшаев словно опешил:

— Я откуда знаю, кто…

— Зачем же тайные похороны фотографировал?

— О смерти Казаринова я узнал из разговоров на следующий день, а когда фотографировал на кладбище, вообще не мог понять, что там происходит, — Полегшаев опустил глаза. — Откровенно признаюсь, один из моих осведомителей — заядлый рыболов, живущий недалеко от могильщика Собачкина, в ночь с пятого на шестое июля вернулся с рыбалки домой перед рассветом. В это время у избушки Гурьяна стояла белая автомашина. И как будто бы из нее вытаскивали большой ящик. Разумеется, это меня заинтересовало. Шестого утром, когда могильщика не было дома, я тайком заглянул в его усадьбу и в курятнике обнаружил прикрытую тряпьем японскую коробку. Сразу подумалось: кто-то из знакомых Гурьяна припрятал украденный импортный холодильник.

— А мысль — заглянуть в коробку — не мелькнула? — недоверчиво спросил Бирюков.

— Ну, разве мог я подумать, что в ней — труп Казаринова? Я так прикинул… Пустую коробку привозить тайно нет смысла. Значит, кража! Если привезли ночью, то и увезти должны в темноте. Короче, взял усадьбу могильщика под наблюдение и в первую же ночь, с шестого на седьмое, стал свидетелем непонятного… В первом часу в усадьбу Собачкина вошли два мужика. Один высокий, другой заметно ниже. Пробыли там минут десять. Ночь, как нарочно, выдалась очень темная, все небо затянуло тучами, и я пропустил момент, когда они вытащили коробку из курятника. Услышал по шороху, что с тяжестью пошли к кладбищу. Подумалось, воры хотят надежнее запрятать украденное в глухом углу. Они, похоже, заблудились. Около получаса искали вырытую Собачкиным яму. По глухим ударам комьев земли догадался, что зарывают коробку. Подобрался поближе, но разглядел только смутные согнувшиеся силуэты, напряженно орудующие лопатами. Находился от них метрах в двадцати. Ждал, скорее бы рассвело, чтобы сфотографировать. Но они управились до рассвета. И тогда решил применить фотовспышку. Два раза щелкнул — мужики словно растворились в темноте. Придя домой, сразу проявил пленку. Кроме мутных крестов, на ней ничего не получилось.

— Вызвать группу задержания не догадался? — спросил Бирюков.

— Думал, один управлюсь. Героем стану.

— Почему о происшествии никому не заявил?

— Стыдно было, что опрофанился, как малолетний шнурок.

— Значит, зарывал могилу не Собачкин?

Полегшаев крутнул головой:

— Упустив мужиков, я заглянул в избушку могильщика. В доску пьяный Гурьян храпел, будто трактор.

— На кого из наших общих знакомых те мужики ростом похожи?

— Не могу точно сказать. Очень темно было.

— Хотя бы примерно, Сергей…

— Ну, если взять райповских грузчиков, то высокий, примерно, как Николай Санков, а тот, что ниже, вроде бы на Артема Лупова смахивает.

— Может, это они и были?

— Не могу утверждать. Голосов их не слышал. Действовали молча, как роботы.

Телефон на столе Бирюкова залился междугородным звонком. Антон снял трубку. Звонил Шахматов. Заговорил он на условном языке, полунамеками, однако Бирюков без труда понял, что загадки, связанные с Софией Лазаревной и убийством Жменькина-Ксивы, разгаданы.

— А вальтеровская игрушка с залежалым припасом попала к ясновидящей от преуспевающего брокера, — заканчивая разговор, сказал начальник отдела розыска. — Хотели это у него выяснить, но портной говорит, что брокер срочно уехал к тебе. Если появится, имей в виду: второго июля по его билету в Москву улетел другой человек. Сам брокер вылетел из Новосибирска только утром девятого, а вечером того же дня отбыл авиарейсом из столицы в Лондон. Хорошо меня понял?

— Да, — подтвердил Бирюков.

— Потерпевшая не заговорила?

— Пока нет, но надежда появилась.

— Моли бога, чтобы помог ей. Заговорит — все узелки развяжет. Завтра буду у тебя с подробностями.

Глава 20

Максим Вольфович Виноградов появился у Бирюкова вскоре после оперативного совещания. Преуспевающий брокер так сильно изменился, что казалось, будто он только-только стал на ноги после изнурительной болезни. Смущенно поздоровавшись, торопливо сел и, глядя воспаленными глазами на Антона, с тяжелым вздохом проговорил:

— Приехал каяться в своих грехах, товарищ прокурор.

Бирюков слегка улыбнулся:

— Прокуратура — не церковь, а прокурор — не батюшка. Если намерены откровенно признаться в преступлении, то у юристов это называется явкой с повинной.

— Нет, нет, нет! Серьезного преступления, скажем, как убийство, я не совершил, но в моральном плане дров наломал много, очень много, — взволнованно заторопился Виноградов. — В прошлой беседе с вами, простите, был неискренним. Хотел полностью обелить себя. Однако после вчерашней стрельбы на даче Оксаны Черноплясовой, о чем узнал от сторожа Донцова, решил, пока не поздно, рассказать все откровенно. Пусть суд приговорит меня к тюремному заключению. Пусть! До тех пор, пока не исповедуюсь в безумии, которое допустил, я все равно жить не смогу…

— Внимательно вас слушаю, Максим Вольфович, — стараясь погасить эмоциональный порыв Виноградова, сказал Бирюков.

— Мои грехи начинаются с греха моей мамы, Ольги Модестовны. Придется начинать повествование с далекого прошлого. Для этого надо время…

— Пожалуйста, нас никто не торопит.

Виноградов еще раз вздохнул и стал рассказывать. «Грех» Ольги Модестовны, как уже знал Бирюков, заключался в том, что она официально вышла замуж за немецкого офицера Вольфа Швабауэра и поселилась с ним в роскошной квартире старинного дома на престижной в Одессе улице Дерибасовской. Когда советские войска начали упорные бои за освобождение Одессы, Вольф появлялся у жены редко и каждый раз, укладываясь спать, под подушку прятал заряженный пистолет. В ту ночь, когда Ольга Модестовна видела мужа последний раз, тревогу объявили так внезапно, что Вольф, кое-как натянув верхнюю одежду, схватил офицерскую портупею и выбежал из квартиры навсегда. Что с ним случилось, осталось тайной. Оставленный под подушкой пистолет вместе с хранившимися фотографиями мужа и письмами его родителей из Германии Ольга Модестовна вложила в надрезанную резиновую грелку и спрятала в тайник декоративного камина. Там они и остались, когда после освобождения города ее арестовали чекисты. Перед смертью она просила сына не только повидать бывших соседей, но и попытаться забрать из тайника фотографии.

Выросший в Одессе Виноградов прекрасно знал город своей юности. Выполняя предсмертный наказ матери, он быстро отыскал дом, где когда-то жила Ольга Модестовна. Никаких жильцов в нем не было — обветшавшее от времени здание находилось на долгостроевском ремонте. Это в какой-то мере облегчило задачу. Ориентируясь рассказанными матерью приметами, Максим Вольфович нашел нужную квартиру. Обойдя захламленные отбитой штукатуркой комнаты без оконных рам и дверей, обнаружил сохранившийся декоративный камин, добрался до тайника и, удивившись, вытащил оттуда туго набитую резиновую грелку, в которой прекрасно сохранились завернутые в пергамент фотографии молодого красавца оберлейтенанта, пачка писем на немецком языке и словно новенький «Вальтер» с полной обоймой боевых патронов. Сдавать пистолет в милицию, из-за непременных по такому случаю дотошных расспросов, Виноградов не захотел. И оставлять его на произвол судьбы в захламленной квартире было жалко. Максим Вольфович решил всю находку увезти домой на память о родителях, от которых, кроме этого «наследства», ему ничегошеньки не осталось.

В Одессе Виноградов пробыл недолго. Навестил некоторых из бывших друзей. Один из них работал авиадиспетчером. Он и помог в переполненном отпускниками аэропорту оформить билет на самолет до Москвы — прямых рейсов в Новосибирск не было. Чтобы не попасться на электронном контроле с пистолетом, Виноградов попросил друга провести его к самолету служебным путем. Когда пробирались сквозь толпу, Виноградова вдруг взяла за руку молодая невысокая женщина. Максим Вольфович удивленно посмотрел на нее и узнал заведующую складом Юлю Галактионову. Видок у Юли был удрученный. Уже вторые сутки она не могла выбраться из Одессы, куда приехала в отпуск к родственникам. Через друга Виноградов помог Галактионовой купить билет на свой рейс. При этом даже места их в самолете оказались рядом. Благодарная Юля проявила к своему неожиданному покровителю такое ласковое внимание, что тот, словно неискушенный юнец, безмятежно поддался женскому очарованию и почувствовал необъяснимый душевный подъем.

В Москве с билетами на Новосибирск проблемы не было, но, в отличие от Одессы, при посадке в самолет миновать контроль здесь не представлялось возможности. Виноградов предложил очаровавшей его попутчице отправиться в дальнейший путь на поезде. Галактионова охотно согласилась. Билеты купила в двухместное спальное купе фирменного «Сибиряка», который отправлялся из столицы поздно вечером. Только поезд тронулся, Юля проворно извлекла из чемодана бутылку французского коньяка и кокетливо сказала: «Как поется в песне, три счастливых дня было у меня. У нас же с вами будет два дня и три ночи до Новосибирска».

— С этой Юлиной фразы началось мое падение в пропасть, — посмотрев на Бирюкова, грустно проговорил Максим Вольфович. — В постели Юля оказалась неутомимой энтузиасткой, а я, к великому своему удивлению, превратился в пылкого юношу. Впервые мне довелось познать неописуемое словами чувство, когда душа буквально сливается с телом. Это трудно объяснить… Понимаете, Соня, родившая мне двух прекрасных сыновей, была сдержанной женщиной. Мы очень уважали друг друга, однако наши супружеские отношения складывались не по безрассудному влечению сердец, а разумом. Юля открыла мне иной мир…

— Короче говоря, дорожным романом вы не ограничились? — спросил Бирюков.

Виноградов наклонил голову:

— Да. Чтобы встречаться с Галактионовой, я отправил Соню на курорт — ей на самом деле надо было подлечить сердце, и сентябрь прошлого года у нас с Юлей стал медовым месяцем. В любви мы были ненасытны. Встречались тайно на моей даче в Родниково.

— А на белой «Тойоте» к Галактионовой не приезжали?

— В нашей фирме есть такая машина, но я редко пользуюсь ею. Предпочитаю «Мерседес»… Хотя, простите, нынче один раз Черноплясова просила меня сгонять ее «Тойоту» на заправку в райцентр. Воспользовавшись случаем повидать Юлю, после заправки заехал на базу райпо.

— Сама Оксана плохо водит машину?

— Отлично! У нее, понимаете, в характере чрезмерная гордыня. До безумия любит окружать себя лакеями. Из этих соображений постоянно угощает Сашу Донцова коньяком, чтобы тот возил ее по Новосибирску, как барыню. Так вот… — Максим Вольфович, словно утеряв мысль, на несколько секунд задумался. — Как старательно мы с Юлей ни скрывали от окружающих свою пылкую любовь, нас все-таки разоблачили. Через неделю после возвращения с курорта Соня со слезами упрекнула меня в том, что я завел любовницу. В ответ на мои возражения она дала точный словесный портрет Галактионовой. Еще несколько дней спустя Юля пожаловалась мне, что ее бывший муж грозится нас убить. Я попросил Юлю познакомить меня с этим бывшим, но она сказала, что это такой спившийся дегенерат, что вести с ним какие-то разговоры — пустое дело. В это же время возле моей дачи стал появляться некий загадочный тип. Я догадался, кто это, и попросил Донцова при первой возможности сфотографировать его, мотивируя просьбу якобы ревностью к жене. Вот такие грустные дела…

— Давайте, Максим Вольфович, от дел грустных перейдем к печальным, — сказал Бирюков, — Кто заварил кашу вокруг Софии Лазаревны?

Виноградов прижал ладонь к груди, будто у него защемило сердце:

— Оксана Черноплясова. У меня появилась информация. Я о ней скажу, но вначале выслушайте лично мои соображения на этот счет. Первое — привезенный из Одессы пистолет хранился на даче в тумбочке. Он пропал вместе с Сониными письмами и паспортом. Второе… Уже нынче, в средних числах июня, когда мы с Юлей отдыхали в постели, скрипнула входная дверь дачи. Мгновенно набросив халат, я вышел из спальни в прихожую — на пороге стояла Черноплясова. «Почему не закрываете дверь, когда забавляетесь с бабой?» — в свойственной ей манере грубо спросила Оксана. Я ответил, дескать, не ее дело — с кем я забавляюсь, а дверь закрывал. «Вы, дорогой сосед, стали рассеянным», — сказала Оксана и попросила сигарету. Сам я давно не курю, но для Юли держу в запасе «Мальборо». Подал Оксане пачку. Она саркастически усмехнулась: «Любимое курево Юльки Галактионовой. Если Спартак застанет Юленьку здесь — голову оторвет». Из этого странного посещения можно сделать вывод: у Черноплясовой оказался ключ от моей дачи, а он пропал вместе с Соней.

— Может, вы действительно забыли замкнуть дверь?

— Это исключено. В то время мы с Юлей имели достаточный опыт конспирации. У Юли даже выработалась привычка при входе в дачу говорить: «Макс, быстро — дверь на замок».

— Она Максом вас называла?

— Да. Максим ей казалось старомодным.

— Насколько понял, Черноплясова и Галактионова знакомы…

— Когда-то, до меня, Юля приглашала Оксану лечить мужа от запоя, но алкоголиков, как и горбатых, излечивает только могила.

— Не к этому ли методу «лечения» прибегла Галактионова?

— Простите, не понял.

— Убили ее бывшего мужа и пытались тайно похоронить.

— Вот оно что!.. А я, простофиля, ломал голову… — Виноградов потер седые виски. — Позвольте довести исповедь до конца. Возможно, это позволит вам сделать определенные выводы. Сначала доскажу о Соне. Конечно же, когда Соня исчезла, я сразу догадался, что ее нет в живых. Сомнение появилось после телеграммы и письма. Подумалось, рэкетиры захватили Соню и вот-вот станут требовать с меня выкуп. Этого не случилось, и я, стыдно сказать, даже обрадовался, что так легко расстался с женой, получив возможность бесконтрольного общения с Юлей.

— Вы продолжали встречаться с Галактионовой…

— До последней командировки за границу, — быстро вставил Виноградов. — Второго июля я должен был улететь в Москву, чтобы девятого вечером отправиться с делегацией в Лондон на аукцион. Билеты уже были заказаны. Накануне позвонил Юле — попрощаться перед разлукой. Она расстроилась и попросила отложить поездку хотя бы на одну ночь. Хотела повидаться. В Москве мне особо делать было нечего, и по моему билету улетел помощник. Себе же я заказал билет на утро девятого июля. Лазаря Симоновича отправил на дачу, а Юля второго числа приехала ко мне в Новосибирск. Уехала рано утром третьего, пообещав вернуться на следующий день, совпадающий с субботой, и пробыть у меня до понедельника. Однако четвертого она не появилась. Позвонила пятого утром и сказала, что у нее случилась неприятность, и ей крайне необходимо видеть меня в райцентре. На «Мерседесе» я через час после звонка был у нее. Выяснилось, что внезапно умер бывший муж-алкоголик, а похоронить его некому. Юля решила взять неприятную обузу на себя, но столкнулась с трудностями по отводу места на кладбище. Мне вспомнился мой знакомый могильщик Гурьян Собачкин, и я пообещал Юле, что попробую через него решить эту проблему. Повеселев, она дала мне две с половиной тысячи. На вопрос — затем так много? — сказала, чтобы я не стоял за ценой, лишь бы могильщик вырыл могилу где-нибудь не на виду у кладбищенской администрации.

— Какими банкнотами были деньги? — спросил Бирюков.

— Непочатая упаковка двадцатипятирублевок.

— Значит, это вы договорились с Собачкиным насчет могилы?

— Да. Гурьян долго отнекивался, мол, без разрешения администрации не имеет права рыть, но деньги сделали свое дело. Пока я договаривался, Юля сидела в «Мерседесе». Получив расчет авансом, могильщик провел нас с Юлей в самый дальний край кладбища, показал место, где пятого июля вечером будет готова яма, и посоветовал похороны провести скромно, чтобы администрация не увидела. При расставании Юля пообещала восьмого числа утром приехать ко мне.

— Приезжала?

— Нет, в полдень опять раздался звонок, и Юля озадачила меня новой просьбой — организовать доставку с оптовой базы в райцентр мебельной стенки и обязательно проследить, чтобы вместе со стенкой положили картонную упаковку от японского холодильника. Это, мол, пароль такой. С базой все обговорено, деньги уплачены. Мое дело лишь договориться с транспортом и сопроводить груз. Отказать, понятно, я не смог. Быстро договорился насчет «Колхиды» и поехал на базу. Там действительно, едва упомянул о японской коробке, заведующая складом дала команду грузчикам начинать погрузку. Первым делом, как я заметил, в кузов бросили пустую коробку с иероглифами. Пока грузчики занимаются своим делом, решил зайти к знакомому директору базы. Тот спорил с бывшим вашим председателем райпо Хлыстуновым, с которым я не встречался с той поры, как его перевели в облпотребсоюз. Увидев меня, Хлыстунов обрадовался. Перебросились пустяковыми фразами. Чтобы не мешать, я тут же ушел и вскоре отправился в рейс с загруженной «Колхидой».

— Хлыстунов не спросил вас, зачем приехали на базу?

— Ему не до меня было. Догадываюсь, он выдавливал какой-то дефицит у директора, а тот упорно сопротивлялся.

— А вообще, что вы можете сказать о Хлыстунове?

— Заурядный торговый работник с большими связями среди бывших номенклатурщиков. Чрезмерно хвастлив и необязателен. Обещает много, но мало делает.

— Как Галактионова вас встретила, когда привезли стенку?

— Очень радостно. Грузчики быстро разгрузили «Колхиду», и я уехал. Признаюсь, на душе было отвратительно. Или во мне заговорила ревность, или недоброе предчувствие, не знаю… Чтобы успокоиться, во время разгрузки попросил у Юли закурить, хотя два года назад бросил это занятие. Она принесла пачку «Мальборо». В дороге до Новосибирска полпачки искурил.

— О похоронах что Галактионова сказала?

— Ни слова. Видите ли, чтобы не афишировать грузчикам знакомство с Юлей, я даже не выходил из кабины. При шофере же, сидевшем со мной рядом, спрашивать о тайном уговоре с могильщиком, сами понимаете, рискованно. По телефону — тоже. С того раза мы с Юлей не встречались. Девятого утром я улетел в Москву, на следующий день был уже в Лондоне. Вернувшись из загранкомандировки, первым делом позвонил Юле. Она сразу ошеломила, заявив, что нам больше нельзя встречаться. Заварилось, мол, настолько крутое дело, что неизвестно, чем закончится. Только положил телефонную трубку, приехал из Родниково Лазарь Симонович и рассказал о печальной судьбе Сони, которую, оказывается, наконец-то, похоронили по-человечески в мое отсутствие. У меня внутри все заледенело. Начались вызовы то в областной угрозыск, то в прокуратуру… А позавчера неожиданно позвонила Клара Зарецкая. Помните бухгалтера-авантюристку из «Автосервиса»?

— Помню.

— Прошлый раз, когда вы спросили — почему Асултанов не заявил о хищении трехсот тысяч со счета фирмы? — я ответил уклончиво. Причина молчания Магомета Саидовича более весома. Зарецкая была его любовницей и слишком много знала о неблаговидных поступках… — Виноградов вздохнул. — Так вот, эта преподобная Клара назначила мне встречу в ресторане новой гостиницы «Сибирь». Просидели мы с ней там очень долго, и она рассказала такое, о чем я лишь смутно догадывался. По ее словам, всю акцию, мягко говоря, по устранению Сони Оксана Черноплясова выполнила руками своего дружка Володи и бывшего мужа Юли Галактионовой Спартака. Сплелись в один узел интересы многих. Расклад такой… Спартак мстил мне за Юлю. Оксана, устранив Соню, рассчитывала со временем устранить Галактионову и добиться моей благосклонности — эта разбойница, видите ли, безумно любит меня. Кларе для прикрытия нужен был надежный паспорт, а Володя хотел завладеть пистолетом, хранившимся на даче в тумбочке.

— Как он узнал о пистолете?

— Оксана обнаружила мой тайник, когда бездельничала во время выполнения Володей декоративной отделки дачи. Почтово-телеграфные фальшивки сделал Володя. Придумала их опять же Черноплясова. Она оказалась расчетливым психологом. Зная о моем увлечении Юлей, сообразила, что, получив такое письмо, я не буду настаивать на продолжении розыска жены, и все канет в Лету. А Лазаря Симоновича решила успокоить телеграммой.

— Почему Зарецкая так здорово разоткровенничалась с вами?

— Понимаете, в гневе Клара бывает прямолинейна до циничности. Она даже о себе может рассказать такое, чего порядочная женщина никогда не расскажет. Когда мы встретились, Зарецкая была сильно раздражена. Разговор начала напрямую: «Максим Вольфович, я считаю тебя порядочным мужиком. То, что состыковался с шалашовочкой районного масштаба, пустяк. Это от твоей неопытности распознавать женщин. Лично я укладывала в постель мужиков покрепче тебя, но ты передо мной устоял. Ценю за стойкость. К чему веду такой разговор?.. Завтра поеду разбираться с Оксаной Черноплясовой. Может, мне осталось жить самую малость. Поэтому хочу раскрыть тебе глаза на колдовскую суку, чтобы ты по глупости не клюнул на ее наживку. Согласен меня выслушать?» Разумеется, я согласился. И тут Зарецкая стала рассказывать такое… По памяти трудно воспроизвести весь разговор, но смысл я запомнил. Преступный замысел Черноплясова вынашивала, видимо, давно. Осуществить же его подвернулся случай только десятого октября. В этот день Оксана с Кларой ехали в электричке на дачу в одном вагоне с Соней и видели, как та переложила из кармана платья в дорожную сумку паспорт…

— Черноплясова и Зарецкая раньше дружили? — перебил вопросом Бирюков.

Виноградов брезгливо поморщился:

— В этой компании дружбой и не пахло. Их объединял деловой интерес. Спартак через Володю обратился к Оксане с просьбой вылечить его от мужской беспомощности. Оксана взялась, но ее шаманские внушения оказались бесплодными. Тогда она пригласила Зарецкую — профессионалку в сексе, пообещав Кларе надежный паспорт. Собрались в двухкомнатной дачке, которую в прошлом году снимала в Родниково Черноплясова. Оксана для видимости провела Спартаку сеанс внушения и после небольшой выпивки уединила его с Кларой в комнату. Зарецкая оказалась на высоте — Спартак воспылал к ней страстью. После этого снова сели за стол. Засиделись до полной темноты. Спартак начал было склонять Клару на повторный «сеанс» уединения, но Оксана строго сказала ему, мол, пора идти на дело. Спартак беспрекословно поднялся и вместе с Володей ушел. Под предлогом не опоздать на последнюю электричку следом ушла Зарецкая и стала наблюдать за ними.

— Можно ли ей верить? — вновь спросил Бирюков.

— В раздражении Клара обычно не лжет. Да и факты очень убедительные приводила.

— Какие, например?

— Например, как Володя отмычкой открывал дверь. Как Спартак, разувшись перед крыльцом, с молотком в руках на цыпочках вошел в дачу. Как выносили убитую Соню и заталкивали в старенький Володин «Мерседес». Спартак хотел снять с Сони золотые украшения, а Володя его одернул, дескать, оставь, погоришь на этих цацках. Потом Володя зло сказал Спартаку: «Зачем, дурак, затылок бабе разбил? Она же мертвая была, труп уже окоченел. Взял бы что надо и вышел. Теперь возись вот, скотина, с дохлой тушей». — «Она ничком на кровати лежала. Темно. Не поймешь, то ли дрыхнет, то ли до нас кто укокошил», — оправдывался Спартак. «Пушку взял?» — «Само собой». — «А паспорт молоткастый?» — «Тоже взял. Еще на тумбочке письма какие-то лежали, и их прихватил». — «Молодец, сгодятся»… Не знаю, насколько этот диалог соответствует действительности, но Клара рассказывала очень искренне.

— Что она не поделила с Черноплясовой?

— Володя влюбился в Клару и обещал приехать к ней. Оксана об этом узнала, начала мстить. Сначала поставила под удар Зарецкую, отправив письмо и телеграмму именно из Красноярска, где Клара обосновалась, хотя первоначальный замысел, согласованный с Кларой, был отправить эти послания из какой-нибудь отколовшейся от России республики, типа Молдовы. Потом застрелила Володю…

— Из каких источников у Зарецкой такие сведения?

Виноградов грустно усмехнулся:

— Товарищ прокурор, это же мафия. В их среде нет секретов. За деньги можно узнать все, что угодно, и обо всех.

— Вы бригадира грузчиков Артема Лупова знаете? — сменил тему Бирюков.

— До некоторой степени.

— Он что, телохранителем у Галактионовой?

— Какой Артем телохранитель… Просто Юля приглашает его для страховки, когда едет в Новосибирск за покупками. Одной отправляться в дорогу с деньгами рискованно. Теперь ведь могут ограбить на любом углу.

Бирюков чуть помолчал:

— Максим Вольфович, а замужество вы не предлагали Галактионовой? Почему, став холостяком, встречались тайно?

— Предлагал. Юля ответила уклончиво, мол, нынче все так неопределенно, как на войне. Невозможно угадать, что будет завтра. В райцентре она чувствует себя уверенно, имеет здесь прекрасный дом. Конечно, при отъезде за него можно выручить вроде бы приличные деньги, но ведь это всего лишь бумажки, обесценивающиеся не по дням, а по часам. Поэтому я прекрасно понимаю Юлины колебания и настаивать не стал… — Виноградов глубоко задумался. Неожиданно он вскинул красивую голову, посмотрел Бирюкову в глаза и словно с отчаянием заговорил: — Вам, вероятно, мое увлечение Галактионовой кажется по-детски наивным, но для меня это, поверьте, настоящая трагедия. Неужели я так жестоко ошибся в Юле? Удивительная женщина! Мне никогда ее не забыть…

Глава 21

Зарецкая пришла в сознание, когда следователь оформлял показания Максима Вольфовича Виноградова, однако врачи разрешили допросить ее на следующий день после того, как перевезли Клару из реанимационной в обычную одноместную палату. Допрос вел сам Антон Бирюков в присутствии Лимакина, который следил за магнитофонной записью.

Несмотря на тяжелое состояние, внешне Клара выглядела спокойной и даже привлекательной. Говорила тихо, но без натуги, как это обычно бывает с другими ранеными. Почти с первых ответов Зарецкой Бирюков понял, что она не глупа, очень решительна и остра на язык.

Из того, что рассказал Виноградов, Клара ничего не отрицала, а по уже известным следствию достоверным фактам, которые она приводила в подтверждение своих слов, в ее осведомленности не возникало сомнений. Например, Зарецкая вспомнила, как на следующий день после «дела» Спартак Казаринов искал где-то оброненную штрафную квитанцию за безбилетный проезд в электричке десятого октября. «Ясновидение» Черноплясовой назвала шарлатанством. Как и предполагал Антон, Оксана бралась «угадывать» только в тех случаях, когда через знакомых уголовников узнавала бесспорные факты. Пыталась она и у Володи Жменькина выведать, где зарыли Софию Лазаревну, но тот, не будь дураком, «затемнил», мол, в десяти шагах к северу от старых раздвоенных у комля березок. Почему Черноплясова так рискованно взялась гадать Лазарю Симоновичу? От беспросветной дури — хотела выщелкнуться перед Максимом Вольфовичем, которого умом не сумела совратить. Об убийстве Спартака Зарецкая не знала, однако не сомневалась в том, что рано или поздно «третий должен уйти». О Галактионовой отозвалась коротко и грубо: «Шалашовка».

В конце допроса, когда заглянувший в палату лечащий врач показал на часы, дескать, пора закругляться, Бирюков спросил Зарецкую:

— Клара Васильевна, почему умный Виноградов, устояв перед вами, соблазнился Юлей Галактионовой? Нет ли в этом криминала?

— Максим Вольфович — бескорыстный джентльмен. Почему клюнул на шалашовку?.. — Зарецкая, пересиливая боль, улыбнулась. — Есть старый анекдот с тонким юмором. В сквере на скамейке, печально задумавшись, сидит проститутка. Подсаживается к ней тоже печальный актер и начинает жаловаться, как много расплодилось самодеятельных артистов и как сильно они отнимают заработки у профессионалов. Обладательница древнейшей профессий сочувствующе ему поддакивает. Выговорившись, актер спрашивает: «А вы почему печальны?» — «Нам тоже самодеятельность мешает», — вздохнула проститутка.

— Понятно, — сдерживая улыбку, сказал Антон. — И еще один вопрос… Чем Оксана Черноплясова вам насолила, что даже убить ее намеревались?

— Это она, шарлатанка, чуть не убила меня вместо того, чтобы без звука возместить материальный ущерб, нанесенный ее дурацкими выдумками.

— Но стрельбу начали вы…

— Я хотела достать носовой платок. Едва сунула руку в сумочку — овчарка, лежавшая в углу, вскочила и ощетинилась. Знающие люди предупреждали: если Оксана не успокоит собаку, та сразу кинется, как только вытащу руку. Гляжу Оксане в глаза — молчит. Спрашиваю: «Долго псина будет стойку держать?» — «Пока не извинишься…» Каюсь, не хватило выдержки… Я знала, что шарлатанка не с пустыми руками меня встречала, но от ее наглости не могла сдержаться и, кажется, уложила овчарку…

В прокуратуре Бирюкова поджидал приехавший из Новосибирска Шахматов. Привезенные им показания Черноплясовой относительно Софии Лазаревны совпадали с показаниями Зарецкой. Оксана лишь не хотела брать на себя роль вдохновительницы «дела» и старалась доказать, будто до этого додумались сами Казаринов и Жменькин. По изворотливости ума «шарлатанка» заметно уступала Кларе, а вот наблюдательностью бог ее не обидел. Так, она подметила, что оброненную Спартаком штрафную квитанцию, когда сидели за столом, тайком подобрал Жменькин. Это наводило на мысль: квитанция оказалась на месте захоронения Софии Лазаревны не случайно. Ксива заранее подставлял Спартака на случай провала. О неудавшихся похоронах Казаринова в ночь на Ивана Купалу Оксана слышала на автозаправке в райцентре. Поэтому при «гадании» Славе Голубеву упомянула видящиеся ей кресты.

— А кто Ксиву застрелил? — спросил Бирюков.

— Черноплясова, — ответил Шахматов. — Оправдывается, будто сделала это в целях самообороны. Ехали, мол, в «Мерседесе» из Родниково в Новосибирск. Жменькин под предлогом заехать к другу свернул на проселочную дорогу. Шел густой снег. На одном из поворотов «Мерседес» забуксовал. Оксана стала вылезать из машины, чтобы подтолкнуть, и услышала за спиной щелчок. Оглянулась — Жменькин повторно взводил курок. Среагировала мгновенно. Вырвала у Ксивы пистолет и в упор влепила ему пулю. Оказывается, первый раз «Вальтер» дал осечку. Исследование гильзы, которую Оксана сохранила для своего «оправдания», подтвердило это. Черноплясова вроде под счастливой звездой родилась. При попытке застрелиться ее ведь тоже спасла осечка. Все другие патроны во время экспертизы сработали четко.

— Кому суждено быть повешенным, тот не утонет, — сказал Бирюков. — Есть еще новости, Виктор Федорович?

— Вчера арестовали Хлыстунова. За уцененные стенки собрал на взятках около ста тысяч.

— Наша Юлия Николаевна тоже кинула ему «на лапу»?

— Нет, Галактионова среди взяткодателей не числится.

Бирюков посмотрел на часы:

— Что-то ее телохранитель задерживается…

Вызванный по повестке Артем Лупов явился в прокуратуру с опозданием на целый час. Он добросовестно повторил свои прежние показания, но сверх того — ни слова. Бирюков встретился взглядом с настороженными глазами бригадира грузчиков:

— Теперь расскажи, хорошо ли охранял Галактионову?

— Я не из КГБ, чтобы охранять, — буркнул Артем.

Бирюков показал фотографию, где Лупов подсаживал Юлю в вагон электрички:

— А это что?..

— Это случайно встретились с Юлей на вокзале. Чтобы не скучать в дороге, сели в один вагон.

— За что же Спартаку обещал свернуть шею, как куренку?

— Ну, блин, кто вам такое сказал?! — возмутился Лупов.

— Это ты сказал «блин» Спартаку, — быстро подловил Бирюков. — Чтобы не тянуть время, можем прокрутить магнитофонную запись. Рассказывай, Артем, все начистоту, пока не поздно. Будешь увиливать, задержим по подозрению в убийстве. Посидишь в изоляторе, одумаешься и заговоришь…

Лупов не стал искушать судьбу. После недолгого раздумья, вроде бы с сожалением, признался, что Галактионова уговорила его в телохранители за пятьсот рублей в месяц. Боялась одна ездить с деньгами, да и Спартак Казаринов последнее время стал ей крепко досаждать. Согласившись на не особо обременительное занятие, Лупов первым делом «вправил мозги» Казаринову. Спартак отстал от Галактионовой, но вдруг опять зачастил к ней. Юля упрекнула Артема, что он плохо выполняет обязанности охранника и предупредила, мол, если не исправишься, придется нанять другого, скажем, Колю Санкова, который под пьяную руку разделается со Спартаком проще, чем с назойливой мухой. Терять халтурный «приварок» Лупову не хотелось, и он усилил бдительность.

Четвертого июля, когда всей бригадой обмывали получку на природе за птицефабриковской свалкой, неожиданно появившийся там Казаринов, разболтавшись, насторожил Артема, жившего на той же улице, что и Юля, через две усадьбы от нее. По пути домой Лупов зашел к Галактионовой. Веселая раскрасневшаяся Юля готовила на кухне ужин, как будто ждала гостей. Артем предупредил ее, что Спартак собирается учинить какую-то пакость, но Галактионова небрежно отмахнулась: «Я у него ключ забрала. Будет стучаться — не открою. Сегодня не карауль меня».

Лупов, придя домой, сразу завалился спать. Поздно ночью его разбудил телефонный звонок. Перепуганным голосом Юля прокричала:

— Артем, беги ко мне! Спартак дверь ломает…

Натянув джинсы, Лупов со всех ног бросился к дому Галактионовой. Когда прибежал туда, Казаринов уже взломал дверь веранды и, пытаясь прорваться в дом, барахтался с Юлей. Увидев ворвавшегося на веранду Артема, он безумным взглядом уставился на дверь прихожей и прохрипел:

— Там Юлькин фраер. Если сейчас же не выложит мне полста тысяч, удушу гада…

Лупов молча схватил Спартака за руки. Словно мешок взвалил его себе на плечи и потащил к взломанной двери. Внезапно сзади раздался глухой удар. Звонко брызнули стекольные осколки. Сопротивлявшийся Казаринов сразу обмяк. Лупов удивленно обернулся — с горлышком вдребезги разлетевшейся бутылки в руке на него тупо смотрел пьяный Хлыстунов…

Под напором неопровержимых улик и свидетельских показаний о дальнейшем поведала сама Галактионова. Поняв, что сухой ей уже не выйти из «мокрого» дела, Юля призналась, что рискнула принять Хлыстунова на ночь за почти бесплатную мебельную стенку, которую тот пообещал организовать в ближайшие дни. Обреченным голосом, поминутно вытирая скомканным платочком бегущие по щекам слезы, она подтвердила показания Виноградова. Рассказала, как убежал перепуганный Лупов, а быстро протрезвевший Хлыстунов упрятал в лежавшую у крыльца коробку труп Спартака. Вместе с Хлыстуновым долго соображали, где бы эту упаковку зарыть. Мысль о кладбище пришла в голову Юле, но громоздкая коробка не входила в хлыстуновскую машину. Тогда пятого числа ночью Хлыстунов приехал из Новосибирска на старой «Тойоте», взятой у какого-то знакомого кооператора, и увез коробку к Гурьяну Собачкину. Всегда к концу дня пьяный, могильщик об этом не знал. В первую ночь зарыть не успели. С шестого на седьмое июля за полночь пришли к кладбищу пешком. Юля была в джинсах и в кепке. Отыскивая место, где Собачкин обещал Виноградову вырыть яму, в темноте она запуталась, и Спартак оказался в чужой могиле. Дальше началась нервная гонка по заметанию следов…

Из прокурорского кабинета после допроса Галактионова ушла с таким удрученным видом, что казалось, будто окружающего для нее не существует. Тягостное настроение было и у Бирюкова с Лимакиным. Следователь облокотился на подоконник и задумчиво стал смотреть в распахнутое окно. Вдруг он воскликнул:

— Ну лихая стервочка! Уже марафет наводит…

Бирюков подошел к окну. У цветочных клумб возле входа в прокуратуру сосредоточенная Юля, глядя в небольшое круглое зеркальце, старательно подкрашивала тушью поблекшие от слез ресницы.

1992 г.

Content

Михаил Черненок

― ПОРОЧНЫЙ КРУГ ―

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

― СИРЕНЕВЫЙ ТУМАН ―

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21