Михаил Черненок

― ТОЧКИ ПЕРЕСЕЧЕНИЯ ―

Повесть

Глава I

Столь дерзкое преступление в райцентре случилось впервые.

В одиннадцатом часу вечера, когда теплый июньский день не успел еще угаснуть, шестидесятилетний кладовщик угольного склада Семен Иванович Тюленькин подъехал в собственной «Ладе» к пологому берегу неширокой речки, лениво петляющей в зарослях тальника через городок. Неподалеку от берега, среди густых тополей, находился районный Дом культуры, где под бодрую музыку беззаботно веселилась молодежь. Справа, над тальниковыми кустами, высился деревянный пешеходный мост к железнодорожному вокзалу. На мосту несколько подростков бренчали гитарами.

Тюленькин разделся до трусов, неторопливо вымыл автомашину и, надумав искупаться, зашел за тальниковые кусты на песчаный откос берега. Там сидел незнакомый парень в темных очках, при шляпе. Он попросил у некурящего Тюленькина закурить. Тот, понятно, отказал. Тогда парень выхватил из кармана револьвер и толкнул онемевшего от страха кладовщика в кусты. Повалив Тюленькина на землю, кляпом из носового платка заткнул ему рот, связал по рукам и ногам бельевым шнуром и укатил в тюленькинской «Ладе» неизвестно куда.

Развязали кладовщика подростки-гитаристы, когда старик вытолкнул языком кляп и закричал диким голосом. Кое-как натянув одежду, Семен Иванович прибежал в районную милицию. Худые угловатые плечи Тюленькина вздрагивали в нервном ознобе. Он болезненно морщился, часто прикладывал ладонь к большущей ссадине на лысой макушке и посиневшим распухшим языком слизывал кровь, сочившуюся из надорванного уголка губ.

В кабинете начальника отделения уголовного розыска Антона Бирюкова, несмотря на распахнутое настежь окно, было душно. Могучие сосны за окном источали густой хвойный запах, Бирюков терпеливо выждал, пока потерпевший мало-мальски пришел в себя, и попросил его рассказать о случившемся подробно. Тюленькин всхлипнул:

— Вышиб, стервец, из памяти все подробности.

— Не торопитесь, внешность парня вспомните…

— Ну я ж вроде говорил… Высокий, не ниже вас… В плечах тоже — богатырь.

— Одет как?

Кладовщика будто передернуло.

— Рубаха, кажись, синяя, а штаны… джинсы, что ли… — Тюленькин глубоко вздохнул. — Нет, не помню. Когда я подошел к берегу искупаться, он, как вроде спрятавшись за кустами, рукав у коричневой куртки отмывал.

— Что на рукаве было?

— Вроде бы кровь… — кладовщик встретился с внимательным взглядом Бирюкова и втянул голову в плечи. — А может, и не кровь. Может, это мне со страху показалось.

— Лицо у парня какое?

— Неприметное.

— А поточнее?..

— Бледное, вроде как с севера он приехал или из колонии только что вышел. На груди это… наколка картины товарища… простите, художника Шишкина «Три богатыря».

— Васнецова.

— Что?

— «Трех богатырей» художник Васнецов написал.

— Разве?.. А мне помнится, Шишкин…

— Сколько лет парню?

— Затрудняюсь сказать.

— Примерно, Семен Иванович.

Тюленькин мучительно наморщил лоб:

— Лицо совсем молодое, вроде еще к бритве не приучено, так что… Но физически ужасно здоровый. Как принялся обкручивать меня шнуром, думал, все косточки, зверюга, поломает.

— Откуда у него взялся шнур?

— Из моей машины. Я сдуру сам предложил парню… Он, значит, это… говорит: «Дедок, не угостишь веревкой?» — кладовщик, зажмурясь, покрутил головой. — То есть это… насчет угостить он про курево спрашивал. Я в ответ, дескать, некурящий… Тогда парень, значит, и говорит: «Может, негодной веревки метра три-четыре найдется?» Я ему толкую, мол, пошарь в машине. Он сходил до «Лады», вернулся со шнуром и сразу — револьвер мне под нос.

— Какой револьвер?

— Самый настоящий — системы наган. Я, к вашему сведению, в молодости десять годов на районном элеваторе охранником трудился и подобную систему револьверов наглядно изучил. Затрудняюсь утверждать, заряженным ли оружие было, но то, что натуральный наган, голову даю на отсечение.

— Зачем парень просил веревку?

Тюленькин уставился на Бирюкова слезящимися глазами:

— Как зачем?.. Чтобы меня в бараний рог скрутить.

— Так и сказал?

— Понятно, не так. Вообще, он не объяснял, для чего веревка надобна. Попросил — и все. А я, старый дурень, нараспашку расщедрился…

— Волосы у парня какие? — снова задал вопрос Антон. — Может, хоть что-то из характерных примет запомнили?

— Волос у него почти нету. Вроде солдата-новобранца, видать, недавно под машинку был оболванен. На два пальца, не больше, отросли. А из примет, считай, одних «Богатырей» Шишкина, простите, художника Васнецова только и запомнил.

— Вы сказали, что парень был в рубахе…

— Ага, кажись, в синей.

— Как же на его груди татуировку увидели?

Тюленькин, словно задыхающаяся рыба, широко раскрыл рот и молча уставился на Антона.

— Убей — не знаю, как… — наконец выдохнул он. — Помутил, стервец, мою память. Голова как ватой набита…

— Я полагаю, парень давно на меня зуб имел, только удобного случая ему не подворачивалось, чтобы завладеть моей «Ладой». Видите ли… раньше, когда разрешалось законом, песцов я держал. Вот, значит, некоторые завистники и считают, вроде автомашина мною куплена на нетрудовые доходы, И этот — с наганом — песцами меня попрекнул.

— Откуда же ему о песцах известно?

— Сам не пойму. Спекуляцией я не занимался, с рук шкурками не торговал. Все до последней шкурочки — в райповскую заготконтору, как по закону было положено. Поверьте, ей-богу, не вру. И вот… Страшно подумать, средь бела дня ограбили… — губы Тюленькина мелко задрожали, и он вдруг слезно запричитал:

— Ой, пропала моя «Ладушка», ой, пропала…

— Найдем вашу «Ладу», — остановил причитания Бирюков.

— Это когда еще найдете! А теперь-то чего делать? Как думаете, если сейчас забегу домой к прокурору, поможет?..

— Лучше сходите в больницу и возьмите там справку о телесных повреждениях. Она понадобится в суде.

— Какой суд! Парень ведь с револьвером. Его за милую душу не поймаешь.

— Поймаем, — сказал Бирюков. — Постарайтесь, Семен Иванович, все-таки вспомнить подробности нападения на вас.

— Нет, нет! Чем больше прихожу в себя, тем сильнее из головы все вылетает, — Тюленькин нетерпелива заерзал на стуле. — Пожалуй, пойду я в больницу, а?..

Глава II

Утреннее оперативное совещание при начальнике РОВД шло вяло. По докладу дежурного, кроме нападения на Тюленькина и угона его «Лады», ничего существенного за прошедшие сутки в районе не случилось. Начальник райотдела подполковник Гладышев подробно расспросил Бирюкова о намеченных оперативных мерах по розыску угнанной машины, сделал несколько пометок и своем блокноте и хотел уже закрыть совещание. В это время из Новосибирска позвонил начальник отдела управления уголовного розыска УВД области майор Шахматов и попросил подполковника детально рассказать об обстоятельствах нападения на Тюленькина.

Хмуро поглядывая из-под седых кустистых бровей на Бирюкова, словно тот был виновен в случившемся, подполковник доложил о происшествии. Наступила пауза. Шахматов, видимо, с кем-то советовался.

— Уточните цвет угнанной машины и ее номер, — вдруг сказал он подполковнику.

Гладышев заглянул в раскрытый блокнот:

— Автомашина вишневого цвета, номерной знак: Е пятьдесят семь шестьдесят два НБ — Елена, Николай, Борис.

— Пусть Бирюков срочно позвонит мне.

— Есть, позвонить вам, — Гладышев встретился с Бирюковым взглядом и прикрыл телефонную трубку ладонью. — Срочно позвони Шахматову.

Антон вышел из кабинета начальника райотдела. В коридоре, понуро прислонившись плечом к стене, стоял Тюленькин. Выглядел кладовщик на этот раз по-сиротски: под пиджаком — старая, неопределенного цвета рубаха, мятые сатиновые брюки с заплатами на коленях, на босых ногах — разбитые сандалеты. На лысой макушке белела широкая наклейка лейкопластыря, а кровоточивший вчера уголок губ был прижжен йодом. Едва завидев Бирюкова, Семен Иванович принялся суетливо шарить по карманам пиджака. Будто опасаясь, что ему не дадут вымолвить слова, заторопился:

— Я вот принес медицинскую справочку, как велели, и хочу сообщить, что вчерашним вечером шофер с угольного склада возвращался в райцентр из Мошкова и в пути встретился с моей «Ладой»….

Бирюков пригласил Тюленькина в кабинет. Стал выяснять подробности. К сожалению, Семен Иванович мало что смог добавить. Шофер, встретивший в пути вишневую «Ладу», узнал ее по номерному знаку, а кто сидел за рулем и сколько в машине было пассажиров, не разглядел. Не запомнил он и точного места, где встретилась «Лада». Пришлось Антону попросить Семена Ивановича подождать несколько минут в коридоре, чтобы без посторонних переговорить по телефону с майором Шахматовым.

Шахматов ответил сразу и обрадовал. Автомобиль «Лада» с номером Е 57–62 НБ — полностью исправный, но с пустым топливным баком — обнаружен сотрудниками ГАИ на обочине Мошковского шоссе, у окраины Новосибирска.

— Странно, Виктор Федорович, — заговорил Бирюков. — Почему угонщик выбрал путь от нас в Новосибирск через Мошковское шоссе? Эта окольная дорога в два раза длиннее, чем магистральная трасса.

— Вероятно, опасался, что на трассе могут задержать, и поехал проселками, где постов ГАИ, как известно, нет. У меня серьезную тревогу вызывает то, что угонщик «Лады» вооружен.

— По-моему, он в Новосибирске сейчас.

— Ориентировку уже распространили… — Шахматов, словно раздумывая, помолчал. — Не преувеличил ли Тюленькин физические достоинства своего обидчика?

— У страха глаза велики. Однако не думаю, чтоб слишком преувеличил. Старик усиленно нажимает на татуировку «Трех богатырей»… У тебя никого нет на примете с такой картинкой?

— Нет. Меня заинтересовало другое. На прошлой неделе у нас в городе совершено нападение на шофера такси. Как и в вашей ориентировке, преступник был вроде бы в синей рубахе и в джинсах, вооружен наганом. Пулю нашли. Но комплекция его и повадки иные: рост не выше среднего, худощавый, пуглив…

— А шляпа, темные очки, коричневая куртка?..

— Этого не было. На голове — летняя кепочка. Угрожая оружием, потребовал у таксиста выручку. Тот оказал сопротивление, тогда преступник выстрелил в упор и скрылся. Таксист находится в тяжелом состоянии. Возможно, не выживет. Уточни у Тюленькина внешность угонщика «Лады» и перезвони мне.

— Могу уточнить прямо сейчас. Тюленькин — в коридоре. Позвать?..

— Зови, уточняй.

Бирюков пригласил Семена Ивановича в кабинет. Стараясь держать телефонную трубку так, чтобы Шахматову был слышен разговор, попросил Тюленькина еще раз вспомнить внешность нападавшего на него парня. Кладовщик уставился взглядом в пол и, как зазубренный урок, повторил прежние показания. Бирюков стал задавать уточняющие вопросы, однако Шахматов сказал:

— Не трать, Антон Игнатьевич, телефонное время. Направь потерпевшего к нам. Ему так или иначе ехать в Новосибирск, чтобы автомашину забрать. Появится что-то новое — немедленно звони.

Тюленькин, узнав, что надо ехать в управление уголовного розыска области, не на шутку перепугался. У него оказалось столько работы на угольном складе — дыхнуть некогда! Когда же Антон сказал, что «Лада» нашлась и находится в Новосибирске, Семен Иванович мгновенно позабыл о работе.

Бирюков задумался. Поведение старого кладовщика казалось подозрительным. Это настораживало. Антон нажал клавишу селектора и попросил Голубева:

— Слава, организуй мне встречу с Шуриком Ахмеровым.

— Игнатьич, телепатия существует! — воскликнул Голубев. — Минуту назад я позвонил директору промкомбината, чтобы срочно направил Шурика к нам в райотдел.

— Как появится — сразу ко мне.

— Есть, сразу к тебе!

Ахмеров оказался белобрысым, заикающимся от волнения пареньком, которому с виду можно было дать не больше шестнадцати лет. На самом деле, как узнал Антон, в прошлом году Шурику исполнилось восемнадцать, в связи с чем ему пришлось после совершеннолетия около года отбывать наказание не в воспитательной колонии, где содержатся несовершеннолетние правонарушители, а в исправительно-трудовой, вместе со взрослыми преступниками.

— Понравилось там? — стараясь издали подойти к интересующей теме, спросил Антон.

Шурик смущенно улыбнулся:

— В в-воспитательной, у малолеток, лучше.

— Тебе, дружок, теперь уже в воспитательную не попасть. Только в исправительно-трудовой будешь отбывать наказание, если пойдешь по прежней дорожке.

— Я вообще за-закаялся туда попадать.

— А за что сел?

— За школьный ма-магнитофон.

— Украл?

— Ну. В Новосибирске на барахолке толкнул за сто рублей. Хотел за-заграничные джинсы купить.

— Житья не было без заморских штанов?

— Д-да н-ну их! Сам себе за-заморочил голову. Дружки в импорте рисуются. Хотел всех пе-переплюнуть.

— С теми, с кем отбывал наказание, не встречаешься?

На лице Ахмерова появилось удивление:

— Зачем встречаться? В колониях больше — одни ханыги.

Антон помолчал.

— Скажи, Шурик, ты не знаешь молодого здорового парня, у которого на груди татуировка — «Три богатыря»?

— Ка-ка-кажется, не знаю, — заикаясь сильнее обычного, ответил Ахмеров.

— А если честно, Шурик?..

Ахмеров мялся, опустил глаза, словно решал: говорить — не говорить. Наконец сказал:

— «Трех богатырей» Савка Вожегов в колонии вы-вы-колол.

Бирюков мгновенно сосредоточился:

— Кто он? Где теперь?

Шурик покосился на молчаливо сидящего Голубева, вздохнул и, с трудом преодолевая заикание, медленно стал рассказывать. Наказание Ахмеров отбывал в Красноярском крае, где и познакомился с Вожеговым. Когда Шурика перевели в исправительно-трудовую колонию, Савелий уже больше месяца находился там. До этого, будучи, как и Шурик, несовершеннолетним, он год и десять месяцев пробыл в воспитательно-трудовой колонии. Судимость у Вожегова, по его словам, была за хулиганство. Говорил, что «на спор с огольцами пырнул ножом одного пузана». Освободился Савелий на неделю раньше Шурика и сказал Ахмерову, что сразу поедет в Минск, к родителям. А еще он хвастался, будто знает в лесу под Минском потайной немецкий склад оружия, оставшийся от войны. В этом складе всяких разных пистолетов и патронов — тьма-тьмущая!

— В наш район Вожегов не собирался заглянуть? — спросил Бирюков.

Шурик крутнул головой:

— Нет, не собирался. Чего Савке тут делать?..

— Допустим, у тебя погостить.

— Нужны мне такие гости!

— Адресами-то, наверное, обменялись перед расставанием?

— Нет.

— Честно, Шурик, говори.

— Че-честное слово, я Савкин адрес не знаю, — Ахмеров смущенно потупился. — Он, правда, мой адресок на всякий случай за-записал.

— Значит, мог Вожегов у нас появиться?

— Зачем?.. Я всем париям в колонии сказал, что с прошлым за-завязываю намертво.

Бирюков обстоятельно стал выяснять внешность Вожегова. По словам Ахмерова, тот выглядел примерно так, как описал угонщика «Лады» кладовщик Тюленькин. Когда Шурик вышел из кабинета, Голубев со свойственной ему горячностью заговорил:

— Игнатьич, по-моему, потерпевший старикан наделал много шума из ничего. Выдумал вооруженного бандита! Ну, действительно, зачем тому же Вожегову ехать из Минска в Сибирь? И, тем более, в наш район! Золотых россыпей у нас нет…

— Ты вот что, Слава, — остановил Антон, — проверь все последние связи Ахмерова. О Тюленькине хорошенько разузнай.

…Прошло несколько дней. Занятый текущими делами, Антон Бирюков внимательно следил за поступающими из управления внутренних дел ориентировками. Надеялся, что если не в Новосибирске, то в каком-либо районе области вот-вот объявится след преступника. Однако тот как в воду канул.

Глава III

Проснулся Бирюков от телефонного звонка. Первым делом машинально глянул на тикающий у изголовья будильник — стрелки показывали половину шестого утра. Звонок повторился.

— Слушаю.

— Антон Игнатьевич… — раздался в трубке голос дежурного по райотделу. — Извините за столь раннее беспокойство. В Рожневском урочище разбитая автомашина «Жигули» обнаружена. На переднем сиденье, рядом с водительским местом, засохшая лужа крови…

— Через десять минут буду в отделе! Собирайте следственно-оперативную группу.

Утро выдалось удивительно тихим. Едва взошедшее июньское солнце ослепляюще сияло над горизонтом у кромки голубого безоблачного неба. В дежурной части Бирюков появился первым из оперативников. Кроме разговаривающего по телефону дежурного и шофера служебной машины, здесь, на диванчике, устало клевал носом черноголовый подросток.

— Вот этот гонец загадочную весть принес, — показывая взглядом на подростка, тихо проговорил шофер.

— Ты чей, мальчик?

— Борька Муранкин.

— Так что же, Боря, в Рожневском урочище случилось?

Глаза Муранкина стали тревожными, он быстро-быстро заговорил:

— Мы всем классом еще в субботу утром пошли в поход. Ночевали у Рожневки, а вчера, в воскресенье, хотели побродить по урочищу. Там сплошная глухомань, интересно. В одно место забрались, в другое и перед вечером на «Жигули» наткнулись. Дверка открыта. Никого поблизости. Заглянули в машину — там засохшей крови полным-полно, даже стекла забрызганы…

В помещение дежурной части один за другим стали входить участники следственно-оперативной группы: рослый, с густыми пучками седых бровей начальник районного отдела внутренних дел подполковник Гладышев; грузноватый пожилой районный прокурор Белоносов: худенький, похожий на студента-практиканта следователь прокуратуры Петр Лимакин с неизменным поношенным портфельчиком; замкнуто хмурый эксперт-криминалист капитан милиции Семенов и проводник служебно-розыскной собаки высоченный сержант Онищенко. В «дежурке» сразу стало тесно.

— Все собрались? — окинув быстрым взглядом присутствующих, спросил прокурор.

— Доктора нет, — ответил Антон Бирюков.

Как раз в этот момент в дежурную часть заглянул круглолицый, с большими залысинами судебно-медицинский эксперт Борис Медников. Поправляя на плече ремень служебной сумки, пробурчал:

— Чего телитесь, сыщики? Я уже место в машине занял. Скоро поедем?

Прокурор чуть улыбнулся:

— Вот ловкач, из любого положения выход найдет. Поехали, товарищи, по пути надо еще понятых прихватить.

Плотно забитый оперативниками восьмиместный милицейский «уазик» недолго поколесил по окраинным улочкам спящего райцентра и выехал на широкую щебеночную дорогу. По днищу машины забарабанили камешки. Вдоль дороги зеленели под утренним солнцем колхозные поля. Среди них, как одинокие кораблики в безбрежном море, темнели березовые рощицы. Монотонное гудение мотора убаюкивало. Уставший за бессонную ночь Борька Муранкин по-детски доверчиво прижался головой к плечу Бирюкова, закрыл глаза и глубоко засопел.

Миновав поля, дорога свернула в густой лес. Стало сумрачно. Укрытая деревьями колея была влажной от росы. «Уазик» сбавил скорость и, покачиваясь с бока на бок, покатил по разбитой автомашинами колее. Очнувшийся Борька уставился сонными глазами в смотровое стекло.

— За этим лесом, мимо Рожневки, есть дорога к урочищу. По ней с километр надо проехать, — сказал он.

— Там, где Мошковский район начинается? — спросил подполковник Гладышев.

— Нет, кажется, в нашем районе.

Лес кончился неожиданно, и на взгорке показалось старинное село Рожневка. Заехав туда за понятыми и кое-как втиснув их в переполненный «уазик», свернули с наезженного большака на поросшую травой проселочную дорогу, дальний конец которой словно упирался в угрюмо чернеющее урочище. На опушке желтела большая туристская палатка и тянулся к небу чуть приметный сизоватый дымок костра. Как только «уазик» подъехал к костру, его сразу обступили подростки. Участники следственно-оперативной группы выбрались из машины. Мальчишки, увидев высоченного сержанта с овчаркой на поводке, испуганно попятились.

— Чего оробели, добры молодцы? — отряхивая полы запылившегося пиджака, спросил прокурор. — Где ваша находка?

— Идемте, покажу, — раньше всех ответил Муранкин.

— Подожди, — остановил Борьку прокурор. — Вам, хлопчики, здесь больше делать нечего. Мы одни управимся. Складывайте палатку и топайте до дому. — Прокурор повернулся к Онищенко.

— Попробуй применить Барса…

Онищенко удлинил поводок. Барс, почуяв свободу, вроде для разминки сделал небольшой круг и потянул сержанта к урочищу. За сержантом цепочкой двинулись остальные участники оперативной группы и понятые — пожилая техничка и председатель исполкома сельского Совета из Рожневки.

Случайно обнаруженные подростками «Жигули» утопали в густой высокой траве по самую крышу, будто автомашину загнали сюда специально, чтобы упрятать от людских глаз. Судя по тому, что в траве не было видно автомобильного следа, напрашивался вывод: со дня въезда «Жигулей» в урочище прошло, по крайней мере, не меньше недели. Путь, по которому проехала машина, можно было определить лишь по надломленным молодым деревцам, Из-за давности времени Барс, конечно, след не взял. Покружив сержанта по урочищу, он приплелся к машине и, словно извиняясь за свою беспомощность, понуро опустил голову.

— Онищенко, давай переквалифицируем кобеля на уток. Больше от него пользы будет, — с усмешкой глядя на собаку, сказал судмедэксперт Медников.

Сержант промолчал. Следователь Петр Лимакин и эксперт-криминалист Семенов принялись осматривать машину. Антон Бирюков тоже заглянул в открытую переднюю дверцу. На правой части сиденья чернело большое пятно засохшей крови. Несколько размазанных кровяных пятен темнели на правой передней дверце и на дверном стекле. Антон подошел к приоткрытому багажнику машины — там лежали измазанная землею штыковая лопата с коротким черенком, полиэтиленовое ведерко и свернутый по окружности стальной буксировочный трос. Окинув взглядом эти обычные шоферские принадлежности, Антон ногою пригнул траву и увидел номерной знак А 19–82 НБ. Машина была белого цвета. Судя по ориентировке УВД, принадлежала она разыскиваемому Геннадию Митрофановичу Зоркальцеву.

Бирюков достал из кармана пиджака ориентировку и показал ее подполковнику Гладышеву. Тот нахмурил седые брови, быстро прочитал текст, порассматривал приклеенную фотографию и молча передал листок прокурору.

— Машина нашлась, но где же хозяин?.. — вроде сам себя спросил прокурор. Повернувшись к кинологу, сказал: — Онищенко, заставляй Барса работать. Труп надо искать…

По требовательной команде сержанта Барс неохотно заводил носом, сунулся было в глубь урочища, затем вернулся к «Жигулям» и потянул проводника мимо надломленных деревцев к проселочной дороге, до которой было всего каких-нибудь пятнадцать-двадцать метров. Вскоре он возвратился, и оперативники поняли, что надежды на взятие собакой следа никакой нет.

Больше трех часов следственно-оперативная группа проработала в урочище, однако предполагаемого трупа обнаружить так и не удалось, хотя, по утверждению судмедэксперта Медникова, при столь большой потере крови человек выжить не мог, если, конечно, ему не оказать своевременную помощь. Здесь же, в урочище, провели первое обсуждение создавшейся ситуации. Выводы оказались неутешительными. Более-менее уверенно можно было сделать всего одно предположение: потерпевшим явился человек, сидевший в машине рядом с водителем. Долго обсуждали вопрос: из-за чего загнали машину в урочище? Учитывая, что топливный бак «Жигулей» наполовину был заполнен бензином, пришли к выводу: преступник не мог ликвидировать столь обильные следы крови и вынужден был упрятать автомобиль в лесу, рассчитывая, что в этой глухомани вряд ли кто в ближайшее время его обнаружит.

— Обратите внимание, — сказал понятым следователь Лимакин, — ключ зажигания оставлен в автомобиле. Это мы запишем в протокол.

— Что-то серьезное тут сотворилось, — тихо произнесла перепуганная женщина-понятая.

— Убийство — вот что, — авторитетным тоном председатель сельисполкома ответил ей.

Сразу по возвращении из Рожневского урочища Антон Бирюков созвонился с майором Шахматовым и подробно доложил о запрятанных в лесу «Жигулях» Зоркальцева.

— Зеленой фетровой шляпы и коричневой японской куртки в машине не оказалось? — спросил Шахматов.

— Разве они там были? — в свою очередь задал вопрос Антон.

— Жена Зоркальцева утверждает, что были. Поэтому мы и в ориентировке их указали.

— В шляпе, в коричневой куртке был угонщик «Лады» Тюленькина. К тому же, темные очки…

— Нет, что-то здесь другое. Во-первых, Зоркальцев уже не юношеского возраста, во-вторых, он без всяких татуировок, да и угон машин — не его амплуа.

— Кто он, этот Зоркальцев?

— Инженер. Работал последнее время в конструкторском бюро одного из заводов. Недавно уволился. Личность довольно интересная, по телефону не расскажешь. Давай мы с тобой встретимся. Попроси криминалиста Семенова срочно сделать фотоснимки, если удалось что-то изъять на дактилопленку в зоркальцевской машине, и завтра приезжай с ними в управление. И группу крови надо определить.

— Зоркальцев не привлекался к уголовной ответственности?

— Нет, но его делом сейчас занимается областная прокуратура. Приедешь — узнаешь.

— По Вожегову нового ничего нет?

— Из Минска прислали фотографию. Вчера мы отправили вам. Пусть следователь проведет опознание по фото. И еще одна новость. Ознакомься с телеграммой Тюменского УВД, она сегодня утром к вам в райотдел должна была поступить.

На этом разговор с Шахматовым закончился. Бирюков прижал трубку к телефону и тут же набрал номер Голубева. Слава на вопрос Антона сказал, что телеграмма из Тюмени и фотография Савелия Вожегова в отдел поступили.

— Еще, Игнатьич, тебе пришло какое-то личное письмо из Новосибирска, — добавил он. — Принести?..

— Неси.

Через минуту Голубев уже был в кабинете Бирюкова. Антон сразу прочел телеграмму:

«Начальникам горрайорганов внутренних дел, линейных отделов милиции. Ориентировочно между 5 и 8 числами июня ввиду острой сердечной недостаточности скончался сотрудник ведомственной охраны Колчин Демьян Леонтьевич 1927 года рождения, сопровождавший перевозимый по железной дороге гусеничный вездеход „Тюменьгеологии“. Платформа с вездеходом отправилась от станции Минск в составе грузового поезда 3 июня, Труп обнаружен завернутым в брезент под вездеходом 12 июня, когда платформа прибыла в пункт назначения — на станцию Тюмень. У охранника похищен револьвер системы наган № 18910 выпуска 1939 года с семью боевыми патронами. При обнаружении указанного оружия просим незамедлительно информировать управление уголовного розыска Тюменского УВД».

— Что, Славик, скажешь по этому печальному поводу? — вторично перечитывая телеграмму, спросил Голубева Бирюков.

— Сегодня понедельник — день тяжелый, — скороговоркой ответил тот.

— Абстрактный ответ.

— Ну, если без абстракции, то незавидное происшествие досталось Тюменскому розыску. Даже предположительно не знают, кто утащил у охранника наган.

— А станция Минск ничего тебе не подсказывает?

— Минск?.. — Голубев задумался, — Первого июня в Минске потерялся Савелий Вожегов… Третьего — из Минска отправилась платформа с вездеходом. В пути следования неизвестный преступник увел у охранника наган, а… одиннадцатого числа сего месяца какой-то сорвиголова с «Тремя богатырями» на могучей груди напал с наганом на гражданина Тюленькина и угнал его «Ладу». Правильно мыслю, товарищ начальник?

— Правильно, — Бирюков достал ориентировку на Зоркальцева. — А теперь, мыслитель, ознакомься вот с этим документом…

Голубев, пробежав взглядом текст, воскликнул:

— Оригинальное совпадение! Одиннадцатого июня утром из Новосибирска исчез гражданин Зоркальцев. Вечером того же дня у нас, в райцентре, совершено вооруженное нападение на Тюленькина. У преступника были шляпа, коричневая куртка, темные очки… Как сказал бы Боря Медников, черт-те что и сбоку бантик. Предлагаю версию: Вожегов, завладев наганом, встретился в Новосибирске с Зоркальцевым…

— Дальше?..

— Дальше, Игнатьич, пока не знаю.

— Жаль, что не знаешь…

Бирюков отложил телеграмму и вгляделся в присланную майором Шахматовым фотографию Савелия Вожегова. Снимок был сделан без малейшей претензии на художественность. Со стандартного «фаса» смотрел коротко стриженный губастый подросток с удивительно добродушным лицом. За время работы в уголовном розыске Антону доводилось в процессе расследования встречаться с убийцами. Стараясь выявить мотивы, побудившие людей на крайне тяжкое преступление, Антон каждый раз при таких встречах пристально изучал лица подследственных. В большинстве случаев это были угрюмые морды дремучих дегенератов или безнадежно опустившихся алкоголиков. Иногда, правда, попадались убийцы интеллигентного вида, однако и на их лощеных физиономиях природа оставляла своеобразную печать, подсказывающую, что этот «интеллигент» способен на любую гадость.

Решив проверить возникшее предположение, Бирюков повернул фото к Голубеву:

— Как думаешь, может такой добродушный парень убить человека?

— Нет, по-моему. Разве только непреднамеренно, по какой-нибудь случайности, — после некоторого раздумья ответил Голубев и показал Бирюкову ориентировку с фотографией Зоркальцева. — Вот этот товарищ, судя по портрету, в экстремальных условиях может отмочить хлесткий номер. Посмотри на прищур глаз, на ухмылочку — они криком кричат: «Я — супермен!»

— Надо, Слава, переговорить со следователем, чтобы он пригласил Тюленькина и провел опознание по этим фото. Я завтра уеду в управление угрозыска, поэтому результат немедленно сообщи Шахматову по телефону.

— Бу-сделано! — отчеканил Голубев. — Личное письмо почему не читаешь? Бирюков только теперь обратил внимание на адресованный ему конверт с припиской «Личное», Письмо было написано на двух тетрадных листках в клеточку крупным четким почерком, каким обычно пишут учителя начальных классов:

«Дорогой Антон! Помнишь ли ты свою односельчанку и одноклассницу Галину Терехину? Кажется, совсем недавно мы с тобой встречались в нашей родной Березовке, а вот уже, оказывается, пошел седьмой год, как я перевелась из сельской школы и теперь учительствую в Новосибирске. Не удивляйся, что мне понадобилось тебе написать.

Произошел ужасный случай с одним из моих хороших знакомых, и я невольно вспомнила о тебе — сотруднике уголовного розыска. Из уважения к этому человеку не хотелось бы вспоминать некоторые подробности, но все-таки нахожу нужным их сообщить — на случай, если ты займешься этой историей и благодаря твоему опыту и таланту (может быть!) прольется свет на очень темное, запутанное дело. Уже вторую неделю изводятся от горя родственники, обращаются ко всем знакомым, надеясь узнать что-то новое. Возле каждого из отделов милиции в Новосибирске расклеены листовки с портретом: „Разыскивается человек… Кто знает, просим сообщить…“

А случилось — хуже не придумаешь. 11 июня Геннадий Митрофанович Зоркальцев уехал из дому, сказав жене „ненадолго“, на своей машине и до сих пор не вернулся. Красивый мужчина, нашего с тобой возраста — за 30 лет. Брюнет, худощав, лицо несколько южного типа. Умен, культурен, немного скептик и насмешник. Работал инженером, был на прекрасном счету. За несколько дней до исчезновения уволился и никуда не поступил. Жена — молодая. Блондинка, умна, обаятельна. Зовут Таней. Работает в геологическом тресте. Детей нет. Жили вдвоем. Квартира в центре города, отлично меблирована и обставлена антикварными редкостями, со вкусом отделанная поистине золотыми руками Геннадия Митрофановича. Доказательство его мастерских рук еще — роскошная дача с великолепным камином, спроектированная самим Зоркальцевым, — гордость его, которую он любил всем показывать.

В квартире я была, а на дачу, жалею, не съездила. Незадолго до увольнения Гены с работы дача сгорела. Пожар произошел наподобие взрыва. В результате — ничего не осталось. После этого среди знакомых поползли какие-то смутные предположения, будто дачу и машину грозился уничтожить некто Фарфоров Вадим, жена которого вроде бы когда-то была любовницей Зоркальцева, хотя все мы знали Гену как человека, женщинами не увлекающегося. И опять же: угрозы угрозами, а с другой стороны, Фарфоров — человек бесспорно добропорядочный, и очень трудно поверить, чтобы он занялся разбойными делами, тем более что жены его с прошлого года нет в живых (к чему столь запоздалая месть?). Подробностей ее смерти не знаю. Слышала, будто она где-то утонула. Фарфоров теперь живет холостяком, замкнуто. Работает в геологическом тресте начальником отдела, Таня, жена Зоркальцева, у него в подчинении.

Вопросов, Антон, много. Например, кто поджег зоркальцевскую дачу? Из каких соображений этот пожар учинен? Почему Зоркальцев так спешно уволился с завода и последнее время нигде не работал? Какие и с кем у него были общения? Откуда имел средства? Жил Гена более чем явно не по средствам… Пока известно одно: человека нет…

Антон! Возможно, я сообщила тебе банальность. Я в этом мало разбираюсь. Ну, тогда извини. Хотелось бы с тобой увидеться и переговорить подробно. Будешь в Новосибирске — непременно заходи. Адрес мой указан на конверте. С уважением Галина Терехина».

Бирюков протянул письмо Голубеву:

— Прочти, Слава. Кажется, один из наших старых знакомых в дело вплетается…

Глава IV

Утром следующего дня Бирюков выехал в Новосибирск. Электричка резво постукивала на стыках рельсов. Мимо мелькали выстроившиеся рядком вдоль железнодорожного полотна молодые березки, за ними красовались разномастные домики дачных кооперативов. Глядя в окно, Антон перебирал в памяти последние события. Выводы складывались неутешительные.

Долгое время мысли крутились вокруг минчанина Савелия Вожегова. Вопрос возникал за вопросом. Есть ли какая связь между Вожеговым и смертью охранника Колчина, сопровождавшего по железной дороге вездеход тюменских геологов? Допустим, наган с боевыми патронами похитил Вожегов, но… Что побудило Вожегова ехать из Белоруссии в далекую Сибирь? Не был ли Вожегов раньше знаком с Зоркальцевым? Где, на какой почве пересеклись их пути?.. Предположим иное: они встретились в Новосибирске случайно. Что между ними произошло? Куда они ехали? За размышлениями Антон не заметил, как пролетело время. В прохладном вестибюле управления внутренних дел Бирюков предъявил козырнувшему постовому сержанту удостоверение личности и по широкой лестнице поднялся на третий этаж. Начальник отдела розыска Шахматов находился в своем кабинете. Моложаво подтянутый, ростом и шириной плеч под стать Бирюкову, он дружески пожал ему руку.

Антон вынул из внутреннего кармана штатского пиджака заключение экспертизы по крови и увеличенные фоторепродукции отпечатков пальцев. Шахматов сосредоточенно прочитал заключение. Вздохнув, поднял глаза на Бирюкова:

— Группа совпадает, резус-фактор не тот. Здесь — положительный, а у Вожегова — отрицательный.

— У Зоркальцева какая кровь? — спросил Антон.

— Нет по Зоркальцеву данных. Геннадий Митрофанович не обременял больницы и поликлиники своим посещением — здоровье у него отменное.

— Неужели все-таки Вожегов?

— Кто его знает…

Шахматов, нахмурясь, принялся рассматривать фоторепродукции с папиллярными узорами. Внезапно лицо его оживилось. Он показал Бирюкову фотоснимок с дуговым узором:

— Вот, кажется, находка! Помнишь, я говорил о нападении на таксиста? Так на том такси чуть не вся левая ладонь с дуговыми пальчиками отпечаталась.

— Не Вожегова?..

— Нет, не его. Запросили главный информцентр МВД. Завтра-послезавтра должен поступить ответ. Вдруг повезет…

— На этот счет шоферская присказка есть: кто-то возит, а кому-то везет, — Антон невесело улыбнулся. — Нам, Виктор Федорович, большей частью возить приходится.

— Что поделаешь, работа наша такая, — спокойно сказал Шахматов и сразу спросил: — Какую версию наметил?

— На версии Слава Голубев горазд — с ходу сочиняет. У меня с этим делом труднее. В электричке, пока ехал сюда, вроде бы «вышел» на Вожегова. Теперь, чувствую, кто-то другой с наганом развлекается. Кстати, о смерти охранника Колчина какие-нибудь подробности есть?

— По заключению медиков, Колчин умер от острой сердечной недостаточности. И родственники подтверждают, что сердце у него последнее время барахлило. На нитроглицерине мужик держался. В пути, видимо, таблетки кончились — в кармане гимнастерки обнаружена пустая упаковка…

— Ну, а по нагану какая версия?

— Никакой. Есть только предположение: с Колчиным ехал кто-то курящий. Несколько окурков на платформе обнаружено, а сам Колчин никогда не курил.

— Опять я возвращаюсь к Вожегову. Нового о нем ничего нет?

— Пока ничего.

Бирюков достал из кармана письмо Терехиной и передал его Шахматову:

— Прочитай, Виктор Федорович, что моя соклассница пишет.

Шахматов неторопливо прочитал, задумался. Затем вложил письмо в конверт и, возвращая Бирюкову, сказал:

— Информация, в общем, объективная. Ты помнишь Фарфорова? Жена его, Ира Крыловецкая, у вас, в райцентре, утонула.

— Крыловецкую в живых я ни разу не видел, а с Фарфоровым, когда разбирались, дважды встречался.

— Лелю Кудряшкину не забыл?

Бирюков напряг память:

— Тоже старая знакомая. Подруга Крыловецкой, свидетельницей тогда по делу проходила. Пышногрудая высокая девица с размалеванным лицом…

— Правильно. Так вот. Фарфоров утверждает, что недавно Кудряшкина показывала ему серебряный перстень с бирюзой, принадлежавший якобы Зоркальцеву.

— Какая связь между Фарфоровым и Зоркальцевым?

— Относительная. Фарфоров работает вместе с женой Геннадия Митрофановича. Несколько раз выезжали компанией на природу. Инициатором этих выездов была Крыловецкая. Вероятно, Зоркальцев флиртовал с Ириной. Хотя твоя соклассница и знает его как человека, женщинами не увлекающегося, но факты говорят обратное: Геннадий Митрофанович любил показывать молоденьким бездельницам свою «роскошную дачу с великолепным камином», которая так блистательно сгорела.

— Причину пожара установили?

— Умышленный поджог. Однако виновник пока не известен.

— Фарфоров действительно угрожал поджогом?

— Сам Вадим Алексеевич категорически это отрицает, но слушок такой распространился среди знакомых Зоркальцева. По-моему, исходит он от Кудряшкиной. Я не случайно пригласил тебя в Новосибирск. Повстречайся со своими старыми знакомыми, побеседуй обстоятельно. Адрес у Фарфорова прежний. Кудряшкина тоже живет все там же, только в пустой квартире, поскольку ее неофициального мужа — книжного спекулянта — суд приговорил к пяти годам лишения свободы с конфискацией имущества.

Антон усмехнулся.

— Не везет Леле в жизни. Каким образом она познакомилась с Зоркальцевым?

— Через Крыловецкую. Тоже грелась у камина на роскошной даче.

— Моя бывшая соклассница какое отношение к этой теплой компании имеет?

— Придется самому выяснить. В имеющейся у нас информации Галина Терехина не упоминается. А вот о Зоркальцеве многое можешь узнать у следователя областной прокуратуры Натальи Михайловны Маковкиной. Знаешь такую?

— Конечно! Когда я работал здесь старшим оперуполномоченным угрозыска, Наташа после института вела первое в своей жизни следствие. В раскрытии того преступления мне довелось сыграть сольную скрипку. Любопытно, как она теперь выглядит, сильно изменилась?

— Все такая же, молодая и красивая, — с улыбкой сказал Шахматов. — Советую повидаться с ней в первую очередь.

— Спасибо, непременно повидаюсь, — тоже улыбнулся Антон.

Глава V

В светлом просторном здании областной прокуратуры было малолюдно и тихо. Бирюков окинул взглядом насупленно-сосредоточенных посетителей, которые пришли сюда явно не с радостью, я, посматривая на дверные таблички, зашагал вдоль длинного коридора. Возле двери с табличкой «Следователь Н. М. Маковкина» он остановился, поднял было руку, чтобы постучать, но дверь внезапно распахнулась. Из кабинета, обдав Антона терпким запахом духов, сердито вышла полная раскрасневшаяся женщина с длинным, словно у утки, носом. Даже не взглянув на отступившего в сторону Бирюкова, она шумно высморкалась в скомканный носовой платок, рывком поправила на плече ремень хозяйственной сумки и по-солдатски широким шагом гулко застучала вдоль коридора каблуками массивных туфель.

Антон вошел в стандартно обставленный следовательский кабинет. За небольшим канцелярским столом, возле металлического сейфа, вполоборота к окну задумчиво сидела Маковкина, в темно-синем форменном костюме похожая вовсе не на следователя, а скорее на миловидную белокурую стюардессу. Повернувшись к неожиданно вошедшему Бирюкову, она не то удивилась, не то обрадовалась:

— Антон Игнатьевич?.. Наконец-то!..

— Почему, Наталья Михайловна, «наконец-то»? Я летел от Шахматова к вам, как стрела, пущенная из лука, — шутливо сказал Бирюков и поздоровался.

— Здравствуйте, — ответила Маковкина. Она поднялась. Глядя на высокого Бирюкова снизу вверх, подала ему руку, улыбчиво прищурила слегка подведенные глаза и уже с нескрываемой радостью заговорила: — Садитесь, пожалуйста. Давно вас жду, Жаль, что не пришли чуть раньше, — послушали бы неприятный разговор с весьма неприятной дамой.

— С той, которая чудом не растоптала меня перед дверью? — усаживаясь на стул, спросил Бирюков. — Очень невоспитанная тетя. Кто такая?

— Людмила Егоровна Харочкина. Не тетя, а родная мама потерпевшей. — Маковкина, стараясь не помять юбку, осторожно села. — Шахматов мне звонил. Сказал, что вы будете участвовать в розыске Зоркальцева.

— Что этот гражданин натворил?

— Признаться, дело очень туманное. Дочь Харочкиных Анжелика в прошлом году закончила общеобразовательную среднюю школу. Говорит, за десять лет учебы сильно утомилась. Заботливые родители разрешили единственной дочери, которая, кстати сказать, несмотря на неполные восемнадцать лет, по комплекции уже догоняет маму, годик отдохнуть. Чтобы девочка не забыла школьный курс математики и физики, за четыреста рублей наняли в репетиторы инженера Зоркальцева. Поначалу репетиторство проходило раз в неделю у Харочкиных дома. С весны же Зоркальцев перенес занятия к себе на дачу. Финал — Людмила Егоровна обратилась в прокуратуру с письменной жалобой, как она говорит, на коварного репетитора. — Маковкина достала из сейфа тонкую бумажную папку, порылась в ней и подала Бирюкову один из протоколов допроса. — Вот показания Анжелики, оказавшейся в роли потерпевшей…

Антон быстро ознакомился с анкетными данными и внимательно стал читать протокол, заполненный Маковкиной. Анжелика Евгеньевна Харочкина сообщала:

«В самом начале апреля, число точно не помню, Геннадий Митрофанович Зоркальцев предложил мне позаниматься математикой у него на даче, которая находится недалеко от Новосибирска. День был теплый, солнечный. Поэтому я охотно согласилась. Поехали мы туда в его автомашине. По пути остановились у винного магазина, где-то недалеко от Красного проспекта, точно не запомнила. Зоркальцев сходил в магазин, купил там бутылку грузинского коньяка и килограмм шоколадных конфет. Для чего это куплено, он мне не говорил. Когда приехали на дачу, Зоркальцев первым делом зажег камин. Мы подождали, пока в даче нагреется, и стали заниматься математикой. Возможно, через час или поменьше я устала, попросила сделать перерыв. Зоркальцев сказал, что на сегодня занятий достаточно, а уж если отдыхать, то с музыкой. Он сходил к машине, принес оттуда японский транзистор, бутылку купленного коньяка и предложил мне выпить с ним за компанию. Я не хотела пить, но Геннадий Митрофанович настойчиво убеждал, что от одной рюмочки ничего страшного не будет. Первую рюмку он заставил меня выпить через силу. Закусили конфетами. Потом сразу налил еще. Я хотела отказаться, но опять не смогла. После мне стало все безразлично. Сколько всего выпили, точно не знаю, но опьянела так, что не могла держаться на ногах и начисто отрубилась, то есть ничего не помню. В начале июня я заболела — стало сильно тошнить. Мама заметила болезнь и повела к врачу, Когда врач определил, что я беременна, пришлось все рассказать родителям. Теперь понимаю, мне ни под каким предлогом не следовало так сильно напиваться, но я ведь не думала, что Зоркальцев спаивает умышленно, чтобы воспользоваться моим беспомощным состоянием. Всего мы с Зоркальцевым ездили к нему на дачу три или четыре раза, точно не запомнила. Больше там не выпивали, и Зоркальцев ко мне не приставал».

Закончив чтение, Бирюков покачал головой:

— По-моему, эта преподобная Анжелика Евгеньевна в неполные восемнадцать лет успела, как говорится, наломать дровишек.

Маковкина утвердительно кивнула:

— Очень развязная девица. Давая такие показания, ни покраснела, ни смутилась. Поговорила я с ней о жизни, без протокола. Оказывается, курит и «слегка» употребляет вино с четырнадцати лет. На языке — сплошные «Чинзано», «Кэмэл», «Супер Райфл», «Бони М» и так далее. Всему импортному знает цену: и вину, и сигаретам, и джинсам, и грампластинкам. Когда же речь заходит об отечественном, кривится в презрительной ухмылке. Совершенно не имеет представления о стоимости хлеба, сахара, молока. Спрашиваю ее: «Неужели ты даже хлеб никогда не покупала?» — «Покупала, а сдачу не пересчитывала». — «Как же думаешь жить дальше?» — «Как получится»… — Маковкина показала взглядом на протокол. — Если бы не беременность, случай на даче Зоркальцева стал бы для Анжелики проходным эпизодом.

Бирюков чуть подумал:

— Мне кажется, Зоркальцев всего-навсего — козел отпущения. Сам-то он что по этому поводу говорит?

— У него другая трактовка. Ни в какой винный магазин он не заходил и никакого спиртного не покупал. Бутылку коньяка привезла на дачу Анжелика и сама предложила выпить, дескать, за ее день рождения, то есть за совершеннолетие.

Бирюков заглянул в протокол допроса:

— Если верить записанным здесь паспортным данным, совершеннолетие Анжелики Евгеньевны наступит лишь тринадцатого августа.

— Да, это так… — Маковкина помолчала. — Хотя Зоркальцев об этом и не знал, но он утверждает, что категорически отказался выпивать и запретил это делать Анжелике. После чего пошел осматривать сад. Вернулся примерно через час. Бутылка коньяка была пустой, а опьяневшая Анжелика спала, навалившись грудью на стол…

— Значит, Геннадий Митрофанович отрицает умышленное спаивание несовершеннолетней?

— Не только спаивание, но и вообще всяческую близость с Анжеликой отрицает. На очной ставке стороны остались, что называется, при своем мнении, а вскоре завертелась странная карусель… Шестого июня у Зоркальцева дотла сгорела дача, восьмого — он уволился с работы, десятого — сделал в Центральной сберкассе, где хранил свои сбережения, заявку на семь тысяч рублей, одиннадцатого — снял со счета эту сумму и в тот же день исчез из Новосибирска. Ни жена, ни сослуживцы, ни знакомые — никто ничего не может объяснить.

— Зоркальцев работал на заводе… — заговорил Антон. — Как он пристроился к Харочкиным в репетиторы? Обычно для репетиторства нанимают преподавателей.

— Геннадий Митрофанович, надо отдать должное, умный человек. Имеет два вузовских диплома, оба — с отличием. После пединститута десять лет преподавал в средней школе математику и физику. Одновременно учился на вечернем факультете электротехнического института. Получив диплом инженера, ушел из школы на завод.

— Там больше заработок?

— Наоборот. В конструкторском бюро Зоркальцев занимал невысокую должность и получал меньше, чем в школе. Но на этой работе у Геннадия Митрофановича было значительно больше возможностей заниматься репетиторством. Нынче, например, как удалось выяснить, он репетировал десятерых недоучек и получил с родителей каждого по четыреста рублей.

— Ничего себе! А я размышляю: откуда роскошная дача, машина, семь тысяч в сберкассе?..

— Семь — это он только снял со своего счета. Восемнадцать с половиной — осталось.

Бирюков присвистнул:

— При таких сбережениях не одним репетиторством пахнет. Были, видно, деловые связи…

— У Зоркальцева таких связей — бессчетное множество.

— Кто порекомендовал его в репетиторы Харочкиным?

— Их квартирная соседка, Кудряшкина. В остальных девяти выявленных случаях рекомендации были от бывших коллег Геннадия Митрофановича по школе и от родителей, дети которых после его репетиторства поступили в институты.

— Законным путем поступили или, так сказать, с помощью?..

— Зоркальцев добросовестно натаскивал своих подопечных к приемным экзаменам, но никаких гарантий не давал.

— Взятки, значит, отпадают. Сведение счетов на этой почве — тоже. Какой же злодей и из каких побуждений спалил дачу Геннадия Митрофановича? Кстати, что за взрыв при пожаре случился?

— Камин на даче отапливался от газового баллона, который, разумеется, взорвался. Свидетели, видевшие пожар, говорят, что дача вспыхнула враз, будто облитая бензином. На пепелище найдена обгоревшая металлическая канистра. Среди знакомых Зоркальцева распространился слух, вроде бы поджог устроил Вадим Фарфоров. Эта версия не подтверждается. Когда случился пожар, Фарфорова в Новосибирске не было.

— Говорят, Геннадий Митрофанович любил показывать знакомым свою роскошную дачу…

Маковкина пожала плечами:

— Сама порою удивляюсь, из каких только источников некоторые деловые люди умудряются извлекать доходы! Однако сегодняшняя наша задача — не с доходами Харочкиных разбираться. Надо срочно найти Зоркальцева.

— Задача ясная, хотя и со многими неизвестными, — словно уточняя, проговорил Бирюков. — Придется идти по кругу знакомых Геннадия Митрофановича и суживать этот круг до минимума.

Глава VI

Несколько секунд они молча смотрели друг на друга: плечистый, чуть не в ширину дверного проема, Антон Бирюков и невысокая полненькая Галина Терехина. Будто не веря своим глазам, она всплеснула руками:

— Антон Игнатьевич! Великан! Неужели это ты?! — И, приподнявшись на цыпочки, еле-еле дотянулась губами до его щеки.

Бирюков легко подхватил бывшую соклассницу под мышки и тоже поцеловал ее в щеку.

— Здравствуй, Галка! Это — я.

— Получил мое письмо? Ой, проходи в комнату! Хорошо, что приехал! Представь себе, вчерашним вечером видела Танечку Зоркальцеву — она убита горем! Если, не дай бог, с Геной случилось что-то серьезное, Танечка не перенесет… Представляешь, она по-настоящему любит Гену. Такой кошмар!..

Бирюков улыбнулся:

— Галочка, ты сейчас — вылитая Трындычиха из «Свадьбы в Малиновке».

— Извини, Антон, я потрясена трагедией Зоркальцевых, — Терехина провела Бирюкова в комнату со скромной обстановкой, усадила на диван и, присаживаясь рядом, спросила: — Что нового в нашей родной Березовке, в районе?

— Березовка — на прежнем месте. Недавно новый Дом культуры там отгрохали — с паркетом и люстрами, словно в оперном театре. Ну а районные новости… враз не перескажешь.

— Сам как живешь? Все еще не женился?

— Работы много, некогда невесту подыскать, — с улыбкой ответил Антон. — У тебя какие успехи на семейном фронте?

— Мой «семейный фронт» давно развалился.

— Почему?

Терехина махнула рукой:

— Как теперь принято говорить, не сошлись характерами. Замуж выходила за Володю Милосердова. Вместе учились в пединституте. Я — на филфаке. Милосердов — на инязе. Прекрасный парень был, умница. Когда женились, он работал переводчиком в «Интуристе», постоянно общался с иностранцами и, представь, отъявленным фарцовщиком сделался. Какой только заморской дряни в дом не тащил! Джинсы, рубашки, подтяжки, жевательную резинку, сигареты в даже пустые бутылки с импортными наклейками. После, как прожженный барыга, продавал эту дребедень втридорога. Не поверишь, квартира наша была похожа на комиссионный магазин или, точнее, на контрабандный притон, где постоянно толклись какие-то сомнительные типы. Знал бы ты, сколько я уговаривала Володю прекратить этот поганый бизнес… Ничего не помогло. В конце концов он обозвал меня дурой-идеалисткой, сложил в чемоданы импортное барахло и ушел. Как я и предполагала, темные делишки для него добром не кончились. Вскоре после нашего развода Милосердова выгнали из «Интуриста». Теперь работает официантом то ли в «Садко», то ли в «Орбите». Год назад приходил мириться, но получил от ворот поворот. Представь себе хоть на минуту: у меня, учительницы, муж — официант. Позорище!

— Говорят, не место красит человека…

— Правильно говорят, если это касается умных, порядочных людей. Милосердов же, как я убедилась, окончательно потерял совесть. Его нынешняя цель — иметь, кроме зарплаты, не менее тридцати рублей каждый вечер. Скажи, Антон, положа руку на сердце, разве порядочный мужчина с высшим образованием, владеющий французским, английским и немецким языками, станет унижаться перед ресторанными гуляками ради чаевых?

— Каждый по-своему с ума сходит, — отшутился Бирюков.

— Жалко ведь таких «сумасшедших»… Извини, я опять вернусь к трагедии Зоркальцевых, — внезапно сказала Терехина. — Милосердов, конечно, не успел раскрыться как личность. Сразу после института Володя нашел теплое местечко, стал ловчить и обогащаться, а Зоркальцев — другой человек. Я с ним в одной школе работала. Лучшего математика и физика у нас не было. Представь себе, трое из его учеников уже стали кандидатами наук. Не преувеличиваю, даже откровенных лентяев и тупиц Гена умел научить своим предметам. И вот такой способный педагог бросил преподавательскую работу и ушел на завод, где вынужден был подрабатывать репетиторством. Когда писала тебе письмо, я не знала об этом. Вчера Танечка, жена Зоркальцева, рассказала, что у Гены не было ни минуты свободной. Представляешь, он вынужден был даже возить репетируемых к себе на дачу. Давал им там задание, а сам ухаживал за дачным садом и прибирал участок.

— А за девочками не ухаживал на даче?

— Антон! Гену можно подозревать в каких угодно грехах, только не в этом. Более гармоничной семьи, чем у Зоркальцевых, трудно найти, — Терехина вдруг спохватилась. — Извини, обеденное время давно миновало, а я так обрадовалась твоему появлению, что даже не спросила: ты голоден?

— Если предложишь стакан чая, не откажусь.

Дальнейший разговор продолжался за обеденным столом. Побочными вопросами Бирюков осторожно выяснил: о конфликте Зоркальцева с Харочкиными Терехина ничего не знает. Не знала она и от кого распространился слух, будто дачу поджег Вадим Фарфоров, а о том, что знакомые поговаривают о Фарфорове, Терехиной сказала жена Зоркальцева. При этом Танечка сразу оговорила, что это чистейший вздор, поскольку, мол, Вадим Алексеевич — в высшей степени человек порядочный. На всякий случай Антон поинтересовался Лелей Кудряшкиной и неожиданно для себя узнал, что Леля была постоянной «клиенткой» Милосердова, когда тот спекулировал импортными тряпками.

За разговором незаметно подкрался вечер. В седьмом часу Бирюков попрощался с бывшей соклассницей и, перехватив попутное такси, доехал до магазина «Хрустальный башмачок», рядом с которым в сером многоэтажном доме по улице Гурьевской жил геолог Фарфоров.

Дверь открыл невысокий хмурый мужчина с окладистой, как у Хемингуэя, бородой. Наморщив широкий обветренный лоб, он смерил рослого Бирюкова пристальным взглядом бесцветных глаз и шевельнул сутулыми плечами, как будто поправлял за спиной тяжелый рюкзак.

— Здравствуйте, Вадим Алексеевич, — сказал Антон, отметив про себя, что за прошедшее время Фарфоров внешне нисколько не изменился и даже его привычка, подергивать плечами, сохранилась.

— Здравствуйте… — глуховатым голосом ответил геолог. — Товарищ Бирюков?..

— Он самый. Не забыли?

— Разве можно забыть незабываемое.

Плечи Фарфорова опять дернулись. Он еще больше нахмурился, однако тут же предложил Бирюкову войти в уже знакомую квартиру. Все здесь было по-прежнему: сразу бросающийся в глаза оригинально устроенный из прозрачно-слюдянистых кирпичиков камин и великое множество разноцветных камней.

Фарфоров вялым жестом, как и в тот раз, когда Бирюков приезжал выяснять мотивы смерти его жены Ирины, показал на одно из кресел:

— Садитесь, пожалуйста, — и первым опустился в кресло напротив.

— Вадим Алексеевич, вероятно, вы догадываетесь о причине, которая вновь привела меня к вам, — начал издалека Антон.

— Странное исчезновение Зоркальцева?..

— Да.

Фарфоров скосил в сторону усталые глаза:

— Со мной уже беседовали в областном уголовном розыске. К тому, что рассказал там, добавить нечего.

— Надо кое-что уточнить. Вы давно знакомы с Зоркальцевым?

— Достаточно. Десять лет работаю с его женой в одном отделе. Было даже, что мы дружили семьями.

— Осложнения в этой дружбе не возникали?

Лицо Фарфорова болезненно поморщилось:

— Имеете в виду слухи об ухаживании Геннадия за Ириной?

— Они беспочвенны? — вместо ответа опять спросил Антон.

— Полностью. Почему?.. Зоркальцев — не ловелас. Он до мозга костей практичный человек, любитель устанавливать надежные деловые контакты. Через Ирину Геннадий хотел завести дружбу с ее мамой, Аллой Константиновной, которая заведует солидным магазином, где часто бывают в продаже дефицитные импортные товары. Иными словами, ему хотелось без лишних затруднений отовариваться импортом. Алла Константиновна от дружбы такой уклонилась. Зоркальцев сразу потерял к Ирине интерес и перестал приглашать ее на свою дачу.

— Часто Ирина туда ездила?

— Всего два или три раза.

— А других женщин Зоркальцев на дачу привозил?

— Только тех, которые чем-то ему были полезны.

— Какую пользу приносила Зоркальцеву Леля Кудряшкина?

— Она путалась с каким-то книжным спекулянтом и помогала Геннадию доставать книги, как говорится, повышенного спроса.

— Он книголюб?

— Не сказал бы. Мода теперь такая.

— Лично вы у Зоркальцева на даче были?

— Относительно.

— Не понял…

Фарфоров зажал в кулак бороду:

— Не поджигал я эту проклятую дачу. Поверьте, не поджигал!

— Вполне, Вадим Алексеевич, верю, — успокаивающим тоном сказал Бирюков. — Тем более, алиби ваше доказано.

— Тогда к чему подобный вопрос?

— Пытаюсь выяснить, кто распустил о вас слух и с какой целью.

— Какая цель! Обыватели порою строят такие догадки, что уму непостижимо. Кто-то болтнул обо мне без злого умысла, а другие подхватили.

— А если все-таки «болтнули» с умыслом, чтобы, скажем, отвести подозрение от действительного преступника?

— Не знаю, не знаю… — Фарфоров по-стариковски ссутулился. — Я уже высказывал в угрозыске предположение, что оговорить могла только Леля Кудряшкина. После смерти Ирины она набивалась мне в жены, я отказался от ее услуг.

— Леля даже такие планы строила?!

— Будто не знаете Кудряшкину. В планах у Лели недостатка нет. Вот ума только маловато.

Бирюков помолчал.

— Вадим Алексеевич, ответьте на мой вопрос откровенно… Бывали вы на даче у Зоркальцева?

Фарфоров зажал коленями ладони рук. На его лице появилась болезненная гримаса. Пауза затягивалась, однако Антон не торопился. Наконец бородатый геолог тяжело вздохнул:

— Хорошо, я скажу нечто новое. На даче Зоркальцева мне довелось побывать всего один раз. Произошло это так… Весной прошлого года, когда Ирина была еще жива, однажды в конце рабочего дня ко мне в кабинет внезапно вошла расстроенная Таня Зоркальцева и буквально со слезами стала умолять съездить с нею на дачу, Я попытался узнать, что случилось, но она, будто помешанная, повторяла одно и то же: «Потом узнаете, Вадим Алексеевич, потом узнаете». Я не смог отказать плачущей женщине. Когда мы приехали на дачу, там, к моему удивлению, находились сам Зоркальцев, Ирина, Леля Кудряшкина и еще какой-то элегантно одетый молодой мужчина с пижонскими черными усиками. Все четверо вальяжно сидели у камина и слушали японский транзистор…

Фарфоров надолго замолчал, и Антон вынужден был поторопить:

— Произошел семейный конфликт?

— Не сказал бы… Правда, Таня резковато бросила мужу: «Если не прекратишь подобные встречи, сожгу твой любимый дом свиданий». Зоркальцев принялся объяснять, мол, встреча деловая, не надо раздувать из мухи слона, и все в таком роде… — Фарфоров снова сделал затяжную паузу. — Сейчас вот думаю, не вспомнился ли Кудряшкиной тот случай и не решила ли она воспользоваться пожаром, чтобы причинить мне неприятность. Может ведь такое быть?

— Может, — согласился Антон, — А откуда жене Зоркальцева стало известно, что муж находится на даче с компанией?

— После Таня мне рассказала, будто случайно увидела из окна проезжавшую мимо нашего треста свою машину и догадалась, что Геннадий повез компанию на дачу.

— Ваши отношения с Зоркальцевым после того случая не испортились?

— Нисколько, — Фарфоров движением руки показал на слюдянисто-прозрачный камин. — Вскоре после того случая Зоркальцев соорудил вот это украшение. У Геннадия воистину золотые руки…

Слушая ответы, Бирюков исподволь присматривался к Фарфорову. Первоначальная нервозность Вадима Алексеевича постепенно прошла. Он вроде бы проникся доверием к собеседнику и теперь, похоже, переживал некоторую неловкость от того, что поначалу взял было несколько враждебный той. И о Зоркальцевых, и о бывшей своей жене Фарфоров отзывался объективно, не сгущал темные краски. Неприязнь в его голосе сквозила лишь к Леле Кудряшкиной. Между тем, к концу беседы именно Кудряшкина интересовала Бирюкова, поскольку невыясненным оставался вопрос о бирюзовом перстне, который якобы видел у Лели Вадим Алексеевич. Когда Антон заговорил об этом, Фарфоров спокойно подтвердил, что несколько дней назад Леля приходила к нему домой к действительно показывала серебряный перстень с бирюзой, чтобы определить, не фальшивый ли камень. Он сказал: «Бирюза не поддельная». Тогда Леля спросила: «Сколько рэ можно заплатить за такую прелесть?» — «Пятьсот рублей». — «Однако!» — удивленно воскликнула Кудряшкина и сразу ушла.

— Она что, у кого-то хотела купить этот перстень? — уточнил Бирюков.

Фарфоров повел сутулыми плечами:

— Я не понял, чего Леля хотела: купить или продать. Но в том, что это был перстень Геннадия Зоркальцева, не сомневаюсь ни на йоту. Геннадий покупал его с рук и так же, как Кудряшкина, приносил мне, чтобы определить стоимость.

— Вы сказали об этом Кудряшкиной?

— Нет, разговор с Лелей был коротким. Я не переношу ее присутствия.

Антон извинился перед Фарфоровым за отнятое время и поднялся из кресла. Вадим Алексеевич проводил его до двери. Расставаясь, дружелюбно пожал протянутую руку.

Теплый солнечный вечер уже кончался, когда Бирюков вошел в сумрачный подъезд десятиэтажного дома, где находилась квартира Лели Кудряшкиной. Остановившись перед знакомой дверью, нажал кнопку электрического звонка — звонок не работал. Пришлось постучать. В квартире никто не отозвался. Антон постучал сильнее — опять тишина. После третьей попытки открылась соседняя дверь слева. Выглянувшая на лестничную площадку белоголовая чистенькая старушка с любопытством оглядела Бирюкова:

— Ленка сегодня чего-то подзадержалась на работе. Должно, позднее заявится.

— Во сколько, примерно? — спросил Антон и посмотрел на часы, показывающие пять минут десятого.

— Дак, кто ее, молодуху, знает, во сколько. Придет. Она всегда ночевать домой приходит, — старушка еще раз окинула Антона взглядом. — А ты кто, знакомый ей будешь?

— Я из милиции буду — Бирюков показал удостоверение. — Можно, подожду у вас в квартире?

Старушка заглянула в развернутые корочки:

— Почему б нельзя. Я живу справедливо, милиции не пугаюсь. Ты, случаем, в телевизерах не разбираешься? В прошлом месяце чего-то речь отнималась, а теперь соображение пропало.

— У кого? — занятый своими мыслями, спросил Антон.

— Дак, у телевизера. Речь слышна, а соображения нету.

— Ах, изображение… — Антон засмеялся. — Сейчас, бабуся, посмотрим, почему он «соображать» перестал.

Следом за старушкой Бирюков вошел в комнату с каким-то необычным для городской квартиры крестьянским уютом. Со старомодного карниза, укрепленного над широким окном, спускались тюлевые шторы, сквозь которые виднелась лоджия, усаженная, словно палисадник, яркими цветами. Сбоку от окна, в углу, стоял «Рекорд» с небольшим экраном. Антон подошел к телевизору, щелкнул кнопкой стабилизатора и стал искать причину, отчего «пропало соображение». Неисправность оказалась пустяковой — надо было всего лишь отрегулировать частоту строк. Когда «Рекорд» заработал, старушка радостно всплеснула руками:

— Гляди-ка! Еще чище стал казать, чем раньше! — И повернулась к Бирюкову. — Сколько за ремонт возьмешь?

Антон отмахнулся:

— Я ничего не ремонтировал.

— Дак, телевизер-то заработал! Вот когда у него речь отнилась, я на ателье мастера приглашала. Он также мигом поломку устранил, но пятью рублями не побрезговал.

— Мастера бывают разные.

— Это так. Один от души работу исполняет, другой — лишь бы деньгу заколотить, — старушка гостеприимно усадила Бирюкова на простенький диванчик. — Ты по какому делу к Ленке?

— Кое-что узнать надо.

— Коль надо, узнаешь. У нее что на уме, то и на языке. Простецкая девка. Вот муженек у нее был, Мишка, тот другой закваски… Прикидывался ученым работником, по дальним командировкам колесил, а как милиция разобралась… Книжками, сукин сын, спекулировал. И, видать, крупно ворочал. Когда после суда имущество из квартиры стали забирать, полнехонький грузовик одними книгами нагрузили. Ленка-то в панику ударилась, как Мишку посадили. Прибежала ко мне в слезах: «Чо теперь делать, баба Зина? Без копеечки осталась, хоть в петлю полезай». — «И-и-и, — говорю, — в твои ли годы о петле думать! Устраивайся на работу, берись за ум да подыскивай работящего мужа, а не своди судьбу с кем попало». Полный вечер правила Ленке мозги. Послушалась. На завод поступила, дырки какие-то там сверлит. А то?.. Если с душой, можно и на дырках хорошо зарабатывать. Теперь Ленка повеселела. Выпивку бросила, не курит, из парней никого не водит. Редко по воскресеньям забегает к ней один, Мишкин дружок. Вроде присматривает. Наружностью видный, а по манере поведения — чижик-пыжик с крашеными волосами. Работает, Ленка сказала, карлсоном в ресторане…

Бирюков улыбнулся:

— Наверное, гарсоном? По-русски — официантом.

— Может, и так. Я иностранных слов не понимаю. Знаю, по телевизору Карлсона показывали, который с моторчиком, как самолет, летает.

Бирюков, словно уставший спортсмен на дальней дистанции, почувствовал второе дыхание. Разговорчивая старушка показалась ему бесценным кладом. От нее можно было получить сведения не только о Леле Кудряшкиной, но и о семье Харочкиных, живущих, как выяснилось, «через стенку от Ленки». Осторожно задавая вопросы, Антон едва успевал запоминать информацию. Прежде всего баба Зина — так называли старушку соседи, а по паспорту Зинаида Григорьевна Петелькина — «обсказала» Антону свою судьбу. Жизнь ее прошла в колхозе. Полвека трудилась дояркой, теперь на заслуженной пенсии. Перебраться из деревни в город сманила внучка Нинка — по фамилии тоже Петелькина. Нинке двадцать четыре года. Замуж пока не собирается. Работает водителем троллейбуса на пятом маршруте и до того «принципиальная», что даже родную бабку, когда та едет в ее троллейбусе, заставляет расплачиваться за проезд. Учится Нинка на третьем курсе заочного института — хочет стать начальницей над всеми троллейбусами. Сегодня внучке выпала вечерняя смена, поэтому придет с работы в первом часу ночи. К городской жизни баба Зина, можно сказать, уже привыкла, весь Новосибирск вдоль и поперек объездила. С соседями живет мирно, хотя такие, как Харочкины, ей очень даже не нравятся.

— Почему? — спросил Антон.

— Ну их к лешему… — старушка махнула сухонькой рукой. — О себе много заботятся. Когда вот эту, где живем, кооперативную многоэтажку распределяли, так Евген Евгеныч дополнительно к своей квартире хотел и Нинкину заграбастать. Дочка, видишь, у Харочкиных на выданье, Анжелка. Себе плановали — трехкомнатную, где теперь живут, а дочке — Нинкину. Хорошо, начальство городское на дыбы поднялось за Нинку, не то облизнулась бы моя внучка с кооперативом.

— А как вообще Харочкины?..

— Куркули нелюдимые.

— Дочь их как?

— Анжелка… Непутевая. И внешностью не удалась, и по манере поведения никуда не годится. Табак курит в открытую при родителях, вино пьет без меры. Нынче в майские праздники чуть тепленькая подъехала на такси к дому. Какие-то ребята с ней были, куражилась перед ними, — старушка понизила голос. — Не знаю, правда — нет, но Ленка Кудряшкина на днях сообщила мне новость, будто забеременела Анжелка и сама не знает от кого: то ли от учителя, то ли от ресторанного карлсона… Этот, ресторанный, вроде бы не прочь жениться на Анжелке, но такое приданое заломил, что у Людмилы Егоровны и Евген Евгеныча глаза на лоб полезли… Ничего, очухаются — заплатят жениху, сколько тот ни запросит.

— Такие богатые?

— Очень даже. Ты зашел бы к ним из интересу. Правда, грязновато в квартире, но чего только там нет!.. — старушка вздохнула. — Нинка меня грызет, мол, надо новую мебель заводить. Говорит, во всем Новосибирске ни у кого такого старья, как у нас, не сыщешь. А мне жалко уничтожать вещи. Они хоть и не модные, но трудом нажиты. У Харочкиных же — все по последней моде. И все дорогое. Недавно такую люстру подвесили — глядеть боязно. Людмила Егоровна хвасталась, будто из заграничного стекла, стоимостью… Сколько, думаешь? Две с лишним тыщи! Это, считай, однокомнатная кооперативная квартира под потолком висит. А вдруг оторвется?..

— Да-а-а, — стараясь поддержать установившийся со старушкой контакт, протянул Бирюков и сразу сменил тему: — Зинаида Григорьевна, вы говорили, что ресторанный гарсон по воскресеньям забегает к Кудряшкиной. Как же, в таком случае, его отношения с Анжеликой?..

Петелькина трубочкой вытянула губы:

— Сама дивлюсь. К слову, раньше Ленка с Анжелкой душа в душу жили: покуривали вместе, выпивали. А последнее время, примечаю, между ними вроде черная кошка пробежала. Может, со зла Ленка на Анжелку ляпнула. У нее такое бывает. Невзлюбит человека, как бодливая корова становится.

— А о Фарфорове Кудряшкина не рассказывала?

— Кто такой?

— Один из ее знакомых, бородатый мужчина.

— Нет, бородатых мужиков у Ленки не видала. Стриженый как-то спрашивал ее. Помню, я полюбопытствовала: «Чо, родимый, в колонии отбывал?» Парень обиделся: «В солдаты, бабка, хотели забрать, да отменили до осени».

— Как он выглядел?

— Допризывного возраста или Ленкин ровесник. Одежка неприметная. Какая именно, теперь и вспомнить не могу.

— Давно это было?

— Можно вычислить… — старушка, рассуждая вслух, стала загибать пальцы. — Мишку-спекулянта посадили в конце марта. В апреле к Ленке зачастил этот… из ресторана. В мае он притих, реже заглядывал. Так… А стриженый появлялся где-то в начальных числах июня.

— Внучка ваша не дружит с Кудряшкиной?

— Нет, моя Нинка строгой манеры поведения. Она с Ленкой больше все — мимоходом. И с Анжелкой тоже просто так: здравствуй — до свидания.

— Тот учитель, о котором говорили, часто у Харочкиных бывает?

— Не часто, но видала его. Очень обходительный, любезный человек. Как-то у Нинки контрольная задачка не получалась. Он тут удачно подвернулся, в минуту помог. Нинка после говорила, что сильно умный мужчина. Самые трудные задачи как семечки щелкает… — Петелькина внимательно присмотрелась к Антону. — Ты очень уж подробно все выспрашиваешь. Наверно, серьезное что-то случилось?

— Потерявшегося мужчину ищем, — сказал Антон.

— Давно?

— Две недели.

— Э-э-э, милый! У нас в колхозе тракторист Потап Романенков целый месяц потерянным считался. Милиция с ног сбилась в розысках, а после оказалось — в соседнем селе у закадычного дружка Потап на целых тридцать дней пригрелся, чтобы жену свою проучить, которая крепко его обидела. А ты говоришь, две недели. Две недели — пустяк…

На лестничной площадке внезапно хлопнула дверь. Баба Зина прислушалась:

— Ленка пришла.

Бирюков, поблагодарив старушку за интересный разговор, поднялся.

— Подожди чуток, — заговорщицким тоном проговорила Петелькина. — Я щас в лоджии букет цветов нарву. Преподнеси Ленке в подарок, она откровеннее с тобой станет…

Кудряшкина открыла дверь, едва Бирюков успел постучать. За прошедший год Леля заметно изменилась. Шелушащееся от косметики лицо поблекло. Большие печальные глаза глубоко ввалились. Похудела так, что простенькое платье казалось явно великоватым.

— Здравствуйте, Леля, — весело сказал Бирюков и широким жестом протянул перед собою букет.

Кудряшкина отпрянула от цветов:

— Это что за хохма?

— Это — вам.

— От кого?

— Лично от меня и от уголовного розыска.

Леля смерила Антона сердитым взглядом;

— Не смешно. Если к Мишке притопал, он — в казенном доме, а дефицитные книги в фонд государства уплыли. Ни менять, ни продавать теперь нечего.

— Я, Лелечка, пришел поговорить с вами по душам.

— В моей душе пусто, как у грешницы.

Антон посерьезнел:

— Возьмите же цветы. Честное слово, это вам — от меня.

Кудряшкина неловким движением, чуть не рассыпав, приняла букет, скривила в ухмылке губы:

— Во юмор… Раньше парни с бутылкой приходили, теперь цветочки несут.

Бирюков решил перейти с Ладей на «ты»:

— Мне действительно надо с тобой поговорить. Разрешишь войти?

Леля мгновение поколебалась:

— Ну, заходи… Только не надолго.

— Не пугайся, до утра не засижусь.

— Меня напугать трудно.

Кудряшкина посторонилась, и Бирюков вошел в пустую, если не считать раскладушки с постелью да облезлого стула, комнату. Всей «роскошью» здесь был стоявший прямо на полу синий телефонный аппарат. Антон медленным взглядом обвел голые стены и посмотрел на прислонившуюся к косяку Лелю:

— Да-а, пустовато стало…

Леля молча унесла цветы в ванную. Вернувшись, усмехнулась:

— Еще что скажешь?

— Еще скажу, что ты меня не узнала. Помнишь, в прошлом году, когда погибла Ирина Крыловецкая, мы с тобой долго разговаривали вот в этой самой комнате, только битком заваленной книгами, о Вадиме Фарфорове?

Кудряшкина уставилась на Антона:

— Геолог?.. С Вадькой вместе работаешь?..

— Нет, теперь я в другом ведомстве, — слукавил Антон.

— В каком?

— Секрет фирмы.

— Не темни. Серьезно спрашиваю.

Бирюков не успел ничего ответить — зазвонил телефон. Леля присела на корточки и сняла трубку. Видимо, отвечая на вопросы, грубовато заговорила:

— Привет… Ну, у тебя и уши… Нет, не он… Русского языка не понимаешь? Не он… Какая тебе разница — кто… Ну, приходи, приходи — убедись! — И сердито бросила трубку. — Вот кадра! Сквозь кирпичные стены слышит мужской голос. Думает, с ее королем романсы кручу. Сейчас припрется, дура красномордая.

— Анжелика? — спросил Антон.

— Как догадался?

— Если ты «с королем романсы крутишь», то, кроме Анжелики, появиться некому. Смотрела фильм «Анжелика и король»?

Кудряшкина изумленно вскинула тонко выщипанные брови:

— У тебя не голова, а электронно-вычислительная машина. С ходу усекаешь.

— Спасибо за комплимент. «Король» — это гарсон из ресторана?

— Неужели Их Величество из Португалии на такую Лауру зарится?

— А как фамилия «короля»?

— Фамилия красивая — Милосердов, — Леля, явно кого-то передразнивая, прогнусавила нараспев — Вольдэма-а-ар…

«Не бывший ли муж Галки Терехиной?» — мелькнуло у Антона и он опять спросил:

— У Анжелики что-то серьезное с ним?

— Чего привязался? Сейчас прикостыляет «принцесса на горошине», спроси у самой, что там у них: серьезное — не серьезное… — Кудряшкина вроде бы хотела еще добавить более ядовитое, но входная дверь без стука распахнулась.

В комнату вошла полная молодая девица с накрученными под прозрачным платком бигуди, в длинном, чуть не до пят, халате. Пунцовым длинноносым лицом и монументальной фигурой она сильно походила на рассерженную Людмилу Егоровну Харочкину, с которой Антон сегодня утром случайно встретился в прокуратуре у дверей кабинета Маковкиной.

Словно демонстрируя ярко-пестрый до рези в глазах халат, Анжелика крупным шагом прошлась по пустой комнате, смерила бесцеремонным взглядом молчаливо стоящего Бирюкова и посмотрела на прищурившую глаза Кудряшкину:

— Ну, как новый халатик?..

— Как на корове седло, — притворно вежливо ответила Леля.

— Завидуешь?

— Ужасно!

— Дай закурить.

— А выпить не хочешь?

— Хочу. У тебя что есть?

— Мартини, водка, рислинг, виски…

— Накропи виски.

— Окэй! С чем прикажете подать: с содовой или… ну ее на фиг?

До Анжелики только теперь дошло, что Леля над ней насмехается. Обидчиво надув пухлые губы, она с сильным прононсом заговорила:

— Нэ поднимай волны. Сигарэту насчастную пожалела. Ладно — попросишь у мэня…

Кудряшкина вспыхнула:

— Не попрошу ни в жизнь! Убедилась, ягодка, с кем романсы кручу, и катись колобком к маме с папой!

Анжелика хмуро поплыла к выходу. У порога хотела что-то сказать, но вместо этого неожиданно, совсем по-детски, показала Кудряшкиной язык. Леля хлопнула себя руками по бедрам:

— Ну не дура ли?!

— Сама из психушки! — огрызнулась Анжелика, скрываясь за дверью.

Кудряшкина глянула на Бирюкова:

— Видал жертву всеобщего среднего образования?..

— Смешная девушка, — из солидарности сказал Антон.

— Девушка… роковой любви, — саркастически усмехнулась Леля. — Ну, ладно, перекусить бы… Пойдем на кухню, там договорим. Есть хочется, аж смех берет. В столовке поужинать сегодня не успела — к скорняку за шапкой проездила. Показать, какого голубенького песца зимой носить буду? — Не дожидаясь согласия Антона, она принесла из прихожей большой полиэтиленовый пакет, вытащила пушистую, с голубоватым отливом серую шапку, торжественно надела ее на голову и повернулась на одном каблучке. — Видал красотищу!.. Еще воротник для пальто, сказал скорняк, такой же получится.

По ассоциации Бирюкову вспомнился перепуганный после угона «Лады» кладовщик Тюленькин, занимавшийся разведением песцов.

— Где шкурку покупала? — спросил Антон.

— Не в магазине, конечно. По госцене такую голубизну днем с огнем не сыщешь. Знакомый парень раздобыл по блату, — Кудряшкина бережно положила шапку на раскладушку. — Ну, пойдем, перекусим за компанию.

Кухня выглядела веселее, чем комната, У электрической плиты стоял новый стол со шкафом для посуды. Возле стола — две табуретки, тоже новые. В углу — небольшой холодильник «Морозко». Остановившись перед ним, Леля озадаченно прижала ладонь ко лбу:

— В морозилке — торричеллиева пустота. И в магазин на радостях не забежала. Чего бы пожевать?.. — глянула на Антона. — Вчерашние пряники с чаем будешь?..

— За компанию — можно, — ответил Антон, садясь на табуретку.

Кудряшкина налила под краном чайник, поставила его на включенную плиту и тоже села. Глядя Бирюкову в лицо, вдруг сказала:

— Глаза у тебя красивые.

— У тебя — тоже, — зная неравнодушие Лели к своей персоне, улыбнулся Антон.

— Не ври. У меня зеленые, как у кошки, а у тебя — синие, будто чистое небо. И взгляд у тебя умный. Люблю умных парней, но в жизни всякие обормоты ко мне липнут. Уже не раз обжигалась и все не могу научиться понимать людей. Лишь вот теперь… На механический завод сверловщицей устроилась. Третий месяц не курю, хотя и тянет сильно. С выпивкой завязала. Это соседка, баба Зина, меня образумила. Добрый она человек. Знает, что я — не конфетка, а жалеет. Даже деньги взаймы дает. Завидую Нинке Петелькиной, что у нее такая душевная бабка есть. А у меня все поумирали. Мама — когда я в пятый класс ходила, отец чуть позднее. Шофером работал и по пьяной лавочке с другом кувыркнулся на самосвале… Доучивалась за счет колхоза…

— Ты из села? — спросил Антон.

— Ну, из Мошковского района. Приехала в Новосибирск поступать в институт — конкурс не прошла. Назад вернуться ума не хватило, совсем лопоухая была. Тут городские ухари налетели, закружилась с ними… Осточертело все. Махну, наверно, в село родное, устроюсь дояркой на ферме. Баба Зина говорит, теперь доярки больше трехсот рэ в месяц получают, если не ленятся. А я раньше не ленивая была. Это в городе привыкла дурочку валять… — Кудряшкина облокотилась на стол, подперла кулаками подбородок. — Что-то меня на откровенность поволокло. Наверно, от радости, что шапку приличную завела. Давай теперь ты выкладывай: кто такой и зачем пришел?

Бирюков показал удостоверение. Кудряшкина, заглянув в него, опешила. Поблекшее лицо Лели зарозовело. Она зябко повела плечами и криво усмехнулась:

— С тобой не затоскуешь… А вообще-то терять мне нечего. С протоколом будешь допрашивать или на слово поверишь?

— Поверю на слово, — сказал Антон.

— Хоть за это спасибо. О ком рассказывать?

— О Зоркальцеве и Анжелике.

— Оклеветала красномордая Генку. Тот, дурачок, скрылся, но все равно ведь поймают. А вообще Генка — мировой мужик. Хочешь знать, это он устроил меня ученицей на свой завод. Деньги, понятно, любит зашибать. А кто теперь задарма вкалывает?.. Всем красиво жить хочется. Знаешь, например, как Зоркальцев «Жигули» купил? Сам мне рассказывал. Сначала собрал из утиля небольшой мотоцикл и продал его на законном основании. За полученный «навар» купил подержанный «Урал» с коляской. Своими руками довел его до ума и выручил полную стоимость «Урала». Потом за пустяковую цену взял разбитый в аварии «Москвич», отремонтировал лучше, чем на заводе. Таким способом и наскреб кругленькую сумму на новенькие «Жигули». Ну какое здесь преступление?

— Зоркальцева в этом и не обвиняют. Что у него с Анжеликой получилось?

— Ничего! С Милосердовым Анжелика доигралась до бэби, а когда Людмила Егоровна — вот по ком тюрьма плачет! — подняла пыль до потолка, девочка поджала хвост и на своего репетитора бочку покатила. Честно, Зоркальцев не пакостник. Среди его знакомых есть настоящие красавицы. Он с ними обаятелен, вежлив — и только. Неужели на гундосую Анжелику такой представительный мужчина, как Генка, позарился бы? Ни в жизнь!..

— Что сама Анжелика говорит?

— Сказать ей нечего. Гундосит, что мама буром в прокуратуру поперла, а теперь, когда одумалась, не знает, как затормозить.

— Милосердов действительно не прочь жениться на Анжелике?

— За деньги «карлсон» — так баба Зина его называет — на обезьянке женится.

— Чего он к тебе похаживал?

— Мишка наказал ему за квартирой приглядывать, чтобы я не вздумала этой квартиркой с кем-нибудь махнуться. Друзья они были. Тут «карлсон» и приспособился с «королевой» встречаться, когда она объявила, что в приданое будет новенькая «Волга», трехкомнатная квартира с венгерским гарнитуром и дачка в два этажа.

На плите задребезжал крышкой вскипевший чайник. Кудряшкина, протянув руку, щелкнула выключателем и опять повернулась к Бирюкову.

— Ставь пряники на стол, — сказал Антон.

— В самом деле будешь?

— Почему бы нет? Ты ведь есть хотела.

— Уже расхотелось.

— Перестань…

За чаем с черствыми пряниками Бирюкову удалось выяснить, каким образом среди знакомых Зоркальцева распространился слух о поджоге дачи Фарфоровым. Оказывается, Кудряшкина, услышав на заводе разговор о пожаре, опрометчиво брякнула: «Это, наверно, геолог Фарфоров красного петуха пустил в отместку за то, что его бывшая женушка ездила на зоркальцевскую дачку». Кто-то передал эти слова жене Геннадия Митрофановича, Тане. Она приходила к Кудряшкиной на работу «разбираться», и, когда Зоркальцев бесследно пропал, о Фарфорове заговорили еще больше. В возникшую таким образом «версию» Кудряшкина сама не верила. Больше того, Леля даже проговорилась Антону, что почти на сто процентов знает, кто действительный виновник пожара, но назвать его категорически отказалась: «Не скажу ни в жизнь! Может, еще один человек, как Вадька Фарфоров, пострадает от сплетен».

Глава VII

— Так и не дождался я вчера твоего звонка, — не отрываясь от чтения протокола допроса, сказал Шахматов, едва Бирюков переступил порог кабинета. — Поздно пришел в гостиницу?

— Во втором часу. Есть новости?

— Савелий Вожегов нашелся… — Шахматов подал Бирюкову протокол допроса. — Прочитай, очень интересные показания.

Антон присел к столу и сосредоточенно углубился в чтение показаний Савелия Кузьмича Вожегова, записанных на нескольких страницах оперуполномоченным Минского ОУР. Анкетные данные и общие сведения о Вожегове, указанные в протоколе, совпадали с теми, которые Бирюков уже знал. Новое для Антона началось с третьей страницы:

«…О потайном складе немецкого оружия я солгал ребятам в колонии для „авторитета“, не думая о последствиях. Следующим вечером после этого ко мне подошел один на один осужденный Жора Коробченко, по прозвищу Дизайнер, и предложил бесплатно выколоть мне на груди „Трех богатырей“. Я посмотрел рисунок татуировки на бумаге и согласился. Наколку делали тайно в библиотеке, где Коробченко числился библиотекарем-художником. В последний вечер, заканчивая татуировку, Коробченко, как бы между прочим, намекнул, что давно мечтает приобрести пистолет c патронами. Опять же не думая о последствиях, я сказал: „Как освободишься из колонии, приезжай в Минск. Будет хоть сто пистолетов“. Коробченко спросил мой домашний адрес и телефон. И то, и другое я ему солгал. Больше на эту тему мы в колонии не говорили. Отбыв наказание, я вернулся к родителям в Минск и позабыл о том разговоре. 30 мая утром мне на квартиру неожиданно позвонил Коробченко. Сказал, что находится на железнодорожном вокзале в Минске и хочет меня увидеть и потолковать о чем договаривались. Встретились мы у входа в вокзал. Первым делом Жора упрекнул меня за то, что я в колонии соврал ему адрес, „Ты, Савка, в дальнейшем шуточки такие брось. Горсправка работает четко“, — сказал он. Я стал было сочинять, мол, родители поменяли квартиру, но Коробченко махнул рукой: „Не наводи тень на ясный день. Когда надо, найду тебя хоть под землей“. У меня имелось пять рублей. Чтобы задобрить Жоржа — это его настоящее имя, я предложил пообедать. Зашли в вокзальный ресторан. За обедом Коробченко спросил: „Как насчет немецкого „Вальтера“ с патрончиками?“ Пришлось опять лгать: „Понимаешь, пока я находился в колонии, солдаты с миноискателями обнаружили склад, и теперь там ничего не осталось“. Жорж обозвал меня нехорошими словами и сказал, что моя брехня добром не кончится. Чтобы задобрить его, я пообещал раздобыть денег. Под предлогом купить новую импортную куртку в этот же день выпросил у мамы сто рублей.

Куртку купил в магазине отечественную за сорок рублей. Остальные деньги отдал Коробченко, думая, что он сразу уедет из Минска. Однако 31 мая Жорж снова позвонил мне. Потребовал еще полсотни, чтобы купить в дорогу что-нибудь из одежды. По его голосу чувствовалось, что он сильно выпивши. Я понял: вымогательству теперь не будет конца, и честно рассказал обо всем родителям. Папа хотел немедленно заявить в милицию, но мама сказала, что никуда заявлять не надо, а лучше мне уехать от уголовных дружков в деревню Ханевичи Гродненской области, где живет мамин отец, то есть мой дедушка. Утром 1 июня мама проводила меня на поезд. Коробченко больше я не видел. Какого числа и, куда Жора уехал из Минска, а также где он находится в настоящее время, не знаю. С моих слов записано правильно и мною прочитано»

, — ниже стояла, разборчивая подпись Вожегова.

В сопроводительном письме оперуполномоченный Минского ОУР сообщал, что безвыездное нахождение Вожегова С. К. в деревне Ханевичи со 2 июня с/г до настоящего времени подтверждается свидетельскими показаниями.

— Вот наконец стало ясно, что ничего не ясно, — проговорил Бирюков, возвращая протокол Шахматову.

— Голубев вчера вечером звонил… — Шахматов помолчал. — Самое удивительное, Тюленькин «опознал» на фото Вожегова, но подписать протокол опознания категорически отказался и начинает даже поговаривать, будто никакого нападения на него не было, а «Ладу» угнали, когда он купался в реке.

— Старик боится мести, — сказал Антон. — Не могу понять, откуда он узнал о «Трех богатырях». Это ж, можно сказать, уникальная татуировка. И еще, Шурик Ахмеров сразу навел на след Вожегова. Что это, какой-то расчет или чистая случайность?

— Говорят, случайность — одна из форм проявления необходимости.

— О Зоркальцеве какое мнение сложилось?

— Пока — смутное. В погоне за длинным рублем Геннадий Митрофанович, кажется, говоря языком футболистов, забил гол в свои ворота.

Шахматов посмотрел на часы:

— Мне, Антон Игнатьевич, пора на совещание. Вечером встретимся.

К старинному многоэтажному зданию геологического треста Бирюков подъехал на маршрутном автобусе в самом начале рабочего дня. Разговор с женой Зоркальцева состоялся в кабинете начальника отдела кадров, предусмотрительно вышедшего по «неотложному» делу. Убитая горем Татьяна Петровна — по-девичьи хрупкая, с тонкими чертами лица и аккуратно уложенными в волнистую прическу каштановыми волосами — казалась осунувшейся, постаревшей. Одета она была в хорошо сшитый серый костюм, ворот которого прикрывал отложной воротничок синей в белую горошину блузки.

Беседа долго не клеилась. Тихим, срывающимся голосом Татьяна Петровна отвечала на вопросы очень лаконично, а большей частью вообще пожимала худенькими плечами. Все, касающееся пожара и исчезновения мужа, для нее было «совершенно не объяснимым». Ничего не могла сказать она и о прошлом Зоркальцева, ссылаясь на провалы в памяти от переживаемого несчастья. На вопрос Бирюкова: был ли у Геннадия Митрофановича серебряный перстень с бирюзой? — по инерции сказала «не знаю», но вдруг задумалась:

— Простите, Гена носил на пальце такой перстень.

— Одиннадцатого июня он не оставил его дома?

— Нет, не оставил.

— Почему ваш муж уволился с завода?

— Гена расстраивался из-за какого-то конфликта на почве репетиторства и не хотел, чтобы об этом узнали в заводском коллективе.

— Конкретно не говорил, что за конфликт?

— Нет, но… незадолго до пожара на даче Гене звонила очень рассерженная грубая женщина и, угрожая большими неприятностями, требовала вернуть деньги за репетиторство. Кажется, Гена называл ее Людмилой Егоровной…

— Не Харочкина?

— Фамилии он не упоминал. После я спросила Гену, чем это вызвано? Гена усмехнулся; «Такая задубелая тупица попалась, что легче медведя научить четырем действиям арифметики».

— Отдал Геннадий Митрофанович деньги?

— Собирался отдать, на самом деле — не знаю.

— Часто муж отлучался на машине из дома?

— Ежедневно ездил к ученикам.

— Обычно ученики ходят к репетиторам.

— Гена не хотел, чтобы у нас в квартире постоянно толклись недоросли. Сам ездил к ним, — Зоркальцева внезапно заплакала и сквозь слезы еле слышно прошептала: — Это я во всем виновата, только я…

— В чем именно ваша вина?

— Не знаю… Я ничего не знаю…

Большего, сколько Бирюков ни старался, он так и не узнал. Когда вернувшийся в кабинет начальник отдела кадров принялся успокаивать плачущую Зоркальцеву, Антон попрощался. В коридоре ему неожиданно встретился вышедший из бухгалтерии бородатый Фарфоров. Вадим Алексеевич смущенно поздоровался и, как будто оправдываясь, показал заполненный бланк командировочного удостоверения:

— Опять улетаю. В Нижневартовск, на неделю. Вы ко мне?..

— Вадим Алексеевич, — сказал Антон, — Леля Кудряшкина заявляет, что никакого перстня вам не показывала.

Фарфоров нервно дернул плечом:

— У меня, разумеется, нет свидетелей, но, если хотите, могу повторить при Кудряшкиной то, что говорил относительно перстня.

— Понятно. О Зоркальцеве нового не слышали?

— Как вам сказать… Разное болтают.

— Что именно?

— Например, будто Зоркальцев безбожно зарабатывал на своих «Жигулях», — Фарфоров тяжело вздохнул. — По соображениям этики не назову фамилии моей сотрудницы, которую Геннадий однажды довез от кинотеатра «Победа» до аэропорта Толмачево и без зазрения совести сорвал с нее десять рублей. Почти в два раза дороже, чем на такси.

— Не постеснялся взять такие деньги даже со знакомой?

— Знакомство было односторонним. Геннадий не знал сотрудницу, а она много раз видела его у нашего треста, когда он подъезжал в «Жигулях» за женой, за Таней. Произошла эта поездка по чистой случайности. Сотрудница торопилась в аэропорт, но будто назло — ни одного такси. Решила «голосовать» частникам. Одна из машин остановилась. За рулем оказался Зоркальцев. Узнав, в чем дело, Геннадий, не моргнув, заявил: «Десять рублей. Дешевле в Толмачево не поеду». Чтобы не опоздать на самолет, сотруднице пришлось раскошелиться… Другой случай был со мною. Нынче в мае я прилетел в Толмачево из Красноярска. Вышел с рюкзаком за плечами из аэровокзала — такси на стоянке нет. Смотрю, подъезжает Зоркальцев в «Жигулях». Я — к нему. Геннадий охотно повез меня, но в пути, сославшись на кончающийся бензин и отсутствие денег, попросил заправить машину. Таким образом, поездка обошлась мне тоже в десять рублей. Тогда я не придал этому значения. Теперь, когда узнал от сотрудницы о ее поездке с Геннадием, думаю, что такой приработок для Зоркальцева был закономерным.

— Не слышали, в районные центры Зоркальцев ездил? — спросил Бирюков Фарфорова. — Хорошо ли он знал проселочные дороги?

— Рассказывал Геннадий, что объездил все близлежащие от Новосибирска районы. Зоркальцев — заядлый грибник. Обычно в августе, когда в вузах начинаются приемные экзамены, Геннадий заканчивал репетиторство и позволял себе отдохнуть в лесу… — Фарфоров виновато посмотрел на Бирюкова. — Простите, спешу на самолет…

Антон протянул руку:

— Всего доброго.

Из геологического треста Бирюков отправился в противоположный конец города, чтобы на овощной базе встретиться с завхозом Евгением Евгеньевичем Харочкиным. Тот оказался лысым худощавым человеком неопределенного возраста. В черном сатиновом халате с оттопыренными лацканами, Евгений Евгеньевич сидел в похожем на тесную кладовую кабинетике и, прикусив кончик языка, увлеченно перебирал накладные. Антон присел на расшатанный стул. Поздоровался. Харочкин молча кивнул в ответ, спрятал накладные в ящик стола и только после этого посмотрел на Бирюкова воспаленными глазами:

— Вы от Генриетты Николаевны по поводу болгарских помидорчиков?..

— Нет, я от Натальи Михайловны по поводу вашей дочери, — в тон ему ответил Бирюков.

На бледном лице Харочкина появилась растерянность:

— Извините… Э-э-это кто — Наталья Михайловна?

— Маковкина — следователь прокуратуры. Я пришел по ее поручению.

Харочкин смущенно зарозовел:

— С прокуратурой не хочу иметь никаких отношений. По всем вопросам, связанным с Анжеликой, обращайтесь к ее мамаше. Она затеяла этот скандальный балаган.

— Мне хотелось бы прежде переговорить с вами.

— Не могу! Не могу! Извините, не мужское дело — ввязываться в гинекологические проблемы.

— Анжелика — ваша дочь… — начал было Антон, но Евгений Евгеньевич испуганно замахал руками:

— Не моя она дочь! Не моя!..

— Чья же?

— Спросите у Людмилы Егоровны! Вы знаете мою супругу, Людмилу Егоровну? Не женщина — тигр! Выбросила фонтан дурости. Ославила в прокуратуре свое чадо ненаглядное, теперь волчицей воет. Нет, нет! Пожалуйста, избавьте меня от греха, решайте вопрос по Анжелике с Людмилой Егоровной. Только с ней! Я маме с дочкой сказал: «Если дело примет широкую огласку, брошу все к чертовой бабушке и уйду, уйду из дома»…

Бирюков с трудом остановил бурное словоизлияние Харочкина. Мало-помалу они разговорились, и Евгений Евгеньевич чуть не со слезами поведал Антону о своей горькой жизни. Началась эта жизнь семнадцать лет назад, когда директор городского рынка, где в ту пору Харочкин работал кассиром, уговорил его, деревенского несмышленого паренька, жениться на несовершеннолетней тихоне — дочери Людочке. Как выяснилось вскоре после пышной свадьбы, «невеста», несмотря на несовершеннолетие, оказалась в «интересном положении», а крутым нравом — похлеще родимого папы, Егора Исаевича, перед которым трепетали не только служащие рынка, но и нахальные клиенты из южных мест. С годами несдержанная Людочка превратилась в неуправляемую Людмилу Егоровну. Она окончательно подмяла робкого мужа под каблук.

— Семнадцать лет страдаю за один необдуманный шаг молодости, — жалобно проговорил Харочкин, заканчивая невеселое повествование. — Чтобы понять, как живу, представьте себя в одной клетке с разъяренным тигром. Представили?.. Вот так! А вы хотите решить со мной вопрос по Анжелике. Увольте! Не могу, не могу… За малейшее неверно сказанное слово Людмила Егоровна разорвет меня на мелкие кусочки.

— Что значит, «неверно сказанное»? — спросил Антон. — Говорите правду, все будет верно.

— Правда правде — рознь. Один так понимает, другой по-иному, Сто человек — сто мнений. Сразу не угадаешь, какое из них верное…

Разговор прервался телефонным звонком. Харочкин угодливо ответил, и тотчас до слуха Бирюкова донесся слегка приглушенный трубкой волевой голос:

— Евген, ты отоварил представителя Генриетты?!

— Люда, у меня сидит представитель прокуратуры, — вкрадчиво проговорил Евгений Евгеньевич.

— На чем влип?..

По белому лицу Харочкина пошли бордовые пятна:

— Люда, ты оглушила меня… Вопрос касается Анжелики.

Тон в трубке понизился, но Бирюков все-таки услышал:

— Ты ничего не знаешь. Понял?..

— Конечно, конечно, я все сделаю по закону, через бухгалтерию, с оплатой, — наивно выкрутился Евгений Евгеньевич, торопливо опустил трубку и, не глядя Антону в глаза, стал объяснять:

— Супруга, легка на помине. Пробивает для своей начальницы парочку килограммов болгарских помидоров. И так кричит по телефону, что у меня перепонки трещат.

Бирюков понял: после конкретного указания супруги говорить с Харочкиным об Анжелике — пустое дело. «Безвольный папа отказался от дочери, придется начинать с волевой мамы», — подумал Антон.

Приемный пункт макулатуры находился на задворках большого старинного здания. Прилегающий к нему участок переулка напоминал платную стоянку личного транспорта — столько здесь было мотоциклов с колясками, куцых «Запорожцев», разномастных «Жигулей» и даже солидных «Волг». Еще больше, чем автомашин, толпилось пароду. С раздутыми мешками, баулами, чемоданами, хозяйственными сумками и просто с пухлыми бумажными связками люди самых разных возрастов — от подростков до стариков и старух — упорно двигались к похожему на дощатый сарайчик «Пункту», в дверях которого виртуозно жонглировала весовыми гирями раскрасневшаяся Людмила Егоровна Харочкина.

Бирюков, конечно, знал о существующем книжном буме, но только теперь убедился воочию, сколь велика армия одержимых, способных часами стоять в очередях, чтобы получить за макулатуру талон на популярную книгу. Стараясь вникнуть в суть макулатурного «порядка», Антон прислушался к разговорам. Говорили в основном о Дрюоне и Дюма, изредка упоминали широко известного Сименона, сетовали на неорганизованность и сумбурность макулатурного эксперимента, затянувшегося на многие годы. Говорили равнодушно, от скуки.

Неожиданно рядом с Бирюковым остановился похожий на студента парень в очках. Сбросив с плеча на землю увесистый рюкзак, он закурил сигарету, огляделся и, явно затевая от нечего делать разговор, спросил:

— «Макаку» ждешь или у «мака» талоны купить хочешь?

— Не знаю пока… — уклончиво ответил Антон.

— «Макаки» свой товар уже распродали — раньше надо было приходить. А за талоны эта зверь-баба, — парень показал на Людмилу Егоровну, — по семь шкур сдирает, не рад будешь книжке. Не советую с ней связываться. Поезжай в Обской пункт, там «мак» — запойный дедок. Вот у него можешь хоть десяток талонов по сносной цене взять.

Парень, видать, был в макулатурных делах не новичком. Поэтому Бирюков признался, что пришел сюда впервые и жаргона книжников не знает. Парень с усмешкой затянулся сигаретой:

— То-то, вижу, без товара заявился и глазеешь, как на дурной спектакль. «Макаки» — это продающие макулатуру. Кстати, по двадцать копеек за кэгэ. Обычно уборщицы или алкаши. Кто у них покупает? Чуть не все сдатчики. За один талон надо брякнуть на весы двадцать килограммов макулатуры, а ты, допустим, только девятнадцать накопил. Из-за килограмма еще сюда потащишься? Какой резон? Купил за двугривенный этот килограммчик у «макаки» — и норма готова. Можешь вообще не собирать макулатуру, а покупать. Уразумел?.. «Мак» — тоже торгаш, но торгует не макулатурой, а самими талонами. Чаще всего это приемщики макулатуры или те чиновники, которые распределяют талоны. Отдал денежки — и никаких проблем. Не надо с рюкзаком сюда тащиться да нервничать, пока эта зверь-баба твой хлам примет. Иди с купленным талоном сразу в магазин и выкупай заветную книгу, если она поступила в продажу. Культура…

— И крепко «маки» наживаются на талонах? — спросил Бирюков.

— Еще бы! Не только наживаются, но и связи во всех сферах имеют. Теперь в кого пальцем не ткни — каждый книголюб. Каждому до слез хочется иметь «Трех мушкетеров», «Королеву Марго» и дрюоновских «Железных королей».

— Откуда берутся лишние талоны?

Парень кивнул в сторону приемного пункта:

— Какой мудрец точно сосчитает, сколько в том сарае макулатуры — десять или одиннадцать тонн? На одну усушку-утруску можно списать двести талонов. Перемножь их на трешки-пятерки, и минимальный навар «мака» узнаешь. О максимальном — можно только догадываться…

У весов послышался недовольный шум. Парень поправил очки, насторожился:

— Кажется, прикрывает зверь-баба лавку с товаром. Всегда так: час-другой поработает и — шабаш. Надо с ней разобраться…

Вскинув на плечо рюкзак, он направился к весам. Бирюков тоже подошел поближе. Парень, вытянувшись на цыпочках, через головы впередистоящих крикнул:

— Ну, в чем дело, мамаша?!

— В шляпе, сынок! — зычно ответила Харочкина.

— Не надо хамить.

Людмилу Егоровну словно укололи. Она разгневанно уставилась на парня:

— Врэжу гирькой по очкам — будешь знать, кто хамит!

— А если гирька назад отскочит?..

Стараясь угодить приемщице, на парня со всех сторон осуждающе закричали, однако Людмила Егоровна, несмотря на оказанную ей солидарность, громко объявила:

— Талоны кончились, не базарьте!

Парень досадливо повернулся к Бирюкову:

— Вот тебе наглядный пример. Уже распродала зверь-баба талончики. Запоздал я сегодня на аукцион, придется разворачивать лыжи к дому.

Сдатчики макулатуры стали понуро расходиться. В переулке зафырчали моторы разъезжающихся автомашин. Нахмуренная Людмила Егоровна замкнула дверь «Пункта» большущим навесным замком. Бирюков подошел к ней и, показав удостоверение, представился. Полное лицо Харочкиной побагровело. С таким же прононсом, как у Анжелики, она сердито выпалила:

— Очкарик пэрвым меня оскорбил!

— Я пришел насчет вашего заявления в прокуратуру, — сказал Антон.

— А что заявление?.. — Харочкина вроде бы растерялась. — Что вы с этим заявлением, как черти за грешную душу, ухватились?

— Но вы ведь сами писали прокурору…

— Погорячилась, конечно, — на глазах Харочкиной как-то неестественно, словно она поднатужилась, выступили слезники. — А подлецов таких, как Зоркальцев, надо расстреливать.

— Он вернул вам деньги за репетиторство?

— Нээ-эт.

— Почему?

— Потому что сбежал.

— Когда вы с ним виделись последний раз?

— В прокуратуре, когда следовательница вызывала.

— А по телефону когда ему звонили?

— Через день после того. Хочет замылить четыре сотни за свою халтурную работу. Не на ту нарвался! Свои кровные из горла вырву у хапуги!

— Чем вы угрожали Зоркальцеву при телефонном разговоре?

— Что-о-о?.. — будто удивилась Харочкина. — Не бери на испуг, уважаемый гражданин! Как бы извиняться не пришлось за такие приемчики.

— Я, Людмила Егоровна, запрещенных приемов не применяю, — спокойно сказал Антон. — Напрасно повышаете голос. С чего это мы такие нервные?

— На моем месте любая мать занервничает. У дочери свадьба на носу, а прокуратура рогатки строит… — Харочкина попыталась улыбнуться. — Посодействуйте договориться со следовательницей-формалисткой — в долгу не останусь.

— В таких делах я не содействую, — сухо ответил Бирюков. — Как вы сами расцениваете поведение своей дочери?

На лице Харочкиной появилось такое выражение, словно она хотела крикнуть: «Врэжу гирькой — будэшь знать!» Однако Людмила Егоровна не крикнула, а лишь покривила уголки пухлых губ:

— Девочка как девочка.

— Не рано ли ей замуж?

— Почему рано? В ее возрасте любую только пальцем помани… В старых девах засиживаться теперь никто не хочет.

— Так ведь Анжелике еще и восемнадцати не исполнилось…

— Ну и что? Мы, родители, не возражаем против брака. Получим в горисполкоме разрешение, все будет по закону. Жених — не шаромыжник, а вполне серьезный обеспеченный мужчина.

— Милосердов?..

— Ну, Владимир Милосердов. Он вам не нравится?

Антон улыбнулся:

— Я за него замуж не собираюсь.

— Почему же спросили о нем?

— Работа такая — спрашивать. Скажите, Анжелика в открытую курит?

— Она ничего от матери не скрывает. Что удивительного — теперь девушки поголовно сигаретам дымят.

— И это вас ничуть не тревожит?

— Нет. Никотином Анжелика сгоняет полноту.

— Спиртным — тоже?

— Что-о-о?.. — вроде как не поняла Людмила Егоровна.

— Говорят, спиртным увлекается ваша дочь.

— Это, так и знай, соседи вам натрепали. Завистники! Если девочка раз-другой не рассчитала своих сил, так сразу и в пьяницы надо ее зачислять? С кем по молодости такого не бывает?..

Бирюкову часто приходилось беседовать с родителями провинившихся подростков. Встречались среди них и такие, кто всяческими путями старался уменьшить вину своего ребенка, показать его в более приглядном свете. Все они при этом, как замечал Антон, чувствовали неловкость и стыдливо уводили глаза в сторону. Людмила Егоровна, выгораживая Анжелику, неловкости и тем более стыда не чувствовала. О перепившей несовершеннолетней дочери Харочкина говорила так спокойно, будто ребенок переел мороженого. В планы Бирюкова не входило переубеждение неразумной родительницы, поэтому он перевел разговор к тому, ради чего встретился с этой агрессивно настроенной женщиной:

— Зачем Зоркальцев приезжал к вам домой утром одиннадцатого июня?

Людмила Егоровна надула и без того полные щеки:

— Кто вам сказал?

— Свидетели.

— Вранье! Одиннадцатого числа я полный день была на работе и прохвоста-репетитора не видала!

— Сегодня что-то рано закончили работу…

— К адвокату надо. Буду писать жалобу на следовательницу.

— Вы разве в частной лавочке работаете? Когда хотите — тогда и бросаете работу, куда хотите — туда идете?

— Что-о-о?.. Я постоянно перевыполняю план. Можете спросить у моего начальства!

— Нет, — Антон отрицательно повел головой, — у вашего начальства я спрашивать не буду. Я попрошу сотрудников ОБХСС, чтобы они немедленно занялись вами.

— У меня талоны кончились.

— ОБХСС разберется, куда вы их сплавили, не проработав и полдня.

Харочкина мгновенно сникла:

— Чего разбираться… Открою пункт…

Через полчаса после неприятного разговора с Людмилой Егоровной Бирюков уже беседовал с ее дочерью. Квартира Харочкиных была богато обставлена дорогой мебелью, но на удивление не прибрана. В том же длинном халате, который вчерашним вечером демонстрировала перед Лелей Кудряшкиной, Анжелика сидела, небрежно откинувшись на спинку дивана. Толстым указательным пальцем она стряхивала пепел с сигареты «Кэмэл» прямо на пол и, закатывая глаза к потолку, где красовалась огромная чешская люстра со множеством переливающихся хрустальных висюлек, равнодушно отвечала на вопросы. Собственно, ответы ее вряд ли можно было назвать ответами; «Нэ помню, была в трансе», «Кажется, нет, а вроде бы — да». Анжелика даже «забыла», кто привез бутылку коньяка на дачу: то ли Зоркальцев, то ли она сама.

— Ты уже тогда была нетрезвой? — спросил Антон.

— Кажется, нет.

— Что значит, кажется?..

— Не помню.

— Почему же при допросе и на очной ставке с Зоркальцевым утверждала, будто коньяк купил он?

Анжелика, уставясь томными глазами на люстру, дернула уголками пухлых, как у мамы, губ:

— Так мне тогда казалось.

— Теперь кажется по-иному?

— А-а… Надоела вся канитель.

— Ты хотя бы сама себе даешь отчет, что наговорила на Зоркальцева? — сделав ударение на слове «что», спросил Бирюков.

— А чего мне перед собой отчитываться… Геннадий Митрофанович не мальчик, выкрутится.

— Вдруг тебе придется «выкручиваться», а не Зоркальцеву?..

— Это почему же?

— Если ты наговорила на допросе заведомую ложь, тебя могут привлечь к судебной ответственности за клевету.

Анжелика придавила окурок к спичечному коробку:

— Ну уж… Не пугайте, я несовершеннолетняя. Меня мама научила, как говорить.

— Значит, привлекут маму. Ты этого хочешь?

— Нет, конечно. Маме надо свадьбу готовить. Милосердов сказал, если прокуратура прикроет дело Зоркальцева, мы сразу подадим заявление в загс.

— Где ты познакомилась с Милосердовым?

— В ресторане «Орбита», он там работает.

— А встречались где?

— У Мишки-Империалиста.

— В квартире которого Кудряшкина живет?

— Ну.

— Чем же вы с ним занимались при встречах?

— Ничем.

— Сидели и молчали?

Анжелика лениво усмехнулась:

— Что уж мы, совсем дураки?.. Про любовь говорили, анекдоты рассказывали.

— Еще?..

— Еще Вольдэмар учил меня целоваться.

— Научил?

— Что уж я, круглая дура?.. Я до него умела.

«Ее умственный инфантилизм граничит со слабоумием», — подумал Бирюков и вновь спросил:

— Как ты в школе училась?

— Нормально.

— А поточнее?

— Посредственно.

— Почему так слабо?

— Желания не было. Хотела после восьмого класса бросить. Мама настояла, чтобы до десяти училась. Теперь в торговый институт поступать заставляет.

— Как же ты с посредственными знаниями туда поступишь?

— Поступлю. Теперь за книжные талоны куда хочешь можно поступить.

— А сразу нельзя обменять талоны на вузовский диплом? — иронично спросил Антон.

Словно прощая неудачную шутку, Анжелика снисходительно усмехнулась:

— Ну уж… рассмешили…

— Когда ты видела Зоркальцева последний раз?

Анжелика щелчком вытолкнула из пачки сигарету:

— Да ну его на фиг…

С горем пополам Бирюкову все-таки удалось выяснить, что Зоркальцев последний раз приезжал к Харочкиным утром 11 июня. Заявился, как всегда, с черным «дипломатом». Хотел вернуть деньги за репетиторство, но родителей не было дома. Потом очень серьезно допытывался у Анжелики насчет ее свадьбы с Милосердовым. Почему Геннадия Митрофановича интересовала именно свадьба, Анжелика не поняла, но ответила Зоркальцеву, что все планируется, как надо, а мама на днях заберет из прокуратуры свое заявление. Геннадий Митрофанович сразу повеселел и через несколько минут уехал. Куда — не сказал.

Из квартиры Харочкиных Бирюков вышел с таким облегчением, как будто вырвался на чистый воздух из затхлого подвала. По плану, намеченному на сегодняшний день, еще предстояло встретиться с официантом Милосердовым. Антон посмотрел на часы. Обеденное время кончалось, и он решил совместить приятное с полезным.

Расположенный в старинном здании небольшой ресторанчик «Орбита» был почти пустым. На удивление быстро подошла жизнерадостная молоденькая официантка с серебристым, в звездочках кокошником, прикрывающим спереди волнистые светлые волосы. Из кармана накрахмаленного кружевного передника она достала крохотный блокнотик, уставила в него карандаш и выжидательно замерла. Антон, заглянув в меню, сделал заказ. Девушка тут же удалилась на кухню, а Бирюков обвел взглядом ресторанный зал. Мужчины-официанта не заметил. Когда жизнерадостная официантка принесла обед и стала переставлять тарелки с подноса на стол, Бирюков как бы между прочим сказал:

— Что-то Милосердова сегодня не видно…

— Володя на два месяца ушел в отпуск, — приветливо ответила девушка.

— У вас такие длинные отпуска?

— На капитальный ремонт закрываемся. Поэтому к очередному отпуску Милосердову приплюсовали месяц без сохранения зарплаты. Лето — пора отпусков. Володя — мужик богатый. Сейчас, наверное, под южным солнцем загорает.

— Как он здесь работает?

— Образцово-показательно. По вечерам своих клиентов имеет, обслуживание — люкс.

— Чаевые не берет?

— Рожденный брать не брать не может.

Антон улыбнулся:

— Любопытный афоризм.

— Шутка официантов и таксистов. Все берут.

— И вы — тоже?

— Я недавно работаю, еще не привыкла.

— Со временем надеетесь привыкнуть?

— Клиенты приучат. Вчера одному представительному дяде положила на стол пятьдесят копеек сдачи. Он их в упор не видит. Поднимается, чтобы уйти. Я подсказала: «Возьмите свою мелочь». Ох, как он разобиделся: «Я не мелочник! Или тебе, красавица, полтинника мало?!» Так и ушел обиженный. А метрдотель головомойку мне устроил: «Ты, Клава, раз и навсегда прекрати подобные грубости! Что за хамство такое: „Возьмите свою мелочь“? Привыкай говорить вежливо: „Товарищ, вы серебро забыли“. Еще лучше — вообще промолчи или, в крайнем случае, поблагодари с улыбочкой, когда клиент оказывает материальное вознаграждение. Пойми раз и навсегда; мы — сфера обслуживания! Нам категорически запрещается обижать клиентов», — официантка обаятельно улыбнулась Антону. — Вы кушайте, пожалуйста, пока обед не остыл.

Антон решил воспользоваться общительностью девушки:

— Милосердов действительно на юг уехал отдыхать?

— Не знаю. Просто предположение высказала.

— Мне, Клавочка, надо узнать домашний адрес Володи.

— Сейчас у девчонок спрошу.

Минут через десять она вернулась и с огорчением сказала, что никто из работников ресторана, находящихся на смене, домашнего адреса Володи Милосердова не знает. Бирюкова это озадачило;

— Как же так?..

— Говорят, Володя часто квартиры меняет и никому адреса своего не дает.

— Почему?

— Кто его знает.

— Он, правда, жениться надумал?

Официантка хитро прищурилась:

— Хотите на свадьбе погулять?

— Приятели мы с ним когда-то были, — вздохнул Антон, — И вот не могу поверить, чтобы Милосердов женился…

— Я тоже этому не верю. Скорее слон запляшет под гармошку, чем Володя женится, — официантка достала из кармана кружевного передника небольшой листок бумаги и положила на стол. — Пожалуйста, счет. Как покушаете, заплатите.

— Мне не перед кем счетами отчитываться, — с улыбкой сказал Антон. — Можете сохранить на память. Порядок у нас такой…

Глава VIII

После обеда Бирюков решил заглянуть к Шахматову, чтобы обменяться последней информацией и попутно узнать в адресном бюро место прописки Милосердова. Когда он вошел в кабинет начальника отдела розыска, Шахматов разговаривал со следователем Маковкиной. Увидев Антона, Маковкина убрала со лба белый завиток волос и улыбнулась.

— Судя по вашему лицу, время бежит, а дело стоит?.. — спросила она Антона.

— Вы, Наташенька, прозорливы, как легендарный Шерлок Холмс. Вторые сутки нахожусь в запарке и ничего существенного сообщить не могу, — в тон ей ответил Бирюков. — Если не секрет, что это вы обсуждаете?

Шахматов показал протокол допроса:

— Нечаянный интерес получили. Молоденькая девчушка, кассир из Центральной сберкассы, увидела в городе расклеенную листовку с фотографией разыскиваемого Зоркальцева и пришла к нам. Утверждает, что узнала мужчину, которому утром одиннадцатого июня выдала наличными деньгами ровно семь тысяч. Запомнила даже его фамилию, потому что впервые выдавала такую крупную сумму. Полученные деньги Зоркальцев положил в черный «дипломат». И еще кассир помнит, что в тот же день, почти в одно время с Зоркальцевым, какой-то паренек в белой кепочке с черным козырьком предъявил ей лотерейный билет, выигравший женский зонт за восемнадцать рублей, н попросил выдать стоимость выигрыша деньгами. Девушка оставила билет себе, чтобы получить зонт, а парню отдала свои деньги. Тот пошутил, что, мол, перепродажа лотерейных билетов карается по закону, потом попросил четыре банковских денежных упаковки, какие обычно кассиры выбрасывают в мусорные корзинки. Она, разумеется, не пожалела «мусора»… Как думаешь, что бы это значило?..

— По-моему, паренек в белой кепочке — «кукольник», — ответил Бирюков. — Иначе для чего ему денежные упаковки?

— Мы предполагаем, что Зоркальцев был знаком с этим… «кукольником».

— Конечно, — подтвердил Антон. — Имея в «дипломате» семь тысяч, Геннадий Митрофанович не посадил бы в машину случайного пассажира, чтобы сорвать с него трешку или пятерку.

Бирюков стал рассказывать, как, по словам Фарфорова, Зоркальцев «подрабатывал» на собственной машине. Внимательно слушая, Шахматов крутил в пальцах красный карандаш, а Маковкина, словно журналистка, что-то записывала в блокнот. В заключение Антон рассказал о разговоре с официанткой ресторана. Все трое помолчали.

— Хочу уточнить, Антон Игнатьевич, — сказала Маковкина. — Когда, по вашему мнению, Зоркальцев заезжал к Харочкиным: до посещения сберкассы или после?

— Если учесть, что соседка Харочкиных баба Зина видела, как из стоявшей у подъезда машины «выглядывал какой-то мальчуган в белой кепчонке», то — после. Но ведь Зоркальцев мог и в сберкассу приехать с этим «мальчуганом», — ответил Бирюков и посмотрел на Шахматова. — Как ты думаешь, Виктор Федорович?

— Я думаю о ресторане «Орбита». Пожар на даче Зоркальцева почему-то ассоциируется у меня с этим увеселительным заведением. Подождите минуту, сейчас переговорю с нашим следователем… — Шахматов ловко бросил карандаш в подставку и снял трубку внутреннего телефона. — Андрюша, как у тебя движется дело по даче Зоркальцева?.. Затормозилось? Почему?.. Хозяин потерялся. Скоро найдем хозяина. Ты мне подскажи, какая ниточка тянулась от пожара к ресторану «Орбита»?.. Счет из «Орбиты» обнаружен на месте пожара?.. Будь другом, принеси материалы этого дела, жду, — положив трубку, Шахматов обратился к Бирюкову: — Ты только что обедал в «Орбите». Всем посетителям выписывают там счета?

— О всех не могу сказать, но лично мне выписали, — Антон сунул руку в карман и тут же вспомнил, что выписанный официанткой счет так и остался лежать на столе.

Вскоре в кабинет вошел коренастый розовощекий лейтенант. Солидным баском проговорив «Здравия желаю», он положил на стол перед Шахматовым канцелярский скоросшиватель.

Шахматов перелистнул несколько протокольных страниц. Бирюков и Маковкина придвинулись со стульями к столу. Шахматов поднял взгляд на следователя:

— Выяснил, Андрюша, кто в «Орбите» так лаконично расписывается?

— Официант Милосердов Владимир Олегович. В деле есть протокол его допроса, — четко ответил лейтенант.

Шахматов перелистнул еще несколько страниц, и Антон вместе с ним стал читать показания Милосердова, занимающие всего одну страничку:

«По поводу предъявленного мне для опознания счета от 25 мая с/г подтверждаю, что этот счет выписан мною, но внешность клиента, которому его выписывал, вспомнить не могу. 25 числа я работал в вечернюю смену и обслуживал группу туристов-дальневосточников, которые расплачивались сообща, по одному счету. С уверенностью утверждаю: счет выписан не позднее 22.00 местного времени, так как после 22.00 меня на работе не было. Примерно в 21 час 40 минут, открывая по просьбе клиентов бутылку шампанского, я по неосторожности поранил проволочной закруткой на пробке себе правую руку, и дежурный администратор отпустил меня с работы. Всего вечером 25 мая мною было обслужено около десяти столов, и все клиенты, насколько помню, расплачивались по общим счетам, по 10–12 рублей с человека. Каким образом выписанный мною счет оказался на месте пожара, объяснить не могу».

Заканчивался протокол красивой подписью. В ней без труда можно было разобрать фамилию. Шахматов вновь поднял глаза на лейтенанта:

— Интересное совпадение… Счет выписан двадцать пятого мая, как утверждает Милосердов, вечером, а дача Зоркальцева сгорела в ночь с двадцать пятого на двадцать шестое. И тебя, Андрюша, не заинтересовало, кто с этим счетом прикатил прямо из ресторана на пожар? Почему только через две недели после пожара допросил Милосердова?

— Если в «Орбите» заведен порядок — выписывать счета, каким образом это сделать? Счет — документ, где можно проверить и сравнить стоимость блюд по меню…

— Со слов официанток, Милосердов нагло приписывает клиентам блюда, которых они не заказывали. При этом наряду с «липовым» счетом у него всегда готов правильный счетик. Чуть-чуть клиент заподозрит неладное и начнет «заводиться», сразу: «Ах, простите! Ошибочка по рассеянности вышла — это счет с другого стола. Вот, пожалуйста, ваш. Проверьте — до копеечки верно»… — лейтенант нахмурился. — Надо, Виктор Федорович, мне в помощь сотрудника уголовного розыска, иначе — труба. У меня, кроме дачного пожара, более серьезные дела висят…

Шахматов не успел ответить. Коротко постучав, в кабинет вошел похожий на убеленного сединой профессора высокий мужчина с папкой в руке. Бирюков обернулся к вошедшему и узнал старшего эксперта-криминалиста научно-технического отдела УВД Аркадия Ивановича Дымокурова, который славился среди работников розыска не только криминалистическими познаниями, но и тем, что никогда не делил работу на свою и чужую. По выработанной многолетней привычке, Дымокуров поздоровался с каждым из присутствующих за руку, поклонившись, корректно пожал протянутую руку Маковкиной и с ноткой извинения обратился к Шахматову:

— Прошу простить за неожиданный визит. Поступили интересные сведения по нашим запросам. Ознакомьтесь, Виктор Федорович… — с этими словами Дымокуров достал из папки и подал Шахматову машинописный лист бумаги с подколотой к нему фотографией коротко стриженного молодого парня.

Шахматов вгляделся в фотоснимок, посмотрел на текст и стал читать вслух:

— Коробченко Жорж Вениаминович — уроженец Мошковского района Новосибирской области, осужденный городским судом Омска за кражу импортных товаров из железнодорожных контейнеров, отбыл срок наказания двадцать пятого мая. По имеющимся сведениям, уехал на родину. До привлечения к ответственности учился на первом курсе Омского художественного училища. За время нахождения в исправительно-трудовой колонии нарушений предписанного режима не имел. Работал художником-оформителем. Все поручения выполнял добросовестно. Обладает несомненным талантом живописца. Активно участвовал в художественной самодеятельности ИТК. Указанной в вашем запросе татуировки «Трех богатырей» не имеет. На основных фалангах пальцев левой руки вытатуировано слово «Леля». Фотографию Коробченко прилагаем. Начальник ИТК… — Шахматов глянул на Бирюкова. — Таким образом, Антон Игнатьевич, первое условие теоремы доказано: Жорж Коробченко — лицо не вымышленное. Он действительно отбывал наказание вместе с минчанином Савелием Вожеговым и Шуриком Ахмеровым из вашего района.

— Можно еще одно условие доказать, — недолго подумав, проговорил Бирюков. — Фамилия наколотой на пальцах Жоры «Лели» — Кудряшкина. Имя редкое, а Кудряшкина, как и Коробченко, тоже из Мошковского района. И возраст их совпадает.

— Логично, но это надо подтвердить показаниями. Желательно, не откладывая.

— Понятно.

Дымокуров достал из папки еще несколько документов и тоже передал их Шахматову:

— Пришел еще один ответ. Из Главного информцентра МВД, куда мы посылали отпечатки пальцев, обнаруженные в такси, где был ранен из нагана шофер…

— Сегодня ночью шофер умер, — хмуро вставил Шахматов.

— Печально… — Дымокуров, словно отдавая дань памяти, помолчал. — Так вот, по дактилоскопической формуле удалось установить, что эти отпечатки принадлежат Жоржу Вениаминовичу Коробченко. Его же отпечаток с дуговым узором остался на автомобиле Зоркальцева возле ручки правой передней двери.

— Срочно объявите розыск Коробченко, — сказала Шахматову Маковкина. Шахматов набросал текст розыскной ориентировки. Прочитав написанное, сделал несколько уточнений и попросил следователя-лейтенанта:

— Андрюша, оформи оперативно этот заказ в типографию. Расклеим портрет Жоржа Вениаминовича не только в Новосибирске, но и во всех районах области. Чтобы нигде ему укрытия не было.

Лейтенант вздохнул:

— Как же, Виктор Федорович, насчет помощи мне?

Шахматов взглядом указал на Бирюкова:

— Вот Антон Игнатьевич попутно с розыском Зоркальцева займется и пожаром на его даче. Сейчас мы посоветуемся, потом он зайдет к тебе.

Однако совещанию не суждено было состояться. Позвонивший из райцентра Слава Голубев сообщил, что пастух, пасший возле Рожневского урочища колхозных коров, обнаружил в лесу убитого мужчину.

Глава IX

Оперативная машина мчалась с такой скоростью, что Антон Бирюков едва поспевал указывать шоферу проселочные повороты, по которым можно было сократить расстояние от Новосибирска до Рожневского урочища. Хмурая чаща показалась внезапно, когда петляющая среди березовых колков дорога приподнялась на взгорок. Плотная стена леса даже под ярким солнцем выглядела темной и непроницаемой.

Спустившись со взгорка, дорога прижалась к опушке. Машину сильно затрясло на корневищах, и шоферу пришлось сбавить скорость. Как он ни торопился, оперативная группа из райцентра во главе с прокурором и подполковником Гладышевым приехала к месту обнаружения трупа раньше. Бирюков еще издали увидел у кромки леса знакомый желтый «уазик». Рядом с «уазиком» щипала траву гнедая оседланная лошадь. Высокий старик, то и дело показывая кнутовищем на лес, похоже, о чем-то рассказывал окружившим его оперативникам. Тут же стояли два молодых парня.

Маковкина, за ней Шахматов, Бирюков и эксперт-криминалист Дымокуров с облегчением выбрались из машины на свежий воздух, пропитанный запахами травы и леса. После коротких приветствий подполковник Гладышев показал на любопытно насторожившихся парней.

— Понятых попутно привезли, — сказал он и сразу обратился к старику:

— Выкладывай, Силантьев, товарищам из Новосибирска, что нам рассказывал.

— Пчелка меня на мертвеца навела… — смущенно начал старик и вдруг, сунув два пальца в рот, так молодецки свистнул, что стоявший рядом с ним районный судмедэксперт Борис Медников, вздрогнув от неожиданности, шутливо перекрестился.

В одно мгновение из-за «уазика» стремительно выбежала породистая сибирская лайка. Подбежав к хозяину, она вскинула красивую голову, словно хотела спросить: «Зачем звал?»

Старик кнутовищем указал на собаку:

— Вот эта самая Пчелка, когда я пригнал коров к урочищу, ненормально вести себя стала. Собака она умная — на любого зверя бесстрашно идет. А тут лезет, как дурная, под ноги Гнедку — того и гляди, лошадь запнется. Вот, думаю, разъязви тебя, испортилась собака! Спешился с мерина, наблюдаю за Пчелкой, она совсем хвост поджала и шажками, шажками — к лесу. Вроде как за собой в урман зовет. Какой же, размышляю, зверюга там объявился?.. А собака по земле стелется — тянет в урман. Эх, думаю, надо глянуть. Потопал за Пчелкой. Десяток шагов по бурелому пролез — чую, мертвечиной пахнет, хоть нос затыкай. Не совру: испужался. Думаю-соображаю, а Пчелка дальше тянет. Шагнул еще пяток шагов, вижу — у вывернутой с корнями сухостоины земля разрыта и трухлявые сучья для прикрытия сверху набросаны. Пчелка оглядывается на меня, скулит, а сама тихонько начинает землицу лапами скрести. Гляжу — черная рука из-под земли. Тут мне враз стукнуло: это ж мертвяк зарыт! Выгребся проворно из урочища, взобрался на Гнедка да наметом — в сельсовет! Чтобы, значится, до районной милиции дозвониться…

Подполковник Гладышев посмотрел на затягивающегося папиросой прокурора, затем на Шахматова:

— Пойдем?..

— Одну минутку, — попросил эксперт-криминалист Дымокуров, доставая из объемного кофра фотоаппарат.

Воспользовавшись заминкой, участники оперативных групп, не сговариваясь, разделились «по интересам». К Дымокурову подошел районный эксперт капитан милиции Семенов, Маковкина заговорила со следователем Лимакиным и прокурором, а Слава Голубев мигом оказался возле Бирюкова с Шахматовым, которые стояли рядом с подполковником Гладышевым.

— Кто, Игнатьич, по-твоему, там зарыт, а?.. — нетерпеливо спросил Голубев.

— Я не бабка-угадка, — ответил Антон. — Надо, Слава, вот что сделать… Вернешься отсюда в отдел — пригласи Шурика Ахмерова и узнай у него все возможное о Жорже Коробченко. Вместе они наказание в ИТК отбывали. Результат разговора с Ахмеровым сразу сообщи по телефону Виктору Федоровичу.

— Бу-сделано!

Дымокуров вышел с фотоаппаратом на люцерновое поле, чуть не до стада, пасущегося неподалеку, и сфотографировал лес издали. Когда он вернулся к оперативникам, прокурор, придавив ногою окурок, сказал:

— Давайте, товарищи, рассредоточимся, чтобы одним заходом прочесать весь участок.

С первых шагов в урочище почувствовалась застойная сырость. Было тихо и душно. Под ногами захрустели старые, догнивающие в густой траве сучья. Впереди, как пулемет, застрекотала сорока. Перекликаясь с нею, скрипуче крикнула вспугнутая кедровка.

Шахматов и Маковкина шли по примятой пастухом тропке. По бокам от них пробирались через травяные заросли Бирюков с Голубевым. Позади — парни-понятые и оказавшийся свидетелем пастух. Забежавшая вперед лайка быстро вернулась. Жалобно поскуливая, она стала жаться к ногам хозяина. Тот незлобно ругнул собаку. Вскоре ощутимо почувствовался смердящий запах. В душном безветрии казалось, что этим запахом пропитан весь лес. Оперативники подошли к упавшей от старости дуплистой осине. У вывороченного корневища неестественно торчала из разрытой земли почерневшая кисть человеческой руки со скрюченными пальцами.

Аркадий Иванович Дымокуров с разных точек отщелкал несколько кадров. Все стояли молча, будто не знали, что делать дальше.

— Голубев, лопату!.. — приказал подполковник Гладышев.

Слава быстро сбегал к «уазику». Однако лопата почти не потребовалась. Труп одетого в джинсы и в синюю рубаху с засученными до локтей рукавами мужчины оказался зарытым, что называется, символически. Видимо, зарывавший его очень спешил.

С левой стороны рубаха на трупе морщилась стянутыми складками от засохшей крови. На латунной пряжке поясного ремня выделялась выпуклая надпись «Консул».

Бирюков тихо сказал стоявшему рядом Шахматову;

— Зоркальцев…

— Смотри, там что-то чернеет, — показав на осину, вдруг проговорил Бирюков. Он подошел к осине и ногою отвел траву от ствола — из-под дерева высовывался угол раздавленного в лепешку черного «дипломата».

К Бирюкову с Шахматовым тут же подошли другие оперативники. Эксперт-криминалист щелкнул фотоаппаратом, затем осторожно вытащил «дипломат». Чемоданчик был пуст и так сильно расплющен, будто его проутюжили асфальтовым катком.

Глава Х

На квартиру к Милосердову Антон Бирюков отправился со смутным недобрым предчувствием. Поэтому с разрешения Шахматова взял с собой для подстраховки двух молодых оперуполномоченных ОУР. Двухэтажный бывший купеческий особняк, где поселился Милосердов, нашли не сразу. Построенный еще в дониколаевские времена, полуразвалившийся деревянный дом будто по иронии оказался в самом центре нового жилмассива, и, чтобы пробраться к нему, пришлось долго обходить длинные-предлинные многоэтажки. Наказав оперуполномоченным внимательно контролировать подходы к дому, Бирюков вошел в замусоренный дворик. На вкопанной у крыльца скамейке сидела сгорбленная старуха и, приглядывая поверх очков за сосредоточенно играющей в куклы девочкой, штопала шерстяной носок. Поздоровавшись с нею, Антон спросил:

— Не знаете, Милосердов дома?

— Наверно, дома. Полчаса назад какой-то чумной парень к нему приходил, — не отрываясь от своего занятия, сердито ответила старуха.

— Почему «чумной»?

— Выскочил, обормот, из подъезда, как угорелый, чуть внучку мою не растоптал.

Бирюков мгновенно сосредоточился и присел на скамейку. Старуха оказалась не особо разговорчивой. Оживилась она только после того, как Антон умышленно поинтересовался предстоящим сносом дома.

— К концу лета твердо обещают снести. Раньше в этот «особняк» желающих не было. Теперь учуяли, что снос близко, отбою не стало от предложений на обмен, — иронично проговорила старуха. — Взять того же Милосердова — из благоустроенной комнаты в центре города перебрался к черту на кулички в нашу развалюху.

— Тихо живет?

— Как мышка-норушка. Толком и в лицо не знаю. То на работе пропадает, то куда-то ездит.

— Друзья к нему часто ходят?

— Никто сюда не ходит. Только тот, заполошный, последнее время чуть не каждый день домогался, когда, дескать, сосед из отпуска вернется.

— Как он выглядит?

— Парень?.. Так себе, плюгавенький парнишка.

— Одет во что?

— Коричневая куртка, вроде с чужого плеча, на голове — шляпа зеленая, больше — ничего приметного.

— Не заметили, куда направился?

— Черт его знает, куда. Тут, в многоэтажках, запутаешься, как в глухом лесу.

Бирюков почувствовал необъяснимую тревогу.

— Где Милосердова квартира? — спросил он.

— Внизу. С крыльца — сразу направо, — старуха кивком показала на одно из окон. — Вон единственное окошко в его квартире.

Переглянувшись с оперуполномоченными, остановившимися для подстраховки у угла дома, Антон вошел в пахнущий древесной плесенью узкий коридор. Постучал в правую дверь. За дверью послышался шорох, но никто не ответил. Пришлось стукнуть резче. Через незначительную паузу тихий мужской голос, как показалось Антону, заискивающе спросил:

— Кто?..

— Милосердов здесь живет? — уклонился от ответа Бирюков.

— Кто спрашивает?

— Милиция. Откройте.

На этот раз пауза затянулась. Затем все-таки щелкнул замок, и дверь приоткрылась на длину запорной цепочки. Все тот же мужской голос откуда-то из-за двери попросил:

— Покажите, пожалуйста, документы.

Бирюков раскрыл удостоверение личности. Через несколько секунд, звякнув цепочкой, дверь отворилась. Па пороге стоял щеголевато одетый, бледный, как полотно, молодой мужчина. По зеркальным очкам и забинтованной руке Антон догадался, что перед ним Милосердов. Строго спросил:

— Почему не открывали?

— Не мог… не знаю… недавно был грабитель… — перепуганным голосом невнятно забормотал мужчина.

— Вы Владимир Олегович Милосердов?

— Да.

— Я из уголовного розыска, Бирюков.

Антон, не дожидаясь приглашения, шагнул в небольшую комнату, заставленную старинной мебелью, словно антикварный магазин. Повернувшись к застывшему у порога, будто изваяние, Милосердову, сказал:

— Объясните, Владимир Олегович, что с вами случилось.

— Не знаю, не могу понять… каким-то чудом я остался жив… Милосердов затряс короткими рыжими кудрями. Выглядел он настолько перепуганным, что, казалось, никак не может прийти в себя.

«Или способный актер, или совсем недавно здесь действительно произошло что-то ошеломляющее», — подумал Антон и предложил:

— Давайте присядем, надо серьезно поговорить.

Милосердов, как ванька-встанька, закивал головой. Он угодливо предложил Бирюкову старинный стул с гнутыми ножками. Сам же, будто враз обессилев, почти упал в кресло-качалку. Видимо, стараясь взять себя в руки, принялся медленно раскачиваться. При каждом движении назад-вперед зеркальные очки вспыхивали солнечными зайчиками. Это раздражало Бирюкова, однако Антон терпеливо ждал.

Кое-как успокоившись, Милосердов мало-помалу заговорил. По его словам выходило, что минут сорок назад в квартиру буквально ворвался незнакомый парень в легкой куртке и шляпе. Угрожая пистолетом, стал требовать деньги: «Чем больше, тем лучше!» Перепуганный Милосердов стал объяснять налетчику, что отпускные потратил на поездку в деревню, а других денег у него в квартире нет. Парень, не выпуская из рук пистолета, начал обшаривать квартиру. В это время зазвонил телефон. Милосердов ответил. Кто-то ошибся номером, но Владимир Олегович быстро нашелся и сказал в трубку: «Пожалуйста, приезжайте. Я давно жду вас». Налетчик сразу спросил: «Кто там названивает? Кого ждешь?» — «Следователь сейчас приедет», — солгал Милосердов. Парень пригрозил: «Если вякнешь про меня, под землей найду — прикончу!» И сразу выбежал из квартиры.

Бирюков попросил хотя бы в общих чертах обрисовать форму пистолета. Милосердов с помощью пальцев изобразил нечто похожее на наган. Заметив на безымянном пальце Владимира Олеговича свежую ссадину, Антон поинтересовался:

— Чем повредили?

— Палец?.. — Милосердов поморщился. — Грабитель сорвал перстень.

— Серебряный, с бирюзой? — почти наугад спросил Антон.

— Да, да.

— Где и когда этот перстень покупали?

— У знакомой девушки, недавно.

— Владимир Олегович, называйте имена и фамилии своих знакомых, — сказал Бирюков.

— Собственно, зачем такие подробности?.. — Милосердов уставился на Антона непроницаемыми стеклами очков. — Допустим, у Лели Кудряшкиной купил. Вам это о чем-то говорит?

— О многом. Сколько заплатили?

— Пятьсот рублей. Можете проверить — Кудряшкина не отопрется. — «Уже проверял — отпирается», — озабоченно подумал Антон, а вслух спросил, почти равнодушно:

— Геннадия Митрофановича Зоркальцева знаете?

— Пару раз, кажется, видел на квартире у одних знакомых, — по инерции уклончиво ответил Милосердов и сразу извинился: — Простите, у Харочкиных видел. Зоркальцев готовит их дочь к поступлению в институт.

Сказал «готовит», а не «готовил», как будто не знал, что Зоркальцева уже нет в живых. Это не ускользнуло от внимания Бирюкова и он без всяких обиняков спросил:

— Вы действительно собираетесь жениться на Анжелике Харочкиной?

На лице Милосердова появилось не то удивление, не то растерянность, однако ответил он очень спокойно:

— Действительно.

— Знаете, что у них произошло с Зоркальцевым?

— Знаю — ничего не произошло. Это очередная глупость Людмилы Егоровны. Думаю, она исправит свою ошибку. Зоркальцев ни в чем не виноват.

— Уверены в этом?

— Стопроцентно. Анжелика клянется, что мама нафантазировала на репетитора.

— У вас с Анжеликой приличная разница в возрасте…

Милосердов опустил голову:

— Это не имеет существенного значения.

— Позвольте нескромный вопрос. Почему вы, человек с высшим педагогическим образованием, работаете официантом?

Переставший было раскачиваться Милосердов вновь засверкал стеклами очков и, видимо, решил отделаться шуткой:

— Судьба играет человеком…

— Хотелось бы, Владимир Олегович, услышать от вас серьезный ответ, — сказал Бирюков.

Милосердов резко остановил кресло-качалку, уставился очками в пол. После некоторого раздумья заговорил:

— Свою педагогическую карьеру я испортил в зародыше, когда, закончив институт, вместо школы пошел работать переводчиком в «Интурист». Намерения были серьезные. Хотелось в совершенстве овладеть языком, так сказать, при постоянном живом разговоре с иностранцами. Не получилось. Друзья подвели. Одному хотелось иметь импортные джинсы, второму — свитер, третьему — пачку зарубежных сигарет. По легкомыслию молодости я старался всем друзьям угодить и… пришлось с «Интуристом» распрощаться. Работать в школе не рискнул — многое из педагогики забыл. А куда еще с педагогической специальностью устроишься?.. Случайно попалось объявление: «Тресту ресторанов требуются официанты». Рассчитывал поработать временно, чтобы иметь кусок хлеба, но в конце концов решил кормиться по принципу: лучше синица в руках, чем журавль в небе.

— И как эта «синица» кормит?

— Не жалуюсь, концы с концами свожу… — Милосердов чуть улыбнулся и вдруг сменил тему: — Если я правильно запомнил, ваша фамилия Бирюков?..

— Да, моя фамилия Бирюков, — подтвердил Антон.

— Вы родом не из Березовки?

В заставленной мебелью комнате было душно. Бирюков, чтобы вытереть вспотевший лоб, потянул из кармана пиджака носовой платок и услышал, как об пол стукнулась расческа. Нагнувшись за ней, Антон заметил под столом блеснувшую целлофановой оберткой коричневую книжицу. Вместе с выпавшей расческой поднял ее — это было водительское удостоверение Зоркальцева.

— Так… — хмуро проговорил Бирюков. — Объясните, каким образом этот документ оказался у вас?

Милосердов тревожно сверкнул стеклами очков.

— Наверное, у парня из кармана… — внезапно заволновался он. — Да, конечно же!.. Парень, когда выхватил пистолет, стоял на этом самом месте, возле стола. Честное слово. Не верите?..

— Верю, — сказал Антон, решив, что пора начинать разговор, ради которого пришел сюда. — Владимир Олегович, где находится дача Зоркальцева?

— Представления не имею! — торопливо выпалил Милосердов, видимо, не ожидавший столь быстрой смены разговора.

— О том, что дача сгорела, конечно, знаете?

— Следователь говорил. Даже выписанный мною счет показывал.

— Не вспомнили тех клиентов?

— Не вспомнил.

Очень быстрый ответ насторожил Бирюкова. Антон еще острее почувствовал раздражающее влияние поблескивающих зеркальных очков, сквозь которые совершенно не просматривались глаза собеседника, и спросил:

— Почему, Владимир Олегович, даже в комнате не снимаете темные очки? Здесь не так уж много света…

— Глаза болят. В деревне помогал родственнику строить гараж и так насмотрелся на электросварку, что врачи строго предупредили: без темных очков — ни шагу.

Милосердов крепко сжал сцепленные в пальцах руки. Внешне он выглядел спокойно, и это показалось Бирюкову неестественным.

По наблюдениям Антона, люди, подвергшиеся нападению вооруженных грабителей, как правило, очень долго не могли прийти в себя.

— Какие деньги требовал от вас парень? — опять задал вопрос Бирюков.

— Не знаю.

— Задолжали ему?

— Я совершенно незнаком с ним.

— Как он выглядел?

— Ростом — средний. Куртка нараспашку, джинсы, шляпа и… темные очки. Словом, типичный бандит. Цвет одежды, естественно, назвать не могу — у самого очки с темными стеклами…

Милосердов, видимо машинально, хотел показать Бирюкову цвет своих очков. На какой-то миг он приподнял очки, но, спохватившись, сразу водворил их на прежнее место. Однако Антон успел заметить, что на воспаленных веках Владимира Олеговича нет ресниц.

— Что с вашими глазами? — быстро спросил Бирюков.

— Говорю, электросварки нахватался.

— Так сильно, что даже ресницы сожгли?

— Это врачи так… лечили…

— Первый раз встречаюсь с таким лечением, — недоверчиво проговорил Бирюков, осененный внезапной догадкой: — Владимир Олегович, ведь это вы сожгли дачу Зоркальцева.

— Ошибаетесь, — очень-спокойно ответил Милосердов, но от взгляда Бирюкова не ускользнуло, как у того задрожали руки.

— В какой поликлинике лечили глаза? — пошел в наступление Антон.

Руки Милосердова задрожали сильнее:

— Какая разница?

— Сейчас позвоню, и врачи наверняка подтвердят, что у вас был ожог, — Антон протянул руку к телефону. — Так где лечились?

— Нигде не лечился, — вроде бы со злостью сказал Милосердов после долгого молчания. — А глаза на самом деле обжег… У костра, на рыбалке.

— Кто может подтвердить?

— Со мной никого не было. Разжигая костер, плеснул бензина…

— Зачем же об электросварке и врачах солгали?

— Неудобно было в собственной неловкости признаться.

Бирюков интуитивно почувствовал, что Милосердов изворачивается. Надо было действовать решительно. Антон молча набрал номер Шахматова. Услышав в телефонной трубке знакомый голос начальника отдела розыска, сказал:

— Виктор Федорович, звоню из квартиры Милосердова. Есть предположение, что около часа назад здесь побывал вооруженный грабитель. Приезжайте срочно со следователем и прокурором. Видимо, придется делать обыск…

— Не надо! Не позволю! — Милосердов внезапно вскочил с кресла-качалки и резко протянул руку к трубке, словно хотел вырвать ее у Бирюкова.

Антон отстранился:

— Почему не позволите? Дело очень серьезное, мы не самодеятельный спектакль разыгрываем.

— В моей квартире нечего искать! Ищите бандита, который хотел меня ограбить.

— Виктор Федорович, срочно приезжайте, — сухо сказал Антон и, положив трубку на аппарат, встретился взглядом с непроницаемыми очками Милосердова. — До приезда следственно-оперативной группы у вас есть время искренне рассказать всю правду. Поймите, что с вами не в бирюльки играют и что у юристов существует определение, называемое чистосердечным признанием…

Милосердов обмякше опустился в кресло. Какое-то время он в упор глядел на Антона. Затем его будто прорвало:

— Я действительно поджег дачу Зоркальцева. Из ревности поджег! Хочу жениться на Анжелике Харочкиной, а Зоркальцев роман с ней завел, увеселительные вечера стал на даче устраивать! У меня разум помутился, взял канистру с бензином… Когда поджигал, пламя опалило лицо. Я готов возместить Зоркальцеву причиненный ущерб. Все заплачу, все… — И заплакал по-детски, навзрыд.

Зрелище было не из приятных. Бирюков поморщился:

— Извините, не могу поверить в такую версию.

— П-почему?!

— Потому что вы не из тех людей, которые способны терять разум от ревности. Не тяните время. В чем истинная причина поджога?..

Милосердов уткнулся лицом в ладони, глотая слезы, обреченно выдавил:

— Таня Зоркальцева заплатила мне двести рублей. Она сильно ревновала Геннадия и попросила уничтожить дачу… Клянусь, это чистая правда.

«Удивительный тип. В погоне за деньгами ничем не брезгует», — подумал Антон и быстро спросил:

— Куда исчез Зоркальцев, знаете?

— Честное слово, не знаю. Последний раз он заезжал ко мне, не соврать бы… Одиннадцатого июня. Да, да! Одиннадцатого…

— Зачем?

— Чтобы купить… — Владимир Олегович показал рукой через плечо, — этот старинный гарнитур.

— Не сторговались?

Милосердов достал из кармана пижамы носовой платок и стал вытирать щеки под очками.

— Сторговались на семи тысячах. Геннадий утром свозил меня к нотариусу, чтобы заверить расписку в получении от него денег, потом привез деньги. Сказал, вечером пригонит за покупкой грузовик, но до сих пор не приезжает.

— В какое время он был у вас?

— К нотариусу мы ездили после девяти утра, а деньги Геннадий привез где-то… в двенадцатом часу.

— В машине с Зоркальцевым никого не было?

— Утром не было. А когда деньги привез, я машину не видел.

Бирюков обвел взглядом мебель:

— Не много ли семь тысяч за такое старье? Вы ведь сказали, будто за бесценок купили…

— Это же антикварные вещи! — Милосердов вроде бы оживился. — Семь тысяч — дешевизна. Вот Зоркальцев и уговорил меня уступить ему гарнитур. Он наверняка продал бы его в два раза дороже.

— Чтобы компенсировать убыток от пожара?

Владимир Олегович промолчал, и Антон снова спросил:

— Полученные от Зоркальцева деньги у вас?

— У меня.

— Покажите.

Милосердов очень тяжело, словно это стоило ему больших усилий, поднялся из кресла, втиснулся в узкую щель между инкрустированным шкафом и купеческим буфетом, дольше минуты что-то там передвигал и наконец, выбравшись оттуда, положил перед Бирюковым на стол семь денежных пачек, упакованных крест-накрест банковскими обертками. Одна из оберток была разорвана. Дрожащим пальцем Владимир Олегович указал на нее:

— Из этой тысячи я отдал пятьсот рублей Леле Кудряшкиной за бирюзовый перстень.

— Где Кудряшкина его взяла?

— Говорила, подарок, но чей — не сказала.

— Не эти ли деньги требовал у вас «грабитель»?

— Да, эти. Кричал: «Выкладывай семь кусков, которые получил от Зоркальцева!» Откуда он разнюхал про них, не представляю. Кроме меня и Геннадия, о нашей сделке никто не знал. Какое-то роковое стечение обстоятельств…

— Но хоть что-то можете объяснить?

— Не могу! Я ничего не знаю…

На улице послышался шум мотора. Бирюков глянул в окно и увидел оперативную машину. При официальном допросе, в присутствии прокурора, Милосердов полностью признал себя виновным в поджоге дачи Зоркальцева и, по его словам, готов был возместить причиненный ущерб или нести за совершенное преступление уголовную ответственность. Когда же разговор зашел о самом Зоркальцеве, Владимир Олегович так слезно начал доказывать прокурору свою непричастность к исчезновению Геннадия Митрофановича, что на него неприятно стало смотреть.

Глава ХI

Вернувшись в отдел, Бирюков с Шахматовым принялись обсуждать внезапно сложившуюся ситуацию. Неожиданно из дежурной части сообщили, что туда обратилась гражданка, утверждавшая, будто на расклеенной по городу листовке опознала своего бывшего ученика Жору Коробченко.

— Направьте ее ко мне, — сказал дежурному Шахматов.

Вскоре в кабинет вошла высокая пожилая женщина с седыми коротко стриженными волосами. Она медленно села на предложенный Шахматовым стул и тяжело вздохнула:

— Моя фамилия Юдина, зовут Марией Федоровной. Сорок лет в школе учительствовала, теперь пенсионерка… — женщина опять тяжело перевела дыхание. — Час назад из гастронома вышла. Вижу, милицейский товарищ листовку приклеивает, где… разыскивает милиция. Подошла — батюшки! — Жору Коробченко ищут. А я в начале этого месяца встречала его на барахолке, то есть на вещевом рынке. Понимаете, в воскресенье пошла на рынок, чтобы купить приличный воротник к зимнему пальто. В мастерской по пошиву мне лишь искусственный мех предложили… И вот на рынке столкнулась с Жорой, только что купившим у какого-то мужчины прекрасную шкурку голубого песца…

— Внешность того мужчины запомнили? — воспользовавшись паузой, спросил Шахматов.

— Пожалуй, в пенсионном возрасте, щупленький, лысый… Одет, как раньше говаривали, по-крестьянски, но в собственной машине ездит.

— Какой марки машина?

— «Жигули» или что-то в этом роде. Новешенькая, вишневого цвета.

Шахматов переглянулся с Бирюковым:

— Кажется, Тюленькин. — И опять спросил Марию Федоровну: — Коробченко при вас покупал шкурку?

— Нет, я встретила Жору уже с песцом.

— Почему решили, что он у того — щупленького, лысого — мужчины купил песца?

— В тот день на рынке больше ни у кого песцов не было. Попробовала поторговаться — не по карману. Пятьсот рублей шкурочка!.. Видимо, Жора дешевле сторговался.

— Зачем ему понадобился песец?

— Ох уж этот Жора… — Юдина грустно покачала головой. — Как всегда, вдохновенно стал лгать, дескать, невесте в подарок. Да какая у него может быть невеста, если он только-только из колонии вышел. Еще прихвастнул, что работает в геологоразведке, хорошо зарабатывает, не пьет теперь. У него все несчастья из-за пьянки…

— Давно его знаете?

— В начальных классах учила. Очень способный был мальчик, но к алкоголю рано привык. Видимо, это от отца — неизлечимого алкоголика. А мама Жорина была прекрасная женщина. Как и я, учительницей работала. Мы с ней параллельные классы вели. Ой, сколько Фаина Андреевна помаялась со своим муженьком! И травами лечила, и чего только не делала — все впустую. Так и погиб человек. Два с лишним года находился на принудительном лечении. Едва вышел оттуда — встретил шофера-дружка. На радостях так отметили встречу, что перевернулись с груженым самосвалом и оба погибли.

Бирюкову тотчас вспомнилась последняя встреча с Лелей Кудряшкиной и рассказ Лели о том, как ее отец «кувыркнулся на самосвале».

— Мария Федоровна, в каком районе это было? — спросил Антон.

— В Мошковском.

— Вы там жили?

— Я и теперь там живу. Приехала в Новосибирск погостить у сына, а вот загостилась второй месяц.

— Как фамилия шофера, который погиб с отцом Коробченко?

— Кудряшкин.

— Вы его дочь знаете?

— Как же не знать. Леля с Жорой у меня в одном классе учились… Славная была девочка, но рано осталась без родителей. После десятилетки уехала в Новосибирск поступать в институт, а здесь затерялась.

— Вам хотелось бы ее повидать?

— Разумеется!

Бирюков вырвал из записной книжки листок, написал на нем адрес и номер телефона и протянул Юдиной:

— Вот Лелины координаты.

— Спасибо, — поблагодарила Мария Федоровна.

— Как Жора относился к Леле? — спросил старую учительницу Шахматов.

— Дружили они. Ох уж этот Жора… Очень способный, эмоциональный был мальчик, но, знаете, с какой-то болезненной тягой к отрицательным поступкам. Первоклассником я застала его у школьного туалета с папиросой. Прикуривать еще не умел. Просто поджигает спичиной табак — тот, естественно, не загорается. Спрашиваю: «Зачем ты это делаешь?» Смутился: «Видел, Марь-Федоровна, как старшеклассники курили. Интересно попробовать. Не говорите маме, честное слово, курить не буду никогда». Однако во втором классе уже покуривал основательно. В пятом — выпил вина. Все всполошились, стали контролировать. Жора выправился, стал хорошо учиться. Схватывал новый материал прямо на лету. Участвовал в художественной самодеятельности, замечательно рисовал. Восьмой класс закончил в числе лучших. А после восьмого опять что-то сломило его. Десятилетку осилил с грехом пополам, но прекрасно сдал вступительные экзамены в Омское художественное училище. Фаина Андреевна заботливо проводила сына на учебу, одела его с иголочки, а через полгода прилетела страшная весть — Жора арестован за кражу. У Фаины Андреевны не выдержало сердце — инфаркт… Хоронили ее без меня. По решению педсовета я срочно уехала в Омск, где Жора привлекался к суду, чтобы выступить, так сказать, в качестве законного представителя несовершеннолетнего подсудимого, поскольку Жоре в ту пору еще не исполнилось восемнадцати. На суде виновность Жоры была доказана. Да и сам он ничего не отрицал.

— Мария Федоровна, — обратился к Юдиной Бирюков, — при встрече с вами на рынке Коробченко не говорил о Кудряшкиной?

— Ни слова. Знаете, какой-то он встревоженный был, и разговор толком не получился. Мне показалось, будто Жора испугался меня… Откуда у него деньги на песца?

— А сплутовать он не мог?

— Каким образом?

— Есть такой «кукольный» прием, когда мошенник вместо пачки настоящих денег подсовывает пачку бумажек. Торговец спокойно прячет бумажную «куклу» в карман и обнаруживает, что его надули, как правило, уже дома…

Старая учительница задумалась:

— Это, знаете, похоже на Жору. Он еще в школе любил разные фокусы показывать. Только ведь вместе с этой… как вы сказали, с «куклой» у него должны быть и настоящие деньги. А откуда они у Коробченко, если он недавно из колонии?

— Видимо, раздобыл, — сказал Шахматов.

— Ох уж эти добытчики…

Ответив еще на несколько вопросов, Мария Федоровна собралась уходить. У порога она внезапно остановилась и досадливо махнула рукой:

— Вот склероз… Самого главного, ради чего пришла, не сказала. В листовке написано, будто Коробченко вооружен. По-моему, это ошибка. При всех своих отрицательных качествах Жора никогда не отличался агрессивностью. Он от природы труслив, как ягненок.

— В критических ситуациях, бывает, и ягнята показывают зубы, — невесело вздохнул Шахматов.

— Ситуации, конечно, возникают разные, но, зная Жору Коробченко, трудно представить его с оружием. Вы уж постарайтесь лишней беды на его голову не валить.

— Постараемся…

Юдина, попрощавшись, вышла из кабинета. Бирюков с Шахматовым молча посмотрели друг на друга.

— Вот, Виктор Федорович, и появилась первая точка пересечения пути Коробченко с Тюленькиным — барахолка, — сказал Антон. — Выходит, уже до угона «Лады» они встречались. И голубого песца Леле на шапку подарил Коробченко. Любопытно, на какие деньги Жора купил эту шкурку?

— Надо тебе вечером еще раз побывать у Кудряшкиной, — вместо ответа посоветовал Шахматов. — Только теперь пойдешь не один. Возьми кого-нибудь из наших ребят для подстраховки.

Однако в этот вечер встретиться с Лелей Бирюков не смог. По словам разговорчивой бабы Зины Петелькиной, Кудряшкина после работы с полчасика побыла дома и куда-то исчезла. Антон терпеливо просидел со старушкой у телевизора до конца программы и вынужден был уйти ни с чем. Ничего подозрительного не заметил вблизи дома и сопровождавший Антона оперуполномоченный ОУР.

Глава XII

Утром в отдел розыска майору Шахматову позвонил из райцентра Слава Голубев и попросил пригласить к телефону Бирюкова. Как всегда, на одном дыхании, он выложил информацию: Коробченко прислал Шурику Ахмерову почтовую открытку, в которой срочно требует сто рублей.

— Требует или просит? — уточнил Бирюков.

Голубев перевел дыхание:

— Требует. Вот она, эта открытка, у меня в руках. Читаю дословно: «Немедленно шли телеграфом до востребования стознаков». Ни подписи, ни адреса нет. На открытке — штемпель Новосибирского Главпочтамта с позавчерашним числом. Почерк — загляденье! Шурик говорит, кроме Коробченко, так никто не пишет. И еще, Игнатьич… в колонии Шурика «учили», что адресом в таких посланиях является штемпель отправления, то есть на Новосибирский Главпочтамт надо денежки посылать.

— Ну, это и без «учителей» ясно. Еще какие новости?

— Все! Шурик сказал, фигу пошлет.

— Как он отзывается о Коробченко?

— Говорит, в колонии мировой парень был. Не задирался и гена себя не корчил, как некоторые другие.

— Тюленькин как?..

— Замкнул свою «Ладу» в гараж. Пешком на работу ходит.

Бирюков пересказал Голубеву показания старой учительницы насчет покупки Жорой голубого песца и попросил Славу по возможности выяснить у Тюленькина, когда тот был на барахолке последний раз.

— Да разве барыга скажет правду! — прочастил Слава.

— Через соседей узнай, свидетелей поищи. Пойми, Славочка, это очень для нас важно.

— Я то понимаю, гражданин Тюленькин — без понятия. Ладно, Игнатьич, постараюсь!

Когда Бирюков положил телефонную трубку, слышавший весь разговор Шахматов озабоченно проговорил:

— Коробченко лихорадочно ищет деньги. Как бы он еще не натворил беды.

— Надо Главпочтамт взять под наблюдение, — сказал Антон.

— Немедленно возьмем. А ты не откладывай встречу с Лелей Кудряшкиной. Попробуй отыскать ее на работе.

— Попробую.

Бирюков поднялся. До завода, где работала Леля, он доехал на троллейбусе. Моложавый, с черными усиками заместитель директора, заглянув в предъявленное Антоном удостоверение, насторожился:

— Кудряшкина трудится добросовестно, прогулов не имеет и… мастер, у которого она в подчинении, никаких претензий не высказывает.

— У розыска тоже к ней претензий нет, — успокоил Бирюков. — Свидетелей ищем. Позвоните, чтобы Кудряшкиной разрешили на полчасика с работы отлучиться.

— Пожалуйста, — протягивая руку к телефону, согласился замдиректора. Через несколько минут Леля вышла из заводской проходной. Увидев поджидающего ее Бирюкова, она ничуть не удивилась. Сунув замасленные руки в карманы черного рабочего халата, небрежно бросила:

— Привет. Явились, не запылились.

— Стараюсь работать без шума и пыли, — улыбнулся Бирюков. — Прошлым вечером домой к тебе приходил, но, увы…

— Вечерами я на дело ухожу.

— Жаргончик…

— С кем поведешься, от того и наберешься.

— От Жоры Коробченко?

— Ой, мама родная, опять про Жору.

— Почему «опять»?

— Потому, что кончается на «у». Вечером после работы только заявилась домой — Мария Федоровна звонит. Учительница первая моя… В гости пригласила. И вот до глубокой ночью о житье-бытье, да о Жорике с ней говорили. То, что алкашом Жорка стал, дураку понятно, но в убийстве зря его подозреваете. Коробченко, как воробей в сухих вениках: шороху много, а нестрашно.

Лицо Кудряшкиной было усталым, без косметики. Видимо, не выспалась и утром торопилась на работу. С безоблачного неба пекло яркое солнце. Бирюков кивком показал на пустующую скамейку в затененном сквере рядом с проходной и предложил:

— Сядем?..

Кудряшкина, не вынимая рук из карманов халата, молча прошла впереди Антона к скамейке. Усевшись на краешек, грубовато сказала:

— Долго трепаться некогда — дырки надо сверлить. За это деньгу мне платят. Спрашивай без дипломатии, покороче. Что знаю — скажу, чего не знаю — извини. Мне терять нечего, давно все растеряла.

— Когда последний раз виделась с Коробченко? — спросил Бирюков.

— Когда Жорка песца на шапку принес. Дай сигарету.

— Я некурящий.

— Слава богу… Чуть не сорвалась, дура… Короче, песец обошелся мне в двадцать рублей, а занимала я Жорке пятьсот. Четыреста восемьдесят он вернул вместе с песцом. Деньги эти перехватила на пару дней у бабы Зины Петелькиной. Не веришь, у нее спроси. Баба Зина не соврет.

— Когда это было?

— Перед тем, как Зоркальцев потерялся. Когда Мария Федоровна, встретилась с Жоркой на барахолке.

— Какими купюрами ты давала Коробченко деньги?

— Разными, — Кудряшкина с усмешкой глянула на Антона. — Еще и номера купюр спросишь?

Бирюков пропустил иронию мимо ушей:

— Вернул он тебе какими?

— Новенькими, как из Госбанка, десятками.

— Не говорил, где такие десятки взял?

— Я удивилась новизне денег, для хохмы спросила: «Ты, фрайер, однако. Госбанк ломанул?» Жорка засмеялся: «Не, Лелька».

— Скажи откровенно: после исчезновения Зоркальцева виделась с Коробченко?

Леля вновь принялась рассматривать носки туфель:

— Если честно, забегал недавно Жорик ко мне домой. Попросил рубашку состирнуть, засиделся и заночевал. Утром я его выпроводила и на работу ушла. Больше не видала.

— Что Зоркальцев с Милосердовым не поделили?

— Дураку понятно, не Анжелику.

— Что же?..

— Деньги. Жорка своими глазами видел, как Зоркальцев получил в Центральной сберкассе семь тысяч…

— Каким же образом его перстень с бирюзой к тебе попал?

— Чего?..

— Не тяни, Леля, время. Милосердов признался, что у тебя купил перстенек за пятьсот рублей. Выходит, ты — соучастница преступления…

— Офонарел?! — Кудряшкина широко открытыми глазами уставилась на Бирюкова. — Перстень Жорка нашел вместе с Генкиным шоферским удостоверением. Попросил кому-нибудь толкнуть, мне Милосердов подвернулся. Какое тут соучастие?

— Зачем же к Фарфорову пошла?

— Затем, чтобы узнать, не фальшивый ли камешек. Жорка понятия не имел, за сколько можно продать эту штуковину, а Вадим разбирается в драгоценных камнях, как поп в Библии. Вот и поперлась к нему, дура.

— Что спросила?

— Ой, мама родная! Это Вадька меня спросил; «Зоркальцева перстень?» Я говорю: «Чо, правда, Генкин?» Фарфоров, как всегда, плечами вздернул, мол, кто его знает. Да если б он мне сразу сказал…

— Леля, где Коробченко обитает?

— Не знаю.

— По телефону не звонит?

Кудряшкина отвернулась.

— Леля, — укоризненно заговорил Антон, — поверь, мы задержим Коробченко и без твоей помощи, но тогда могут выясниться факты не в твою пользу. Зачем тебе это надо? Ты и без того наделала много глупостей. Теперь вроде одумалась, стала жить по-человечески, и опять все насмарку. Почему молчишь? Звонит или нет Коробченко?

— Утром сегодня звонил, — наконец тихо ответила Кудряшкина. — Хочет, когда вернусь с работы, в гости зайти.

— Я приду раньше. Можно?

Леля вскочила со скамейки:

— Не вздумай! Задерживай Жорку где хочешь, только не в моей квартире. Он же сразу поймет, кто его заложил! А если вышку схлопочет? С какой совестью буду жить после этого?

Бирюков тоже поднялся, посмотрел на часы:

— Ладно, Леля, ты права. Спасибо за откровенность.

— Чего уж… — Кудряшкина носком туфли прочертила на песчаной дорожке полосу и, не поднимая на Антона глаза, натянуто усмехнулась. Вместо спасибо… прошу, не рассказывай Марии Федоровне про мое общение с разной сволочью. Знаешь, вчера она всю душу мне разбередила. Говорила как с родной дочкой. Советует вернуться в деревню, к себе в дом жить зовет. — В колхозе доярок не хватает, а я — здоровяк лошадь. Могу там рекорды ставить. Короче, не расскажешь, а?..

— Не расскажу, — твердо пообещал Антон.

Глава XIII

В просторном зале Главпочтамта посетителей было мало, Антон сразу приметил обрюзгшего лысого мужчину c отеками под глазами. Облокотившись на край овального стола в центре зала, мужчина поминутно вытирал грязным носовым платком потную лысину и нетерпеливо поглядывал, на светящиеся цифры настенных электрических часов.

Бирюков умышленно подошел к одному из пустующих окошек с табличкой «Выдача телеграмм до востребования», недолго постоял возле него, вроде бы в ожидании, сел рядом с мужчиной. Тот ничуть не встревожился. Промокнув платком мокрый лоб, он как ни в чем не бывало повернулся к Бирюкову, с тяжелой астматической одышкой спросил:

— Папиросочки или сигаретки не найдется?

— Не курю, — равнодушно ответил Антон.

— Жаль… Тоже деньги ждете?

— Телеграмму.

— В деньгах, значица, не нуждаетесь?

— Нет.

— Хорошо вам… А я вот поиздержался так, что и на курево не осталось… — Мужчина несколько раз кряду глубоко вздохнул. — Не можете на полчасика… одолжить пару рублевок?

— Почему не могу, — Антон сунул руку в карман, но вдруг словно спохватился: — Только хотелось бы знать, кому даю в долг.

Тоскливые глаза мужчины азартно оживились, и он, будто опасаясь, как бы собеседник не изменил благое намерение, торопливо протянул пухлую руку:

— Будем знакомы!.. Тюрин Макар Григорьевич — мастер по ремонту кассовых аппаратов из «Рембыттехники». — Видимо, заметив на лице Бирюкова недоверие, быстро достал паспорт с вложенным в него листком. — Вот, документ… Через полчаса получу по доверенности целую сотенку, рассчитаюсь.

Бирюков вроде из любопытства заглянул в паспорт, прочитал написанную каллиграфическим почерком доверенность Коробченко и сделал вид, что усомнился:

— Почему этот товарищ сам не получает деньги?

— Говорит, паспорт потерял… А без паспорта какая раззява ему сотнягу выдаст?..

Завладев двумя рублями, Тюрин прытко устремился к выходу. Через окно Бирюкову было видно, как он, не обращая внимания на красный огонь светофора, перебежал улицу, угрожающе показал кулак чуть не сбившему его таксисту и безоглядно двинулся к летнему кафе с вывеской «Ветерок». Следом за Тюриным к «Ветерку» направились два рослых дружинника.

Почти тотчас из служебной двери в операционный зал вошел Шахматов и сел рядом с Бирюковым. С едва приметной улыбкой спросил:

— Финансируешь винную монополию?

— Побоялся, что задохнется без похмелки и отрубит концы к Коробченко, — ответил Антон. — К слову, сотрудникам БХСС надо заняться буфетчицей из «Ветерка» — содержит тайный похмел-бар.

— Это как сорняки: вроде бы и вырвешь, а корни остаются. Со временем, конечно, жизнь наладится… — Шахматов вздохнул:

— Я только что из второго гастронома, где Тюрин заверил доверенности. Директор говорит, прекрасный мастер по кассовым аппаратам, но без спиртного жить не может.

— На каком основании ему печать поставили?

— Без всяких оснований, по знакомству шлепнули. Ротозеи… Есть новости. Анжелика Харочкина слышала, как утром Кудряшкина заказала с квартирного телефона междугородный переговор с Минском; а потом быстренько сняла заказ. Мы проверили. Леля хотела разговаривать с квартирой Вожеговых…

— Это Коробченко хотел говорить со своим бывшим дружком, но Кудряшкина, видимо, его предупредила, чтобы к ней больше не показывался.

— Тоже так считаю. Что узнал от Тюрина о Коробченко?

— Случайное знакомство на почве выпивки. Сейчас «подлечится», попробую узнать, где у них назначена встреча. Дружинники не испортят нам дело с «Ветерком»?

— Ребята надежные, проинструктированы. Кстати, до выяснения личности Коробченко прокурор санкционировал арест на поступающие ему переводы, если, разумеется, они поступят. Чтобы Тюрин не торчал здесь без толку, девушка-оператор ему скажет, что до следующего утра поступления денег не будет. По нашим предположениям, Коробченко, не дождавшись ничего от Шурика Ахмерова, попытается все-таки дозвониться до Савелия Вожегова. Не от скуки же он заказывал через Кудряшкину разговор с Минском. Поэтому берем под наблюдение все пункты междугородных переговоров. На твоей совести — центральный пункт… — Шахматов, кинув взгляд в окно, поднялся. — Мастер по кассовым аппаратам, кажется, закончил лечебную процедуру. В случае чего — звони в дежурную часть. Я там буду.

— Понятно.

Бирюков тоже посмотрел в окно. Тюрин неторопливо шел по противоположной стороне улицы к Главпочтамту. На углу он остановился у светофора, дождался зеленого огня и вместе с другими пешеходами степенно миновал перекресток.

— Как здоровье? — с улыбкой спросил Бирюков, когда Тюрин подошел к нему.

— Терпимо! А ты все сидишь, ждешь?

— Жду.

— Переводы не приносили, не видел?

— Не приносили.

— Будем ждать вместе, — Тюрин грузно опустился на стул и с облегчением вздохнул: — Спасибо, друг, выручил… Ты, к слову спросить, новосибирец или приезжий?

— Приезжий.

— В гостинице, поди, обосновался?

— В гостинице.

— На черта тебе деньги впустую платить? Перебирайся ко мне, бесплатно на раскладушке спать будешь. Баба с сыном недавно от меня ушли, королем живу. Сам себе хозяин. Квартира хоть и однокомнатная, но с культурными удобствами. Ванна, туалет и все такое…

— У вас уже есть один постоялец, — намекнул Антон.

— Жорка?.. Не велика шишка — на кухне переспит. К тому же он сегодня ночью уезжает.

— Куда?

— Болтуна без поллитры не поймешь. Выпьет — кругом друзья: в Красноярске, в Минске, в нашей области и даже в Москве. А когда протрезвеет, молчит. Озирается, вроде мешком из-за угла пришибленный. У него от хронического выпивона… эта… как ее… мания преследования. Чуть постарше моего сына, а уже законченный алкаш… — Тюрин почти не задыхался. Умолкал он лишь тогда, когда терял нить мысли или подыскивал нужное слово. — Вот, слушай, наградил меня бог сынком. Ростом под потолок вымахал, а ума — как у дебила. Представляешь, значица, раскопал мою заначку — на черный день я две бутылочки «Агдама» припрятал. И что?.. Обе бутылки, зараза, в унитаз выплеснул! Меня кондрашка с расстройства хватила. «Скорую» пришлось вызывать, чтоб сердце не лопнуло, а ему хоть бы черт… — Тюрин, закрыв глаза, огорченно покачал головой.

— Почему Коробченко собрался уезжать? — вклинился в паузу Антон.

— Говорю, от хронического выпивона — мания преследования. А может, тунеядец — мотается из города в город. Ну, переселишься ко мне?.. Давай — не пожалеешь! Мужик я компанейский, много интересного могу рассказать. Было время, работал начальником цеха в «Рембыттехнике». Вот когда в моем распоряжении спирту имелось, хоть ноги мой…

Краем уха слушая пьяную болтовню Тюрина, Бирюков старался мысленно представить Коробченко. Из всех свидетельских показаний выходило, что Жора — трусливый хвастунишка, рано пристрастившийся к спиртному. Такие люди обычно бывают слабовольными… А если трус завладеет оружием?..

— Макар Григорьевич, — внезапно обратился к Тюрину Антон, — Коробченко не хвастался наганом?

— Нет! От сырости у него наган заведется?.. — Тюрин уставился на Антона. — Ты, слушай, не из милиции?..

— С чего вы взяли?

— Очень занозисто про Жорку расспрашиваешь.

— Это из любопытства.

— Ну, да…

Бирюков улыбнулся!

— Если бы я сотрудником милиции был, разве опохмелил бы вас?..

Тюрнн задумчиво погладил лысину:

— Пожалуй, нет… Милицейские сотрудники сразу — под ручку и: «Гражданин, пройдемте в спецмашину!» Ты, наверно, боишься, что Жорка ночью ограбит? Плюнь! С твоей комплекцией можно щелчком его на лопатки уложить. Ну, если сомневаешься, чего еще об этом сверчке тебе рассказать?

— Как он одет?

— Говоря по-японски, кимоно-то плоховато. Старые джинсы с заплатанными коленками, рубаха синяя — так себе. Правда, куртка болоньевая и шляпа фетровая — ничего. И черные очки — тоже, видать, дорогие, в желтой оправе.

— Всегда в очках ходит?

— Очки у него вроде маскировки: то снимет, то наденет. Вот шляпу на улице не снимает — позорной прически стыдится. С другом, говорит, поспорил на коньяк и обкорнался наголо, как уголовник. Алкаш! На трезвую голову такую глупость не отмочишь.

— Почему он вместе с вами за переводом не пришел?

— Поехал к знакомой. Мы с ним договорились сойтись в семь вечера за рестораном «Садко», — Тюрин глянул на часы. — О-ей! Время-то седьмой час кажет. Надо пощекотать выдавальщицу переводов… — И, поднявшись с места, торопливо ушел к окошечку, где выдавались денежные переводы.

Несколько минут он что-то доказывал «выдавальщице», совал в окошечко паспорт с доверенностью, но в конце концов сердито махнул рукой и мрачнее тучи вернулся к Бирюкову. Возмущенно заговорил:

— Вот расплодилось бюрократов! До утра, мурлычит, ждать бесполезно. Извини, друг, не смогу долг отдать. Ну ты, правда, переселяйся из гостиницы ко мне. Запомни: улица Фабричная… — Тюрин назвал номер дома и квартиры и тяжело задышал. Видно действие «Агдама» внезапно иссякло. — Или заходи вечерком. Просто так. Бутылочку приноси, покалякаем…

Когда Тюрин, сгорбившись, вышел из почтамта, Бирюков подошел к телефону-автомату и набрал 02. Попросив дежурного передать трубку Шахматову, сказал:

— В семь вечера Коробченко наметил встречу с Тюриным за рестораном «Садко».

— Ух, вовремя позвонил! — облегченно сказал Шахматов. — Наконец-то появился Жора Коробченко. У макулатурного склада встретился с Анжеликой Харочкиной. Похоже, взял у нее сколько-то денег. После этого намеревался зайти в пункт междугородной связи, что на Восходе, но, вероятно, заметив там дружинников, направился к центру города. Сейчас пережидает ливень в кабине телефона-автомата рядом с автовокзалом.

— Там задержать нельзя? — спросил Антон.

— В кабинку никого не впускает. Правую руку держит в кармане куртки. Даже когда Харочкина передавала ему деньги, не вынул руку из кармана. Сторонится прохожих, особенно мужчин.

— Понятно. Одет Коробченко как?

— Желтые старые туфли, джинсы с крупными заплатами на коленях, коричневая синтетическая куртка с капюшоном и надвинутая на глаза зеленая фетровая шляпа. Без очков.

— Рост какой?

— От силы метр шестьдесят… — Шахматов помолчал. Вот подсказывают, на полголовы ниже Анжелики Харочкиной.

— Понятно. Опергруппа меня подстрахует?

— Обязательно. Будь осторожен, Антон Игнатьевич.

— Постараюсь…

Небольшой вестибюль переговорного пункта плотно заполнили укрывшиеся от дождя.

Через полчаса ливень утих и вестибюль опустел. Время приближалось к десяти часам, однако из-за пасмурной погоды казалось, будто уже наступила глубокая ночь. Поубавилось народу и в зале, появились свободные стулья. Бирюков выбрал место с таким расчетом, чтобы не выделяться среди ожидающих и в то же время видеть входную дверь. Раздражавший вначале скрипучий динамик со временем словно нейтрализовался, и Антон почти механически теперь улавливал только названия городов да номера кабин, в которые приглашались для переговоров абоненты. На освободившийся рядом с Бирюковым стул присела худощавая женщина с поблекшим лицом и, видимо, от нечего делать доверительно стала жаловаться на свою дочь Милочку. Окончив пединститут. Милочка в прошлом году уехала на Байкало-Амурскую магистраль, в Тынду, и не написала с той поры маме ни одного письма, вот только раз в месяц, регулярно, вызывает на телефонный разговор. Междугородная связь с Тындой, вероятно, работала не так хорошо, как с крупными городами Союза, и женщина дважды нетерпеливо уходила к окну заказов, чтобы «поторопить разговор». Вернувшись, она снова и снова начинала говорить о Милочке. — Не выпуская из вида входную дверь, Антон механически поддакивал женщине…

Почти интуитивно Бирюков узнал Коробченко — настороженного, в надвинутой на глаза шляпе, с правой рукой в кармане куртки. Около минуты Жора напряженно — изучал переговорный зал из вестибюля через стеклянную дверь. Затем исподтишка огляделся и, напружинясь, медленно вошел в зал. Направился к окну заказов. Облокотившись левой рукой на полированный барьер перед окном, он с напускным равнодушием еще раз огляделся. Не поворачивая головы к сидящей за барьером блондинке, о чем-то тихо спросил.

— В течение часа, — равнодушно ответили ему через микрофон.

Коробченко опять что-то сказал, и опять через микрофон послышалось:

— Если хотите раньше, разменяйте деньги на пятнадцатикопеечные монеты и сами набирайте Минск по автомату из восьмой кабины.

При упоминании Минска, как показалось Антону, Коробченко испуганно подался вперед, однако от окна не отошел. Что-то бубнила под ухо Бирюкову разговорчивая соседка. Бирюков машинально кивал ей в ответ. Краем глаза Антон видел, как Жора левой рукой протянул блондинке трехрублевую купюру, зажал в кулак полученную горсть мелочи и по-кошачьи осторожно, готовый каждую секунду среагировать на малейшее движение в зале, пошел к кабине № 8. Боком протиснувшись в кабину, он плотно закрыл за собой дверь и немигающим взглядом исподлобья уставился через стекло в зал.

«Какую же еще беду ты хочешь сотворить на свою несчастную голову?» — с внезапной жалостью подумал Антон о Коробченко и заметил, как в вестибюль вошли два крепких парня из оперативников, подстраховывающих его. Главным сейчас было — не просчитаться ни на долю секунды, не замешкаться. Рано или поздно Коробченко станет набирать номер. Значит, волей-неволей он отвернется от зала, чтобы смотреть на цифровой диск телефона. «Только бы не упустить этот момент… Только бы Жора повернулся к телефону… Только бы не сунулись прежде времени в зал оперативники…» — озабоченно билось в мозгу Бирюкова, хотя со стороны, казалось, что он продолжает беседовать со своей разговорчивой соседкой.

Наконец Коробченко левой рукой опустил в автомат монету, снял телефонную трубку, поднес ее к уху и, по-прежнему глядя в зал, замер, как манекен в витрине. Бирюков ощутимо чувствовал пристальный Жорин взгляд — видимо, из всех посетителей, находящихся в зале, Коробченко с особым подозрением присматривался к его рослой фигуре.

— Тында по приглашению, двадцатая кабина, — без малейшей интонации, скрипуче разнеслось по залу из динамика.

Собеседница Антона резво вскочила на ноги, словно оглушенная, закрутила головой. Тотчас поднялся и Бирюков. Мгновенно заметив, что двадцатая кабина расположена почти напротив восьмой он еще толком не знал, каким — образом поступит дальше. Единственным стремлением Антона в этот момент было хоть чем-то притупить настороженность Коробченко.

— Можно, я скажу вашей Милочке несколько воспитательных слов? — внезапно спросил женщину Антон. Та — обрадованно схватила его за рукав:

— Ради Бога…

Однако «воспитывать» Милочку Бирюкову не пришлось. Как только он следом за женщиной вошел в переговорную кабину, Коробченко повернулся к укрепленному на стене аппарату междугородной связи и указательным пальцем левой руки, не выпуская из нее телефонной трубки, стал резко накручивать диск. Реакция Бирюкова была мгновенной.

После Антон и сам не мог вспомнить в деталях, каким образом очутился в кабине № 8, за спиной Коробченко. Отчетливо в его памяти запечатлелся лишь тот момент, когда он почувствовал в своей ладони горячую Жорину руку с зажатой в ней рукояткой нагана. И еще запомнились Антону безумно расширенные глаза Жоры на белом, как мел, мальчишеском лице.

Глава XIV

При обыске в карманах Коробченко нашли заверенную нотариусом расписку Владимира Олеговича Милосердова в том, что тот получил от Геннадия Митрофановича Зоркальцева семь тысяч рублей наличными деньгами, полпачки измятых сигарет «Прима», винную пластмассовую пробку и два рубля восемьдесят пять копеек пятнадцатикопеечными монетами. Изъятый у него наган с пятью оставшимися патронами, судя по номеру, принадлежал охраннику Колчину, труп которого, завернутый в брезент, обнаружили под вездеходом тюменские железнодорожники 12 июня. Первый допрос, сразу после задержания, проводила следователь Маковкина в присутствии прокурора, Шахматова и Антона Бирюкова.

Низко опустив стриженую голову и зажав между плотно стиснутыми коленями в заплатанных джинсах трясущиеся ладони, Коробченко обреченным голосом давал показания, тут же записываемые на магнитофонную ленту. Он ни в чем не запирался, не лгал напропалую, как это обычно делают на первом допросе, пытаясь выиграть время, уголовники-рецидивисты. Напротив, чистосердечным признанием Жора хотел «облегчить душу и избавиться от кошмара, накрученного глупой гастролью — в Минск и обратно». Многое из рассказанного им в дальнейшем надо было подтверждать свидетельскими показаниями и тщательными экспертизами, но главное сейчас заключалось в том, что задержан именно тот преступник, которого искали и который с оставшимися в нагане патронами мог безрассудно натворить еще немало серьезных бед.

…Жизнь Жоры Коробченко, по его словам, складывалась, как у всех, но сам Жора, сколько себя помнил, не хотел быть «инкубаторным». Единственный сын у матери-учительницы, он получил хорошую дошкольную подготовку и в начальных классах считался лучшим учеником. Чтобы не прослыть среди соклассников «паинькой», рано начал покуривать, бравируя, отведал спиртного. Неудержимо хотелось быть лидером во всем. В старших классах учиться, стало труднее, однако завоеванное лидерство уже не давало Жоре покоя, и он решил «лидировать» там, где легче. Природа не наделила его физической силой и смелостью, но после стакана вина эти недостатки словно исчезали. С отъездом Коробченко на учебу в художественное училище исчезло и сдерживающее влияние требовательной мамы, контролировавшей дома чуть не каждый Жорин шаг.

В училище Жоре понравилось. Учащиеся в группе подобрались способные, а преподавание специальных дисциплин вели профессиональные художники, знающие толк в своем деле. Почти на четыре месяца Жора забыл о вине. Пытался даже бросить курить, но не смог — не хватило силы воли. Перед Новым годом Коробченко захандрил. Причиной плохого настроения явился в общем-то пустяк: в красочной предновогодней стенгазете в числе лучших пяти учащихся курса фамилия Жоры оказалась не на первом месте, а на пятом. «Плохо — становлюсь серым», — мрачно решил Жора н почувствовал непреодолимое, нутряное желание «тонизироваться».

В первое утро нового года Коробченко очнулся с раскалывающейся от боли головой в незнакомой квартире. Мучительно соображая, как здесь очутился, с трудом узнал в вышедшем из ванной в одних плавках высоком мускулистом парне с белыми до плеч волосами бармена Стаса, за стойкой которого вчера исподтишка, вместо кофе, глотал «виски с содовой» и которому шутя бросил, кажется, последнюю десятку за длинную пачку фирменных сигарет «Честерфилд». Стас сладко потянулся, поиграл загоревшими мускулами. Подойдя к дивану, где лежал Жора, усмешливо сказал:

— Ну, художник, волосы болят? Вставай, полечим твою лихую голову. Жора через силу поднялся. Когда он, кое-как ополоснув лицо, вышел из ванной в комнату, бармен в роскошном персидском халате сидел в кресле у журнального столика и, покачивая белой головой в такт мелодии, слушал стереомузыку, утробно льющуюся из импортного радиоприемника с подсветкой, переливающейся всеми цветами радуги.

— Какой дурак научил тебя жрать виски одним глотком? — с улыбочкой спросил Стас.

Коробченко смущенно пожал плечами.

— Дикарь, воспитанные люди употребляют этот напиток маленькими глотками, — назидательно заговорил бармен. — Нам, лапотникам, надо учиться искусству пития у цивилизованной заграницы… Но привез я тебя в свой дом, разумеется, не для обучения хорошему тону. Помнишь вчерашний разговор?.. Забыл. Вот дурной… Что ж, вернемся к прошлой теме: нужен приличный портрет моей собственной персоны, чтобы украсить эти голые плоскости, — Стас широко провел рукой, будто показывая комнатные стены с хаотически развешанными по ним разномастными иконками. — Портрет, уточняю, нужен на холсте, масляными красками, в реалистической манере. Дебильного абстракционизма в живописи я не признаю. Способен создать такой шедевр?

— Можно попробовать, — неуверенно ответил Жора.

Стас опять улыбнулся:

— Вчера ты был решительнее. Подлечить, дикарь?..

Жора хотел отказаться, но не смог. Он уже привык «клин вышибать клином». «Подлечившись», Коробченко вдохновенно начал перечислять, какие понадобятся краски и материалы, чтобы задуманный портрет получился «на уровне».

Бармен удивительно быстро раздобыл все, перечисленное Жорой, и на следующей неделе Коробченко принялся набрасывать эскиз будущего художественного полотна. Вначале Стас хотел запечатлеться в фирмовых джинсах с зеленой строчкой и в ковбойской рубахе навыпуск, но на «художественном совете», в котором, кроме Стаса и Жоры, приняли самое активное участие бесцеремонные девицы с кошачьими именами — Муся, Киса и Люся, окончательно было решено, что Коробченко изобразит бармена в персидском халате, задумчиво сидящим у журнального столика.

Работал Стас в баре посменно. Три раза в неделю, после занятий в училище, Жора приезжал к нему домой писать с натуры.

После каждого сеанса бармен доставал из холодильника импортную бутылку. Угощая Жору, назидательно поучал:

— Запомни, дикарь, святое правило. Чтобы не стать хроническим алкоголиком, никогда не превращай похмелье в самостоятельную пьянку…

Жора никаких правил не соблюдал. Чем больше он пил, тем непогрешимее, увереннее себя чувствовал. Угощений Стаса ему стало не хватать. Чтобы постоянно «тонизироваться», пришлось унести на вещевой рынок дубленый полушубок, справленный мамой перед отъездом в училище. Жалко было расставаться с хорошей вещью, но Коробченко успокоил себя тем, что прилично заработает на портрете бармена и купит настоящую дубленку.

Совершенно неожиданно для Жоры начались неприятности в училище — дрожащая с похмелья рука никак не хотела выводить на ватмане ровные штрихи. Коробченко под предлогом болезни стал пропускать занятия. Поначалу ему сочувствовали, доставали дефицитные лекарства, которые Жора заказывал «от фонаря», но когда узнали истинную причину, прогулов, решили обсудить поведение симулянта на комсомольском собрании. Коробченко «в знак протеста» ударился в такой запой, что позабыл не только о занятиях, но и о портрете своего мецената. Опомнился он лишь тогда, когда от денег, вырученных за полушубок, не осталось ни копейки. С училищем пришлось расстаться.

Постепенно продавая одежду, чтобы мало-мальски кормиться в студенческих столовых, Жора вновь принялся за портрет бармена. Через месяц работа была закончена. Почти двухметровое полотно в композиционном отношении очень сильно смахивало на известную суриковскую картину «Меншиков в Березове», а задумавшийся на нем Стас, облаченный в роскошный персидский халат, беспардонно походил на опального Александра Даниловича. Однако «худсовет» — особенно девицы с кошачьими именами — приняли выполненную работу на «ура». Жора ликовал. Только радость его была недолгой — меценат оказался прижимистым. В благодарность за свое классическое изображение бармен отвалил художнику… бутылку шотландского виски. Оскорбленный до глубины души, Коробченко встретил утро следующего дня в медвытрезвителе. Платить за вынужденные услуги специализированного учреждения Жоре, понятно, было нечем. Пришлось плюнуть на оскорбленное самолюбие и снова идти к бармену. Стас, выслушав просьбу — одолжить пятьдесят рублей, усмехнулся:

— Дикарь, чтобы иметь отечественную капусту, надо вкалывать в поте лица, а не глотать по-черному спиртное. Хочешь быстро подкалымить, могу рекомендовать хорошему человеку. Запомни: в конторе осмотра вагонов на станции Омск-грузовой спросишь Толика Ерофеева. Скажешь, по моей протекции…

Толик Ерофеев оказался стильным «фитилем» ростом под потолок. «Вкалывал» он осмотрщиком вагонов и даже на работе был во всем фирмовом. На причастность его к железнодорожному транспорту указывала лишь черная форменная фуражка с крылатой кокардой. Поигрывая молоточком на длинной рукоятке. Толик с ухмылочкой выслушал Коробченко и сухо изрек:

— Выходи сегодня в ночную смену на контейнерную площадку.

— Мне надо заработать не меньше пятидесяти рублей, — робко заикнулся Жора.

— Сработаешь без брака десять четвертных получишь.

От безделья Жора пришел на контейнерную заранее. Сам Толик появился к одиннадцати, «Работать» начали в полночь, но допустили «брак». Застигнутые милицией с четырьмя толстыми кипами импортных джинсов, украденных из контейнера, оба «осмотрщика» укатили с «ночной смены» в автомашине с зарешеченными окнами. В итоге вместо обещанных Толиком десяти четвертных Жора получил три года пребывания в колонии и под охраной отправился в Красноярский край. Толик, как выяснилось при судебном разбирательстве, оказался «осмотрщиком» со стажем и отбыл выполнять назначенное ему судом пятилетнее задание в места более отдаленные. К удивлению Коробченко, на протяжении всего судебного процесса Ерофеев ни словом не обмолвился о бармене Стасе. Промолчал о нем и перепуганный Жора.

О внезапной смерти матери Коробченко узнал, уже находясь в колонии, из письма Лели Кудряшкиной. Сообщение это вломило так, что Жора не мог найти себе места. Стараясь приглушить дущевную боль физической болью, начал было накалывать на пальцах левой руки татуировку «Мама», но вспомнил школьную любовь и выколол «Леля». Нестерпимо хотелось «тонизироваться», однако в колонии не было даже запаха спиртного. Постепенно Жора «привык не пить». Обдумывая свою неудачно начавшуюся жизнь, внезапно для себя сделал вывод: виновник всех бед — бармен Стас. И Коробченко сам себе поклялся убить Стаса. Мысль о беспощадной мести до безумия овладела Жорой. Увлекательный рассказ Савелия Вожегова о складе немецкого оружия под Минском еще больше разжег воображение. Коробченко «заболел» навязчивой идеей — любыми путями раздобыть пистолет.

Отбыв наказание, Жора прямиком направился в Минск. Здесь, в первую же встречу с Вожеговым, выяснилось, что оставшийся от войны склад с пистолетами — пустой треп. Взятые «на испуг» у Вожегова деньги Коробченко пропил одним махом. Оставаться в чужом городе Жоре не хотелось, а возвращаться в Сибирь было не на что. К счастью, на железнодорожном вокзале он случайно познакомился с охранником Колчиным, приехавшим из Тюмени за вездеходом. Узнав, что Жора сибиряк, Колчин сам предложил за компанию с ним махнуть в родные края.

На рассвете в июне железнодорожный состав, в котором находилась платформа с вездеходом, прибыл на сортировочную станцию Свердловск. Прохладную утреннюю тишину нарушали гулкие радиоголоса диспетчеров да снующие по многочисленным путям маневровые тепловозы. Постукивая по колесам и буксам вагонов длинным молотком, к платформе подошел осмотрщик и на вопрос Колчина — долго ли придется стоять? — ответил, что состав подлежит расформированию, поскольку, мол, основная часть его должна уйти в южном направлении. Оставив Жору присматривать за вездеходом. Колчин пошел к маневровому начальству, чтобы разузнать, сколько времени их здесь промаринуют. Вернулся он нескоро, часа через три. С одышкой поднялся на платформу, потер ладонью левую половину груди, достал из нагрудного кармана гимнастерки стеклянную пробирочку, тряхнул ее над ладонью и сунул под язык крохотную белую таблетку. Посмотрев на опустевшую стекляшку, сказал:

— Лекарство, елки-зеленые, кончилось. Будь другом, Егор, сгоняй в аптеку за нитроглицерином, без него мне — труба… — И, порывшись в другом кармане, протянул Жоре рубль.

До ближайшей аптеки пришлось ехать с пересадкой, сначала в трамвае, потом в автобусе. Возвращаясь к сортировочной станции, Коробченко заплутал в незнакомом городе. Когда он наконец добрался до железной дороги, состава на прежнем месте не оказалось. Жора заметался по путям между вагонов. Больше часа он искал платформу с вездеходом и наткнулся на нее в отдаленном тупике. Взобравшись на платформу, радостно закричал:

— Демьян Леонтьич! Держи лекарство!..

Колчин, с низко опущенной головой, сидел на расстеленной брезентовой палатке, прислонившись боком к гусенице вездехода. Жора посчитал охранника спящим и принялся тормошить его за плечо, но тот вдруг безжизненно рухнул лицом вниз. От неожиданности Коробченко испуганно огляделся. Кругом не было ни души. Словно загипнотизированный, Жора уставился на Колчина, пытаясь сообразить, куда в таких случаях надо заявлять: в «Скорую помощь» или в милицию?.. Мысль о милиции как обожгла: «Я ведь только-только из колонии, паспорт даже не получил. Вдруг подумают, что это убийство?..» Взгляд неожиданно остановился на пристегнутой к поясу охранника кобуре с торчащей из нее черной рукояткой нагана. Почти неосознанно Коробченко вытащил наган и сунул его себе под рубаху, за пояс джинсов. В сознании тревожно заколотилось: «Немедленно надо скрываться, чтобы потом не лепетать перед следователем! А если мертвого охранника без нагана сегодня же обнаружат железнодорожники?.. Да и куда скроешься без денег?»

Преодолевая мучительный страх, Жора обшарил карманы Демьяна Леонтьевича — набралось чуть больше десяти рублей с мелочью. После этого завернул труп Колчина. в брезент, обливаясь холодным потом, с трудом затянул его под вездеход и ближайшим пассажирским поездом Коробченко уехал в Омск с твердым намерением отомстить бармену Стасу.

Подстерег он бармена во втором часу ночи, когда тот после работы, отпустив такси, направился узким переулком к своему дому. Дрожащей рукой Жора поднял наган со выведенным курком и не уверенно проговорил:

— Ну, жмот, давай рассчитаемся…

Стас с удивлением шагнул было к Жоре. Коробченко отскочил назад и уже более твердо приказал:

— Выкладывай, падла, деньги!

— Дикарь, ты в своем уме? — заискивающе спросил бармен, вытаскивая из кармана вместительный бумажник.

— Брось кошель и поворачивайся!

Стас угодливо бросил бумажник на дорогу, развернулся и вдруг с неожиданной прытью кинулся наутек вдоль переулка. Коробченко лихорадочно стал ловить удаляющуюся спину на мушку, но трясущаяся рука выписывала такие кренделя, что стрелять было бессмысленно. Кроме переполоха, ничего бы не получилось.

В оставленном барменом бумажнике оказалось около ста рублей и один билет денежно-вещевой лотереи. С этой добычей на следующий день Коробченко появился в Новосибирске. Бесцельно слоняясь по большому городу, Жора вспомнил, что где-то здесь живет Леля Кудряшкина, присылавшая ему письмо в колонию, и — через горсправку узнал Лелин адрес. Вечером он заявился к Кудряшкиной в гости. Удивленная Леля встретила бывшего соклассника как родного. Стали вспоминать прошлое. Чтобы поднять свой авторитет, Жора похвалился, что сразу после колонии устроился в Тюменскую геологоразведку и зарабатывает теперь уйму денег.

— Слушай, геолог!.. — обрадовалась Кудряшкина. — Займи пятьсот рэ на голубого песца. Давно мечтаю о приличной шапке, а спекулянты на барахолке оборзели. За одну шкуру дерут по десять шкур…

Коробченко хвастливо заявил:

— Чо занимать? Я подарю тебе песца!

Близко к полночи Жора уехал от Кудряшкиной в аэропорт Толмачево, чтобы «присмотреть глупого северянина с толстым кошельком». После приземления магаданского рейса он заметил тощего мужчину с большим рюкзаком, из которого торчали ветвистые оленьи рога, но того радостно обнял пожилой полковник и увез в черной «Волге», что называется, из-под носа у Жоры. Остальные магаданцы разъехались из аэропорта в такси — никто из них ни под каким предлогом не захотел взять с собой случайного попутчика. Неудача разозлила Жору. Чтобы ночь не пропала даром, он решил «провести опыт на таксисте».

Таксист попался неразговорчивый. Коробченко, устроившись на заднем сиденье, с трудом, дождался, когда въехали в пустынный пустой город. На одной из тихих улиц Жора неслышно взвел курок и попросил остановиться. Приоткрыв дверцу, резко выхватил из-за пояса джинсов наган. Угрожающе бросил:

— Деньги…

Шофер, словно, сонный, медленно развернулся. Несколько секунд он растерянно смотрел на уставившийся в него глазок наганного ствола, затем с непостижимой ловкостью схватил Жору за руку и сильно дернул к себе. Выстрел прозвучал глухо, как в бочке…

После неудачного «опыта» Коробченко стал обходить стороной сотрудников милиции. Гнетущий страх отпускал его из цепких когтей лишь за бутылкой вина, и Жора усиленно начал общаться с бродячими алкоголиками. Барменские деньги подходили к концу, когда Кудряшкина при очередной встрече спросила с подковыркой:

— Слушай, геолог, где обещанный песец?

— Что-то зарплату не шлют, — попробовал увильнуть Жора.

— Трепач, — ядовито ухмыльнулась Леля.

— Да ты чо, Лелька?! — Жору внезапно осенило. Вспомнив Митю-кукольника с соседней койки в колонки, Коробченко самым искренним образом сказал: — Если невтерпеж, перехвати у кого-нибудь пятьсот знаков. Верну их тебе вместе с песцом. Клянусь, гадом стану!

Кудряшкина вроде бы засомневалась, но на следующий день все-таки передала Коробченко деньги. Дальнейшее для Жоры было «делом техники и ловкости рук». Обменяв в сберкассе разномастные купюры на пятисотрублевую пачку новеньких десяток, он смастерил «куклу» и в первое же воскресенье блистательно надул на барахолке суетливого старичка, торгующего из-под полы песцовыми шкурками. Кудряшкина, увидев «заветную мечту» и возвращенные четыреста восемьдесят рублей, пришла в неописуемый восторг и даже чмокнула Жору в щеку. Жора воспрял духом — оказалось, что деньги можно шутя добывать и без нагана. Загвоздка заключалась только в том, где разжиться на первый случай, — из одних бумажек «куклу» не смастеришь.

Утром 11 июня Коробченко зашел в Центральную сберкассу, чтобы проверить доставшийся ему от бармена лотерейный билет, — денег уже не было ни рубля. К великому удивлению Жоры, билет оказался счастливым — видимо, бармен не успел получить по нему выигрыш. Женский зонт Коробченко, конечно же, был не нужен. До зарезу нужны были деньги. Зубоскаля с молоденькой кассиршей, загоревшейся желанием приобрести выигранный зонтик, Жора услышал у соседнего окошка разговор «фирмового» мужчины с контролером и краем уха уловил, что тот собирается получить наличными несколько тысяч. День складывался настолько удачно, что Коробченко даже подумал: «На ловца и зверь бежит». Получив восемнадцать рублей за выигрыш, Жора на всякий случай выпросил у кассирши четыре банковские упаковки и «сел фирмачу на хвост». Тот спокойно набил деньгами черный «дипломат», вышел из сберкассы и подошел к стоящим у обочины белым «Жигулям». Коробченко скис — добыча, как в аэропорту, опять ускользала из-под носа. Когда «фирмач» сел в машину, Жора подсунулся к нему. Сказал первое пришедшее в голову:

— Товарищ, очень срочно надо в Мошково…

— Туда электрички бегают, — равнодушно ответил мужчина и включил зажигание.

— Мама при смерти, ждать некогда, — не моргнув глазом, соврал Коробченко. — Уплачу, сколько запросите…

— Двадцать пять целковых, — сказал мужчина. — только поедем не сразу, полчаса мне нужно на свои дела.

— Годится! — обрадовался Жора и, стараясь не смотреть на черный «дипломат», лежавший рядом с водителем, шмыгнул в машину на заднее сиденье.

«Жигули», покружив по городу, подъехали к многоэтажке, где жила Леля Кудряшкина. Остановившись, мужчина вытащил из замка зажигания ключ, взял «дипломат» и, сказав Жоре: «Подожди», ушел в кудряшкинский подъезд. Коробченко не на шутку трухнул — не ловушка ли? «Надо сматываться!» — мелькнула у него тревожная мысль, но набитый деньгами чемоданчик, словно магнит, удерживал Жору в машине. Мужчина вернулся удивительно быстро. Положил «дипломат» рядом с собою и опять принялся кружить по городу. В незнакомом для Жоры новостроящемся районе он остановился у доживающего последние дни двухэтажного особняка и, как прежде, сказав; «Подожди», ушел с чемоданчиком в дом. На этот раз его не было так долго, что Коробченко уже настроился тихонько улизнуть, но, будто на свою беду, в самый последний момент «фирмач» все-таки появился.

— Значит, в Мошково?.. — небрежно бросив на переднее сиденье чемоданчик и усевшись за руль, спросил он.

— Угу, — торопливо кивнул Жора.

— Деньги — на бочку.

— Сразу, что ли?.. — растерялся Коробченко.

Мужчина усмехнулся:

— Ты хотел перечислением или в кредит?

— Нет, ну это… еще не приехали… — Жора дрогнувшей рукой достал восемнадцать рублей. — Вот, пока — аванс. Приедем — остальные выложу.

Мужчина внимательно пересчитал деньги, сунул их в карман новеньких джинсов и повернул ключ зажигания.

«Ну, гусь, ну, скотина! Без зазрения совести последние рубли у меня хапнул, а у самого чемодан тысячами набит. Колымщик, паук, кровосос»… — растравлял себя Жора, пока машина лавировала по городским улицам, чтобы выехать на загородное шоссе.

Автомобильная трасса к Мошкову оказалась оживленной. Машины безостановочно неслись одна за другой, и Жора почти с отчаянием понял, что «играть» наганом на такой дороге — гиблое дело. Примерно на полпути Коробченко увидел сворачивающую вправо проселочную дорогу. Мысль стукнула внезапно.

— Сверните вон по тому проселку до первой деревни, — попросил Жора. — Надо тетю прихватить, мамину родную сестру. Я заплачу, честное слово, еще десятку прибавлю…

Мужчина сбросил газ и вроде бы заколебался. Коробченко для верности мигом приврал:

— Тетя — героиня соцтруда, денег — куры не клюют. «Волга» у нее своя. Может, мы тут же расплатимся с вами и махнем до Мошкова на тетиной машине.

Фирмач иронично скривил губы, но все-таки съехал с шоссе на проселок. Поросшая травой дорога запетляла среди зеленых березовых рощиц. До боли памятным и родным вдруг повеяло на Жору. Точно по таким вот местам он совсем еще пацаненком бродил вместе с мамой. Собирал в корзинку лесные грибы, на солнечных травянистых пригорках объедался переспевшей полевой клубникой. От этих воспоминаний, будто тугим невидимым шнуром, беспросветно-дикая тоска мучительно сдавила грудь. «Мама, прости!» — чуть было не закричал во весь голос Коробченко, но вместо крика, перепуганный своей слабостью, судорожно стиснул зубы.

Поплутав между рощицами, дорога приподнялась на взгорок. Со взгорка потянулась к хмурому урочищу. Кругом — насколько видел глаз — не было ни души. «Вот тут деньги ваши — станут наши», — с ненавистью к лощеному «фирмачу» подумал Коробченко. Чувствуя охватившую все тело дрожь, тихо попросил;

— Тормозните, по нужде надо…

Мужчина остановил машину. Не оборачиваясь, усмехнулся:

— Не вздумай, не расплатившись до конца, убежать к тете.

Жора широко распахнул дверцу и вылез из машины. Словно перед прыжком в омут, глубоко вздохнул, выхватил из-за пояса джинсов спрятанный под рубахой наган и, подражая Мите-кукольнику, угрожающе процедил:

— Это ты, падла, щас на тот свет побежишь…

Мужчина повернулся к Жоре всем корпусом. Он не успел произнести ни слова. И никто никогда не узнает, о чем он подумал в последний миг своей жизни. Коробченко выстрелил ему прямо в сердце…

Выстрел громыхнул так неожиданно, что даже сам убийца долго не мог сообразить, какую непоправимую трагедию сотворил. Ледяными глазами Жора уставился на уткнувшегося лицом в чериый «дипломат» мужчину. Из шокового транса вывела застрекотавшая на опушке леса сорока. Коробченко испуганно огляделся. Боязливо, как будто опасаясь удара электрического тока, вытащил из-под головы мужчины заветный чемоданчик. Лихорадочно отщелкнул замки и ошарашенно сел на траву — вместо толстых пачек денег в чемоданчике белел сложенный вчетверо листок бумаги. Трясущимися руками Жора развернул бумажку. Пока не понимая смысла, стал читать расписку какого-то Владимира Олеговича Милосердова о получении им от Геннадия Митрофановича Зоркальцева семи тысяч рублей в уплату за какой-то мебельный гарнитур. Когда, наконец, смысл расписки дошел до сознания, Коробченко встал на ноги и, словно озлобившийся неврастеник, исступленно привился топтать пустой чемоданчик. Приступ дикой ярости сливался с отчаянным страхом. Мучительно пересиливая колотящий озноб, Жора ухватил под мышки безжизненное тело мужчины, еле-еле протянул его через дверцу машины и волоком потащил в урочище…

От преднамеренного убийства Жоре достались свои же восемнадцать рублей, снятый с пальца Зоркальцева перстень, водительское удостоверение на его имя и сиротливо стоящая на проселочной дороге автомашина «Жигули», управлять которой Коробченко научился еще в школе. Вдобавок к этому в машине лежали темные очки с золотистой оправой, новенькая японская куртка и фетровая шляпа. Куртку, правда, низкорослому Жоре можно было носить лишь с подогнутыми рукавами, но шляпа пришлась по голове.

Усаживаясь за руль «Жигулей», Коробченко думал только об одном: поскорее и подальше умчаться от места преступления. Через несколько минут надсадной езды он вдруг сообразил, что с окровавленным сиденьем можно «припухнуть» на первом же милиционере, и без всякой жалости с ходу загнал автомашину в урочище. Выбравшись из чащи, решил идти по проселочной дороге, куда она приведет. На закате солнца дорога привела Жору к указательному щиту с названием райцентра, где жил Шурик Ахмеров. Раздумывая, стоит ли встречаться с Шуриком. Жора вытащил из-за пояса натерший живот наган. В барабане осталось пять патронов. «Четыре — ментам, если станут задерживать, пятый — себе», — мрачно решил Коробченко. Выхода не было. Жора сорвал со стриженой головы пляжную кепочку и со злостью швырнул ее в кусты. В шляпе и в темных очках он казался себе совсем не похожим на преступника. Хотел надеть куртку, но вечер был душным. Жора сунул наган в карман куртки, перекинул ее через плечо и зашагал дальше.

Едва переставляя от усталости ноги, Коробченко наугад брел по малолюдному райцентру. Неожиданно вышел к большому деревянному мосту через речку. У Дома культуры, среди высоких тополей, во всю мощь гремела музыка, а на берегу одинокий старикашка в длинных, до колен, черных трусах окатывал водой из ведерка, новенькую вишневую «Ладу».

У Коробченко от жажды пересохло горло. На подгибающихся ногах он спустился с примостовой насыпи через тальниковые кусты к воде. Пил пригоршнями, всхлипывая. Напившись, ополоснул соленое от пота лицо и, тяжело дыша, сел прямо на песок у самой воды. Сильно хотелось курить, но курева не было. Жора без всякой надежды пошарил по карманам куртки. Заметив на рукаве бурое пятно, стал оттирать его. В это время к берегу подошел с мылом и мочалкой старик, закончивший мытье «Лады». Коробченко показалось, что он где-то встречался с этим стариком, однако желание закурить пересилило мелькнувшую было осторожность.

— Дедок, не угостишь куревом? — обратился к старику Жора.

Тот вроде с удивлением прищурил глаза. Подтянув сползающие с выпуклого животика трусы, улыбнулся:

— Погоди, внучек… Сейчас угощу… — И засеменил к машине.

Пятно на рукаве куртки оттиралось плохо. Жора с трудом поднялся, присел у воды на корточки и принялся тереть рукав мокрым песком. В тяжелой голове кружились страшные мысли. Что-то подозрительное вдруг почудилось в поведении старика. Коробченко тревожно оглянулся и, как ужаленный, вскочил на ноги: старик, держал в руке скрученный жгутом бельевой шнур, на цыпочках подкрадывался к нему. Лихорадочно нащупывая в кармане куртки наган, Жора попятился к кустам:

— Ты чо, дед?.. Ты чо?.. Умом тронулся?

Старик от злости побагровел:

— Я тебе тронусь!.. Я тебя, стервец, сейчас угощу! Кто всучил мне прошлым воскресеньем вместо денег бумажки за песца?.. Скажешь, не ты, голодранец? А ну, паскудник, шагом марш в милицию!..

В другое время Коробченко запросто улизнул бы от старика — в одних трусах тот далеко бы не угнался. Но теперь ноги были как чугунные. «Последнюю пулю — себе!» — отупело подумал Жора и выхватил наган. При виде направленного на него оружия старик враз осекся.

— Ложись! — закипел злостью Коробченко.

Старик, будто подкошенный, ткнулся лицом в землю. С необъяснимо откуда взявшейся силой Жора втащил старика в кусты, крепко спеленал его бельевым шнуром и затолкал в раскрытый с перепугу рот скомканный носовой платок. Тряся перед обезумевшими от страха глазами наганом, угрожающе засипел сквозь зубы:

— Брякнешь ментам мои приметы — смерть! Говори, старый дурак, что окрутил тебя богатырь! Вот тут у меня картина Шишкина «Три богатыря» наколота… — перепутав от волнения художников, Жора стукнул себя кулаком по груди. — Усек, спекулянт? Болтнешь другое — под землей разыщу!..

…На угнанной «Ладе» Коробченко мчал вдоль знакомой проселочной дороги до тех пор, пока не кончился бензин. В Новосибирск он добрался глубокой ночью. У какого-то предприимчивого таксиста раздобыл бутылку водки. В каком-то проходном дворе отыскал укромное местечко за вонючим мусорным ящиком. Жадными глотками, прямо из горлышка, осушил всю поллитровку и тут же «отрубился».

Рассвет следующего дня Жора встретил с раскалывающейся головой и с такой болью во всем теле, будто ночью через него переехал автобус. Долго не мог сообразить, где находится. Яркое солнечное утро казалось мрачным и серым. Глаза застилала кровавая пелена. Мучительно тошнило, а трепещущееся сердце, казалось, вот-вот разорвется. Столь гнетущее состояние свалилось на Жору впервые. С трудом он дождался, когда открылись парфюмерные магазины. В одном из них купил флакон дешевого одеколона. Укрывшись от прохожих в ближайшем сквере, торопливо стал «лечиться»… Что было потом, Жора почти не помнил. На пригородном теплоходе он вроде бы уплыл по Оби в Кудряшовский бор. Там, кажется, познакомился с каким-то парнем, тоже загибающимся от похмелья. Опять пили одеколон и какую-то жидкость типа лосьона или «Даны». Каким-то образом заехали в Бердск или в Речкуновку. После, в поисках спиртного, долго бродили среди многоэтажек вроде бы Затулинского или Верх-Чемского жилмассива. Весь день Коробченко ничего не соображал и совершенно не контролировал свои поступки. В голове назойливо кружилась одна-единственная мысль: как бы не потерять наган, без которого, казалось, теперь уже не существовало жизни. Этот, по словам Жоры, ужасный кошмар остался в его сознании черным мельтешением. Не известно, чем бы все это закончилось, если бы у Коробченко было много денег, однако Жорины карманы были пусты.

От безысходности Жора попытался сойтись с подгулявшей компанией не то грузчиков, не то браконьеров. Предложил было им по дешевке бирюзовый перстень Зоркальцева, но те сами могли отдать за бутылку последнюю рубаху.

Выручила Кудряшкина. Кому Леля продала перстень, Жору не интересовало. Завладев пятью сотнями, он ударился в такой бесшабашный загул, что даже позабыл о семи тысячах, отданных Зоркальцевым какому-то Милосердову. Об упущенном Коробченко вспомнил почти случайно, когда вытаскивал из кармана джинсов последние рублевки и вместе с ними вытащил расписку с фиолетовым нотариальным штампом. Жора сунулся в горсправку, но по указанному горсправкой адресу Милосердов уже не проживал.

Чувствуя, что тысячи будет вырвать нелегко, Коробченко — в расчете на авось — разослал почтовые открытки дружкам по колонии и стал упорно разыскивать Владимира Олеговича. Помогла опять же Кудряшкина, которая, оказывается, знала не только самого Милосердова, но и адрес, где тот теперь живет. Едва Леля упомянула о двухэтажном деревянном доме в новостроящемся районе Новосибирска, Жора мигом сообразил, что именно к этому особняку, подвозил его Зоркальцев перед смертью. По нескольку раз на дню Коробченко приходил в новостроящийся район. Застав наконец владельца семи тысяч, он был близок к заветной цели, однако в самый последний момент, когда перепуганный наганом Милосердов готов был пожертвовать деньгами, раздался телефонный звонок. Приставив к виску полуобморочного официанта наган, Жора успел всего-навсего сорвать с пальца Владимира Олеговича бирюзовый перстень. Самому дрожащему от страха, Жоре даже и в голову не стукнуло, что Милосердов, сказав, будто звонил следователь, надул его беспардонным образом.

В этот же день в застекленной витрине у Железнодорожного РОВД Коробченко увидел розыскную ориентировку со своей фамилией и портретом. Раньше Жора не задумывался о ценности жизни, а тут вдруг с ужасом почувствовал, насколько жизнь ему дорога и на каком тонком волоске она повисла. Коробченко заметался, как обложенный флажками волчонок. Надо было срочно бежать из Новосибирска, но денег у Жоры не осталось ни рубля. Рисковать с наганом он больше не хотел. Решил тратить патроны только на то, чтобы как можно дольше продлить свою жизнь. В помощь дружков по колонии Жора не верил. Хрупкая надежда теплилась у него лишь в отношении Савелия Вожегова — единственного сына обеспеченных родителей. И Коробченко уговорил Кудряшкину заказать с квартирного телефона разговор с Минском. Зная, что мающийся похмельной болью Тюрин просидит на Главпочтамте впустую и встреча с ним ничего хорошего не сулит, Жора к ресторану «Садко» не пошел. В седьмом часу вечера он позвонил Кудряшкиной, чтобы узнать, на какое время междугородная пообещала соединить с Минском. Леля, даже не выслушав его, грубо ошарашила:

— Тебя угрозыск ищет, фрайер несчастный!

— Доищется… — многозначительно сказал Жора, — Лелька, займи на пару дней сотенку.

— Балда, у меня трояк до получки остался.

— Ну хоть трояк дай. Могу перстень подарить, который ты Милосердову продала.

— Слушай… — Кудряшкина словно задохнулась. — Ты совсем чокнулся? Тот перстень, оказывается, Генки Зоркальцева. Если с ним заметут, вышка тебе.

— Не ворожи… Иду за трояком…

— Не вздумай!

— Чо ты психуешь? Давай встретимся где-нибудь.

— Чтобы за компанию с тобой встать к стенке? Нет, земляк, для такой радости ищи другую дурочку.

Коробченко будто холодом обдало.

— Лелька, я погибаю… — в отчаянии проговорил он. — Ну придумай что-нибудь…

Кудряшкина по доброте душевной «придумала» отправить Жоре последние три рубля через Анжелику Харочкину, подарив той импортную жевательную резинку.

Скрытно пробираясь обходными улицами к макулатурному складу, куда обещала подойти Анжелика, Коробченко украдкой кинул бирюзовый перстень в кузов проезжавшего самосвала, загруженного щебнем. Расписку Милосердова, словно спасительную соломинку, он сохранил на случай, если придется доказывать, что деньгами Зоркальцева не воспользовался, хотя прекрасно понимал — легче от этого ему не будет…

Из Новосибирска Антон Бирюков уезжал рано утром. Умытый вчерашним ливнем город омолодился. В многочисленных лужицах на подсохшем асфальте искрились солнечные блики. Было тепло и тихо. До отправления электрички оставалось около часа, и Бирюков, чтобы развеять гнетущее состояние от ночного допроса, пошел к вокзалу пешком.

У Железнодорожного РОВД хмурый сержант милиции вынимал из витрины розыскную ориентировку с фотографией Жоры Коробченко. Остановившаяся возле сержанта любопытная старушка спросила:

— Словили одного бродягу?

— Так точно, бабушка, — ответил сержант.

― ЗАВЕЩАНИЕ ―

Повесть

Глава 1

Этот день для Антона Бирюкова начался неприятным разговором с подполковником Гладышевым. Причиной тому явился рапорт о переводе на другую работу, который с соблюдением необходимых в таких случаях формальностей Бирюков подал начальнику районного отдела внутренних дел через секретаря. Антон заранее знал, что вряд ли ему удастся легко перевестись из уголовного розыска на более спокойную должность, однако не предполагал, насколько болезненно это воспримет начальник РОВД. Нахмурив седые брови, Гладышев сухо предложил сесть, уставился Бирюкову в глаза и раздраженно рубанул:

— Рано, голубчик, запросился в обоз! Никуда я тебя не переведу! Понятно?..

Бирюков вздохнул:

— Нет, Николай Сергеевич, не понятно. Надоело постоянно жить, как говорят психологи, в области отрицательных эмоций. Чувствую, вот-вот задубею и стану равнодушным к чужому горю.

— А-а-а, брось ты… — подполковник хотел было сказать что-то резкое, но тут зазвонил телефон.

Гладышев снял трубку. По отрывочным фразам подполковника Антон догадался, что звонит участковый инспектор Кротов и докладывает о чем-то серьезном. Минуты через две подполковник оборвал говорящего:

— Ладно, Михаил Федорович, подробности после расскажешь! Сейчас выезжаем. Прими меры, чтобы место происшествия сохранилось в неприкосновенности. Понятно?.. Все!

Гладышев бросил телефонную трубку на аппарат и досадливо кашлянул:

— Вот тебе, бабушка, и Юрьев день…

— Происшествие?.. — насторожился Бирюков.

— Вроде бы самоубийство, но Кротов предполагает более серьезное… Ты ведь из Березовки родом?

— Да.

— Молодую доярку Тамару Тиунову знаешь?

Антон задумался:

— Нет. Наверное, из приезжих.

— Так вот, эта самая Тиунова сегодня ночью то ли утонула, то ли убили ее и… концы в воду. Время терять не будем. Созвонюсь сейчас с прокурором и помчим… в область отрицательных эмоций. Собирайся! — подполковник поморщился. — О рапорте забудь. Воевать, Антон Игнатьевич, надо на передовой, а не в обозе…

Через полчаса видавший виды восьмиместный милицейский «уазик» с включенной фиолетовой мигалкой пропылил по малолюдному утреннему райцентру, встряхнулся на рельсах железнодорожного переезда и, вырвавшись на окраину городка, стремительно помчался по щебеночному шоссе. С обеих сторон дороги под ярким июльским солнцем зеленели поля с небольшими березовыми рощицами. Кроме молоденького шофера, подполковника Гладышева и Антона Бирюкова, в машине сидели районный прокурор Белоносов, следователь Петр Лимакин, криминалист Семенов и судмедэксперт Борис Медников.

— Товарищ подполковник, — неожиданно обратился к Гладышеву шофер, — где конкретно Березовка находится?

— На двадцатом километре от райцентра повернем вправо, — ответил Гладышев.

— К Потеряеву озеру, что ли?

— К нему.

— Ясно!

— Наверное, рыбачил там?

— Нет. Слышал легенду, будто озеро получило свое название оттого, что в нем купеческие обозы в старину терялись, проезжая зимой по льду из Березовки в Ярское.

— Это не легенда — самая настоящая быль. О Кухтеринских бриллиантах слыхал?

— Читал что-то…

— Ну, брат, читал!.. — подполковник окинул взглядом участников следственно-оперативной группы. — А мы вот, голубчик, не только читали, но даже и видали полный горшок драгоценностей, почти шестьдесят лет пролежавших в могиле березовского трактирщика Гайдамакова. Жаль, ты не работал у нас в то время. Тоже бы поглядел на старинные украшения, из-за которых много крови пролилось.

— И на большую сумму этих «украшений» было?

— По нынешним деньгам — на миллион двести пятьдесят тысяч.

— Ничего себе! — удивился шофер. — А как они в могилу попали, товарищ подполковник?

— Жена трактирщика спрятала от полиции в гроб к отравленному мужу. С гробом и закопали.

— Жена мужа отравила?

— Нет, она только спрятала бриллианты. Мышьяку подсыпал трактирный буфетчик, который вместе с Гайдамаковым ограбил купеческий обоз.

— А как раскрыли это дело?

— На досуге порасспрашивай Бирюкова, он все подробности знает, — сидящий на переднем сиденье подполковник обернулся к Антону. — Кстати, участковый Кротов хотел рассказать мне по телефону о каком-то колдовстве бабки Гайдамачихи. Не та ли самая это… трактирщица?

— В Березовке одна Гайдамачиха была, — ответил Антон.

— Елизавета Казимировна?

— Да.

— После судебного процесса, когда Гайдамакову оправдали, мы, помнится, устроили ее в интернат для престарелых…

— Она всего месяц там прожила. Затосковала по своей избушке, вернулась в Березовку и, насколько знаю, нынче в феврале умерла.

— Кротов говорит, перед смертью Гайдамакова двухэтажный особняк построила.

— Весной прошлого года на месте бывшего трактира начинала какую-то стройку, но, что из этого вышло, не знаю. Давно в Березовке не был.

— Надо почаще родителей проведывать. На днях отца твоего, Игната Матвеевича, в районном агропроме встречал. Жалуется, что ты совсем забыл стариков. Кстати, сколько лет он возглавляет Березовский колхоз?

— Больше сорока, как с фронта вернулся.

— Ого! Здоровьишко пока, значит, есть?

— Не жалуется. У нас еще дед Матвей жив. Нынче столетие будет отмечать.

— Вот геройский старик! Сильно сдал в последнее время?

— Не очень, как законсервировался, недослышит по-прежнему…

Дремавший судмедэксперт Борис Медников внезапно топнул ногой и суровым басом, будто скомандовал:

— Не перебивай, ядрено-корень!

Все удивленно посмотрели на него. Подполковник вопросительно вскинул брови:

— Что с тобой, Боря?

Медников приставил к правому уху ладонь:

— Я грю, чо гришь?..

Следователь Лимакин засмеялся:

— Мозги у доктора провернулись.

— Сам ты провернутый, — флегматично отпарировал судмедэксперт. — Бирюковского деда Матвея вспомнил. Ух, не любит старик, когда его перебивают в разговоре или шепотом с ним говорят. А еще запомнился мне в Березовке «смертный враг» Гайдамачихи — худенький такой мужичонка с оригинальным прозвищем «Кумбрык».

— Колхозный конюх?.. — глядя на Антона, с улыбкой спросил прокурор.

— Бывший, — уточнил Антон. — Теперь Иван Васильевич Торчков на пенсии.

— С чего ему такое прозвище дали?

— Любит рассказывать, о своем фронтовом командире кавалерийской бригады, но вместо «комбриг», у него получается «кумбрык». Да у Торчкова многие слова на свой манер: павильон — наполеон, универмаг — ермак, зоотехник — завтэхник, невыносимо — невозносимо…

Глава 2

За разговором чуть не проехали поворот на Березовку. Старый почтовый тракт, круто сворачивающий вправо с укатанного автомашинами щебеночного шоссе, нырнул в густой смешанный лес. Заросшая по обочинам высокой травой дорога походила на ровную узкую просеку. Промчавшись по лесу, «уазик» опять вырвался на простор и легко поднялся на пологий берег Потеряева озера. Отсюда, с возвышенности, вытянутая по сибирскому обычаю одной длинной улицей, Березовка была как на ладони. Рядом со старинным бревенчатым домом колхозной конторы стоял раскрашенный яркими лозунгами недавно построенный сельский Дом культуры, возле него — типовой кирпичный сельмаг. Даже вросшую в землю избушку Гайдамачихи в самом конце села и ту разглядеть можно. В запустевшем Гайдамачихином огороде — низенькая черная банька, а за огородом — укрытое среди берез и огороженное штакетником сельское кладбище. У околицы, на берегу озера, желтел добротными свежими бревнами недостроенный двухэтажный особняк с высокой крышей под шифером.

— Красота, как… в Швейцарии! — резко сбросив газ, произнес шофер.

Подполковник иронично прищурился:

— Часто там бываешь?

— Где?

— В Швейцарии.

— Ни разу не был, на картинках видал.

— А-а-а, — вроде бы с разочарованием протянул подполковник и, тронув за рукав Бирюкова, показал взглядом на недостроенный особняк. — Роскошный домина. Наверное, это и есть Гайдамаковой?..

— Она начинала стройку, — сказал Антон. — На этом месте, по словам стариков, раньше трактир находился.

— Красивое место. Здесь в прошлом и паромная переправа на Ярское была?

Бирюков рукою указал на торчащие у берега почерневшие столбы:

— Вон остатки причала.

Гладышев повернулся к деревне. Словно рассуждая вслух, проговорил:

— А где же тут жила доярка Тамара Тиунова?..

Антон глянул на небольшой домик через усадьбу от старой избушки Гайдамачихи, возле которого столпилось около десятка женщин.

— Судя по собравшемуся народу, там…

Через узкий проулок между огородами «уазик» въехал в деревню. Тотчас у машины появился участковый инспектор — коренастый пожилой капитан милиции. Привычно козырнул:

— Здравия желаю, товарищи!

— Здравствуй, Кротов, — первым выбираясь из машины, поздоровался Гладышев. — Что у тебя случилось?

— Происшествие, товарищ подполковник, — понизив голос, ответил участковый. — Исчезла молодая женщина. Вчерашним вечером видели ее вполне здоровой. В задумчивости сидела на берегу Потеряева озера, а сегодня не вышла на работу. Когда мне сообщили об этом…

— Кто сообщил?

— Доярка Таня Инюшкина. После утренней дойки у колхозной конторы встретились и говорит: «Михаил Федорович, Тамара Тиунова чего-то на работу не явилась, пришлось ее коров доить. Сейчас забежала к ней узнать, но случилось, а изба распахнута, и котенок в комнате мяучит. Я побоялась в избу заходить, окликнула Тамару — она не ответила. Никогда раньше такого не было». Сообщение Инюшкиной меня, понятно, насторожило. Решил безотлагательно проверить тревожный сигнал. Вместе с Таней направился к избе Тиуновой. Дверь и вправду открытой оказалась. В избе никого нет. С потолка веревочная петля свисает, а на полу кровавые пятна. Считаю нужным добавить, что на кровати вроде бы какая-то записка лежит…

— Что ж, придется начинать, как водится, с осмотра, — сказал прокурор.

Пригласив из числа присутствующих женщин двух понятых, участники следственно-оперативной группы друг за другом вошли в избу, разделенную дощатой перегородкой на небольшую кухоньку и почти такого же размера спальную комнату. В спальне с вделанного в потолок большого крюка, на каких раньше подвешивали детские люльки, свисала короткая пеньковая веревка с петлей на нижнем конце. На петле виднелись бурые пятна, словно за нее хватались окровавленными руками. Несколько кровяных пятен было на полу. Здесь же валялись скомканная окровавленная кофточка и опрокинутая набок табуретка с отломленной ножкой. Возле табуретки сидел черный крохотный котенок и безостановочно, как заводной, мяукал.

Антон Бирюков по оперативной привычке обвел взглядом комнату. У левой стены стояла опрятно заправленная кровать с высокой горкой пухлых подушек. На цветном покрывале белел исписанный неровным крупным почерком тетрадный листок. Рядом с кроватью стоял простенький шифоньер с открытой дверкой. В нем висели на плечиках несколько женских платьев и кофточек. Небольшое оконце было прикрыто белой ситцевой занавеской. На подоконнике сквозь занавеску просвечивался горшочек с цветущей геранью. В переднем углу темнела старая доска-икона, на которой с трудом можно было разглядеть лик Николая-угодника. Перед иконой висела на трех серебряных цепочках позолоченная лампадка с застывшими по краям потеками воска от сгоревшей до основания свечи.

Пока эксперт-криминалист Семенов щелкал ослепительной фотовспышкой и тщательно соскабливал для последующего исследования пятна крови, Бирюков тихо спросил стоявшего рядом Кротова:

— Тиунова верующей была?

— Со старухой Гайдамаковой она дружбу водила, — прошептал в ответ Кротов и скосил глаза на икону. — Этот пережиток старины из Гайдамачихиной избы сюда перекочевал.

— А вообще Тиунова как?..

— Ни в чем предосудительном не замечалась. Вот только, буквально на днях, остригла под машинку голову и ходила повязанная платком, как старуха. Предполагаю, может, вера такая есть, при которой женщины стригутся?..

Бирюков, задумавшись, промолчал. Когда криминалист управился со своими делами, следователь в присутствии понятых начал осмотр места происшествия. Прокурор и подполковник Гладышев, заложив за спину руки, склонились над лежащей на кровати запиской. Антон подошел к ним и тоже стал читать:

«Господь Всевышний! Прости, Милостивый, мой смертный грех. Не по воле разума он сотворен, а по велению Нечистой Силы, опутавшей и замутившей меня. Нет мне спасения от Злого Духа ни днем, ни ночью. Нет больше сил и нет другого выхода, как уйти из мирской жизни. Прими, Милостивый, в свой стан. Пригрей мою грешную душу. Аминь! Аминь! Аминь!»

Дважды перечитав записку, Бирюков глянул на продолжавшего мяукать котенка. Оказавшаяся в числе понятых заведующая Березовским сельмагом — низенькая, как колобок, Бронислава Паутова, которую в Березовке издавна все подростки называли тетей Броней, перехватила взгляд Антона. Дрогнувшим голосом негромко сказала:

— Молочка б котику плеснуть. Кажись, со вчерашнего вечера не кормлен.

— В селе у Тиуновой родственники есть? — спросил прокурор.

— Никого у нее здесь нет, — ответила Паутова. — Три года назад из Новосибирска Тамарка к нам заехала с мужем. Мужик сбился с пути, ушел калымить к шабашникам, какие Гайдамачихе новую двухэтажку строили. Теперь в Серебровке на строительстве колхозной фермы работает.

— Сюда не приезжает?

— А чо тут приезжать — Серебровка рядом. Иногда приходит, чтобы покуражиться перед Тамаркой.

Мяуканье котенка стало походить на осипший писк.

— Унесите его на улицу, — попросил Паутову прокурор. — Пусть кто-нибудь из женщин к себе в дом возьмет, накормит.

— Ой, нет! — испугалась Паутова. — Накормить, конечно, накормят, а в дом — никто не возьмет. Это ж колдовский котик, от Гайдамачихиной кошки.

— Что еще за колдовство? — заинтересовался прокурор.

— Ой, не знаю. Это в Березовке так говорят.

— Что говорят?

— Да болтают, что попало… — Паутова приподняла руку, словно хотела перекреститься, но вовремя спохватилась. — Вы, граждане следователи, шибко не верьте нашенским сплетням. Тамарка хорошая была. Не понятно, чего она тут натворила, или с ней кто-то беду сотворил…

— Какого возраста Тиунова?

— На прошлой неделе двадцать четыре года исполнилось. Два килограмма дорогих конфет у меня, в сельмаге, покупала, чтобы подружек с фермы угостить.

На этом разговор прокурора с Паутовой оборвался. Бирюков прошел из спальни через прибранную кухоньку с чисто вымытым полом в тесные пустые сенцы. Здесь тоже, как и на кухне, пол был вымыт, даже выскоблен до желтизны. Видимо, только вчера Тиунова сделала в избе основательную приборку. Постояв в раздумье, Антон приоткрыл дверь из сенец в кладовку — стены и потолок кладовки были увешаны пучками высушенных трав. Такого разнообразного запаса лечебных растений Антону не приходилось видеть. Пустырник, душица, полынь, мать-и-мачеха, красавка, подорожник, кровохлебка и еще множество каких-то трав источали столь сильный запах, что голова начинала кружиться. Бирюков прикрыл дверь и вышел на свежий воздух, в освещенный солнцем двор, заросший курчавой муравой. Он хотел было подойти к односельчанам, но из соседнего двора, отделяющего усадьбу Тиуновой от избушки Гайдамаковой, вдруг послышалось:

— Здорово, Игнатьич!

Бирюков повернулся на голос. Облокотившись на покосившуюся изгородь из жердей, стоял морщинистый Торчков и, словно демонстрируя два ряда вставных зубов, безмятежно улыбался:

— Здравствуйте, Иван Васильевич! — Антон подошел к старику. — Как живется?

— Жизнь с каждым годом становится забавнее. Главное в ней — водились бы деньжата.

— И как лично у вас с деньжатами?

— Лучше всех, но никто не завидует. А куда мне, Игнатьич, деньги? Вином я теперь злоупотреблять перестал, барышнями не увлекаюсь. Живу по шутейной присказке: кто не курит и не пьет, тот здоровеньким умрет.

— А если серьезно?..

— Если по-сурьезному, то вдвоем с Матреной две пенсионных сотни получаем. Плюс, как говорят по телеку, личное подсобное хозяйство, обеспечивающее нам полное материальное благополучие. Проще говоря, пенсионные сотняги расходятся на мелкие расходы. К примеру сказать, недавно цветной телевизор приобрели, дак мне с ним… и бутылки не надо. Так, холера, красиво показывает — не оторвешься. Щас вот только по второй программе смотрел кино про инженера Гарина. Смысл в том, что башковитый изобретатель придумал гипельболоид. Хотел, агрессор, весь мир световым лучом уничтожить, да ни хрена у него не получилось — наши чекисты за шкирку взяли. Не поверишь, Игнатьич, настолько завлекся кином, что прозевал, когда милиция к моей соседке подкатила… — Торчков вдруг понизил голос: — Неужели крякнула Томка?..

— Исчезла куда-то.

— Во учудила чудачка. Хочешь, Игнатьич, верь, хочешь — проверь: доканала-таки ведьма свою ученицу. Сколько раз по-соседски предупреждал Томку: «Брось якшаться с Гайдамачихой». Куда там! Не послушалась, горемыка. А я, как в воду глядел. Случаем, не слыхал про ведьмино завещание?

— Нет.

— Ну, Игнатьич, ты ж многое потерял! Слушай меня… Гайдамачиха, почуяв близкую смерть, стала обучать Томку колдовскому ремеслу: травы разные запаривать, любовную присушку варить, ворожбу на картах осваивать и так и далее. Проще говоря, наставницей Томкиной стала. А разве может ведьма наставить на правильный путь? У нее своя, колдовская, политика. Знающий мужик мне толковал, значит, чтоб ведьмам очиститься перед смертью от грехов, надо любой ценой передать колдовские знания остающемуся в живых ученику. Не поверишь, подбирая к Томке ключи, Гайдамачиха завещала ей деньгами много тысяч да еще недостроенный домище, что возвели наемные шабашники на месте прежнего трактира. По секрету тебе скажу, дом этот охраняется пришельцами…

— Какими?

Торчков многозначительно подмигнул:

— Есть тут у нас, залетные инопланетяне…

— Откуда у Гайдамаковой большие деньги? — заинтересовался Антон.

— От колдовства, понятно. Она ж, как фокусник, действовала. Для примера, на моих глазах был такой случай. Покупает ведьма в сельмаге у Брониславы Шутовой кусок хозяйственного мыла. Подает десятку, вроде бы мелкими деньгами не располагает. Бронька со мной языком чешет и как ни в чем не бывало выкладывает ведьме сдачу с двадцатипятирублевой бумажки. Чуешь, чем пахнет?..

— Обсчиталась Паутова — и только.

— Держи карман шире — Бронька тебе обсчитается! Помню, когда злоупотреблял этим… — Торчков заскорузлым пальцем щелкнул себя по горлу, — был аналогичный случай. Пятнадцати копеек у меня на бутылек не хватало. И перехватить не у кого — хоть плачь. Все Матренины закутки в доме обшарил — кроме завалящей дореформенной пятнашки, ни копейки не нашел. Эх, думаю, была не была: всучу Броньке вместо действующей монеты этот пятнашник! Смело так на прилавок рублевку с мелочью звякнул, говорю: «Без сдачи!» И что? Думаешь, прошел номер?.. Дудки! Бронислава мой фокус мигом разгадала и давай срамить на весь магазин. Со стыда чуть не сгорел.

Бирюков улыбнулся:

— Это, Иван Васильевич, житейские «фокусы», а не колдовские.

— Зря, Игнатьич, меня опровергаешь, — Торчков обидчиво моргнул. — Могу более сурьезное рассказать. Было это в первый год, когда я с Отечественной в Березовку вернулся. Понятно, и другие фронтовики к своим домам заявились. В том числе — папаша твой, Игнат Матвеевич. Дело, сам понимаешь, выдающееся. Решили отметить возвращение коллективным ужином. Собрались в вашем доме. Закусили плотно, повспоминали военные подвиги, засиделись. Ночью я до своей хаты подался. Только из вашей калитки выхожу — трактирщик Гайдамаков навстречу: «Здоров, Иван Василич!» — «Здоров!» — говорю, а самому даже невдомек, что трактирщика еще до моего рождения в могилку закопали. «Зайдем, — говорит, — ко мне в трактир, угостить тебя желаю». — «Что ж, — говорю, — не откажусь от угощенья по случаю такой редкой встречи». А самому опять же до мозгов не доходит, что Березовский трактир давным-давно колчаковцы спалили. Другими словами, вроде под гибносом нахожусь. Приходим этаким манером к Потеряеву озеру, а там, не поверишь, преогромнейший домина!.. Похлеще, чем теперь ведьма построила. Ну, понятно, сели за стол. Закусок всяких разных на столе… аж глаза разбегаются. Если вдвоем те угощения осадить, запросто от заворота кишков крякнуть можно. А спиртного — ни грамма! Только чай… Ну, само собой понятно, что этот напиток хоть и крепкой заварки, но все ж таки много его не выпьешь. Посидели малость, повспоминали: я — Отечественную войну, Гайдамак — германскую, какая до революции была. Поднимаюсь идти домой. На прощанье говорю Гайдамаку, дескать, благодарю за чай, сахар я не брал… Он мне в ответ: «Чо ты, Иван Василич — мой званый гость, пешком потопаешь? Ты ж кубанцкий кавалерист. Садись на моего выездного жеребца — мигом домчит». И опять мне невдомек, что от Потеряева озера до моей хаты — десять воробьиных шагов. Отказываться неловко. Заученным манером вскакиваю на разгоряченную конягу, и понес он меня!.. Такой свист в ушах, я аж зажмурился. Страшно… Вдруг петух запел!.. Открываю глаза — тишина. Вроде светает. Кругом могильные кресты, оградки… А сам я сижу не на лихом коне, а на надгробном камне Гайдамакова… — Торчков зябко передернул плечами. — Вот, Игнатьич, где я страху натерпелся. Жуть!.. До этих пор, как вспомню, мороз по коже продирает.

— Почти как в стихотворении Пушкина, — рассмеялся Антон. — «А подо мною… не конь, а старая скамья. Вот что случается порою».

— Ну, Игнатьич, обижаешь!.. — не на шутку расстроился Торчков. — Не веришь — спроси у Арсентия Инюшкина. Он очевидцем был, когда поутрянке я с кладбища напролом через ограду продирался. Секрет, хочешь знать, вот в чем… Арсентий мне разъяснил. Когда, значит, я из вашего двора после сытного ужина вышел, Гайдамачиха с пустым ведром дорогу пересекла, к Потеряеву озеру направлялась. Я, понятно, ругнулся, чтоб под ногами, ведьма, не путалась. Тут она, должно быть со зла, колдовство и напустила. Инюшкин вполне тверезый следом за мной шел, слыхал, как в ответ на мое сурьезное предупреждение Гайдамачиха чего-то буркнула, и сразу я — волчком-волчком, закрутился-закрутился и с глаз пропал… Арсюха — мужик не робкого десятка, но, как увидал такую свистопляску, и он сдрейфил. Прибег домой — шмыг под одеяло. А утром, будто черт ему в уши дудит: иди, дескать, на могилки, выручай друга. С опаской, однако пришел Инюшкин к кладбищу. Думал, приснилось, а я и вправду, как дикий кабан, через кладбищенскую изгородь на волю рвусь…

Зная, что «Кумбрыка» не переслушать, Бирюков извинился перед разговорчивым земляком и подошел к судачившим у избы Тиуновой женщинам. Те сразу примолкли. Лишь Таня Инюшкина, с мужем которой, Анатолием, Антон учился в одном классе, вроде обрадовалась и тревожной скороговоркой стала рассказывать, как очень таинственно исчезла Тамара Тиунова. В это время из избы вышел подполковник Гладышев. Таня разом замолчала.

Подполковник отозвал Бирюкова в сторону.

— Что, Николай Сергеевич? — спросил Антон.

— Головоломка какая-то… Придется берег озера тщательно обследовать. Мы посоветовались с прокурором… Если труп не обнаружим, предлагаю тебе остаться здесь на несколько деньков да побеседовать обстоятельно с народом. Официальных следственных действий пока не проводи. Прислушайся, что в селе говорят, прозондируй наиболее вероятные версии, если они возникнут. Наклюнется мотив преступления — сразу следователь начнет работать вплотную…

Глава 3

В родительский дом Антон Бирюков заявился под конец дня, когда следственно-оперативная группа, завершив необходимые юридические формальности, но так и не обнаружив трупа, уехала из Березовки. Невысокая худенькая Полина Владимировна встретила сына упреком:

— Спасибо, сынок, что зашел.

Антон поцеловал мать в щеку:

— Не сердись, мам.

— Я давно перестала сердиться, — прежним тоном продолжила Полина Владимировна. — Совсем забыл нас. Думала и теперь даже на минутку не заглянешь. Хотела уж до Тиуновой дойти, хоть издали на тебя взглянуть, да побоялась: не помешать бы твоей работе.

— А у меня там никакой работы не было, — снимая форменный пиджак, с подчеркнутой бодростью сказал Антон.

— Как же это, сынок?.. Не отыскали Тамару?

— Нет. Окровавленный носовой платочек на берегу нашли — и все.

— Ох, что-то не верится, что Тамара сама покончила с жизнью. Что-то, сынок, тут загадочное…

Неожиданно, пристукивая дубовым батогом, из своей комнаты вышел ссутулившийся от старости высоченный дед Матвей. Увидев Антона, он ничуть не удивился. Вскинул белую, словно свежий снег, бороду и громко пророкотал:

— Внук, ядрено-корень, объявился! Здрав-желаю, милицейский офицер!

— Здравствуй, дедусь! — так же громко ответил Антон и обнял старика. — Как воюешь, гвардейский бомбардир?

— Круговую оборону держу, Антоша. Твоим родителям угодить не могу: то просыпаюсь чуть свет, то телевизерный ящик громко включаю.

— Кино смотришь?

— Все подряд гляжу.

Полина Владимировна тихо сказала Антону:

— Как цветной купили, почти не отходит от телевизора. В Березовке теперь два постоянных смотрельщика: наш дед да Иван Торчков.

Дед Матвей приложил ладонь к уху:

— Чо гришь?..

— Телевизор, говорю, любишь смотреть! — с улыбкой крикнула Полина Владимировна.

— Ну-ну, люблю! Зачерпни-ка, Поль, кваску. «Спокойной ночи, малыши» начинается, надо глянуть, чем они там сегодня позабавят.

Напившись, старик Шутливо хлопнул Антона по затылку и удалился в свои «апартаменты», где вскоре громко заговорил телевизор. Полина Владимировна заботливо принялась собирать на стол. Антон, склонившись под умывальником, ополоснул лицо, неторопливо вытерся свежим полотенцем и, присев к столу, огляделся. Все в кухне было знакомым с детства. Бирюковы не гнались за модой и не любили менять мебель. Поэтому, как в детские и школьные годы Антона, обстановка здесь сохранилась прежней: просторный прямоугольный стол под цветной клеенкой, тяжелые табуретки, вместительный коричневый буфет с посудой, на стене — большая застекленная рама с семейными фотографиями, на которых запечатлелась вся династия Бирюковых в разные годы жизни. Вот только не стало просторной русской печи, где, будучи мальчишкой, Антон отогревался, прибегая зимой с улицы по уши в снегу. Печку заменила современная газовая плита. Да еще тумбочка с телефоном появилась.

— Мам, почему тебе не верится, что Тиунова сама могла покончить с жизнью? — спросил Антон.

Полина Владимировна вздохнула:

— Потому, сынок, что Тамара о смерти никогда не заикалась. Самоубийцы, задумав нехорошее, всегда намек об этом дают. У них ведь это вроде навязчивой болезни становится.

— А, правда, Гайдамакова оставила Тиуновой какое-то завещание?

Сосредоточенно нарезая ломтями хлеб, Полина Владимировна ответила не сразу:

— Болтают в селе, будто Елизавета Казимировна завещала ей недостроенный дом на берегу озера, старую свою избушку и сколько-то денег.

— За какие заслуги такая честь?

— Старуху прошлой осенью парализовало — руки и ноги отнялись — годков-то ей уже за восемьдесят было. Из родни у нее, как известно, ни души не осталось. Сын, что от брака с Гайдамаковым, погиб в Отечественную, а второго — от Цыгана, ты ведь сам задержал с поличным, когда он со стариком Глуховым выкапывал из могилы бриллианты купца Кухтерина. Говорят, так в колонии и умер, бродяга ненормальный?

— Простыл Цыган в ту слякотную ночь на кладбище и такое воспаление легких подхватил, что врачи оказались бессильны.

— Докопался, кладоискатель… Ну, так вот, Елизавету Казимировну хотели в районную больницу увезти. Она наотрез отказалась. Мол, все одно от смерти не отбояришься, пусть хоть на Березовском кладбище зароют. А как одной жить, парализованной? Стала просить женщин чтобы помогли дотянуть последние денечки. У всех своих забот хватает — кому охота чужую обузу на себя брать? А Тамара согласилась. Да еще так заботливо ухаживала, будто за родной. В благодарность Елизавета Казимировна сделала Тамару своей наследницей.

— Откуда у старухи деньги? Сколько помню, кроме козла Кузи да собаки Ходи, у нее никакого хозяйства не было.

— Елизавета Казимировна в лечебных травах хорошо понимала. Ох, многим людям она помогла излечиться. К слову сказать, и тебя, сынок, она вылечила. На первом году жизни ты так сильно болел, что я в отчаянии была. Если бы не травки да примочки, не знаю, чем бы кончилось. Платили старухе за это, конечно. Цену за леченье она не назначала, сами давали, кто сколько мог. А в войну — на картах кому только не гадала! Опять же, каждый старался отблагодарить…

— И угадывала?

— Знаешь, сынок, в большинстве правду говорила. Даже кому похоронки приходили, и тех обнадеживала: мол, ошибка это, не погибли ваши родственники — в плену находятся. Казенный дом карты указывают, — Полина Владимировна тяжело вздохнула. — Ох, труднешенькое было время. Одними утешениями, считай, и спасались.

— Торчков говорит, Гайдамакова колдовством занималась…

— Не слушай ты этого балаболку! «Кумбрык» наплетет тебе полный короб небылиц. Ему то какие-то зеленые человечки мерещатся, то тарелки над Березовкой летают, то собака по-людски с ним разговаривает. Дворняжку вместо породистой овчарки купил в райцентре и теперь дрессирует ее, как цирковой клоун.

— А я, мам, помню, по селу и раньше ходили слухи о колдовстве.

— Эти сказки от старины тянутся. Вот заговоры, правда, Елизавета Казимировна знала.

— Какие заговоры?

— Ну, вот такой случай… В Ярском, что за Потеряевым озером, умерла молодая мать. Осталась ее маленькая дочка. Вскоре стали замечать, что девочка как-то все уединяется. Тихая такая, все по уголкам прячется и говорит вроде бы сама с собой. Садятся за стол, а она: «Не хочу, я уже с мамой поела». Стали приглядывать за ней — ничего не могут понять. А потом пастух, он пас у кладбища, заметил, что девочка на могилке сидит и разговаривает, как бы с матерью. Пастух не стал ее окликать. А она поговорила-поговорила, поднялась и выходит с кладбища. Когда шла мимо пастуха, раскрыла ладошки и тихонько ему шепчет: «Мне мама игрушку подарила». А в ладошках — щепочки, камешки. Отец девочки после рассказа пастуха забеспокоился. Стал водить дочку по врачам — ничего не помогло, еще хуже стало. Кто-то подсказал: надо, мол, к бабке Гайдамачихе обратиться. Привезли девочку в Березовку. Елизавета Казимировна о чем-то с ней пошепталась и оставила пожить у себя. Что она делала — не знаю. Но через неделю девочка успокоилась, отошла как-то, веселенькой стала. Отец привел в дом мачеху. Наладилась вроде новая жизнь. Сидят это они всей семьей, ужинают. Вдруг калитка стукнула. Вихрь прошел по двору, резко дунуло в открытое окно, что-то пыльное, как темь, пронеслось по избе. Девочка вскрикнула, дернулась, точно ее по лицу ударили. «Мамочка!» — закричала. И щека у нее краснотой загорелась… И все, как рукой сняло. Она, девочка эта, теперь уже взрослая, твоя ровесница. Да ты, сынок, знаешь ее: Марина Зорькина, у нас в колхозе экономистом работает.

Антон нахмурился:

— Не помню что-то…

— Да как же, сынок?.. Она тебя хорошо знает. Вспомни, как на пути из райцентра в Ярское приезжий шофер морячка убил и в старый культстановский колодец сбросил. Ты первый год тогда в милиции работал. Марина мне говорила, что ты расследовал это убийство…

— Марина?.. Зорькина… Ах, вот кто!.. — словно обрадовался Антон. — Она в Ярском на птицефабрике работала заведующей, и моряк тот ехал к ней. Любовь у них была. А каким ветром Зорькину в Березовку занесло?

— Заочно институт кончила по экономической специальности. В Ярском колхозе на должности экономиста опытный человек работает и на пенсию не собирается. Отец-то наш и сговорил Марину к себе. Теперь не нарадуетея. Говорит, очень соображающая в экономике. И внешностью — загляденье. А как она квартиру свою обставила — любо посмотреть. И умница, и с людьми обходительная, и пошутить умеет, и певунья…

Антон засмеялся:

— Хватит, мам, не продолжай! Когда сватать пойдем?

Полина Владимировна огорченно махнула рукой:

— Все на смешки поворачиваешь. Пора бы задуматься. За тридцать ведь уже, чего доброго, так бобылем и останешься…

Антон хотел было снова отшутиться, но у дома, фыркнув мотором, остановился запыленный председательский «газик». Лязгнула дверца. Из машины устало вылез похожий ростом и сутулой фигурой на деда Матвея Игнат Матвеевич. Отпустив шофера, он хлопнул об голенище сапога кепкой, отряхивая ее от пыли, и направился в дом. Увидев сидящего за столом сына, сдержанно поздоровался. С улыбкой сказал:

— Ну, Полинка, кажется, дождались мы ясного солнышка.

— Не говори, Игнат. Вспомнил сынок нас.

— Соскучились? — тоже улыбнулся Антон.

— А то как же… Надолго заглянул?

— Денек-другой поживу — там видно будет.

— Поживи, поживи, — шутливо проворчал Игнат Матвеевич и, склонившись к умывальнику, стал намыливать руки.

За ужином заговорили об установившейся хорошей погоде, которая нынче, как никогда, способствует добротному сенокосу. Вспомнили младшего из Бирюковых — Сергея, заканчивающего в будущем году механический факультет сельскохозяйственного института и категорически отказавшегося вернуться с дипломом в Березовку, где председательствует отец. Опасается, как бы люди не подумали, что здесь ему будут поблажки.

— Как он вообще-то, Сережка? — спросил Антон.

Игнат Матвеевич, разламывая ломоть хлеба, усмехнулся:

— Как все нынешние бодрячки: заграничные джинсы с заклепками, рубаха расписная с наклейкой, магнитофон — чем громче орет, тем лучше. Контуженные они, что ли, завывающей музыкой. Полмесяца на каникулах был — оглушил нас с матерью. Дед Матвей телевизор — на всю мощь. Серега магнитофон — еще громче. Хоть из дому убегай.

— В работе как?

— Прошлым летом практику у нас проходил. За любую работу хватается горячо, но быстро остывает. Больше командовать любит. Похоже, в колхозе долго не задержится — в верха пойдет.

— Считаешь, это хорошо?

— Чего ж хорошего-то? — Игнат Матвеевич нахмурился. — Посмотри в нашем районном агропроме — специалистов тьма! С виду такие дипломированные молодцы, а начнешь по делу советоваться — руками разводят. По-моему, некоторые из них, выпорхнувшие в сельские края из крупных городов, на полном серьезе считают, что белая корова дает молоко, а черная — кофе.

— Вот подзагнул, папаня! — засмеялся Антон.

— Если и подзагнул, то не очень. Правда, сын, столько развелось в нашем сельском хозяйстве безответственных руководителей, что диву даюсь, за какие коврижки они получают приличную зарплату.

— Надо бы сказать «зряплату», — скаламбурил Антон. — Было бы совсем по-торчковски.

— Встречался с «Кумбрыком»?

— Да, порассказывал мне Иван Васильевич сегодня…

— О летающих тарелках?

— Почему непременно о них?

— Ну, как же… С уходом на пенсию Торчков стал в нашем районе ведущим специалистом по неопознанным летающим объектам.

— Сегодня он космической темы не касался. Больше нажимал на колдовские сюжеты. С ним действительно был случай, когда «нечистая сила» занесла его ночью на могилу Гайдамакова?

— На Арсентия Инюшкина ссылался?

— Да. Сговорились они, что ли?

Игнат Матвеевич пожал плечами:

— Кто их знает. В молодости Арсентий большим причудником был, мог шутку подстроить. Но сам «Кумбрык», похоже, действительно не знает, какая «сила» закинула его на кладбище. Когда Торчков откровенно врет, то каждый раз при пересказе добавляет новенькое, более интригующее. А в этом закидоне сорок лет одно и то же слово в слово твердит.

Антон помолчал:

— Не знаешь, пап, зачем Гайдамакова перед смертью строительство такого роскошного дома на берегу озера затеяла?

— Я отговаривал Елизавету Казимировну от этой стройки. Дескать, и стройматериалы теперь под ногами не валяются, и строителей нелегко отыскать — с колхозными объектами зашиваемся. Порой переплачиваем наемным бригадам, только бы строили. Нет, уперлась старуха и ни в какую. В молодые годы с ее сыном, Викентием, я дружбу водил. Вместе на фронт уходили. И погиб Викентий под Брянском на моих глазах. Ради этой памяти не смог я отказать старухе. Откровенно признаться, не думал, что Елизавета Казимировна осилит такую стройку. Но она, несмотря на преклонные годы, оказалась сноровистой. Подрядила шабашников, которые только-только строительство Дома культуры у нас закончили. Видать, заплатила им хорошо. Те, ухари, такую прыть проявили, что я глазом не успел моргнуть, как особняк у Потеряева озера вырос.

— В какую цену такая стройка могла обойтись?

— Тысяч в десять, не меньше.

— Где же Гайдамакова эти тысячи взяла?

Игнат Матвеевич прищурился:

— Нетрудовые доходы ищешь?

— А что, это исключено?

— Елизавета Казимировна хищением соцсобственности не занималась.

— Обогащаться можно не только за счет хищений…

— Ты, видать, Торчкова наслушался. Теперь меня послушай. Гайдамачиха была гордой старухой, самолюбивой. А деньги, сын, Елизавете Казимировне люди по доброй воле несли, за ее услуги. Пока старуха была жива, мало кто из березовцев по пустякам в больницу ездил. Вот тебе такой пример. Ногу я как-то в райцентре подвернул. Заехал в районную поликлинику — очередь к хирургу, пушкой не пробьешь. Ладно, думаю, перетопчусь, само пройдет со временем. Прикатил домой. Сутки идут, вторые — нога все хуже и хуже. Распухла в ступне — шагнуть не могу. Мать подсказала, давай, дескать, бабку Гайдамачиху позовем. Позвали. Посмотрела старуха болячку, покачала головой, прощупала когтистыми пальцами опухоль да — как повернет ступню! Я белугой взвыл. Глянула она на меня, будто на мальчишку, побубнила что-то себе под нос, сплюнула три раза через левое плечо и… наутро зашагал я без всякой печали. Разве за такое не отблагодаришь?.. Профессиональных врачей и то завели теперь моду благодарить. Те, субчики, государственную зарплату получают, а принеси «подарочек» — не каждый возмутится да за дверь выставит.

— Но согласись, папа, чтобы накопить десять тысяч, много благодарений надо собрать.

— К Гайдамаковой со всех окрестных сел люди ехали.

— Вы с мамой как сговорились.

— Зачем нам сговариваться. Каждый в Березовке тебе об этом скажет.

— А что ты думаешь об исчезновении Тиуновой? — внезапно спросил Антон.

Игнат Матвеевич озабоченно потер кончиками пальцев седые виски:

— Вот это, сын, для меня загадка…

Давно Полина Владимировна прибрала со стола посуду, умолк телевизор в комнате деда Матвея, отужинавшего после всех, а отец с сыном Бирюковы продолжали сидеть за столом.

Глава 4

Разбудил Антона протарахтевший по селу трактор. Тотчас горласто закричал петух. Из распахнутого настежь окна веяло прохладой и запахом усыпанного спелой ягодой малинника, густо разросшегося в палисаднике. За стеной кашлянул дед Матвей, поскрипывая половицами, вышел во двор. На кухне вполголоса заговорили мать с отцом.

Непривыкший нежиться по утрам, Антон сбросил с себя легонькое одеяло и рывком поднялся с постели. Вспомнив, что раньше сам, а позднее — младший брат Сережка, прятали под кроватью двухпудовую гирю, заглянул туда. Гиря стояла на месте. Вытащив ее, Антон, вместо гимнастики, принялся поочередно выжимать двухпудовку.

— Пуп не надорви, — заглянув в комнату, сказал Игнат Матвеевич.

— Не надорву, я двужильный, — Антон тыльной стороной ладони вытер со лба испарину. — Пап, когда участковый Кротов появляется в конторе?

— Зачем он тебе?

— Вчера договорились утром встретиться.

— К девяти подходи.

Антон сунул гирю под кровать. Быстро оделся. Вышел во двор и зажмурился от яркого солнца. Глубоко вдохнул отдающий росной свежестью воздух. По двору важно расхаживал нарядный, словно гусар, петух. Из-за сеновала, опираясь на батог, вышел белобородый дед Матвей. Позевывая, спросил:

— Соскучился, Антошка, по дому?

— Хорошо у вас! — Антон сладко потянулся. — Как в раю!

— А ты кидай, ядрено-корень, к дьяволу свой ад, да перебирайся у наш рай.

— Что я здесь буду делать?

— На комбайн пойдешь работать либо на трактор. Можешь участковым милиционером устроиться на место Мишки Кротова. Ему давно пора на пенсию.

Антон улыбнулся:

— Подумаю над твоим предложением!

— Чо думать? Кидай уголовные дела! У нас теперь вольготно колхозники живут, от работы жилы не надрывают, — дед Матвей с прищуром глянул на солнце. — Пошли чай швыркать, не то я утреннюю гимнастику пропущу.

— Ты по утрам гимнастику стал делать?

— Не, по телевизору гляжу. Шибко красиво там парень с барышней выгибаются. Как резиновые.

— Вон что! — засмеялся Антон. — Пойдем, дедусь, почаевничаем…

Сенокос для сельчан издавна — дело всеобщее. Уже к девяти утра, когда Антон Бирюков направился в колхозную контору, Березовка словно вымерла. Пусто было и в конторе. Только за дверью бухгалтерии слышалось частое пощелкивание костяшек на счетах да скрип арифмометра. Рядом с бухгалтерией Антон увидел на двери табличку «Участковый инспектор милиции М. Ф. Кротов» и вошел в узкий, как пенал, кабинетик. Одна стена «пенала» была увешана листовками с цветными знаками из Правил дорожного движения, на другой висел большой плакат с краснощеким пьяницей, обнимающим, словно дорогое сокровище, зеленую бутылку сорокоградусной. Надпись на плакате предупреждала: «Алкоголь — враг здоровья!» Торцом к окну стоял небольшой ученический стол, на котором, кроме черного телефонного аппарата и стеклянной пепельницы, заполненной канцелярскими скрепками, ничего не было. Задумчиво глядя в окно, за столом сидел Кротов в летней форменной рубахе с капитанскими погонами. При входе Бирюкова он обернулся к двери и резво вскочил на ноги:

— Приветствую, Михаил Федорович, — протягивая участковому руку, сказал Антон.

— Здравия желаю, товарищ Бирюков, — участковый показал на стул возле стола. — Прошу садиться.

Усаживаясь, Антон спросил:

— Что нового?

Кротов развел руками:

— Информация настораживающая. Только что звонил из райцентра следователь Лимакин и просил передать вам, что все кровяные пятна по группе и резус-фактору совпадают с кровью Тиуновой. Доярки ежегодно проходят медицинское обследование, и в районной поликлинике о них имеются эти данные.

— Наша задача, Михаил Федорович, выяснить: что произошло с Тиуновой? Как по вашему мнению?..

Участковый сел на свое место:

— Первоначально я предполагал, что у Тиуновой не хватило решимости кончить жизнь через повешение и она утопилась в озере. Однако наличие кровяных пятен в избе наводит на мысль о преднамеренном убийстве. Причиной такого преступления могут явиться колдовские деньги Гайдамаковой.

— Вы верите в колдовство? — удивленно спросил Антон.

— Никак нет, товарищ Бирюков, — ответил участковый, — лично я считаю суеверную белиберду пережитком прошлого. «Колдовскими деньгами» некоторые из березовцев называют наследство, доставшееся Тиуновой. Другие селяне окрестили его «Завещанием ведьмы». Считаю нужным добавить, что и сама Тиунова распространяла по селу слух, будто после смерти старухи к ней в избу стало проникать неизвестное лицо, именуемое в народе домовым.

Бирюков побарабанил пальцами по столу:

— А если, Михаил Федорович, этот «домовой» искал деньги?..

— Полагаете, преступник проникал в избу?

— Исключить такую версию нельзя.

— Согласен с вами. Пытаясь выяснить распространившиеся слухи, я беседовал с Тиуновой. Ни на кого из людей она не жаловалась, а самым серьезным образом утверждала, что ей не дает покоя нечистая сила. Вероятно, Гайдамакова настолько опутала Тиунову предрассудками, что у Тамары произошло умственное помешательство с признаками навязчивой идеи. Вчера я уже говорил вам, что недавно Тиунова подстриглась почти наголо. Разве нормальная женщина сделает добровольно такую прическу?..

— Да, нормальная женщина наголо не подстрижется. Может, действительно, у Тиуновой было какое-то психическое заболевание… — Антон недолго подумал: — К врачам Тамара не обращалась?

— На прошлой неделе она несколько раз ездила в райцентр, но по какому вопросу, не могу знать.

— Сейчас попробуем это выяснить…

Бирюков снял телефонную трубку и принялся набирать номер следователя прокуратуры. Через несколько минут он договорился с Лимакиным, что тот узнает в районной поликлинике, была ли там на приеме доярка из Березовки Тамара Тиунова, и сразу позвонит Кротову. Лимакин позвонил через полчаса. Оказывается, Тиунова месяц назад приезжала к терапевту. Жаловалась на головные боли, отсутствие сна и галлюцинации. При обследовании врач выявил у нее расстройство нервной системы, однако чрезмерных отклонений от нормы не обнаружил. Тиуновой был выписан рецепт, но, как выяснил следователь, ни в одной из аптек района она по этому рецепту лекарство не получала.

Пересказав участковому содержание разговора со следователем, Бирюков добавил:

— Еще одна загадка…

Кротов наморщил лоб.

— Полагаю, Тиунова не успела выкупить лекарство.

— Неужели ей не хватило месяца? Тем более, что Тамара несколько раз ездила в райцентр на прошлой неделе и могла зайти в центральную аптеку, где имеются все лекарства, — сказал Антон и сразу спросил: — Не умышленно ли кто распространял слухи о завещании Гайдамаковой?

— Трудно сказать, товарищ Бирюков. Люди в Березовке хорошие, но… что скрывать, наследство Тиуновой досталось богатое — только один дом стоит больше десяти тысяч. У малосознательных граждан это могло вызвать зависть…

— Не от Торчкова ли все разговора пошли?

Участковый задумался:

— Возможно. Однако, доложу вам, россказни Торчкова, кроме смеха, иных впечатлений у березовцев не вызывают.

— А как, Михаил Федорович, на ваш взгляд, бывший муж Тиуновой? Не возникла ли у него зависть к внезапно разбогатевшей жене?

— Павлик Тиунов — парень тихий. Очень способный к технике. Приехали Тиуновы в Березовку из Новосибирска. Колхоз помог им приобрести домик, обзавестись приусадебным хозяйством. Тамара устроилась дояркой. Павлик стал шоферить, да вот этот враг, — Кротов показал взглядом на антиалкогольный плакат, — губит людей. После указа по борьбе с пьянством я задержал Тиунова за рулем в нетрезвом состоянии. Пришлось перевести его на общие работы. Это, видимо, оскорбило Павлика, и он подал заявление об уходе из колхоза. Примкнул к бригаде шабашников. Возглавляет бригаду Асатур Хачатрян — человек уже в годах, добросовестный и трудолюбивый строитель. У него Павлик Тиунов и работает. Часто его вижу, бывая дома. Здесь, на Центральной усадьбе колхоза, у меня лишь рабочий кабинет, а живу, как вам известно, в Серебровке.

— Не надоедает каждый день в Березовку ходить?

— Никак нет, товарищ Бирюков, Это для меня вроде физзарядки. К тому же, имею на дому телефон, мотоцикл в моем распоряжении.

— Среди строителей, Михаил Федорович, нет подозрительных лиц?

Кротов, прежде чем ответить, подумал:

— Я предупреждал Хачатряна, чтобы он не брал в свою бригаду первых встречных, именуемых в народе «бичами». По весне проводил проверку — документы у всех были в порядке.

— Надо еще раз проверить. Может, у Хачатряна новички появились. Сегодня вечером, Михаил Федорович, проведите эту работу. Присмотритесь к строителям, с Тиуновым побеседуйте о его взаимоотношениях с бывшей женой. Только без официальности, а, так сказать, по душам. Понимаете меня?

— Так точно. Будем настраиваться, что исчезновение Тамары Тиуновой не обошлось без постороннего влияния?

— Нет, Михаил Федорович, предвзято настраиваться не будем, но проверка не повредит.

— Понятно, товарищ Бирюков, — участковый вздохнул. — Я вот еще предполагаю, что, если Тамара бросилась в озеро сама, то через день другой труп ее должен всплыть, поскольку погода стоит жаркая и вода в озере, как парное молоко. В этом случае…

— Наша работа облегчится, — не дал договорить Кротову Антон. — Но, если Тиунову убили, то труп наверняка не всплывет. И лежать он будет где-то до тех пор, пока мы его не отыщем…

Антон не торопился заканчивать беседу с Кротовым. До вечера в Березовке делать ему было нечего — все, с кем следовало переговорить, находились или на сенокосных лугах, или в поле, на летних выпасах скота. Вышел он из кабинета участкового, когда солнце приближалось к зениту.

Одновременно с Антоном, словно сговорившись, из бухгалтерии вышла эффектная блондинка. Фирменное платье «сафари» цвета хаки подчеркивало безупречную фигуру, а волнистые волосы были уложены в модную прическу, какую могут соорудить не в каждой районной парикмахерской. Встретившись голубыми глазами со взглядом Бирюкова, блондинка вроде бы вздрогнула, но тут же лукаво прищурилась и сказала:

— Здравствуйте, Антон Игнатьевич.

— Здравствуйте, — машинально ответил Бирюков и лишь после этого сообразил, что перед ним — Марина Зорькина, которую вчерашним вечером так старательно ему нахваливала мать.

— Не узнали? — с прежней лукавинкой спросила блондинка.

— Узнал, хотя и с трудом, — Антон улыбнулся. — Вы Марина, еще больше похорошели, а перед хорошенькими девушками я теряюсь.

— Знаем мы вас… — проговорила Зорькина таким тоном, словно хотела добавить известную гоголевскую фразу «как вы плохо играете», однако вместо этого спросила: — Надолго в Березовку?

— Пока не прогоните.

— Я?!

— Вы.

— С чего бы вдруг такое?..

— Не знаю, так получилось.

— Стихийно?

— Как обвал в горах.

Марина весело засмеялась:

— Не ожидала от вас такой смелости. Помните, каким робким и симпатичным мальчиком вы были при первой нашей встрече в Ярском?

— Теперь несимпатичный?

— Теперь изменились… — Зорькина снизу вверх глянула на рослого Бирюкова. — Даже виски побелели.

Бирюков наигранно вздохнул:

— Старость — не радость. Но, как поется в одной из популярных песен Вахтанга Кикабидзе, мои года — мое богатство…

— В этом отношении мы с вами одинаково богаты.

Зорькина мельком взглянула на золотые наручные часики.

— Куда-то спешите? — спросил Антон.

— Обеденное время…

— Стараетесь не опоздать к столу?

— Конечно.

— Возьмите за компанию, — шутливо сказал Антон.

Марина на какую-то секунду замешкалась, но с прежней лукавинкой ответила:

— Кроме окрошки из холодильника и разогретого лангета, у меня ничего не будет.

— А чай?..

— В неограниченном количестве.

— Так это уже кое-что…

Перебрасываясь шутками, они вышли из конторы. Недолго прошли по безлюдному селу и остановились у стандартного кирпичного дома на два хозяина. Зорькина открыла калитку и улыбнулась Бирюкову:

— Милости просим…

Бирюков сам не мог понять, для чего он напросился к Зорькиной на обед. Получилась какая-то необдуманная мальчишеская выходка. Однако менять намерение было поздно. Внезапный отказ мог показаться неостроумным розыгрышем и обидеть Марину, а Антон поймал себя на мысли, что ему очень не хочется этого.

— Нахально я поступаю, правда? — спросил он.

Зорькина иронично усмехнулась.

— Думаете, струсил? — засмеялся Бирюков. — Да я за вами — в огонь и в воду!

— Ой, как здорово! — сказала Марина с таким видом, что Антон не понял, шутит она или говорит серьезно.

Просторная с большими светлыми окнами квартира Зорькиной сияла чистотой и красивой полированной мебелью. Все здесь находилось удивительно на своем месте, и Антон про себя отметил, что не зря вчера мать говорила о Марине: «А как она квартирку свою обставила — любо поглядеть».

— У вас прекрасный вкус, — рассматривая одну из полок с книгами, сказал Бирюков.

— Вы окончательно решили убить меня комплиментами? — занимаясь у газовой плиты приготовлением обеда, спросила Зорькина и сразу перевела разговор на другое: — Наверное, из-за Тиуновой приехали в Березовку?

— Из-за нее, — признался Антон.

— Жалко Тамару. Никогда бы не подумала, что с ней такая беда случится. Ужас какой-то…

Марина достала из холодильника небольшую кастрюлю с окрошкой, поставила на стол тарелки, положила столовые ножи, вилки и ложки. Тонкими ломтиками нарезала хлеб и стала разливать по тарелкам окрошку. Обедать начали молча. Принимаясь после окрошки за лангет, Антон привычно взял вилку в правую руку, а столовый нож — в левую. Заметив это, Зорькина шутливо сказала:

— Воспитанные дети держат вилку левой рукой.

Антон виновато глянул на нее:

— Я левшой родился. Воспитывал меня дед Матвей деревянной ложкой: то по лбу, то по левой руке, когда я хватался ею за ложку или вилку.

— Крепко он вас воспитал.

— Рука у деда была крепкая и ложка тяжелая — до сих пор помню.

Марина улыбнулась. За чаем она задумалась и невесело проговорила:

— Странно, живем в селе на виду друг у друга и не знаем, что у кого на душе.

— Чужая душа — потемки, — ожидая подвоха, уклончиво сказал Антон.

— Тамара насквозь светилась, а вот…

— Вы о Тиуновой?

— Конечно. Не могу понять, зачем ей срочно понадобилась модная прическа, и, как назло… такая неудача с волосами!

— Что за неудача?

— Волосы вдруг захотелось Тамаре обесцветить и сделать прическу, как у меня. Поехала на прошлой неделе в районную парикмахерскую и вернулась оттуда… без волос.

— Почему?

— Сразу после обесцвечивания пергидролем стала делать химическую завивку. Химия — штука серьезная. От пергидроля волосы отмирают, а химка еще больше их сжигает. Сама не своя приехала Тамара из парикмахерской.

«Выходит, напрасно мы с Кротовым считали, что Тиунова добровольно сделала сумасшедшую стрижку», — подумал Бирюков, а вслух спросил:

— Неужели из-за такого пустяка можно сильно расстроиться?

— Это для мужчин волосы — пустяк, но для молодой женщины остаться без волос — трагедия. Жди потом, когда-то они вновь отрастут…

— А вообще, Марина, какие-нибудь странности в поведении Тиуновой были в последнее время?

— Ничего странного я не замечала за ней. Перед поездкой в парикмахерскую она, вполне нормальная, ко мне прибегала. Я еще предупредила: «Смотри, Томочка, сразу после обесцвечивания под химку не садись, посоветуйся с мастером». Она весело отмахнулась: «Моим космам никакая химка не страшна».

— Как Тиунова к религии относилась? — снова спросил Антон.

Зорькина поправила на лбу локон:

— Кто теперь из молодых серьезно к этому относится…

— Зачем же Тамара икону с лампадкой в избе держала?

— Это, наверное, бабушка Гайдамакова Тамаре что-то насоветовала… — Марина задумчиво помолчала. — Любопытной старушкой была Елизавета Казимировна.

— Хорошо ее знали?

— Гайдамакова лечила меня в детстве, — ответила Зорькина и, словно разговор стал для нее неприятен, глянула на часы: — Извините, Антон Игнатьевич, обеденное время кончается…

Бирюков поднялся из-за стола:

— Спасибо, Марина, за угощение. Вы умеете превосходно готовить.

Зорькина погрозила пальцем:

— Нет ничего вульгарнее, чем хвалить человека в лицо.

— Если не изменяет память… — Антон приложил руку ко лбу: — Это Сомерсет Моэм сказал?

Марина лукаво прищурилась:

— С вами опасно разговаривать — нельзя умные мысли классиков выдать за свои.

Антон улыбнулся:

— Банальный вопрос: какие у вас планы на сегодняшний вечер?

— Планов — никаких, но встретиться с вами не смогу, — с внезапной сухостью сказала. Зорькина.

— Почему? — удивился Бирюков.

— Потому, что ни о Тиуновой, ни о бабушке Гайдамаковой больше ничего не знаю. Вы ведь ради них со мной встретились?

— Вот глупости! Поверьте, Марина…

— Позвольте вам не поверить, — вроде бы шуткой не дала договорить Зорькина и, сразу посерьезнев, показала на часы: — Мне пора на работу, Антон Игнатьевич…

— Ну, что ж… — без всякого притворства вздохнул Бирюков. — Как говорится, силой мил не будешь.

Глава 5

Идти домой, где дед Матвей, наверняка, смотрит телевизор, а неугомонная мать, по всей вероятности, занимается бесконечной огородной работой, Антону не хотелось. Через проулок, против родительского дома, он неторопливо вышел на берег Потеряева озера. Здесь, у воды, было прохладнее, чем в селе, и казалось, что солнце печет с безоблачного неба не так жарко. Расстегнув форменный пиджак и сняв фуражку, Антон присел на поваленную бурей засохшую березу. Когда-то к этой березе бабка Гайдамакова привязывала здоровенной цепью свою лодку, на которой сама никогда не плавала. Ветхую посудину часто брали «напрокат» березовские мальчишки-рыболовы, расплачиваясь из улова десятком свежих чебаков старухе на уху.

Как и в прежние годы, озеро сияло будто огромное зеркало. Над водной ширью лениво кружили белогрудые чибисы. Иногда какая-нибудь из птиц резко пикировала к воде, склевывала то ли зазевавшуюся рыбешку, то ли задремавшего жучка и, мгновенно взмыв к небу, опять продолжала парить в плавном полете.

Бирюков попытался сосредоточить мысли на Тиуновой, но из головы не выходила встреча с Зорькиной. Антон с усмешкой стал анализировать свое поведение: «Расшаркался, провинциальный Дон Жуан. На обед бессовестно напросился. Зачем, спрашивается? Это ж не в моем характере — мести хвостом перед девушками. Со стороны, должно быть, смешно было на меня смотреть. Чистой воды пижон! Поэтому Марина и подтрунивала на моими комплиментами… Но почему она, увидев меня в конторе, вроде бы вздрогнула? Неужели я остался для нее страшной памятью о погибшем женихе, которого она, наверняка, любила? Ведь не зря до сих пор не выходит замуж. А вдруг она просто растерялась от неожиданной встречи и не знала, как поступить: сделать вид, что не узнала меня, или вести себя, будто ничего прежнего не было?.. За обедом, кажется, все шло хорошо — подумаешь, вилку не в ту руку взял! Кто теперь на такие пустяки обращает серьезное внимание… Разговор о Тиуновой и Гайдамачихе Марина завела сама. Может, это умышленно: захотела проверить, ради чего перед ней пижоню?.. Мне надо бы промолчать — ведь не ради этого я к ней напросился. А вдруг и у нее что-то шевельнулось ко мне? В таком случае Марина ждала другого разговора, а я, как черт за грешную душу, ухватился за первый же намек о смерти Тиуновой. Вот дурная привычка выработалась — мгновенно хвататься за служебное… Сомерсета Моэма вспомнил! Блеснул эрудицией, называется. Зачем?..»

На взгорке, у недостроенного дома Гайдамаковой, два загоревших до черноты подростка, в джинсах и без рубах, пытались запустить бумажного змея с длинным тряпичным хвостом. Судя по энергичным жестам, мальчишки отчаянно спорили друг с другом. Со всех ног они бросались то в одну, то в другую сторону, но упрямый «змей», едва приподнявшись в воздух, тут же кувырком падал на землю.

Засмотревшись на мальчишек, Бирюков стал вспоминать свое детство, прошедшее в этих самых местах, на берегу Потеряева озера. Неожиданно рядом с Антоном остановилась кривоногая грязно-белая дворняга, а следом за нею словно из-под земли вырос улыбающийся Торчков — в большущих сапогах и в длинной, почти до колен, рубахе навыпуск. Он поздоровался и, видимо, еще издали заметив, как Антон наблюдал за мальчишками, сказал:

— Таньки да Толика Инюшкиных двойняшки пустяками занимаются. Так и знай, очередную пакость изобретают.

— Шалят мальчуганы? — спросил Антон.

— Невыносимо хулиганят! — Торчков сел рядом с Антоном. — В прошлым годе осенью чуть заикой меня не сделали. У тех же, Инюшкиных, заговорился я до ночи с Арсентием, дедом этих бандитов. Выхожу со свету на темное крыльцо, навстречу — черное с двумя головами! Не поверишь, Игнатьич, глаза, ноздри и ощеренные зубы у голов огнем полыхают! Ноги мои разом подкосились: «Змей Горыныч!» Ладно, следом за мной Арсентий до ветру из дому вышел. Сразу заржал, как жеребец, а после схватил хворостину да давай «Горыныча» охаживать! Оказалось, внуки его шутку учудили: внутренности из громадных тыкв выкинули, прорезали дырки, как на человечьей морде, и горящие лампочки от электрических батареек в тыквы всунули. Мне, понятно, ни хрена не случилось от их потехи, быстро оклемался. А учуди они такую штуку перед бабой на сносях?.. Как пить дать, еще одним недоноском на свете больше бы стало. Скажи, Игнатьич, не так?..

— Так, — согласился Антон и, посмотрев на дворнягу, спросил: — Ваша собачка, Иван Васильевич?

— Моя, Игнатьич. Купил щеночком у одного жулика в райцентре. Доказывал, проходимец, будто его мама — породистая овчарка чистых кровей. Папа — тоже интеллигентной породы. Даже золотую медаль из бронзы показывал. А щеночек, как подрос, оказался не овчаркой, а двор-терьером. Это наш завтэхник так выразился. Но, без вранья скажу, шибко умная собака. Смотри, щас калякать с ней буду… — Торчков присвистнул: — Пальма, ходь сюда!

Собака мигом прижалась к его ноге.

— Ну-ка, сучка, скажи Игнатьичу, сколько годов я не злоупотребляю алкоголем?

— Гав! Гав! — дважды пролаяла дворняжка.

— Правильно, вторую годовщину веду тверезый образ жизни, — Торчков погладил собаку. — А теперь подсчитай, сколько я употребил за свою жизнь ныне осуждаемых напитков?

— У-у-а… — задрав морду, протяжно завыла дворняга.

Бирюков расхохотался.

— Во, шавка, выкомаривает! — с гордостью проговорил Торчков. — Не поверишь, кому ни покажу этот номер — все за животы хватаются.

Собака, будто выполнив отведенную ей роль, побежала к озеру. Торчков, проводив ее взглядом, усмехнулся.

— А Гайдамачиху не любила — пуще, чем я. Бывало, как увидит старуху, аж из кожи вон лезла. Хочешь, Игнатьич, верь, хочешь — проверь: даже теперь, мертвую ведьму, узнает…

— Как это мертвую?.. — не понял Антон.

— А вот так! В самую ту ночь, когда Томка Тиунова сгинула, Пальма извелась от лая. Как зарядила в полночь гавкать — спасу нет. Не вытерпел я, вышел из хаты на двор и обомлел… Не поверишь, Гайдамачиха в черном одеянии, в каком ее в гроб уложили, сгорбившись, от Томкиной избы — к кладбищу, к кладбищу — и пропала. Видать, не может, ведьма, угомониться — выгребается ночами из могилы и шастает по деревне.

Бирюков недоверчиво посмотрел на Торчкова:

— Не сочиняете, Иван Васильевич?

— Истинный бог! — Торчков даже перекрестился. — Можешь спросить у моей Матрены Прокопьевны, каким заполошным я в хату со двора влетел — считай, полный час мыкал, слова сказать не мог. Матрена у меня — баба сурьезная, не даст что попало соврать.

— А раньше по ночам собака не лаяла?

— Брехала, но я не выходил для проверки, поэтому болтать не стану. Вот одну загадку, Игнатьич, приметил… Ведьму в феврале схоронили, так?.. Зиму и весну Пальма молчала. А последний месяц чуть не каждую ночь стала нервничать. Ухватываешь мою мысль?..

— Не совсем, — стараясь не разочаровывать Торчкова недоверием, сказал Антон.

— Тогда поясню: не чудят ли тут инопланетяне?.. Небось слыхал про неопознанные летающие объекты?

— Слышал, — сдерживая улыбку, ответил Антон.

— Дак вот… Аккурат той ночью, когда мне увидеть ведьму, над Березовкой сильный гул пронесся, и сразу по всему селу электричество отключилось…

— Не самолет пролетел?

— Самолеты постоянно над нами летают, а тут электросвет погас. Вот в чем вопрос! Утром спрашиваю колхозного электрика Женьку Гуманова, чо, мол, у тебя, друг, ночью с электром случилось? Он в ответ: «Вставки, Иван Васильевич, на подстанции сгорели». Я глубже копаю, дескать, почему? Он туда-сюда: «От перегрузки». Я еще глубже: раньше, мол, не перегружались, а непременно в эту ночь вдруг перегрузились… Женьке деваться некуда, растерялся: «Наверное, пролетающий НЛО энергией подпитывался». Ухватываешь, Игнатьич, что к чему?.. К слову сказать, этот электрик давно у меня на примете. Шибко уж подозрительная фамилия — Гуманов… Тебе это ни об чем не говорит?

— Нет.

— Телевизер редко смотришь. А я вот своими ушами недавно по телеку слыхал: гуманоид — это, значит, с летающей тарелки.

— Раньше такой фамилии вообще в Березовке не было, — сказал Антон.

— Дак откуда ей раньше было взяться! Весной нынче, как земля оттаяла, Женька тут объявился. Парень здоровый, в годах — под тридцать, но не пьет, не курит, с жинкой не живет. С чего бы?..

Бирюков улыбнулся:

— Я тоже, Иван Васильевич; не пью, не курю и до сих пор еще ни разу не женился.

— Ну, Игнатьич, ты себя с Гумановым не путай! — Торчков смущенно кашлянул. — Ты — в доску нашенский, а Гуманов — залетная птица. Вот я и думаю: не специально ли Женька сюда запущен из другого мира, чтобы курс направлять пролетающим объектам?..

— А лично вы, Иван Васильевич, не видели этих объектов? — стараясь не рассмеяться, спросил Антон.

— Видал, Игнатьич! — Торчков с самым серьезным выражением лица показал рукой под обрывистый берег, где шелестел широкими листьями густой камыш. — На прошлой неделе, вон у тех камышей, приспособился я рыбеху на удочку дергать. Прикорму из каши с постным маслом полную кастрюлю в воду вывалил. Клев — как никогда! Завлекся рыбалкой, не успеваю червяков надевать. Вдруг слышу над головой — ш-ш-шух-х-х! И сразу: тарелка — не тарелка, а что-то круглое — ш-ш-шлеп об воду! Не поверишь, меня с ног до головы обкатило мокрым фонтаном и вроде как взрывной волной на крутояр выкинуло. Закрутился я туда-сюда — кругом ни единой людской души. Откуда что свалилось — не могу понять, хоть разбейся. Глянул на озеро: где объект шлепнулся — мазутное пятно, а вон там за камышами, — Торчков показал в конец обрыва, — зеленые человечки мельтешат…

— Как они выглядели?

— Ростом — небольшие, вроде карликов. А костюмчики на них — будто у нашенских космонавтов. Все отличие только в том, что на блестящих кумполах вокруг голов — рожки, как у комнатной телевизерной антенны.

— Много их было?

— Кажись, двое или трое.

— И долго они «мельтешили»?

— Нет, не долго. Я очухаться не успел, как человечки, по-моему, в воду ушли.

— Кроме вас, никто их не видел?

— Дак я ж в единственном числе, Игнатьич, у озера находился. Утром рассказал мужикам возле колхозной конторы. Некоторые, говорят, тоже слыхали подозрительный шумок пролетающего объекта, но видеть его никому, кроме меня, не посчастливилось.

— И откуда, Иван Васильевич, у вас такие обширные познания по летающим объектам? — стараясь польстить старику, спросил Антон.

Торчков приосанился:

— Коля Синицкий меня заразил. Молодой паренек после института два года учителем в нашей школе работал. Теперь в районную газету ушел, фантастические рассказы своего собственного изготовления там печатает. Ух, крепко парень подкован в этих вопросах! Бывало, сойдемся — до третьих петухов можем дискуссию вести. Я ему — про колдовские дела, он мне — про НЛО. Убедительные факты приводил. К слову сказать, думаешь, с бухты-барахты появилось выражение «Не в своей тарелке»? Ты хоть одного чудака, видал, который бы вместо стула, скамейки или, скажем, табуретки на тарелку сел?.. Дудки! Даже беспросветный дурак не перепутает стул с тарелкой. А вот говорят же так. Почему?.. Хочешь знать, Игнатьич, это еще до нашей эры появилось. Коля Синицкий в Библии вычитал о пришельцах, которые прилетали на Землю, и, отправляясь к себе домой, прихватили в качестве вещественного доказательства нашего земляка. Вот тот бедолага-земляк и оказался… не в своей тарелке. С той поры и пошло гулять в народе это, вроде бы непонятное, выражение.

— Да-а-а, — будто соглашаясь со стариком, проговорил Бирюков и, чтобы остановить увлекшегося «тарелками» Торчкова, быстро спросил: — Значит, Иван Васильевич, в ту ночь, когда Тиунова исчезла, электричество в Березовке было выключено?

— Я ж русским языком об этом сказал. Не веришь, у любого спроси… — Торчков почесал за ухом. — Могу тебе добавить еще интересную примету: Женька Гуманов перед той ночью к Томке не приходил, а вот раньше частенько у нее гостевал. Врать не стану, на ночевку вроде бы не оставался, а все так это… Под предлогом душевных отношений: то дровишек Томке нарубит, то сарайку починит, то по электрической части чего-нибудь смастерит. И все подобные работы выполнял без материальной заинтересованности, за одно лишь спасибо. С других колхозников за свои услуги тоже никогда ни копейки не взял. Откуда у него такое высокое сознание?.. Наверняка — из другого мира. Вот бывший мужик Томкин, Павлик Тиунов, тот был наш, коренной земляк. На автомашине работал. И дрова, и сено, и чего только он березовцам не возил. Врать не стану, вымогательством Павлик не занимался. Но, если за выполненную работу ему бутылек или пятерку предложишь — никогда не откажется! Проще говоря, как все земляне, безотказный был парень, пока Кротов из шоферов его не вытурил…

— После развода часто Павлик к Тамаре наведывался?

— Зимой — нет. С весны же заглядывал сюда. Вроде бы назад к Томке просился, но она к этому времени уже с Гумановым шашни завела и со скандалом выпроваживала Павлика на все четыре стороны.

— Пальма на него лаяла?

— Не-е. Он ведь, пока с Томкой не разбежался, в соседях со мной жил. Собака его знала, как облупленного. Вот на Женьку Гуманова постоянно брехала пуще, чем на Гайдамачиху. Поэтому я и предполагаю, что Женька с нечистой силой одной веревочкой связан, — Торчков внезапно спохватился: — Который час, Игнатьич, а?..

Антон посмотрел на часы:

— Без пятнадцати шесть.

— Ох, елки-моталки! Щас же по телеку «Очевидное-невероятное» начнется. Может, новенькое покажут, — Торчков, резво вскочив, окликнул прохлаждавшуюся у воды собаку: — Пальма, ходь сюда! Домой потопаем.

Бирюков вновь остался на берегу один. Неприятный осадок от встречи с Зорькиной после разговора с фантазирующим Торчковым сменился необъяснимой грустью. Антон задумался. Было в торчковской «фантастике» что-то реальное: неожиданно погасший в селе электросвет, неистовый лай собаки, сгорбленная фигура, удалившаяся от дома Тиуновой к кладбищу…

Надо проверить эти факты показаниями других сельчан, не увлекающихся «тарелками», — невесело подумал Бирюков, глядя на недостроенный особняк Гайдамаковой.

Близнецы Инюшкины все-таки запустили в небо бумажного змея и еще раньше Торчкова убежали в Березовку. Антону вдруг захотелось без свидетелей побывать в желтеющем на взгорке особняке Гайдамаковой. Не давала покоя мысль: зачем одинокая, доживающая последние дни старуха затеяла строительство такого терема?..

Бирюков надел фуражку, перекинул через плечо пиджак и неторопливо пошел к особняку. Внешне двухэтажный дом напоминал коттеджи, в которых жили руководители районных организаций. Только те были кирпичными, а этот — из добротных сосновых бревен. Схожа была и внутренняя планировка дома. Видимо, поднаторевший на строительстве коттеджей Хачатрян использовал здесь уже апробированный проект, слегка изменив его в сторону уменьшения.

Антон обошел нижний этаж с пустующими кладовками, кухней и туалетом. По широкой лестнице с красивыми перилами поднялся на второй этаж. Отсюда через большие окна без рам можно было разглядеть буквально каждую усадьбу в Березовке. Фасадом особняк был обращен к неоглядной дали Потеряева озера с небольшим островком на середине. Там, у острова, на ледяной дороге в метельный февральский вечер 1917 года трактирщик Гайдамаков ограбил подводы сибирского миллионера Кухтерина, пытавшегося сплавить часть своих драгоценностей из тревожно заволновавшейся России в Китай.

На противоположном берегу озера, над черной полоской горизонта виднелись крыши домов старинного села Ярское. Засмотревшись на них, Бирюков вспомнил, как десять лет назад в том самом Ярском он, совсем еще начинающий сотрудник уголовного розыска, проводил первое в своей жизни расследование, связанное с убийством жениха Марины Зорькиной. Тотчас, будто наяву, вспомнилась первая встреча с Мариной, и сразу почему-то защемило сердце.

Задумавшись, Бирюков хотел присесть на подоконник и вдруг увидел на нем нарисованного зеленым фломастером человечка с короткими, как у лилипута, ножками и такими же, непропорционально укороченными по отношению к туловищу, руками. Вместо головы человечек имел круглый, словно выведенный циркулем, шар с двумя расходящимися кверху лучами антенн. Над правым лучом стоял крестик, каким принято обозначать знак «плюс», над левым — черточка, знак «минус». Антон с любопытством посмотрел на соседний подоконник — там тоже красовался человечек. Точно такие же, будто сделанные по трафарету, зеленые человечки были изображены на всех восьми подоконниках верхнего этажа.

Бирюков сосредоточенно стал осматривать чисто подметенный паркетный пол. Кроме его собственных, едва приметных, следов, на паркете ни малейших отпечатков не было.

Глава 6

Полина Владимировна встретила Антона обеспокоенно:

— Ты где, сынок, полный день пропадал? Обедать не приходил и хмурый чего-то…

— В гостях пообедал, — ответил Антон.

— Неужели, правда, у Марины Зорькиной был?

Антон удивился:

— Кто это тебе успел доложить?

— В селе, сынок, живем. Здесь, сам знаешь, люди как на ладошке, — уклончиво сказала мать.

— А все-таки?..

— Бронислава Паутова по секрету сообщила. В сельмаге лучше, чем по радио, новости известны, — Полина Владимировна пристально посмотрела Антону в глаза:

— Ну, понравилась Марина? Славная она, правда?..

— Я не, понравился ей, мам.

— Не говори глупости! Маринка, считай, не выходит от нас. Все книжки, оставшиеся после тебя да от Сергея, перечитала. А у самой этих книг — хоть отбавляй! Когда тебя орденом наградили, газету приносила с твоей фотографией: Спрашивала: не женился ли? Думаешь, это спроста?..

— Ничего я не думаю, — усмехнулся Антон. — Не надо об этом. Может, помочь тебе что?..

Полина Владимировна посмурнела:

— Да какая мне помощь… Вот, разве, в сельмаг сходил бы, деду Матвею рафинаду купить. Он с сахарным песком чай не пьет, вприкуску чаевничает.

— Больше ничего не покупать?

— Остальное, сынок, у нас все есть.

Березовский сельмаг находился рядом с новым Домом культуры, на месте которого, как помнил Антон, совсем недавно стоял невзрачный домик со скромной вывеской «Клуб». Напротив сельмага, через дорогу — дом, где одну половину занимала Зорькина. Сворачивая к магазину, Бирюков не утерпел и скосил взгляд в сторону этого дома. На крыльце, одетая в светлое домашнее платьице, с книгой в руках сидела Марина. Антону показалось, что она тоже покосилась на него.

В магазине не было ни единого покупателя. Скучающая за прилавком Паутова, увидев вошедшего Бирюкова, расплылась в такой радостной улыбке, будто наконец-то встретила долгожданного гостя:

— Здравствуйте, дорогой землячок. И как это надумали заглянуть в мою лавчонку?

— Здравствуйте, тетя Броня, — по привычке с детства поздоровался Антон. — Дед Матвей у нас без рафинада остался.

Располневшая с годами еще больше, низенькая ростом Паутова, словно колобок, метнулась вдоль прилавка и услужливо подала коробку с расфасованным сахаром. Бирюков расплатился и стал разглядывать заложенные и заставленные всякой всячиной магазинные полки. Ему хотелось ненавязчиво начать разговор с заведующей сельмагом, осведомленной «лучше, чем по радио», местными новостями. Однако Паутова, не сдержав любопытства, опередила его:

— Как там, Антон Игнатьич, насчет Тамарки Тиуновой, дело не прояснилось?

Бирюков пожал плечами:

— Дело ясное, что дело — темное.

— Темное, Игнатьич, очень темное… Видать, колдовское богатство, как ни крути, счастья не приносит. Не стала я вчера следователям говорить, но перед тобой, земляком, скрывать не буду. Незадолго до вчерашнего дня состоялся у нас с Тиуновой откровенный разговор. Советовала я Тамарке передать гайдамачихинские деньги государству. Она сначала колебалась, потом согласная со мной стала, да, видно, замешкалась. Тут нечистая сила и попутала ее…

— Тиунова что-то вам рассказывала?

— Чего и зачем, Игнатьич, мне рассказывать? Я сама все видела, — Паутова посмотрела в окно. — Для тебя не секрет, что моя усадьба напротив Тиуновой, как вот Маринки Зорькиной, через дорогу. Не хотелось бы, да и то увидишь. К тому же, вдобавок, дворовая собачка Торчкова последнюю неделю прямо извелась лаем — заснуть невозможно было. Я думала, к Кумбрыку кто-то повадился. Не утерпела в последнюю ночь, приподняла оконную занавеску — возле торчковского двора никого нет, а от Тамаркиной избы вроде как женщина — бегом к озеру!..

— Не на кладбище?

— Нет, Игнатьич, поверь моим глазам, к озеру побежала.

— Не Тамара Тиунова?

— Ни-ни, Игнатьич! Тамарка ж недавно почти наголо волосы обстригла, а у той я приметила такие растрепанные космы, как у ведьмы. Наверное, привидение…

— Это не Торчков о привидении вам рассказал?

— Ей-богу, Игнатьич, сама видела! Кумбрык за последнее время на летающих тарелках помешался. Вечером на днях иду с работы, а Торчков, мокрешенький с ног до головы, в земле, как черт, вывалянный, от Потеряева озера бежит. Спрашиваю: «Что с тобой, Кумбрык?» А он глаза вытаращил: «Молчи, Бронислава! Щас инопланетная тарелка малость не на башку мне приземлилась». Да как ругнется в сердцах, дескать, нашли аэродром, сморчки зеленые! Видать, вправду что-то серьезное свершилось у озера. Обычно Кумбрык грубых выражений не употребляет, а тут, наверное, допекли его, коль он так простонародно выразился.

— А что за электрик Гуманов в Березовке появился, о котором Торчков рассказывает?

— В этот раз Кумбрык ничего о Женьке Гуманове не болтал, перепуганный сильно был. — Паутова вдруг понизила голос: — По секрету, Игнатьич, могу сказать, что Женькина фамилия придумана. Я отца его с довоенной поры знала. Из Ярского мы с ним. И всегда Андрей, Женькин отец, был Тумановым, а не Гумановым.

— Где он теперь? — заинтересовался Бирюков.

— Женька говорил, будто нынешней весной помер в Новосибирске.

— Кто же фамилию изменил: отец или сын?

— Этого не знаю, Андрей после войны в здешних местах не появлялся. Его вообще пропавшим без вести считают. Извещение такое старикам Тумановым в войну приходило.

— Как же вы сына его узнали?

— По лицу. У Женьки, как у Андрея, нос на семерых рос, да одному достался. Вот так-то, дорогой Антон Игнатьевич… А Торчков инопланетным жителем обзывает Женьку. Сам Женька тоже постоянно разыгрывает Кумбрыка. Как вместе сойдутся, живот от смеха над ними надорвешь. Кумбрык все исподтишка, намеками Женьку пытает, а тот вроде пужается его…

— Говорят, последнее время Гуманов часто у Тиуновой бывал?

— Похаживал Женька к Тамарке, особенно, как она Павлика своего выгнала да от Гайдамачихи завещание получила. Дело, понятно, житейское. Любовь не картошка — не выбросишь в окошко.

— А не деньги Гуманова интересовали?

Паутова задумалась:

— Зарплата у электрика, конечно, не председательская. Мог Женька вполне заинтересоваться наследством. Но, если с другой стороны посмотреть, вроде это не похоже на него. Мужик серьезный, не крохобор. Работает хорошо, в свободное время рыбалкой занимается. До самого острова на надувной лодке уплывает. Большущих щук оттуда привозит и бесплатно их раздает. Меня много раз свежей рыбкой угощал.

— А о Тиуновой какое ваше мнение?

— Худого ничего о Тамарке не скажу. Простецкая женщина… была или, как теперь говорить, не знаю. И наружность имела приятную, пока волосы не обстригла. По моим приметам, Женька Тамарке нравился. Мужик он — не чета Павлику. Сам по себе Павлик тоже не плохой мужичонка, но очень уж слабохарактерный — ни от одной рюмки не может отказаться. А как примет хмель, ревновал Тамарку до оскорбления. Трудно с такими мужьями жить.

— Может, Павлик вымогал у Тиуновой деньги?

— Ему, понятно, всегда рубля не хватало, но он не из тех, которые добывают рублевки обманным путем. Когда с Тамаркой жил, часто у меня то трешку, то пятерку перехватывал. И не было случая, чтобы не вернул. Если не сам, то Тамарка с получки расплачивалась.

— Тетя Броня, почему в Березовке распространилось мнение, будто Гайдамакова скопила деньги колдовским путем? — внезапно спросил Бирюков.

Паутова всплеснула пухлыми руками:

— Да разве, Игнатьич, честным путем скопишь такие тыщи, как у Гайдамаковой? Она ж только шабашникам за строительство двухэтажного дома не меньше пятнадцати тысяч бухнула, а еще, ходят слухи, нетронутой наличности около двадцати тысченок осталось. Думаешь, у каждого из березовцев такие запасы? Я вот с военной поры беспрестанно работаю. Всего одну дочку вырастила, ну, понятно, немножко помогаю ей. А где мои сэкономленные тыщи?.. Если и наскребется, то всего лишь с тыщонку, не больше.

— У вас дом хороший, обстановка в доме добротная, одеваетесь прилично. Гайдамачиха же одна-одинешенька жила, одевалась как попало, в избе у нее — хоть шаром покати было. А ведь она пенсию за погибшего сына получала да лечебными травами подрабатывала…

— Не получала Гайдамачиха никакой пенсии!

— Как это не получала? Старший сын-то ее погиб на фронте…

— Что верно, то верно: погиб Викентий. Я хорошо его знала до войны, но… Всем березовским пенсионерам в один день из райцентра пенсию присылают, а Гайдамачихе ни разу не прислали.

— Странно, — сказал Антон.

— Вот то-то и оно, что странно! — живо подхватила Паутова. — Насчет же колдовства скажу определенно. Ты, Игнатьич, уже после войны родился. В ту пору, когда мужики с фронта возвернулись, Гайдамачиха притихла. Но в военные годы бабка на дружеской ноге с нечистой силой была. Она и войну-то предсказала. Я тогда в Ярском жила и помню, как старухи между собой шептались, мол Гайдамачиха из Березовки утром, на восходе солнца видела огненную зарю и двух всадников на небе. Один всадник на белом коне, другой — на черном. И вроде бы эти всадники такую кровавую битву меж собой затеяли что полнеба кровью обагрилось. А через неделю после такого видения война и на самом деле грянула. Откуда если не от нечистой силы, Гайдамачиха о начале войны прознала? В предвоенную пору ведь ни в Березовке, ни в Ярском не только телевидения или радио, как теперь электричества и того не было — керосиновые лампы по вечерам палили.

— В газетах могла прочитать. Международная обстановка была очень тревожной и…

— Гайдамачиха никогда газет не читала. Она в грамоте ни бэ, ни мэ, ни кукареку, — не дала Антону договорить Паутова. — А еще знал бы ты, Игнатьич, какие таинственные слухи бабка в военные годы распространяла… В Ярском у нас была заброшенная церквушка. И вот ежегодно, на пасху, Гайдамачиха приезжала в эту церковь и в полночь будто бы видела там два больших гроба, один из которых наполнялся кровью, другой — цветами. И каждый раз говорила старухам, мол, как только наполнение кровавого гроба прекратится, а другой гроб заполнится цветами, тогда только война и кончится.

— Кто, кроме Гайдамаковой, эти гробы видел?

— А. не нашлось в Ярском такого смельчака, чтобы в полночь идти в заброшенную церковь.

— Значит, Елизавета Казимировна просто сочиняла…

— Ой, нет! Весной сорок пятого года женщины из Ярского упросили вашего деда Матвея, чтобы он проверил: правду ли говорит Гайдамачиха? Матвей Василич не побоялся нечистой силы. Надел овчинный тулуп, чтобы не простудиться, и полную ночь в церкви пробыл. А утром вышел оттуда и сказал собравшимся женщинам: «Поступление крови в гроб прекратилось, а в другом гробу цветы уж не вмещаются. Верьте моему слову, бабоньки: через неделю, не то раньше, говоря по-немецки, капут войне настанет». И ведь как в карты глядел! Ровно через семь дней, девятого мая, победу объявили…

Антон покачал головой:

— Выходит, и мой дед к колдовству причастен?

— Ой, что вы! — словно испугалась Паутова. — Матвей Василич всего лишь проверил предсказание Гайдамачихи. И ведь подтвердилось!

— Надо будет мне с дедом потолковать.

— Потолкуй, Игнатьич, потолкуй!

— Говорят, тетя Броня, Гайдамакова гипнозом владела?

— Это как?..

— Торчков рассказывал, будто она могла, скажем, десятку вместо двадцатипятирублевки продавцу подсунуть…

— Да ну его к лешему, Кумбрыка! Заболтал однажды летающими тарелками мне голову, я и передала Гайдамачихе лишнюю сдачу. Она тут же, не отходя от прилавка, деньги те вернула. Чего уж напраслину на бабку плести…

Разговаривая с заведующей сельмагом, Бирюков искоса нет-нет да и посматривал в окно. Марина Зорькина, уткнувшись взглядом в книгу, по-прежнему сидела на крыльце. Антону почему-то подумалось, что она задалась целью проверить: долго ли он пробудет в магазине? Эти косые взгляды Бирюкова, видимо, не ускользнули от Шутовой.

— Что-то Маринка сегодня зачиталась на крылечке, — вдруг сказала она и вздохнула: — Очень хорошая девушка и лицом, и статностью. Умом тоже не обижена. Но не везет красавице на замужество, хоть разбейся.

— Видать, не густо в Березовке с женихами, — улыбнулся Антон.

— От женихов-то у Маринки отбоя нет. Многие из прежних командированных к ней подмасливаются, но… Даже Женька Гуманов, как в Березовку заявился, и тот начал было клинки подбивать, да быстренько получил отставку и на Тамарку Тиунову переключился.

— Может, он решил побогаче невесту выбрать.

— Кто его знает… — Паутова загадочно усмехнулась, — инопланетного жителя.

По селу пропылил грузовик, в кузове которого сидело около десятка молодых женщин, и остановился рядом с магазином. Женщины шустро стали выбираться из кузова.

— О-о-о! — обрадованно воскликнула Паутова. — Толик Инюшкин доярок привез с вечерней дойки. Сейчас отоварятся кто чем, и магазин закрывать можно.

— Заговорился я с вами, — сказал Антон.

— Чего там, Игнатьич! — махнула рукой завмаг. — Не стесняйся, заходи в любое время, если деревенские новости заинтересуют.

Бирюков не успел отойти от прилавка, как в магазин шумной толпой ввалились доярки. Следом за ними степенно вошел рослый, под стать Бирюкову, Анатолий Инюшкин в яркой ковбойской рубахе с засученными до локтей рукавами.

— Привет, начальник угрозыска… — удивленно проговорил он, увидев Антона. — Зазнался, что ли?.. Вчера Татьяна доложила, что ты в Березовке. Весь вечер ждал, думал, по старой дружбе заглянешь в гости, но так и не дождался.

— Стариков своих давно не видел. Засиделись с отцом допоздна, — Бирюков взял Инюшкина за локоть. — Отнесу вот деду сахар и сразу — к тебе.

— Ну, ты это… Не передумай, лады?..

— Лады, Толик!

Бирюков вышел из магазина. Над ожившей к вечеру Березовкой сияло безоблачное небо. Где-то высоко, в этой синеве, удалялся слабый гул реактивного самолета. В селе мычали пригнанные с выпасов коровы, переговаривались женщины. Марины Зорькиной на крыльце уже не было. Зато у родительского дома Антон увидел деда Матвея. Как в давнее время, когда еще не засматривался телевизором, старик сидел на скамейке перед палисадником и, опершись сцепленными в костистых пальцах ладонями на батог, словно грел свою белую бороду в лучах заходящего солнца. Подсев к нему, Антон спросил:

— Надоел, дедусь, телевизор?

— Лектричество, ядрено-корень, опять погасло. Не кажет без него телевизер, — недовольно ответил старик.

— И часто оно, электричество, у вас гаснет?

— В последнее время, считай, через вечер барахлит.

— Почему?

— Кумбрык с пеной у рта доказывает, какая-то тарелка к нашей лектростанции цепляется. Только что туда побежал вынюхивать причину.

Антон, сдерживая улыбку, кашлянул:

— Слушай, дедусь, какие гробы ты видел перед концом войны в Ярской церкви?

— В церквах, Антошка, раньше царей да их родственных причиндалов хоронили. Довелось мне служить в старом Петрограде, где расположена Петропавловская крепость. Вот там чертова дюжина разных гробов захоронена. И даже сам Петра Первый там зарыт.

— Это я знаю. А как ты угадал, когда война закончится?

Дед Матвей вскинул бороду:

— Какая? Империалистическая или гражданская?

— Отечественная!

— В Отечественную я не воевал. Проситься — просился на боевой фронт, однако мне заявили, дескать, отвоевался, годами устарел.

— Но, говорят, что ты даже ночевал в Ярской церкви.

— В Ярской?.. — дед Матвей задумался. — Кажись, ночевал. Чего там было не переночевать. Отыскал угол почище, завернулся в тулуп да и прохрапел с вечера до утра.

— Зачем?

— Бабы упросили, чтоб конец войне предсказать.

— И что же?..

— День в день угадал. Я ж, Антошка, старый солдат. Знаю, как столица добиваемого государства пала — конец военным действиям не за горами. А тут аккурат объявили взятие нашими войсками Берлина, и бабская делегация из Ярского ко мне явилась с просьбой переночевать в их церкви да узнать, когда проклятому фашизму капут настанет. Я и без ночевки мог сказать, что больше недели фашист не продержится.

— Зачем же пошел в церковь?

— Для убежденности. На голое слово бабы мне не поверили бы.

— Значит, никаких гробов с кровью и цветами ты в Ярской церкви не видел?..

— Откуда им взяться?.. Это Лизавета Гайдамакова сочиняла сказки про гробы да цветы. А когда я согласился проверить ее сочинения, заегозила передо мной: дескать, не выдавай обман, ради Христа. Скажи народу, будто и впрямь те гробы в полночь выявляются.

— Выходит, ты соучастником обмана стал, — подзадорил деда Антон.

— Чего?.. — дед Матвей нахмурился. — Конец войны я точно угадал! Что касаемо гробов да цветов… Обман обману — рознь. У нас, Антошка, в стране разрешаются полные свободы религии и слова.

— И как же ты понимаешь эти свободы? — не отставал Антон.

— Как надо, так и понимаю! Разумный человек не станет в религиозных поклонах без толку лоб расшибать. А дураку, чем крепче запрещаешь, тем пуще он в разную чепуху верит. Возьми того же Кумбрыка — помешался мужик на пролетающих тарелках. Каждый день о них без устали языком молотит. Ну и что, с его пустой молотьбы?.. Думаешь, он вред обществу приносит? Наоборот, колхозникам веселее живется, когда свой брехун в селе имеется — со стороны артистов приглашать не надо. Или ты не согласен со мной? Скажешь, из ума выжил, неверно рассуждаю?..

— Согласен, — с улыбкой сказал Антон и подал деду Матвею коробку купленного сахара. — Вот тебе рафинад в награду за верные рассуждения. Скажи маме, что я к Инюшкиным в гости пошел.

— Гляди, не наугощайся, как Кумбрык на поминках Гайдамачихи.

— Что там Иван Васильевич отмочил?

Дед Матвей усмехнулся:

— За поминальным столом, как на свадьбе, затянул во всю глотку: «Шумел камыш, деревья гнулись»…

Глава 7

Инюшкины с давних пор славились в Березовке хлебосольством и веселостью. Заводилой в семье был Арсентий Ефимович, который, по рассказам стариков, в молодости обладал недюжинной силой и способен был на разные выдумки, как никто другой из березовцев. Лихой кудрявый красавец с годами основательно облысел, но зато отпустил роскошные усы. Состарилась и его жена Анна Трофимовна — когда-то улыбчивая черноглазая хохотушка. Лишь жгуче-черные глаза ее и теперь постоянно щурились, будто она хотела вот-вот рассмеяться или рассказать что-то невероятно смешное. Компанейским парнем удался и единственный сын Инюшкиных Анатолий, унаследовавший от отца гвардейский рост и немалую силушку, но, с легкого словца Анны Трофимовны, так и оставшийся навсегда «Толиком». Жену Толика — Таню, в школьные годы учившуюся тремя классами младше, Антон Бирюков знал меньше, чем самих Инюшкиных, однако слышал, что она вошла в эту семью «как своя кровная».

Просторный дом Инюшкиных выделялся среди других березовских домов высоким резным крыльцом, затейливой в сибирском стиле резьбой по карнизу и жестяным петушком на коньке крыши.

Встретили Инюшкины Антона Бирюкова радушно. Анна Трофимовна и Таня мигом засновали между кухней и горницей, где чуть не на половину был заставлен угощениями просторный стол. Арсентий Ефимович, поглаживая гладкую, как бильярдный шар, голову, сразу завел с Антоном разговор о начинающемся массовом облысении мужчин и беспомощности в этом злободневном вопросе медицины.

— А народные средства вы не пробовали? — поддерживая ироничный тон разговора, спросил Бирюков.

— Пробовал. По совету Гайдамачихи, царство ей небесное, две недели луком голову натирал.

— И что же?

Арсентий Ефимович вздохнул:

— С последними волосенками распрощался.

Скучноватый Толик улыбнулся Антону:

— У каждого свои заботы: у Торчкова — летающие тарелки, у нашего отца — лысина.

— В твои годы, когда копна волос голову украшала, я тоже беззаботный был, — Арсентий Ефимович вроде бы укоризненно посмотрел на сына. — А Торчков давно ко мне присматривается. Моя ж блистательная макушка — лучше всякого маяка для пролетающих тарелок. Вдобавок, на днях я хвастался Кумбрыку, что Женька Гуманов пообещал мне раздобыть через своих инопланетян такую микстуру, от которой даже на чемодане, если на него брызнуть, волосы дуром начинают расти…

— Неужели Торчков серьезно верит в инопланетян? — спросил Антон.

— Ваню не сразу поймешь, когда придуривается. Вот суеверный он — это точно. И доверчивый, как ребенок. Гуманов его разыгрывает, а Ваня на полном серьезе сегодня утром советовался со мной, куда лучше жалобу написать — в ЦК или в Совет Министров, по поводу того, что пролетающие тарелки мешают березовцам смотреть телевизоры. Кое-как я отговорил: мол, лучше будет, если потрясти наше колхозное руководство, чтобы на месте решили проблему отпугивания тарелок.

— А вчера Иван. Васильевич рассказывал мне, как бабка Гайдамакова заколдовала его, и очнулся он на кладбище.

— На меня ссылался?

— Да.

Арсентий Ефимович впервые за время разговора не сдержал улыбки:

— Хочешь узнать разгадку колдовского приема Гайдамачихи?

— Любопытно…

— Никому, Антон Игнатьевич, об этом не рассказывал, но тебе, как начальнику угрозыска, расскажу всю правду. Авось где-нибудь при расследовании пригодится. С самого начала повествовать?

— С того момента, как вы с Торчковым вышли от наших.

Арсентий Ефимович, прикусив ус, утробно расхохотался. С трудом сдерживая хохот, заговорил:

— Нормально вышли, в обнимку. Ваня Торчков всегда славился тем, что меры в выпивке не знал. Вот и в тот раз… Кумбрык только было во весь голос затянул: «Шли два героя с германского боя!», а тут, как на грех, Гайдамачиха с пустым ведром — поперек нашего пути. Геройство Кумбрыка, будто корова языком слизнула, уперся — ни тпру, ни ну! Дескать, ни шагу не шагну через ведьмины следы. Не бросать же человека в таком состоянии посреди дороги. Я вокруг себя крутанул его и говорю: «Двигаем, Ваня, в другую сторону!» — «А еще стакашек для храбрости в той стороне не отыщется?» — «Найдем, Ваня! Старый трактир вновь открылся». Ну и двинулись туда, куда шли — у Кумбрыка после кругаля все направления в голове спутались. Заходим ко мне — я в ту пору еще холостяком был. Дома — никого. Раскочегарил я маманин ведерный самовар и — на стол. Наливаю по стакану крепкого чая, а Кумбрык раскуражился: «Давай чего-нибудь покрепче!» Вижу, его хоть сейчас на плече домой неси. Говорю: «Извини, Ваня, опоздали — трактир уже закрылся». Кумбрыку шлея под хвост попала: «Давай, хоть тресни! Хочешь, на спор любое отмочу?!» Я в шутку: «Проскачи галопом до Гайдамаковской могилы и обратно». Думал, он струсит, а Ваня — шапку в охапку и дунул из хаты в темноту. Целых полчаса я ждал, рассчитывал, вернется. Нет, не вернулся. Утром просыпаюсь с первым петушиным криком. Думаю: «Напрасно подшутил над выпившим человеком. Надо посмотреть, не завалился ли где в канаву?» Вышел на улицу — не видать. На всякий случай через проулок возле торчковской избы прошел к кладбищу: не застрял ли где там?.. Гляжу, Кумбрык дурак-дураком через кладбищенскую ограду ломится. Подбежал ко мне, протер заспанные глаза и давай плести лапти про трактир да лихого жеребца, на котором будто бы старый трактирщик отправил его домой. Думаю, или свихнулся мужик ночью на кладбище, или начисто заспал вчерашнее. Пришлось мне, на всякий случай, приврать Ване, как Гайдамачиха «вихрь на него напустила». Так эта сказка и до сей поры в Березовке бытует…

Из горницы вышла Анна Трофимовна. Прищурясь, спросила:

— Ну, сказочник, наговорился? Приглашай гостя к столу.

— К столу — не на молотьбу! Это, мать, мы разом организуем! Где моя большая ложка?.. — Арсентий Ефимович обнял Бирюкова за плечи. — Пошли, дорогой Антон Игнатьевич, отужинай с нами чем бог послал.

Стол был так обильно заставлен всевозможными салатами и закусками, что Бирюков невольно улыбнулся:

— Кажется, бог посылает вам неплохо?

Арсентий Ефимович подмигнул:

— Живем по современному принципу: кто работает, тот и ест.

Все весело уселись к столу. Толик сразу повернулся к Бирюкову:

— Ну расскажи, Антон, как сам-то живешь?

— У меня свои проблемы…

— Из соклассников кого видишь в райцентре?

— Там, кроме меня, никого из наших нет. По большим городам все разлетелись. В прошлом году к Галке Терехиной в Новосибирске заходил. Посидели — поговорили.

— Ну как она?

— Преподает в школе. С мужем развелась — деляга оказался.

— Напрасно Галина из Березовки уехала. Здесь ее школьники любили.

— Очень нужна была Галине школьная любовь! — вклинился в разговор неугомонный Арсентий Ефимович. — В городе с одним мужиком не пожилось — другого подыщет. А тут кого ловить?.. Вот Зорькина Марина — во всех отношениях разлюли малина, а засиделась на выданье.

— Ну, ты уже нашел, кого в пример привести, — возразил Толик, — Марина, если б захотела…

— Чего ж ей не хочется, больная, что ли?

— Отец! — оборвала Анна Трифоновна. — Не увлекайся.

Арсентий Ефимович, прикусив ус, подмигнул Антону:

— Не жена — прокурор! Категорически не позволяет говорить о женском персонале.

Анна Трифоновна усмехнулась:

— Тебе позволь, так ты без умолку будешь чесать языком о женщинах, как Торчков о тарелках.

— Молчу, мать.

Сноха Инюшкиных Таня, не проронившая за столом ни слова, смущенно покраснела и вдруг обратилась к мужу:

— Толь, зачем Игнат Матвеевич тебя в контору вызывал?

Толик нахмуренно опустил глаза:

— Я ведь говорил, с районной спасательной станции надо завтра аквалангистов привезти.

Таня еще больше вспыхнула кумачом:

— Решили все-таки искать Тамару в озере?

— Ну. Не для купанья же сюда спасатели приедут.

Арсентий Ефимович удивленно повел усами:

— Да тут целый полк водолазов надо; чтобы в таком океане человека отыскать.

— Если Тамара сама утопилась, далеко от берега она не могла уплыть, — сказал Толик.

— А если ее ухайдакали да увезли в лодке на середину?..

— Если бы да кабы… Поищут спасатели — станет виднее, — Толик посмотрел на Антона. — Вот какое дело, да?

— Да-а, — ответил Антон и повернулся к Тане. — Вы, Танечка, дружили с Тамарой, расскажите о ней, что знаете.

Таня растерянно моргнула. Перекинув из-за спины на грудь толстую косу, она принялась теребить распушившиеся кончики волос.

— Это все завещание виновато. Гайдамачихины деньги свели с ума Тамариных завистников.

— Кого именно?

Таня кончиками волос смахнула со щеки слезу:

— Тот же Торчков, тетя Броня Паутова, все березовские старухи стали жужжать, словно осы: мол, колдовские деньги до добра не доведут… Надо, мол, их сжечь и дом на берегу озера спалить — иначе погибнешь ты, Томочка, с ведьминым завещанием, никакого счастья тебе с ним не будет.

— Как Тиунова к этому относилась?

— Вначале Тамара отшучивалась. Говорила, что своих денег хватает. Потом она всего бояться стала. Началось это после того, как в ее избе кто-то обыск сделал.

— Какой обыск?

— Ну, как сказать… Вверх тормашками все перевернули: постель, белье в шифоньере, сундучок Гайдамачихи, который. Тамара из бабкиной избы к себе забрала, в кладовке лечебные травы пообрывали, даже золу из печки выгребли. А вот на столе, под клеенкой, у Тамары две пятидесятирублевки лежали — их не тронули…

— Может, не нашли?

— Может быть.

— Что же пропало?

— Из Тамариных вещей — ничего. А из Гайдамачихиного сундучка, кажется, что-то взяли. Но, что именно, Тамара не смогла определить. Там старушечьи тряпки лежали, икона с лампадкой да разная пустяковина. Говорила лишь, что до обыска сундучок вроде бы плотнее был забит.

— Когда это случилось?

— Десятого мая. Мы на следующий день после праздника Победы перевели коров на выпаса. Приехали домой с вечерней дойки. Через несколько минут Тамара прибегает ко мне перепуганная: «Танюшка, у меня обыск сделали!» Я сразу — к ней. В избе, правда, шурум-бурум, но на полу ни следочка не видно. Я предложила позвать участкового Кротова, а Тамара побоялась, что после вмешательства милиции бандиты ей мстить начнут, и упросила меня никому об этом не рассказывать. Я хоть и обещала молчать, но, честно вам признаюсь: все-таки рассказала участковому. Михаил Федорович стал беседовать с Тамарой, а она, как сумасшедшая, начала ему говорить про нечистую силу. На меня до слез обиделась. А за что? Я ведь хотела как лучше…

— Как же «бандиты» в избу проникли? — снова спросил Антон.

— У Тамары замочек был — спичкой можно отомкнуть.

— Значит, замок не взломали?

— Нет, замочек чин-чинарем был замкнут.

— А у бывшего мужа Тиуновой ключа не осталось?

— Оставался у Павлика ключ, но Павлик, как с Тамарой разошелся, ни разу без нее в избу не входил.

— Что он за человек?

Таня взглянула на мужа:

— Толь, расскажи. Ты ведь с Павликом работал…

Толик чуть усмехнулся:

— Безотказный парень…

— В смысле: ни от бутылки, ни от пятерки за свои услуги не отказывался? — вспомнив «афоризм» Торчкова, спросил Антон.

— Ну. Шоферская работа испортила Павлика. У нас ведь испокон веку неписаный дурной порядок заведен. Привез шофер на колхозной машине кому-то из селян, скажем, дровишек или уголька — хозяин сразу в знак благодарности выставляет на стол угощенье или деньги силком сует. Многие толковые парни свихнулись от таких «благодарностей». И Павлик из-за этого водительских прав лишился. Но парень он честный.

Бирюков опять посмотрел на Таню:

— Как Тиунова намеревалась распорядиться деньгами, которые ей оставила Гайдамакова?

Таня, пожав плечами, потеребила кончик косы:

— Мне она только говорила, что сделает все так, как бабка написала в завещании, а что там было написано, никто в Березовке не знает. Старухи плетут, будто вместе с деньгами Гайдамачиха передала Тамаре свои колдовские знания, но это… курам на смех. И вообще насчет завещания Тамара очень странно себя вела. Как-то таинственно всем отвечала, мол, со временем узнаете, на какие дела бабкины деньги уйдут. А после обыска или как там… икону с лампадкой в передний угол повесила. Молиться стала, словно заправская богомолка. В новосибирскую церковь ездила, потом — в больницу. Врач выписал лекарство, но Тамара не стала его выкупать, решила травами лечиться. Вот в лечебных травах разбираться Гайдамачиха действительно Тамару научила. Видели, сколько у нее в кладовке этих трав было заготовлено?

— Видел, — сказал Антон. — От чего Тиунова лечилась?

— С головой у нее что-то произошло. То какие-то угрожающие голоса слышались, то сама Гайдамачиха к ней вдруг по ночам являлась и как будто грозила ей пальцем. Короче говоря, в последнее время Тамара до такой степени была запугана, что боялась одна ночевать. Несколько раз мы с Толиком у нее оставались на ночь, но ничего страшного не видели и не слышали. — Таня глянула на мужа, — Правда ведь, Толь?..

Толик утвердительно кивнул.

— И Женька Гуманов, когда засиживался у Тамары, ни голосов не слышал, ни видений не видел, — продолжала Таня, и, вероятно, заметив на лице Антона вопросительное выражение, смущенно пояснила: — У Женьки с Тамарой серьезные намерения были. Они пожениться хотели. Тамара даже ездила в райцентр, чтобы прическу, как у Марины Зорькиной, к свадьбе сделать, но там ей так напортачили, что почти без волос осталась. Из-за этого она сильно разругалась с Гумановым.

— А Гуманов не из-за денег хотел жениться? — спросил Антон.

— Ой, да вы что! Женька по характеру хороший. И главное — совершенно непьющий.

— Совершенно непьющие меня всегда настораживают, — опять вклинился в разговор Арсентий Ефимович. — Это, так и знай, или баптист, или от запоя леченный.

Анна Трифоновна вздохнула:

— Воздержись, отец, от своих оценок. Лучше включи-ка свет, а то совсем мы засумерничались.

С заходом солнца в просторной горнице Инюшкиных действительно стало сумрачно. Арсентий Ефимович поднялся из-за стола и щелкнул выключателем. Под потолком вспыхнула яркая люстра.

Толик повернулся к Антону:

— Улетела тарелка — подстанция заработала.

— Теория Торчкова? — спросил Антон.

— Его. Юмор со стариком… К нашей подстанции подсоединили летнюю дойку Серебровской бригады. Временную проводку туда протянули, а она где-то короткое замыкание дает. От этого предохранительные вставки на подстанции горят и энергия по всему селу вырубается. Тут Торчков сразу бежит к Гуманову…

— Говорят, когда с Тиуновой случилось несчастье, подстанция всю ночь не работала?

— Ну. Как раз накануне той ночи Гуманов подключил серебровскую дойку. Вначале все хорошо шло — коров нормально подоили, а к ночи — замыкание. Хватились электрика — его нет. Без Женьки на подстанцию никто не сунется. Лишь утром, когда Женька появился на работе, исправили повреждение.

— Где же он всю ночь был?

— Говорит, рыбачил на Потеряевом озере. На самом же деле, кто знает… Но в Березовке ночью его не могли найти — иначе повреждение раньше бы устранили. До этого тоже было несколько перебоев с энергией, так Женька мигом их устранял.

— А вообще что за человек Гуманов?

— Вроде нормальный.

— Откуда он здесь появился?

— Из Новосибирска. Работал, кажется, на Сибсельмаше, но что-то не поладил то ли с семьей, то ли с начальством и махнул в сельскую местность. Электрик он отличный.

— Правда, что у него в Ярском дед с бабкой живут?

— Не слышал об этом. Женька не любит о себе рассказывать, о родственниках — тем более.

Бирюков посмотрел на Арсентия Ефимовича:

— В Ярском вроде живут старики Тумановы…

— Ну, как же! — словно обрадовался тот. — Знаю Тумановых, с их сыном, Андреем, на войну вместе призывались. Еще из Ярского с нами уходил на фронт Маркел Чернышев, а из Березовки — отец твой, Игнат Матвеевич, и Викентий Гайдамаков. Военное крещение немец устроил нам в Брянских лесах. Ух, крепко досталось!.. Там где-то Андрей Туманов и потерялся, когда из окружения прорывались. Викентий же Гайдамаков позднее погиб. Этот достойно сложил голову — посмертно был награжден медалью «За отвагу».

— А Женька Гуманов — не сын ли Андрея Туманова? — усиливая ударением фамилии, спросил Бирюков.

Арсентий Ефимович задумался. Будто осененный внезапной догадкой, он вдруг повернулся к Анне Трифоновне:

— Слушай, мать! Носы-то… что у Женьки, что у Андрея, как по одному шаблону сделаны, а?.. И отчество — Андреевич…

Анна Трифоновна пожала плечами. Не дождавшись от нее ответа, Арсентий Ефимович внезапно переменил тему:

— Я вот, дорогие мои женщины, что предполагаю насчет Тамары Тиуновой. Ненормальной она стала после смерти Ивана Скорпионыча Глухова…

— При чем Глухов-то? — недоуменно спросила Анна Трифоновна.

— При том, мать, что, когда Скорпионыча выписали из больницы, Тамара лечила его травами…

— Ну и что?..

— Не отравила ли она старика? Ведь Скорпионыч последние годы, как рассказал на суде правду о кухтеринских бриллиантах, находился в контрах с Гайдамачихой, а старуха по злости могла подучить Тамару…

Анна Трифоновна махнула рукой:

— Опять увлекся. Гайдамачиха в феврале умерла, а Глухова увезли в больницу через месяц после ее смерти. Как старуха могла предугадать, что Скорпионыч заболеет, и заранее подучить Тамару?

— Ну, может, Тамара по ошибке вместо целебной да ядовитую траву Глухову подсунула…

— Не сочиняй, сказочник!

Примолкшая было Таня сказала свекрови:

— Мама, а это ведь правда, что смерть деда Глухова расстроила Тамару до слез.

— Сердобольная она была. Вот и расстроилась оттого, что не смогла вылечить старика, — ответила снохе Анна Трифоновна.

Антон Бирюков хорошо знал березовского старожила Ивана Серапионовича Глухова, прозванного «Скорпионычем». При расследовании дела о кухтеринских бриллиантах этот самый Глухов оказался одним из осведомленных свидетелей и помог следствию распутать еще дореволюционное преступление. Но о том, что Иван Серапионович умер, Антону известно не было. Поэтому он спросил:

— Давно Глухова нет в живых?

— Следом за Гайдамачихой похоронили, — ответил Арсентий Ефимович.

— Крепкий старик был. Что с ним случилось?

— С желудком что-то произошло, на глазах стал таять после похорон Гайдамачихи. В райцентровской больнице сделали операцию. Вроде бы на улучшение здоровье пошло. Только из больницы выписали — вновь захандрил. Тамара с лечебными травами к нему подключилась, и тут он вскоре того… приказал долго жить.

— Племянник Глухова говорил, что из больницы старика выписали в безнадежном состоянии, — сказал Толик. — Когда при операции желудок разрезали, там дело гиблым оказалось.

Арсентий Ефимович глянул на сына:

— Этот племянник, наверное, с нетерпением ждал, когда дядя на тот свет отправится.

— Почему?

— Потому, что единственный ведь наследник Скорпионыча был. Как Тамаре Тиуновой от Гайдамачихи, так и ему от дяди приличное богатство на дурничку отвалилось.

— По-твоему, всем только наследство и надо? — с упреком спросил Толик.

— Не всем, однако большие деньги на слабонервных людишек одурманивающе действуют…

Арсентий Ефимович хотел еще что-то добавить, но в это время на крыльце послышался громкий топот, и тотчас в дверях горницы появились два одинаковых подростка, которых Бирюков видел на берегу озера, у дома Гайдамаковой, когда они долго не могли запустить бумажного змея.

— Здрасте… — в один голос, вроде бы растерявшись, проговорили мальчишки.

— Привет лунатикам! — бодро ответил Арсентий Ефимович и с гордостью повернулся к Антону. — Мои внуки-близнецы, Егор да Роман. Космонавтами стать готовятся, хотят на Луну лететь.

— На Луне уже делать нечего, мы теперь на Марс собираемся — бойко проговорил один из подростков.

Бирюков окинул взглядом мальчишек, как две капли воды похожих друг на. друга и одеждой, и внешностью. С улыбкой спросил Арсентия Ефимовича:

— Как вы их различаете?

— Простым способом. Егор!..

— Что? — мигом ответил тот, который «собирался на Марс».

— Видал?.. Этот марсианин Егор, стало быть, другой — Роман.

Мальчишка, поддернув джинсы, засмеялся:

— Ошибся, дед. Я — Роман, а другой — Егор.

Арсентий Ефимович нахмурил брови:

— Почему не на свою кличку откликаешься?

— Нарочно, чтобы ты не задавался.

— Ишь ты, нарочно!.. Я вот по правде тебя высеку, чтоб на всю жизнь запомнил свое имя и не позорил деда. Кто у тебя дед?..

— Ветеран войны и труда! — отчеканил подросток.

— То-то!.. — Арсентий Ефимович погрозил пальцем. — А ты шутки шуткуешь над ветераном. Чему вас в школе учат?

— Больше не буду.

— Гляди, не то я твои заграничные штаны основательно ремнем выстегаю на заднем месте.

Бирюков доброжелательно посмотрел на мальчишек:

— Ну и как идет подготовка в космонавты?

— Нормально! — опять в один голос ответили подростки.

— А это, случайно, не вы чуть не на голову Торчкову посадили летающую тарелку?

Мальчишки коротко переглянулись.

— Нет, — сказал не то Егор, не то Роман. — Мы летающими тарелками не занимаемся. Мы сейчас изобретаем конструкцию змея с трещоткой.

— А зеленых человечков рисовать умеете?

— Умеем. У нас полный альбом их нарисован.

— Можно посмотреть?..

Мальчишки разом скрылись за дверью и через несколько секунд ворвались в горницу с ученическим альбомом для рисования. Бирюков с интересом стал рассматривать сделанные цветными карандашами фантастические рисунки, но в них ничего похожего на тех «человечков», что были нарисованы на подоконниках в доме Гайдамаковой, не было.

— Молодцы, — похвалил мальчишек Антон. — Фантазия у вас богатая. А как успехи в школе?

— Пятый класс закончили, — уклончиво, но в один голос ответили подростки.

— С какими оценками?

Мальчишки переглянулись:

— С нормальными.

Таня строгим взглядом смерила сыновей:

— Сказали бы уж честно: серединка на половинку. Вон сколько трояков нахватали!

— Мы к десятому классу исправимся, — бойко заявил не то Егор — не то Роман.

— К десятому будет поздно, — предупредил Антон.

— Можем со следующего класса взяться за учебу.

— Беритесь, а то не видать вам космонавтики, как своих ушей, — сказал сыновьям Толик.

Анна Трифоновна поднялась из-за стола и повела внуков ужинать на кухню. Бирюков, глядя им вслед, тихо проговорил:

— Славные мальчуганы.

— Сил на них не хватает, — вздохнувши, сказала Таня. — Чем взрослее становятся, тем — неугомонней. Однажды Торчкова чуть не погубили. Валерьянкой пришлось старика отпаивать.

— В деда удались, — глянув на Арсентия Ефимовича, усмехнулся Толик.

Инюшкин-старший покосился на сына:

— А что дед, у бога теленка съел?.. Дед в молодые годы выдающимся гармонистом в Березовке был. Эх, бывало-то… — Арсентий Ефимович гордо расправил широченную грудь:

Выйду на улицу, гляну на село.

Девчата играют, и мне весело…

И вздохнул:

— Если б Анютка Трифонкова не приколдовала, до сих пор бы холостячил.

— Это уже что-то новое, — удивленно сказал Толик. — Раньше в Березовке про колдовство один Торчков рассказывал.

Арсентий Ефимович украдкой глянул на дверь:

— Пока прокурора нет, расскажу вам, молодежь, истинную быль. После войны, как известно, женихов в селе маловато числилось, а гармонистов — и того меньше. По такой причине, без хвастовства, отбоя у меня от невест не было. Понятно, как всякий знаменитый человек, кочевряжился я. С одной девахой вечер пройдусь, с другой, с третьей… Пришла очередь и Анютку Трифонкову — так в молодости теперешнюю Анну Трифоновну называли — проводить с вечерки. Занозистая плясунья и хохотушка была. Ну, значит, идем. Ремень гармони у меня — на левом плече, правой рукой Анютку за плечи обнял — тогда под ручку ходить моды не было. Дошли до ее дома. Думаю, пора целоваться, а то петухи скоро запоют. Только к Анютке сунулся, она — ладошкой по моим губам, аж зубы лязгнули. Ох, ты, думаю, стрекоза! По военной привычке делаю разворот через левое плечо, гармошку — под мышку и строевым шагом — до своей хаты! Следующим вечером наяриваю на гармони изо всей силы, но на Анютку принципиально не гляжу. И так — целую неделю. Дескать, плевать мне с верхней полки на таких стрекоз! Замечаю, Анютка по-прежнему и пляшет, и частушки зажигательные поет, и меня, выдающегося гармониста, вроде как в упор не видит. Вот тут и случилось непонятное… Не могу, хоть разбейся, с Анюткой заговорить! Язык отнимается — до того я стеснительный вдруг перед ней стал. А на вторую неделю еще пуще стали твориться таинственные дела. Выхожу на утренней заре из дома и глазам не верю — на моем пути, поперек всей деревни, цепочка пшеничных блинов разбросана. Да такие румяные, свежие — только что со сковородки! Хоть и не робкий был я парень, но… развернулся да в избу. По секрету вам скажу, за мое любовное непостоянство девчата давно грозились порчу на меня напустить. Думаю, вот она, порча, началась — со зрения. Набрался все-таки решимости, выхожу снова на улицу — ни одного блинчика и в помине нет. Куда, спрашивается, подевались?.. Молчу, чтоб деревенские не обсмеяли, никому — ни слова. На другое утро — опять поперек дороги блины! Я назад да к окошку пристроился, узнать, какая же нечистая сила блинчики подметает? Вижу, Гайдамачихин Ходя — пудель у старухи такой был — в пять минут блинами позавтракал. На третье утро — та же история! Сильно меня озадачило это загадочное явление. Встречаю Гайдамачиху и осторожно ей: так, мол, и так, Елизавета Казимировна, вы уж меня извините, но какой-то нехороший человек вознамерился обкормить вашего Ходю пшеничными блинами. Каждое утро, мол, собачка так плотно кушает, что есть опасение, как бы у нее с животом чего не случилось. А Гайдамачиха мне на ухо шепчет: «Чудак ты, Арсюха. Это Анютка Трифонкова тебя блинчиками привораживает. Если не хочешь упустить счастья, бери сватов да торопись к Анютке, пока другие, более прыткие, не обскакали». Ох, ты, думаю, стрекоза! Что ж с тобою делать?.. А самого так и подмывает, так и подмывает свататься… — Арсентий Ефимович посмотрел на Антона. — Вечером прихватил в карманы соответствующий обычаю боезапас и прямиком — к твоему деду. Так, мол, и так, Матвей Васильевич, решил я покончить с холостяцкой житухой и облюбовал, дескать, Анютку Трифонкову, но опасаюсь, что без поддержки авторитетных сватов выставит она бесповоротно меня за дверь. Дед Матвей разгладил бороду: «Это, ядрено-корень, еще надо поглядеть, как Анютка насмелится выставить фронтовиков!» Надевает мундир с четырьмя Георгиями да с орденом Красного Знамени и заставляет твоего отца, Игната Матвеевича, чтоб тот надел гимнастерку с тремя звездами солдатской Славы для выступления, так сказать, в качестве моего дружка. Понятно, я тоже расположил на пиджаке медали от плеча до плеча. И вот… Как нагрянули мы при таком параде к Анютке, тут она сразу и испеклась…

— О чем, отец, разговорился? — с иронией спросила внезапно вошедшая в горницу Анна Трифоновна.

— Да вот, мать… про войну молодежи рассказываю, — мгновенно выкрутился Арсентий Ефимович.

— А кто испеклась-то, война, что ли?..

Толик засмеялся:

— Блины испеклись, которыми ты выдающегося гармониста приколдовала.

Анна Трифоновна на мгновение оторопела, но тут же отделалась шуткой:

— Подумаешь, три раза собаку накормила. Другие девушки неделями потчевали Ходю оладушками.

— Кто тебя научил такому колдовству?

— Бабка Гайдамакова приметила, что выдающийся гармонист сохнет по мне, и подсказала, как его спасти.

Арсентий Ефимович шевельнул гусарскими усами:

— Выходит, ты по мне не сохла?

— Нисколько.

— Чего ж к Гайдамачихе за присушкой побежала?

— Мама, если — откровенно, ты действительно верила тогда в колдовство? — спросил Толик.

— Молодая была… — уклончиво ответила Анна Трифоновна.

— А какую роль блины в колдовстве играли?

— Надо было, чтобы тот, кого привораживают, перешел через них.

— Но ведь отец, по его словам, ни разу не перешел, а на тебе все равно женился… — не отставал Толик.

Анна Трифоновна улыбнулась:

— Любили мы с ним друг друга.

— Так бы сразу и сказала! — воспрял духом Арсентий Ефимович. — Я вам, молодежь, такую штуку объясню… Бабка Гайдамачиха по любовной части наблюдательная старуха была. Приметит, у кого из заневестившихся девчат не получается контакта с женихом, приглядится и, если выявит, что жених лопоухий и сам не может с приглянувшейся невестой дотолковаться, тут она с присушкой и подкатывается. Многих таким фертом старуха и в Березовке, и в Ярском сосватала. И ни одна пара, считай, после ее вмешательства не развелась впоследствии. Почему?.. Да потому, что Гайдамачиха любовь молодым внушала, и люди ей верили. Теперешняя же молодежь ни в какие чудеса не верит. Попрыгали друг с дружкой разок на танцульках и прытью — в загс. Зарегистрируются, а любви-то между ними и в помине не бывало. По этой вот статистике и получается, что количество разводов на душу населения с каждым годом возрастает.

— Проблемный вопрос, — глянув на Бирюкова, с подчеркнутой серьезностью сказал Толик.

— Очень проблемный, — в тон ему подтвердил Бирюков и спросил Арсентия Ефимовича: — Значит, напрасно Гайдамакову колдуньей считали?

— Старуха была такая же колдунья, как Кумбрык — марсианин, — усмехнулся Арсентий Ефимович. — Вот страшные сказки Гайдамачиха умела рассказывать. Мы ведь ровесники с ее Викентием были. Пацанами, бывало, соберемся зимним вечером в избушке Гайдамаковых, раскочегарим дровами докрасна печку-чугунку, сядем возле нее на пол и ждем. Гайдамачиха убавит фитиль в керосинке, чтобы чуть-чуть лампа светилась, и начинает… Каких только страстей она не знала!..

— Сибирская деревня с давних пор сказками да легендами полнилась, — со вздохом сказала Анна Трифоновна. — В глухомани жили. Зимой — вечера долгие. Надо было чем-то их заполнять. Вот и придумывали. Это теперь и книжек разных полно, и кино, хоть каждый день смотри по телевизору. А до войны ничего развлекательного не было. Ночью выйдешь за дверь — темь кромешная, едва керосинки в окнах светятся…

— Зато как привольно жить перед войной начинали! — вновь перехватил инициативу Арсентий Ефимович. — Всеобщий подъем прямо-таки рвался из людей наружу. Бывало, лишь травка зазеленеет весной — такие игрища начинались, аж сердце пело. Даже женатые мужики в годах напропалую резались с молодежью и в лапту, и в чижика, и на спор боролись. А работали как! Любо посмотреть было… Часто задаю себе вопрос: если б не проклятая война, насколько бы лучше мы теперь жили?!

— Это у тебя тоска по невозвратно ушедшему прошлому, — сказал Толик.

— Тоска тоской, но… Верили люди тогда в будущее. А теперь?.. Ни во что уже не верят!..

Анна Трифоновна вздохнула:

— Однако заговорились мы, отец. Не пора ли чайку попить?

За чаепитием Таня опять повернула разговор к Тиуновой:

— Антон Игнатьевич, вы давно в уголовном розыске. Встречалось в вашей работе хоть одно такое же преступление, как с Тамарой?

— Стандартных преступлений, Танечка, не бывает, — ответил Бирюков. — Что-то похожее припоминается… Несколько лет назад в райцентре в небольшой избенке соседи обнаружили мертвую женщину. Вся комнатушка была залита кровью, а на полу так же, как у Тиуновой, мяукал черный котенок.

— Кто же ее убил?

— Никто не убивал. Умерла от легочного кровотечения.

Таня резко повернулась к Толику:

— Толь, а ведь у Тамары тоже с кровотечением что-то было. Помнишь, она недавно палец порезала и несколько дней ранка не заживала. Кровь все сочилась и сочилась…

— Это, Танюшка, болезнь такая, — авторитетно вставил Арсентий Ефимович и глянул на Антона: — Не знаешь, Игнатьевич, как по медицине такое заболевание называется?

— Гемофилия, — ответил Антон. — Несвертываемость крови.

— А она не заразная? — вроде испугалась Таня.

— Нет, от родителей унаследуется.

— Так, может… Тамару и не убивали?..

— Все может быть, Танечка, — Бирюков посмотрел на часы — время приближалось к полночи. — Кажется, засиделся я у вас…

— Давайте, на дорожку, еще — чайку, — предложила Анна Трифоновна.

— Спасибо, — с улыбкой отказался Антон, поднимаясь из-за стола.

Толик с Таней вышли проводить Антона. У калитки все трое остановились. Ночная прохлада освежала мирно засыпающее село. В черно-синем небе ярко сияли звезды. Вязкую тишину нарушал однотонный скрип коростеля, доносившийся от Потеряева озера. Словно перекликаясь с ним, где-то вдали, в приозерном болоте, постанывала выпь. В домах почти не было огней, но окна Зорькиной светились.

— Марина, как всегда, еще не спит. Привыкла полуночничать, когда на заочном в институте училась, — сказала Таня и, вроде специально для Антона, добавила: — Она у нас — ученый экономист, с высшим образованием.

— Ого! — шутливо удивился Антон.

— Кроме шуток, Зорькина толк в экономике знает, — поддержал жену Толик.

— И вообще Марина хорошая. Мне нравится, как она на школьных утренниках Снегурочкой выступает и в самодеятельности поет, — Таня посмотрела Антону в глаза и вдруг предложила: — Вот бы вам, Антон Игнатьевич, жениться на Марине…

— Боюсь, что на душу населения еще одним разводом больше станет, — засмеялся Бирюков.

— Танюшка дело говорит, — подхватил Толик. — Лучшей пары тебе не подыскать, по-дружески советую.

Антон протянул Толику руку, улыбнулся:

— Спасибо, сосватали…

В кухне дома Бирюковых горел свет. Полина Владимировна сосредоточенно вязала пуховую шаль, а Игнат Матвеевич, придерживая одной рукой очки, пристально изучал лежащую перед ним на столе сводку со множеством цифровых столбиков.

— Наконец-то, — сказала Полина Владимировна, когда Антон вошел в дом. — У Инюшкиных был?

— У них, мам.

— Значит, ужинать не будешь? От них голодными не уходят…

— Это точно, — Антон подсел к отцу. — Ты, правда, отправляешь завтра Толика Инюшкина за спасателями?

Игнат Матвеевич снял очки:

— Прокурор звонил. Хочет, чтобы спасатели на моторной лодке покружились по озеру. Может, труп быстрее всплывет.

— Мне кажется, это пустая затея.

— Почему?

— Потому, что… — Антон трижды вроде бы сплюнул через левое плечо. — Таких баек сегодня наслушался, что становлюсь суеверным.

Игнат Матвеевич нахмурился:

— Кротов просил тебе передать… Павлик Тиунов разбился.

— Как?!

— Завел колхозный трактор «Беларусь» и вместе с другим шабашником Алексеем Резвановым покатил из Серебровки в райцентр. В каком состоянии и как они там ехали, не знаю, но в результате оказались под Крутихинским мостом. Резванов отделался переломом ноги, а Тиунов чуть не вдребезги расшиб голову и вряд ли выживет…

Глава 8

Обычно Антон Бирюков не жаловался на бессонницу, однако в эту ночь он спал плохо. Слишком много накопилось за день впечатлений и отделаться от них было нелегко. Исчезновение Тамары Тиуновой казалось настолько странным, что вопросы цеплялись один за другой. Подвешенная к потолку петля вроде бы отметала версию о преднамеренном преступлении. Зачем преступнику имитировать самоубийство потерпевшей, если он не оставил на месте происшествия ее труп? И в то же время… может быть, как раз это убийца считает своим козырем?.. Имитация рассчитана на то, будто Тиунова намеревалась повеситься, но у нее, по казенному выражению участкового Кротова, «не хватило решимости кончить жизнь через повешение и она утопилась в озере». В таком случае, чем объяснить кровяные пятна? Сопротивлялась Тамара преступнику или сама нанесла себе рану? Если у нее действительно была несворачиваемость крови, тогда из пустяковой ранки могло кровоточить долго… А если Тиунова на самом деле хотела повеситься, но не повесилась, что ей помешало? Внезапно погас свет или, скажем, подвернулась табуретка. Может быть такое? Вполне — у табуретки отломлена ножка. А вдруг ножку отломили при сопротивлении?.. Но других признаков сопротивления нет. Даже посторонних отпечатков ног в избе Тиуновой не оставлено. На чистом полу они наверняка бы остались… Почему на берегу озера оказался окровавленный носовой платочек? Чей он?.. По группе и резус-фактору крови — вроде бы Тиуновой, но ни понятые, ни опрошенные доярки не могли уверенно сказать, что платок принадлежал Тамаре, потому как Паутова уже полгода торгует в сельмаге точно такими платочками… Отчего разбился Павлик Тиунов на небольшом Крутихинском мосту? Чистая случайность это дорожное происшествие или оно какими-то ниточками связано с исчезновением Тамары?..

Проснулся Бирюков невыспавшимся и вялым. Упражнение с двухпудовкой разогнало сон. В теле появилась свежесть. Завтракая вместе с отцом, Антон спросил:

— Ты ездишь на своих «Жигулях»?

— Нет. На служебном «газике» так за день укатываюсь, что к вечеру голова кружится, — ответил Игнат Матвеевич.

— Разреши мне в райцентр съездить?

— Когда?

— Сразу после завтрака.

— Поезжай. Только прихвати попутно Марину Зорькину. Ей надо в районный агропром сегодня, — Игнат Матвеевич взял с буфета сводку, которую изучал вчерашним вечером, — вот с этой цифирью явиться.

Упоминание о Зорькиной словно укололо Антона.

— Разве Марина с Толиком Инюшкиным не может съездить? — недовольно спросил он.

— Толик поедет на грузовике, чтобы со спасателями и моторку их привезти. Вдобавок ему предстоит еще свозить доярок на утреннюю дойку. Это часов до двенадцати затянется, а Марине надо быть в агропроме к десяти… — Игнат Матвеевич недоуменно поднял брови. — Чего ты вдруг зачванился? Или попутчица помешает по службе?..

— Нет, не помешает. Надо — увезу и привезу.

— Вот и хорошо. Подъедешь к Зорькиной домой и скажешь, чтобы обещанный ей «газик» не ждала. Ты ведь знаешь, где Марина живет…

— Знаю, — хмуро сказал Антон. — Давай твои бумаги.

— У меня — копия, подлинник — уже у Марины.

Через полчаса Бирюков остановил «Жигули» против Марининых окон и коротко надавил на сигнал. Зорькина собралась быстро. Антон решил ехать по проселочной дороге через Серебровку, чтобы попутно посмотреть Крутихинский мост, где случилось происшествие с Павликом Тиуновым. Новенькая машина почти бесшумно катилась проселком. По обочинам мелькали небольшие березовые рощицы, тянулись широкие колхозные поля с набравшими силу изумрудно-зелеными всходами пшеницы.

Зорькина, в легкой голубой кофточке и в джинсовой юбке, сидела справа от Бирюкова на переднем сиденье, придерживая на коленях толстую папку с документами. Ехали, будто сговорившись, молча. Бирюков непроизвольно нет-нет да и косил вправо: то на четкий профиль Марины, то на ее красивые загоревшие ноги. Зорькина краем глаза, видимо, заметила это. Она отвернулась к боковому стеклу и, словно припоминая мотив старой песенки, тихонько пропела:

Чтобы не пришлось любимой плакать,

Крепче за баранку держись, шофер…

Антон чуть улыбнулся:

— Намек понял, но плакать обо мне некому.

— Ой ли?.. — внезапно повернулась к нему Марина. — Вы, кажется, обиделись на меня вчера?

— Я не обидчивый.

— Почему же сегодня такой хмурый?

— Обстоятельства невеселые складываются.

— Не сердитесь, пожалуйста. Знаете, почему отказалась провести с вами вечер?.. Чтобы сплетен меньше было. Паутова и так уже интересовалась: «Когда, Мариночка, свадьбу сыграем?» Пришлось ее огорчить: «Сегодня, тетя Броня, не будем, а завтра — посмотрим».

— Вы за словом в карман не лезете.

— У меня, Антон Игнатьевич, карманов нет. Поэтому приходится все слова в голове носить. Ну, пожалуйста, не обижайтесь… — вдруг будто испугалась Марина. — Меня часто заносит, когда волнуюсь.

— С чего бы вам сегодня волноваться?

— Ну, как же… Вот, еду вместо Игната Матвеевича отчитываться по заготовке кормов для общественного стада.

Сказано это было таким тоном, что Бирюков не понял, серьезно говорит Зорькина или шутит.

Машина легко взбежала на пригорок, и внизу показалась заросшая камышом небольшая речушка Крутиха с широким добротным мостиком. К удивлению Антона, Павлик Тиунов свалился в речку на «Беларуси» не вправо по ходу, как он ехал из Серебровки, а влево, свернув на встречную полосу движения.

У моста желтый К-700 мощно тянул на пологий берег небольшой синий тракторишко с помятой кабиной. На обочине перекуривали человек пять колхозников Серебровской бригады. Среди них Бирюков узнал могучую фигуру бригадира Гвоздарева — бывшего боцмана, который в память о флотской службе неизменно продолжал носить старую капитанскую фуражку с давно почерневшим «крабом».

Проехав мост, Бирюков свернул с проезжей части дороги и заглушил мотор. Извинившись перед Зорькиной за незначительную задержку, он вышел из машины и подошел к колхозникам. Здороваясь с бригадиром за руку, спросил:

— Что, Витольд Михайлович, натворил Павлик Тиунов дел?

— Не говори, Антон Игнатьевич, — густым басом ответил Гвоздарев. — И себе, циркач, башку разбил, и трактор угробил.

— Из Серебровки ехал? — уточнил Антон.

— Ну.

— Как же он в левую сторону ухнул?..

— Кто его, дурака, поймет!

— Чего их в райцентр потянуло?

— Да черт его знает!

— Сильно Тиунов разбился?

— Без сознания в районную больницу увезли.

— А второй?..

— Резванов успел выпрыгнуть из кабины, ногу лишь подломил при прыжке, пар-р-рашютист. Не пойму, где успели набраться? Очевидцы говорят, оба трезвыми из Серебровки укатили… — Гвоздарев сердито раздавил подошвой сапога окурок. — Вот, придурки, якорь им в нос!

— Если б водку гнали не из опилок, то что б им было… — с усмешкой сказал молоденький паренек в вылинявших джинсах.

Бригадир сурово глянул на него. Паренек смутился:

— Я пошутил, Витольд Михалыч.

— Смотри у меня! Двое уже дошутились… — Гвоздарев тяжело вздохнул и повернулся к Антону. — Повело Тиуновых в пропасть. В Березовке, говорят, Тамара как в воду канула, здесь бывший муженек ее… прыжки с моста на колесном тракторе устроил. С ума они посходили, что ли?..

Переговорив с Гвоздаревым, Бирюков вернулся к машине и, усевшись за руль, включил зажигание. Плавно тронувшись с места, сказал:

— Что ни день, то хуже. Еще не нашли Тамару — Павлик разбился.

— Краем уха слышала ваш разговор, — тихо ответила Зорькина. — Что-то здесь не просто, Антон Игнатьевич. Павлик Тиунов прекрасно знает технику. Он никогда аварий не делал. Наверное, неисправность какая-то его подвела…

— В ГАИ узнаю.

Притихшая Зорькина, помолчав, заговорила снова:

— И все-таки не верится мне, что Тамару убили.

— Почему?

— А вот почему. В избе у Тамары нашли парик?

— Какой?..

— С длинными вьющимися волосами.

— Нет, мы искали — с короткими ровными, — ожидая подвоха, сказал Бирюков и, покосившись на Зорькину, заметил, что ее светло-голубые глаза вроде бы потемнели.

— Антон Игнатьевич, я вполне серьезно. Нынче на новогоднем концерте Толик Инюшкин уговорил меня спеть под Аллу Пугачеву и раздобыл где-то парик с такими, как у нее, волосами. Когда Тамара Тиунова осталась без прически, она попросила у меня этот парик. Нашли вы его? Паутова, бывшая в понятых, говорит, что не нашли…

— Нет, не нашли, — подтвердил Антон.

— Значит, Тамара в этом роскошном парике куда-то скрылась из Березовки.

— А если она в этом парике да — в озеро?..

— Парик бы не удержался на голове и всплыл.

Бирюков, свернув на обочину, остановил машину. Зорькина удивленно насторожилась.

— Послушайте, Марина… Вы даже не представляете, какую ценную информацию мне подарили, — сказал Антон. — Разрешите, поцелую за это?

— В порядке единовременного вознаграждения?

— Нет, от души.

В глазах Зорькиной засветились озорные искорки:

— Спасибо, Антон Игнатьевич, но целоваться пока не будем. У меня, хотя и бесцветной помадой, а губы все-таки накрашены.

— Чем же вас отблагодарить?

Зорькина улыбнулась и сразу посерьезнела:

— Не думайте, что я такая умная. Это Тамара, когда брала парик, сказала: «Пусть они, черти, теперь меня поищут!» Сразу я не придала значения Тамариным словам, а вот сейчас…

— Кто «они, черти»?

— Этого не знаю. И куда Тамара скрылась, тоже не могу сообразить. — Зорькина коротко глянула на свои золотые часики. — Поедемте, Антон Игнатьевич, а то как бы мне не опоздать в агропром.

— Ох, Марина, Марина… — Бирюков включил скорость. — У меня даже голова закружилась.

— От успеха?

— Нет, честное слово, я становлюсь к вам неравнодушным. Вы, случайно, не собираетесь замуж?

— Где уж нам уж…

— Много бы я отдал, чтобы узнать: почему вы тянете с замужеством?

— Могу ответить в кредит: потому, что в Березовке нет клуба «Кому за тридцать».

— А если без шуток?..

— Какие могут быть шутки в серьезном деле?

— Неужели так сильно любили того погибшего моряка, что до сих пор не можете забыть?

Зорькина вдруг грустно усмехнулась:

— Когда переписывалась с тем заочником, мне было всего семнадцать годиков. В таком возрасте любовь романтическая… Не могу себе простить одного: парень ведь погиб из-за меня. Не писала бы ему — он бы не поехал ко мне в Ярское, а, значит… судьба не свела бы его с тем шофером-убийцей.

— Нельзя из-за случайности ставить крест на своей судьбе.

Марина задумчиво помолчала:

— По-моему, вы тоже с крестом живете. Почему?

— Не хочу жениться без любви.

— Говорят, любовь, как талант, не всем от природы дается.

— Кто ее знает. — Антон с улыбкой посмотрел на Марину. — Может, я действительно бесталанный. Как-то все шиворот-навыворот выходит. Кто мне нравится, тем я не нравлюсь, и наоборот…

— Значит, если вы мне нравитесь, то я вам не нравлюсь?

— Нет, это хорошо, если…

— Но получается, по-вашему, что плохо, — не дала договорить Зорькина и внезапно рассмеялась.

Антон скосил взгляд:

— Я что-то смешное сказал?..

— Нет, Антон Игнатьевич. Вспомнила, как Арсентий Ефимович Инюшкин и Торчков разбирались в теории относительности…

Бирюков улыбнулся:

— Вы очень виртуозно сменили тему разговора.

— Побоялась в вашей теории запутаться, как запутались Инюшкин с Торчковым.

Впереди показались окраинные домики райцентра. Высадив Зорькину возле трехэтажного здания райисполкома, где находился агропром, и договорившись с ней встретиться здесь же через два часа, Бирюков подъехал к районному отделу внутренних дел. Поначалу Антон планировал сразу выяснить в ГАИ обстоятельства происшествия с Павликом Тиуновым, но, узнав от дежурного, что подполковник Гладышев несколько раз звонил в Березовку и не мог его там разыскать, поднялся на второй этаж к начальнику райотдела. Увидев Бирюкова, Гладышев обрадовался:

— Молодец, что приехал. Вот заварила Тиунова кашу. Оказывается, до своего таинственного исчезновения она переоформила у нотариуса завещание Гайдамаковой в пользу Березовского колхоза при условии, что колхоз на эти деньги достроит старухин особняк и оборудует в нем детский сад имени Викентия Гайдамакова. Ты мог такое представить?..

— Именно такое — нет, — честно признался Бирюков. — Но мысли о завещании у меня бродили разные. Больше почему-то думалось, что Елизавета Казимировна готовила какой-то памятник себе, а не сыну.

— Викентий — это ее сын, погибший на фронте?

— Да. И, по-моему, он заслуживает, чтобы детсад в Березовке назывался его именем. Посмертно Викентий Гайдамаков был награжден медалью «За отвагу».

Подполковник задумался.

— Хорошо ли будет увековечить фамилию бывшего трактирщика?

— Дети, Николай Сергеевич, за поступки своих родителей не отвечают. Тем более, насколько знаю, Викентий родился через полгода после смерти отца. Кровавая история трактирщика со временем канет в Лету, а светлое имя хорошего человека надо сохранить в памяти односельчан… — Бирюков чуть помолчал. — Вопрос только в том, чтобы деньги, на которые будет достраиваться детский сад, не пахли кровью.

— Деньги эти, как бы тебе сказать… Словом, за потерю единственного кормильца, каковым являлся Викентий, с сорок седьмого года Гайдамаковой была назначена пенсия. Перечислялась она на сберегательную книжку, и старуха ни рубля с этой сберкнижки не истратила. Таким образом вместе с процентами в сберкассе накопилось около семнадцати тысяч рублей.

— При таком раскладе, как говорится, и раздумывать нечего. Быть в Березовке детскому саду имени Викентия Гайдамакова!

Подполковник внимательно посмотрел на Бирюкова:

— Что-то ты сегодня приподнятый, как на крыльях. Что-нибудь хорошее узнал о Тиуновой?

— Разве это плохое, что Тиунова отказалась от завещания в пользу колхоза? — вопросом на вопрос ответил Антон.

Гладышев погрозил пальцем:

— Не увиливай в сторону. Докладывай, чем Березовка дышит.

Бирюков профессионально четко, буквально в пятнадцать минут, доложил всю собранную о Тиуновой информацию и глянул на часы. Подполковник, заметив его взгляд, спросил:

— Куда торопишься?

— В ГАИ — насчет Павлика Тиунова. После надо переговорить в прокуратуре со следователем Лимакиным.

— С Лимакиным наговоришься в Березовке. По заданию прокурора он выезжает туда со спасателями. Разумеется, и тебе придется поприсутствовать на поисковых работах.

— По-моему, нечего там искать! — горячо сказал Антон.

— Нечего или чего, — проворчал подполковник, — а перестраховка в таком деле не повредит. Я, например, не разделяю твоего оптимизма. И вообще ты сегодня вызываешь у меня подозрение…

— Интуиция мне подсказывает, что Тамара Тиунова жива.

— На одной интуиции, Антон Игнатьевич, далеко не уедешь. Нужны факты, а их у тебя нет.

— Будут, Николай Сергеевич. По-моему, таинственная беглянка вот-вот должна обратиться в сберкассу за своими собственными деньгами. Не была она еще там?

— Нет, не была. Работников сберкассы мы на всякий случай предупредили.

— Значит, скоро будет. Вот с Павликом, чувствую, дело хуже. Жив он еще?

— Пока держится, но без сознания. Из Новосибирска вертолетом хирурга привозили. Сделали операцию на черепе, однако какой будет исход, врачи пока не знают, — подполковник достал из лежащей на столе пачки «Казбека» папиросу и стал разминать ее в пальцах. — По этому происшествию я полностью в курсе дела. Медэкспертиза установила, что в момент совершения аварии и сам Павлик, и его дружок Резванов были трезвыми…

— Выходит, что-то случилось с рулевым управлением трактора?

Гладышев нахмурился:

— Сотрудники ГАИ утверждают, что рулевое управление было исправно.

— Тогда что же произошло? — с недоумением спросил Антон.

— Резванов ничего объяснить не может. Говорит, Павлик упросил его съездить за компанию в райцентр, а зачем — не сказал. На Крутихинском спуске к мосту Тиунов до предела разогнал трактор и крикнул Резванову, чтобы он выпрыгнул из машины. Едва тот выпрыгнул, трактор рухнул под мост.

— Почему Павлик в левую сторону свернул?

— Вероятно, чтобы оставить в живых Резванова, который сидел в кабине справа.

— Странно все это… — Бирюков задумался. — Если Тиунов хотел покончить с собой, зачем ему понадобилось брать из Серебровки свидетеля?

— Вот и я над этим голову ломаю, — хмуро сказал подполковник и сразу спросил: — Ты на чем приехал?

— На отцовских «Жигулях».

— Значит, транспортом обеспечен. Пока следователь собирает спасателей, повстречайся в больнице с Резвановым. Может, он тебе что-то новое расскажет.

Антон глянул на часы и торопливо поднялся. Заметив вопросительный взгляд подполковника, сказал:

— До отъезда в Березовку надо у райисполкома с одним товарищем встретиться.

— Товарищ в юбке? — быстро спросил Гладышев.

— В джинсовой.

Подполковник облегченно вздохнул:

— Теперь все понятно. А то никак не мог сообразить, чего ты сегодня такой суетливый?..

— От вас, Николай Сергеевич, даже пустяка не скроешь, — улыбнулся Антон.

— Хотел бывшего оперативника провести? — тоже с улыбкой спросил Гладышев. — Такие пустяки, голубчик, часто браком заканчиваются.

Бирюков засмеялся:

— Можно и брак сделать без брака.

— На свадьбу не забудь пригласить, оптимист.

— Не забуду, если до этого дойдет.

— Если дойдет… — передразнил подполковник. — А куда ты, голубь, денешься? По глазам вижу, что безнадежно влип.

Прежде, чем встретиться с Резвановым, Бирюков зашел в кабинет судмедэксперта, чтобы выяснить, действительно ли Тамара Тиунова страдала гемофилией. На основании сохранившихся в поликлинике данных медицинского обследования, гемофилии у Тиуновой не было, но кровь ее, по словам Медникова, в общем-то здоровая, имела пониженную свертываемость. В какой-то мере это подтверждало наметившуюся версию, и настроение Бирюкова еще больше поднялось.

— А как состояние Павлика Тиунова? Жить будет? — спросил судмедэксперта Антон.

— Все под Богом ходим… — уклончиво ответил Медников.

— Поконкретнее бы, Боря.

— Конкретно скажу через сутки — двое.

— Резванов как?

— Этот мастер беспарашютного спорта через месяц будет скакать, как кузнечик. Перелом несложный, быстро зарастет.

— Можно с ним поговорить?

— В третьей палате хирургического корпуса лежит. Кроме него там, кажется, сейчас никого нет. Все выздоравливающие на природе гуляют.

Третья палата находилась на первом этаже. Резванов с загипсованной, будто толстая кукла, ногой лежал на койке у самого окна и, тихонько выпуская табачный дым в приоткрытую створку, покуривал. Когда Бирюков вошел в палату, он мигом выщелкнул окурок за окно, болезненно сморщился и застонал.

— Не бойтесь, я — не врач. За курево ругать не буду, — поправляя на плечах наброшенный медсестрой белый халатик, сказал Антон.

— Чего мне бояться… — вроде бы пересиливая боль, ответил Резванов. — Скучно одному лежать.

Бирюков присел возле кровати на легонькую табуретку. На вид Резванову было около двадцати лет. Худощавый, словно мальчишка, он был одет в полосатую больничную пижаму с подвернутой до колена штаниной на правой загипсованной ноге. Длинные, как у попа, волосы переплелись сосульками. Лицо прыщеватое, с мучительной гримасой. Глаза страдальческие, бесцветные. Веки покрасневшие. Еще не приученный к бритью подбородок зарос реденькими рыжеватыми завитушками.

— Чтобы не скучать, расскажи-ка, Алексей, что у вас с Павликом Тиуновым произошло? — попросил Бирюков.

— А кто вы такой?

— Начальник уголовного розыска.

— Чего мне рассказывать… — Резванов опять мучительно простонал. — Сам Павлик гробанулся и меня, падло, чуть не прикончил. Не хотел я с ним ехать, уговорил ведь…

— Зачем в райцентр поехали?

— Павлику чего-то надо было здесь купить.

— Что именно?

— Не знаю.

— Он что, умышленно под мост свалился?

— Спросите у него, чокнутого… Когда из Серебровки выехали, начал бывшую свою жену сволочными словами ругать. Даже проговорился, будто отомстил ей за то, что с березовским электриком Гумановым спуталась.

— Чем отомстил?

— До самоубийства ее довел, что ли…

— Ну, а потом?..

— Потом, когда к Крутихе стали подъезжать, побелел весь, затрясся и как заорет во все горло, козел: «Прыгай, Лешка, пока не поздно!» Как я из кабинки трактора успел выскочить — не помню, — Резванова словно перекорежило от боли. — Ой-ой-ой, нога…

Из больничной палаты Антон вышел с твердым убеждением, что Резванов многое не договаривает и чего-то боится: то ли, чтобы вину за поврежденный трактор не свалили на него, то ли чего-то другого…

Глава 9

Точно в назначенное время, как условились с Зорькиной, Бирюков остановил «Жигули» на асфальтированной площадке у входа в райисполком, рядом с одиноко стоящей новенькой «Волгой». Марины не было. Убедившись но часам, что не опоздал, Антон выключил двигатель и от нечего делать стал рассматривать вывески по, краям больших стеклянных дверей. На глаза почти сразу попались крупные золотистые буквы ЗАГС. Тут же вспомнилась хорошо знакомая заведующая загсом, седая невысокая женщина в очках, и Антон попытался представить, как он с Зорькиной подает ей заявление о регистрации брака.

«А что, если это сделать прямо сейчас, не отходя от кассы?» — вдруг мелькнула у Антона веселая мысль. Тотчас, будто легка на помине, из райисполкома вышла Зорькина. Придерживая Марину под локоток и обольстительно заглядывая ей в лицо, шел высокий моложавый мужчина с институтским ромбиком на лацкане безупречно сидящего светлого пиджака. На широком крыльце они остановились. О чем между ними был разговор, Бирюков не слышал, но в ответ на слова мужчины Марина отчаянно кокетничала.

Антон из озорства надавил на сигнал. Зорькина, будто испугавшись, оглянулась и торопливо подала мужчине руку. Почти вырвавшись от него, она легко сбежала по ступенькам невысокого крыльца и, помахивая папкой, подошла к «Жигулям». Бирюков, не поднимаясь с сиденья, распахнул перед нею дверцу.

— Без необходимости, товарищ водитель, в районных центрах подавать звуковые сигналы запрещается, — строгим тоном сказала Марина, усаживаясь в машину на переднее сиденье. — Или начальнику уголовного розыска все дозволено?..

— У меня была аварийная ситуация, — шутливо ответил Антон.

— На стоянке?..

— Где же еще у ротозея могут украсть из-под носа красивую девушку? Что за ловелас перед вами хвостом мел? Почему я его не знаю?

— Новый председатель из Ярского колхоза. Уговаривал подбросить в Березовку на «Волге».

— Ух, разбойник с большой дороги! Я ему подброшу…

Марина улыбнулась:

— Откуда такая агрессивность? Настроение еще больше испортилось?

— Напротив, настроение — на все сто! — Антон подмигнул. — Даже оригинальная мысль появилась. Сказать?..

— Скажите.

— Пока этот разбойник вас не украл, предлагаю зайти в загс и оставить там заявление.

— Зачем?

— Чтобы через месяц получить свидетельство о законном браке.

Зорькина уставилась на Антона широко открытыми глазами:

— Оригинально!.. Так вот сразу: раз, два и — в дамках?

— Не в дамках, а в дамах. Разве не надоело в девушках ходить?

— Ужасно надоело! Эх, жаль, паспорта с собой нет…

— У меня заведующая загсом знакомая, договорюсь.

— По блату? — в глазах Марины засветилась озорная лукавинка. — Это уже будет не законный, а блатной брак.

Бирюков засмеялся:

— С вами невозможно разговаривать.

— Правда? Это опять от волнения меня занесло.

— Что-то часто вас заносит.

— Сама удивляюсь. — Зорькина мельком глянула на председателя Ярского колхоза. — Поедемте, Антон Игнатьевич, а то увезут меня в «Волге».

— Пусть попробуют!..

Бирюков лихо тронул машину с места. Марина, откинувшись от неожиданности на спинку сиденья, мечтательно зажмурилась. По райцентру ехали молча, Антону вдруг стало неловко за свое опрометчивое предложение. «Вот отмочил номер! — с внутренней усмешкой подумал он. — Что-то я сегодня, как сказал бы фантазирующий Торчков, не в своей тарелке. Во, недотепа!»

Возле дороги тянулись знакомые поля с березовыми островками. Светло и просторно было под безоблачным голубым небом, прочеркнутым, будто по линейке, ровной белой полосой от пролетевшего в выси реактивного самолета. В молчании проехали Крутихинский мостик. Ни тракторов, ни колхозников во главе с бригадиром Гвоздаревым здесь уже не было. Даже проломленные Павликом Тиуновым перила на мосту успели починить.

— О чем задумались, Антон Игнатьевич? — внезапно спросила Зорькина.

— О том же, о чем и вы, — машинально ответил Бирюков.

— Умеете читать чужие мысли?

— Конечно. Это ж моя работа.

— С вами страшно общаться.

— Не так черт страшен, как его малюют.

— Вы не боитесь уголовников?

— Нет, я смелый.

— А они?..

— Они меня боятся.

— Хотите, сделаю для вас что-нибудь хорошее?

— Сделайте.

— Давайте наколдую, что в этом деле, которое теперь расследуете, ни одного трупа не будет…

— Вы колдунья? — принимая игру, спросил Антон.

— Ужасная. Елизавета Казимировна передала мне духовное завещание. Колдовать?..

— Колдуйте!

— Кол-дую… — Зорькина сосредоточено уставилась вдаль, словно хотела разглядеть что-то непонятное в приближающемся березняке, и замерла, будто нахохлившаяся птица. Через несколько секунд она облегченно вздохнула: — Трупов не будет.

— Прекрасно, — улыбнулся Антон. — Теперь наколдуйте еще что-нибудь хорошее.

Марина опять, уставясь взглядом в березняк, затаила дыхание и неожиданно вскрикнула:

— Явление Христа народу!

Бирюков ничего не успел понять — метров за сто впереди из-за березняка на дорогу выскочил босоногий Торчков и, петляя, как заяц, устремился навстречу машине. Бежал старик не быстро, но с таким угрожающе-отсутствующим видом, что, казалось, будто он вознамерился протаранить «Жигули». Антон плавно затормозил и, чтобы привести земляка в чувство, громко окликнул:

— Иван Васильевич! Что случилось?

Пробежав по инерции еще несколько шагов, Торчков изумленно остановился. Щелкнув вставной челюстью, он вроде бы хотел развернуться обратно, однако, разглядев наконец сидящего в машине Бирюкова, с большим трудом выдохнул:

— Игнат Антоныч… пришельцы… ведьму из могилы вытащили…

— Как вытащили?!

— Натурально, Игнат Антонович… Тьфу!.. Антон Игнатьич, гуманоиды разрыли Гайдамачиху и погребальное платье с нее сняли…

Бирюков глянул на растерянно насторожившуюся Зорькину:

— Это, Марина, что-то нехорошее. — И опять повернулся к Торчкову. — Куда вы бежите, Иван Васильевич?

Торчков диким взглядом крутнул по сторонам:

— А игде я нахожусь?

— Далековато от Березовки, — Антон показал вправо на небольшую рощицу. — Вот за тем леском — Серебровская пасека.

— Ну, елки-моталки… Это ж, выходит, я не в ту сторону ударился и много лишнего прочесал…

— Куда вы направлялись?

— В Березовку.

— А бежали в райцентр, мимо Серебровки.

Торчков обессиленно рухнул на заросшую травой обочину:

— Вот, сморчки зеленые… специально сбили с курса…

— Садитесь в машину, — открывая заднюю дверцу, сказал Антон.

— Погодь, Игнатьич… — Торчков, вроде избавляясь от кошмарного сновидения, потряс головой. — Надо чуток отдышаться… Давно таким аллюром не бегал… Сердце заходится…

— А что это вы по дороге зигзагами петляли?

— Фронтовая привычка… Чтобы пулю в спину не влепили…

— Так часто приходилось убегать, что даже привычка выработалась?

— В начале войны, как говорится, было дело под Полтавой…

— Что там с Гайдамаковой случилось? — нетерпеливо спросил Бирюков.

— Холера ее знает, что.

— Чего ж панику подняли?

— Ну, Игнатьич… Если б тебя так напужали гуманоиды, ты бы тоже запаниковал и при своей физкультурной подготовке намного дальше меня драпанул…

— Хоть что-то можете толком объяснить?

— Толком… Какой возможен толк, когда чуток не запалился от длительного аллюра… — Торчков глубоко, всей грудью, вздохнул. — Клубнику, Игнатьич, я собирал, ну так… в километре от березовского кладбища. Телевизер опять из-за погасшего электричества выключился, заняться нечем. Думаю, наберу спелой клубнички да с холодным молоком наемся досыта. Погода, видишь, какая — тепло, светло и мухи не кусают. Вышел на поскотину. Задумался. Кидаю потихоньку: одну ягодку в кошелку, другую — в рот. Вдруг за спиной — «пчиш-ш-ш!» Оборачиваюсь — небольшенькая ракета хвостом мелькнула, а на траве… гуманоиды растянули, как рыбацкий бредень, Гайдамачихино черное платье и бесшумно ко мне пляшут. Нет, не идут! А именно так, иноходью… будто подплясывают, подплясывают…

— Вы, Иван Васильевич, сегодня с утра, случайно, не выпили?

— Перекрестись, Игнатьич!.. Матрена не даст соврать, что у меня… это… как теперь говорят по телеку, трезвость — норма жизни… — Торчков обиженно поморщился. — Твое подозрение понимаю. С пьяных глаз не только гуманоиды, но и черти могут померещиться. Я же, как видишь, теперь — чистое стеклышко…

— Ну и как они выглядят, гуманоиды? — с улыбкой спросил Антон.

— Небольшенькие, вроде карликов или младших школьников, и зелененького цвету.

— Сколько их было?

— Кажись, двое.

— Иван Васильевич, это ж Егорка с Романом Инюшкины вас напугали, — из-за плеча Антона внезапно сказала Зорькина.

Увидев ее, Торчков растерянно щелкнул челюстью:

— Марина?.. — и обиделся: — Инюшкины, Свинюшкины. По-твоему, я не отличаю березовских шпингалетов от гуманоидов? Разве у Егора с Ромкой могут быть на плечах стеклянные кумпола вместо голов?

— У них есть зеленые маскарадные костюмчики, похожие на скафандры космонавтов. — Зорькина весело посмотрела на Антона. — Близнецы резвились в них нынче на новогодней елке, где я Снегурочкой была.

— Маринка, слушай меня! — строго окликнул Торчков. — Я, конечно, по новогодним елкам не хожу и в Снегурочках не выступаю, но… эти зеленые сморчки уже который раз меня преследуют.

— Садись в машину, Иван Васильевич, — сказал Антон. — Поедем на место происшествия.

— Это куда?

— Где гуманоиды хотели вас «бреднем» зацепить.

— Дак я ж оттуда прямиком по березняку чесал…

— На машине быстро ваш «прямик» объедем. Место запомнили?

— Чо его запоминать… За кладбищем самый густой клубничник знаешь? Вот туда и вези.

Торчков, кряхтя, забрался в машину, прихлопнул за собой дверцу и как ни в чем не бывало спросил:

— Слышал, Игнатьич, скоро откукарекаешься?

— Как? — включая скорость, не понял Антон.

— Магарыч-то поставишь или по новому обычаю… безалкогольной свадьбой отделаешься?

— Какая еще свадьба?

— Опять не смикитил? Ну и недогадливый же ты… — Торчков хитровато хихикнул. — Промеж тем, Бронислава Паутова по всей деревне раззвонила, что вы с Маринкой на родительском «Жигуле» утрянкой в райцентр легистрироваться мотанули.

— Да она что, рехнулась?

— Нет, Игнатьич, у Брониславы с головой все в порядке, а вот ты, видать, сплоховал, — Торчков подмигнул Зорькиной. — Кажись, основательно Маринка тебе мозги запудрила.

— Враки это, Иван Васильевич, — вместо Антона бойко ответила Зорькина.

— Говори мне! Газетную фотку-то чью на работе перед глазами под настольным стеклом держишь, а?..

Марина зарозовела:

— Ну и к чему вы это сказали?

— Чтоб Антон Игнатьич знал, что ты к нему неравнодушна, и чтоб сама поменьше перед ним взбрыкивала, — Торчков панибратски хлопнул Антона по плечу. — В семейной жизни, Игнатьич, главное — не ослабить вожжи. Женщины, они ж, как необъезженные кони. Чуток слабинку дашь — пиши пропало.

— Вы лучше бы о летающих тарелках что-нибудь рассказали, — попросил Антон.

— Если без шуток, неопознанные летающие объекты — вопрос очень сурьезный и злободневный. Я вот давно собираюсь обратиться к Марине, чтоб она помогла мне кой-кого потрясти…

Зорькина лукаво прищурилась:

— Я ведь, Иван Васильевич, не в министерстве землетрясения работаю.

— Дак этот вопрос не обязательно через министерство решать, — не понял подвоха Торчков. — Вот мы теперь привыкли по каждому пустяку то в Совет Министров, то еще выше писать. А для чего, спрашивается, на местах руководители существуют? Чтоб за них дяди работали?..

— Кого же и за что трясти надо?

— Кого… Правление колхоза — вот кого! Гуманов-то распоясался до невозможности, считай, каждый день у него электричество барахлит. Почему тебя, как экономистку, такое безобразие не волнует? И председатель правления мышей не ловит, хотя я неоднократно намекал Игнату Матвеевичу, мол, сядем мы с электричеством на щетки. Думаешь, он принял меры?.. Ничуть не бывало! Как Женька Гуманов безобразничал, так и продолжает. Вопрос с подключением пролетающих объектов на подпитку, конечно, спорный. А вдруг все ж таки колхозная электроэнергия сплавляется на сторону?..

— Придется нам прижать Гуманова, — с самым серьезным видом сказала Зорькина.

— Да, Марин, давно бы тебе следовало этим заняться! — вдохновился Торчков. — Тут, если заглянуть поглубже, не одним матерьяльным ущербом пахнет. Женька ведь еще и моральный урон колхозникам наносит: телевизер-то, считай, каждый день отключается. Как говорят по телеку, где гарантия, что люди в часы досуга не потянутся вновь к бутылке?..

— А что, Иван Васильевич, тянет все-таки к ней, к проклятой? — спросил Антон.

— Нет, я не о себе говорю. Для меня, Игнатьич, вопрос с этим позорным явлением решен окончательно и бесповоротно. Я о нынешней молодежи забочусь, которая из-за безделья по вечерам может сбиться с панталыку… — Торчков уставился в боковое стекло и вдруг закричал: — Тпр-р-ру-у-у, Игнатьич! Сапоги, сапоги…

Бирюков резко затормозил. Слева, метрах в десяти от дороги, на зеленом густом клубничнике, словно на выставке, рядышком друг с другом стояли два больших кирзовых сапога. Тут же лежала кверху дном плетеная корзинка. Чуть поодаль виднелась свернутая черная тряпка.

— Вот оно, место происшествия, — таинственным шепотом проговорил Торчков. — Аккурат тут чуть было я не оказался в чужой тарелке. Хочешь, Игнатьич, верь, хочешь — проверь.

— Пойдемте, Иван Васильевич, вместе проверим, — сказал Бирюков, вылезая из машины.

Торчков и Зорькина тоже вышли на свежий воздух. В траве безостановочно стрекотали кузнечики. Где-то высоко-высоко в голубом небе тянул свою песню неутомимый жаворонок. Антон подошел к сапогам и спросил у Торчкова:

— Ваши?

— Мои, елки-моталки! Скажи, Игнатьич, разве при такой расстановке я мог из сапогов выскочить? Я от них вот так вот освобождался… — Торчков поочередно дрыгнул босыми ногами. — А тут, обрати внимание, как на солдатском параде, гуманоиды носочки подровняли.

— И корзинка ваша?

— Моя. А вот та драп-дерюга — ведьмина.

Бирюков подошел к тряпичному свертку и развернул его. Это действительно оказалось длинное старушечье платье с широкими обносившимися рукавами и с большим, пришитым спереди, карманом. В кармане лежала сплющенная коробка «Космоса» с тремя измятыми сигаретами.

— Марин! — глянув на Зорькину, воскликнул Торчков. — Скажи, не Гайдамачихина хламида?..

— Правда, Елизаветы Казимировны, — подтвердила Зорькина и посмотрела на Торчкова. — Но похоронили бабушку не в этом платье, а в новом.

— Дак она сколь раз по ночам из могилки вылезала! — заершился Торчков. — Пообносилась…

— Не сочиняйте, — сказала Зорькина. — Это платье из сундука, который хранится у Тамары Тиуновой.

— А вот это откуда?.. — спросил Антон, осторожно придерживая двумя пальцами сигаретную коробку.

Зорькина недоуменно пожала плечами, но Торчков опять не растерялся:

— Ведьма — что ты хочешь! Там, если в могилке пошуровать, наверняка, и поллитровка найдется.

— Иван Васильевич! — строго одернула Зорькина. — Зачем на мертвого человека наговариваете? Елизавета Казимировна никогда не пила и не курила.

— Я, Марин, сам уже десять лет не курю, а, бывало… — Торчков вдруг осекся и вроде бы боком, боком стал прятаться за Бирюкова. — Игнатьич… — прошептал он. — Гуманоиды, кажись, Арсюху захомутали…

Бирюков оглянулся. Со стороны березовского кладбища к «месту происшествия» шел усатый Арсентий Ефимович Инюшкин. Отсвечивая под ярким солнцем неприкрытой лысиной, рослый старик держал за руки двух зеленых человечков, но издали казалось, что человечки ведут его.

— Вот они, близнецы-пришельцы! — весело засмеялась Зорькина.

Мальчишки в ярко-зеленых скафандрах с расходящимися рожками антенн и прозрачными шарами-шлемами на самом деле здорово походили на инопланетян, какими их рисуют в современных фантастических книгах.

— Ты, Маринка, дохохочешься… — тревожно начал было Торчков, но улыбающийся Инюшкин не дал ему договорить:

— Ваня, обувай сапоги, сейчас лунатиков розгами пороть станем!

Торчков облизнул вставную челюсть:

— Кажись, точно, Арсюха… — И заволновался: — Крепче, елки-моталки, держи их, Ефимыч, я щас, мигом, за прутом сбегаю!..

Инюшкин громко захохотал:

— Не бегай, Ваня, заблудишься в кустах, — Арсентий Ефимович строго посмотрел на внуков, невинно глазеющих из шаров-шлемов. — Ну, лунатики, что с вами делать? Начальнику уголовного розыска отдать или дед Иван сейчас хворостину принесет?..

— Мы больше не будем, — глухими голосами ответили из «скафандров» подростки.

— И где ты, Арсюха, их обнаружил? — воспрял духом Торчков.

— На кладбище сцапал.

— Долго выслеживал?

— Разом накрыл! Видишь, мундиры не успели снять.

— Могилка Гайдамачихи сильно разрыта?

— Очнись, Ваня! Это ж мои внуки…

Торчков недоверчиво посмотрел на мальчишек:

— А как узнал, что они энтим делом занимаются?

Инюшкин опять захохотал:

— Бронислава Паутова ко мне взмыленная прибежала. Где-то здесь ягоды брала и видала, как зеленые человечки так тебя пугнули, что ты босиком в райцентр деру дал. Решил выручить по старой дружбе. Я этих, мурзилок, еще дома приметил, когда они зеленые мундирчики свои примеряли…

— Бронислава, говоришь, подсказала? Ну, Бронька! Насквозь все видит и слышит. Не баба, а разведчик в юбке… — Торчков угрожающе придвинулся к одному из мальчишек: — Чего лупаешь глазелками, как невинный ягненок? А если б я запалился от стремительного бега?.. Тебе, сморчок, тюрьма б была! Как дам щас по стеклянному кумполу!..

Успокоив расходившегося не на шутку Торчкова, Антон Бирюков стал выяснять у подростков, где они взяли старое платье Гайдамаковой. Оказалось, что мальчишки случайно нашли его в лопухах у кладбищенских ворот.

Пришлось Антону со всей компанией побывать на кладбище. Ни у ворот, ни у затянутой редкой травою могилы Елизаветы Казимировны никаких следов он не обнаружил.

Глава 10

Поставив «Жигули» дома в гараж и наскоро пообедав, Бирюков заторопился в колхозную контору. Участковый Кротов оказался на месте. В своем служебном кабинетике он сурово отчитывал близнецов Инюшкиных. Мальчишки стояли по стойке «смирно» и слушали участкового с такими удивленными глазами, как будто им рассказывали страшную-престрашную сказку.

— Хулиганят, понимаете ли, — указав взглядом на них, сказал Кротов, когда Антон вошел в его узкий «пенальчик». — Приходится объяснять, какое наказание они могут понести за подобные проступки.

— Мы больше не будем, — отрепетированным дуэтом тихо проговорили подростки.

Участковый еще больше нахмурился:

— Сколько раз уже обещали?

— Теперь — последний, — быстро ответил один из подростков, а второй, что побойчее — то ли Егор, то ли Роман сразу добавил: — Теперь дед Арсентий нас рассекретил и Торчков не будет бояться «зеленых человечков».

Бирюков присел на свободный стул у стола. С улыбкой посмотрев на мальчишек, спросил:

— Какую «тарелку» вы чуть не посадили на голову Торчкову?

— Диск от старой сеялки с обрыва в воду бросили. Пока дед Иван карабкался на обрыв, мы за камыши убежали.

— А если бы этот диск на деда Ивана «приземлился»?

— У нас расчет был точный.

— Можно при самом точном расчете просчитаться.

— Честное пионерское, больше не будем, — упавшими голосами ответили подростки и потупились.

— Теперь скажите: кто нарисовал зеленых человечков на подоконниках в новом доме Гайдамаковой?

— Не знаем.

— Честное пионерское?

Мальчишки, переглянувшись, еще ниже склонили головы.

— Что же вы, мужики?.. — не дождавшись ответа, с упреком спросил Антон.

Тот, что бойчее, вдруг смело глянул Антону в глаза и начал торопливо рассказывать, как в прошлом году осенью дед Иван Торчков грозился поджечь строящийся дом бабушки Гайдамачихи, а дядя Миша Элоян из бригады строителей, чтобы припугнуть Торчкова, нарисовал зеленым фломастером на каждом подоконнике зеленых человечков. После этого Торчков близко не стал подходить к дому — считает, что дом взяли под охрану инопланетяне.

— Кто подсказал Элояну, что дед Иван боится «зеленых человечков»? — опять спросил Бирюков.

— Мы, — хмуро ответили подростки.

Наступило молчание. Участковый посмотрел на Антона:

— У вас еще вопросы есть к сорванцам?

— Нет.

Кротов погрозил мальчишкам пальцем:

— Смотрите, непоседы! Последний раз предупреждаю. — И громко скомандовал: — Кру-у-у-гом!

Мальчишки резво крутнулись через левое плечо, а после кротовской команды «Шагом марш!» так быстро исчезли из кабинета, словно их ветром выдуло.

— Что за дядя Миша Элоян? — сразу спросил участкового Антон, едва за подростками закрылась дверь.

— Маляр из наемной бригады строителей. По-моему, очень спокойный, порядочный и культурный человек, — не задумываясь, ответил Кротов.

— Не мог он принять участие в истории с Тиуновой?

— На мой взгляд, это исключается.

— А как, на ваш взгляд, Алексей Резванов?..

Участковый подвинул к себе стеклянную пепельницу, заполненную канцелярскими скрепками. Недолго помолчал:

— Довольно неприметный парень. Работает в наемной бригаде подсобником. Прибыл сюда полтора месяца назад. Трудовой книжки не имеет, но паспорт с новосибирской пропиской в полном порядке. В бригаде Алексея называют «Расстригой». Почему он получил такое прозвище, не знаю.

— Надо узнать, Михаил Федорович, срочно узнать. Прозвище не стандартное, с религиозным оттенком… — Бирюков чуть подумал. — И еще меня интересует электрик Гуманов.

— Евгений, по-моему, сейчас в колхозной бухгалтерии. Только что его голос был там слышен. Позвать?..

— Сначала расскажите, что он собою представляет.

Кротов принялся нанизывать скрепку на скрепку:

— В Березовке — с нынешней весны. Имеет судимость за злостное хулиганство. Приговорен новосибирским судом к двум годам лишения свободы с отсрочкой исполнения приговора на один год. Говорит, уехал сюда от старых дружков, из-за которых попал на скамью подсудимых. Хотел поселиться в Ярском, но я посоветовал осесть пока в Березовке, поскольку в течение года он ограничен в праве выбирать место жительства по своему усмотрению. Очень добросовестный работник…

— Но судимость за хулиганство схлопотал…

Кротов развел руками:

— Бывает, товарищ Бирюков, и порядочные люди совершают ошибки.

— Говорят, в Ярском у Гуманова дед с бабкой живут?

— Мне об этом неизвестно.

— А стариков Тумановых из Ярского знаете?

— Знаю, но они, по-моему, никакого отношения по родственной линии к Гуманову не имеют.

Бирюков опять недолго подумал:

— Пригласите, Михаил Федорович, его сюда. Только, пожалуйста, не официально.

Кротов понятливо кивнул и вышел из кабинета. Антону было слышно, как участковый открыл скрипнувшую соседнюю дверь бухгалтерии и сказал: «Евгений, освободишься — загляни ко мне на пару минут». — «Я уже свободный», — ответил за стеной глуховатый мужской голос. «Тогда пройдем, потолкуем». — «Айда — пошли».

Гуманов появился в кабинете вместе с Кротовым. По физическому развитию он не уступал Антону. Высокий, плечистый, с гладко зачесанными назад черными, как смоль, волосами. Лицо грубое, словно высеченное из камня, с клинообразным большим носом, начинающимся от узкого лба почти без прогиба в переносице. Одет прилично, но старомодно.

Кротов, сообразив, что Бирюкову лучше побеседовать с Гумановым, что называется, с глазу на глаз, под предлогом ремонта служебного мотоцикла, который стоял у конторского крыльца, сразу вышел.

— Дипломат, — посмотрев ему вслед, с ироничной улыбкой сказал Гуманов.

— Третий лишний, — тоже улыбнулся Бирюков.

— Допрашивать будете?

— Нет, Евгений Андреевич, никаких допросов не будет. Меня интересует ваше откровенное мнение: что могло случиться с Тамарой Тиуновой?

Гуманов нахмурился:

— Сам второй день мозги напрягаю. Довели, гады, бабенку.

— Кто?

— Если бы я знал, кто… своими бы руками задушил подлеца.

— Тамара ничего вам не рассказывала?

— Ровным счетом. Она вообще не любила бедой делиться, а в последние дни прямо как умом помешалась. Короче, я не дурак и догадываюсь, что у нее вымогали Гайдамачихины деньги. Но кто этот вымогатель, не знаю.

— Не Павлик?

— Павлик — размазня. Несколько раз, будто ребенок, упрашивал Тамару, чтобы назад его приняла. Тамара, конечно, дулю ему показала… — Гуманов исподлобья уставился на Антона. — Короче, я без всякой выгоды хотел на Тамаре жениться, и, если бы она не замудрила со свадебной прической… Сколько дурехе говорил: «Что тебе эта прическа далась?» — «Нет, без прически не могу ехать в загс!» Теперь вот поехали…

— Сами вы где в ту ночь были?

— У острова рыбачил.

— А что с электроэнергией тогда случилось?

Гуманов опустил глаза:

— Все одно к одному… И я на рыбалку уплыл, и энергия вырубилась, и с Тамарой задвиг получился. Я уже на острове был, когда Березовка во мрак погрузилась. Хотел вернуться, чтобы исправить повреждение, а потом думаю, ничего до утра не случится. От острова ведь не меньше получаса на лодке скрестись надо. С рассветом приплыл, наладил предохранители, чтобы утреннюю дойку не сорвать. Кстати, сегодня заменил электропроводку в серебровской бригаде, больше замыкать не будет.

— Где же пролетающие НЛО подпитываться электроэнергией станут? — с улыбкой спросил Антон.

Гуманов тоже улыбнулся:

— Торчков нажаловался? Вот — клоун…

— Зачем Тиунова икону держала?

— Дурью маялась. Привидения ей стали казаться. Хотела молитвами от них избавиться. Даже в Новосибирск к попам ездила. Я несколько ночей караулил, думал, схвачу какого-нибудь ханыгу за шиворот, но не удалось. Наверное знали, что я начеку.

— Судимость за что получили?

— За дурость. Дружки драку затеяли. Начал их успокаивать, ну и… вызвал огонь на себя. Когда следствие началось, друзья оказались собаками. Короче, пришлось всю заваруху мне расхлебывать, в результате. — оправдываю теперь доверие судей, которые решили, что меня не обязательно исправлять в колонии.

— Старики Тумановы в Ярском не родня вам? — снова спросил Антон.

— Если верить завмагу Паутовой, то это мои дед с бабкой.

— А на самом деле?

— На самом деле для стариков Тумановых я совершенно чужой, — Гуманов нервно сжал кулаки, нахмурился. — Мама моя рано умерла. Жил я с отцом в Крыму и о Сибири не имел представления. Отец крутился снабженцем на крупном заводе и десять лет назад заработал на свою шею семь годиков лишения свободы. После отбытия наказания он поселился в Новосибирске, чтобы забыть прошлое, и меня сюда перетянул. Кстати, я вполне мог не рассказывать вам об этом. Лично мои документы чистые, а судимость моя — дурацкая случайность. Наверное, сейчас думаете, что яблоко недалеко от яблони падает?

— Нет, Евгений Андреевич, я так не думаю, — сказал Антон.

Гуманов невесело усмехнулся:

— Спасибо. Но коль уж я исповедовался перед вами, то добавлю, что папа мой, несмотря на его собственные грешки, с детства вдалбливал мне в голову: жить надо честно! Ангел, конечно, из меня не получился, но подлостью и соблазном к махинациям я не заражен. Если будете пытаться в чем-то меня уличить, то прямо скажу: зря все это.

— Зачем мне вас уличать? — внезапно спросил Антон.

— Ну, как же… алиби у меня нет. Чувствую, что попал на подозрение.

— Мне кажется, Тамара Тиунова жива.

— Честно говоря, мне тоже этого хочется, но… — Гуманов сухо кашлянул. — Что-то вроде она перемудрила.

— Что именно?

— Не знаю. Не могу понять.

— Где Тамара может скрываться?

— Если бы я знал… Поверьте на слово, знакомствами ее не интересовался. На всякий случай, думается, надо поискать в озере. Бабенка она эмоциональная и, знаете… маленько с завихрением. Могла бухнуться сдуру в омут. Говорят, Толик Инюшкин уехал за спасателями…

Бирюков глянул на часы:

— Скоро должен приехать.

— Это хорошо.

В конце разговора, когда Гуманов поднялся, чтобы уйти, он хмуро посмотрел на Бирюкова и попросил:

— Если можно, не рассказывайте в селе о судимости моего отца. Об этом даже участковый не знает. А о родственных связях с Тумановыми придумала тетя Броня Паутова. Фамилии наши только начальной буквой разнятся, да и приметный мой нос, видите ли, показался Шутовой знакомым. Я в шутку поддакнул, а она, как сорока, сразу старикам расстрекотала. Короче, Тумановы приезжали из Ярского ко мне и тоже признали по внешности и отчеству за своего внука. Пришлось огорчить их правдой, но они все равно уговаривают перебраться к ним. Толкуют, мол, родных никого нет, годы преклонные. Просят помочь скоротать старость. Честно говоря, не знаю, что делать. Может быть, стоит согласиться?

Бирюков посмотрел Гуманову в глаза:

— Как поступать со стариками, решайте сами. Ну, а о том, что мне рассказали, не беспокойтесь. В своей работе я придерживаюсь старомодного принципа: собирать информацию, но не распространять ее.

— Спасибо.

Антон ободряюще улыбнулся:

— Не за что, Евгений Андреевич.

Едва Гуманов вышел из конторы, в кабинете появился участковый Кротов. Бирюков попросил его срочно съездить на «отремонтированном» мотоцикле в Серебровку и выяснить там все возможное об Алексее Резванове.

Глава 11

Толик Инюшкин привез из райцентра следователя Лимакина и спасателей-аквалангистов во второй половине дня. Два спортивно скроенных молодца мигом спустили с грузовика на воду легкую дюралевую лодку с подвесным мотором, скинули с себя рубахи-распашонки, с трудом стянули узкие джинсы и, оставшись в ярко-красных фирменных плавках, нарядились в спасательные доспехи.

Необычное для деревни явление привлекло повышенное внимание березовской детворы, усыпавшей берег. Не усидели, конечно, дома и Торчков с Арсентием Ефимовичем Инюшкиным. Пристроившись на стволе поваленной березы рядом с Антоном Бирюковым и следователем, старики с детским любопытством глядели на аквалангистов, выписывающих мотолодкой лихие вензеля по зеркальной глади Потеряева озера. Следом за бурлящим винтом мотора озеро распахивалось, словно его вспарывали гигантским скальпелем. Длинные усы бугрящихся волн разбегались в стороны и, ослабнув, медленно угасали.

Накрутив десятка полтора восьмерок в прибрежной части, аквалангисты заглушили мотор и стали рассматривать водное пространство, надеясь увидеть всплывший от поднятого волнения труп. Однако труп не всплывал. Тогда аквалангисты, переезжая на лодке с места на место, стали поочередно нырять.

— Квадратно-гнездовым способом работают, — наблюдая за ними, авторитетно сказал Инюшкин Торчкову.

— Специалисты! — подхватил Торчков. — Должно быть, неплохо получают.

— А ты как думал! Человек, Ваня, есть главное наше богатство.

— Дак, они ведь не человеков — утопленников достают.

— Ну, скажем, иной раз и живого из воды могут вытащить, если близко от них бултыхаться…

Бирюков и следователь тихо беседовали между собою. Антон высказал предположение, что Тамара Тиунова, по всей вероятности, жива. Однако при такой версии странной казалась авария на Крутихинском мосту. По словам Алексея Резванова, Павлик Тиунов сознательно хотел покончить с жизнью. Невольно возникал вопрос: что толкнуло его на столь трагический шаг? Душевная депрессия или что-то другое, связанное с таинственным исчезновением его бывшей жены?

— Мне думается, Павлик каким-то образом причастен к вымогательству у Тамары завещанных ей Гайдамаковой денег, — сказал следователь.

Антон недолго подумал:

— Не исключено, конечно. Но меня Алексей Резванов чем-то настораживает. Чувствую в его поведении какую-то фальшь, а сообразить пока не могу.

— Я тоже заподозрил Резванова в неискренности, — согласился Лимакин. — Если верить ему, Павлик даже признался, что на почве ревности довел Тамару до самоубийства. К чему, спрашивается, такое признание?..

Бирюков опять задумался:

— А что, Петя, если в этом вся разгадка? Не Алексей ли наряжался Гайдамачихой? Старушечье платье, будто на него пошито…

— Дельное предположение, — сказал следователь. — Павлику этот наряд явно не по росту. А электрик Гуманов как?..

— Моей комплекции.

— Значит, в ряженые тоже не подходит — маловато ему платьишко старухи будет. Получается: или Резванов, или кто-то еще, кого мы не знаем…

Сидевший рядом с Бирюковым Торчков неожиданно зашептал:

— Игнатьич, смотри, смотри… Женька-гуманоид приземлился…

Антон скосил взгляд и увидел Гуманова. Колхозный электрик, свесив с обрыва ноги, сидел на берегу возле камышей, где «зеленые человечки» чуть не посадили на Торчкова диск от старой сеялки, и наблюдал за ныряющими аквалангистами с таким хмурым видом, словно ожидал смертного приговора.

— Я, Игнатьич, щас Арсентию мысль высказал, — снова зашептал Торчков. — Не начудили ли с Тиуновой пришельцы. Чего им стоит, к примеру сказать, прихватить Томку в свою тарелку и… ищи-свищи ветра в поле. Может такое быть, а?..

Антон подмигнул удивленно насторожившемуся следователю, но Торчкову ответил с самым серьезным видом:

— В наше время, Иван Васильевич, невозможного нет.

— Вот в точку сказал! — Торчков мигом повернулся к Инюшкину. — Слыхал, Арсюха?.. Игнатьич со мной согласен насчет пришельцев. Женька-гуманоид не зря подмазывался к Томке, а техника у них вполне позволяет. Помнишь, нынче после новогоднего праздника возле серебровской пасеки стог колхозного сена пропал? Ведь участковый Кротов так и не нашел его. Это, на спор бьюсь, тоже инопланетных рук дело!

Инюшкин смешливо дернул усами:

— Сено-то, Ваня, зачем инопланетянам?

— Дак они ж там у себя давно поуничтожали всю флору и фауну. Вон Коля Синицкий в одном из своих фантастических рассказов, напечатанных в районной газете, писал, что ихним школьникам в начальных классах даже эти, как их… гербарии и те не из чего делать.

— Чего-то ты загибаешь…

— Ничего, Арсюха, не загибаю! Чтобы стибрить тот стожок сенца, пришельцы усыпили нашу бдительность.

— Лично я никакого усыпления не заметил.

— Невнимательный ты. А я вот заметил. Считай по пальцам: первое — все березовские телеки в новогодние дни показывали очень чисто и бесперебойно, второе — в Доме культуры молодежь совершенно тверезая веселилась напропалую, третье…

— Вот замолотил!..

— Чо, не хочешь слушать?

— Не хочу.

— Ну и хрен с тобой!..

Торчков и Инюшкин, словно обидевшиеся дети, отвернулись друг от друга.

— Веселые у тебя земляки, — с улыбкой тихо сказал Бирюкову следователь.

— С ними не заскучаешь, — ответил Антон.

Аквалангисты тем временем подплыли к обрывистому берегу, где сидел нахмуренный Гуманов, и один из них нырнул у самых камышей. Электрик с таким напряженным видом уставился на булькающие водяные пузыри, что, казалось, у него нет ни малейшего сомнения в том, что наконец-то со дна озера поднимут труп. Однако ушедший под воду аквалангист минут через десять всплыл на поверхность с двумя бутылками. Забравшись в лодку, он стащил с головы дыхательную маску, показал на бутылки следователю и крикнул:

— Вот и все утопленницы!

Бирюков повернулся к Торчкову:

— Иван Васильевич, не пришельцы ли в озере пировали?

— Не, Игнатьич, врать не стану — это приезжих рыболовов работа. Что попало в озеро кидают. — И вдруг обратился к аквалангисту, — Эй, паренек! Там, кроме посуды, железных предметов не обнаружил?

— Валяется какая-то круглая железяка, — ответил аквалангист.

— Слышь, будь другом, достань ее.

— Да зачем она вам?

— Для выяснения принципиальных разногласий.

— Ну если так — сейчас достану, — засмеялся парень и опять надел маску.

Через минуту он вышел из воды прямо на берег и бросил к ногам Торчкова круглую металлическую пластину. Торчков с таким неподдельным интересом стал рассматривать заржавленный диск от тракторной сеялки, что Бирюков, не удержавшись от улыбки, спросил:

— Далеко ли, Иван Васильевич, улетишь на такой «тарелке»?

— Да-а-а, Игнатьич, на такой ероплан где сядешь, там с него и слезешь. Пойду-ка я лучше телек дома погляжу, — со вздохом проговорил Торчков и опасливо покосился на подошедшего Гуманова. — Женьк, как там щас с электром?..

— Нормально, дед Иван, — ответил повеселевший Гуманов. — С сегодняшнего дня все НЛО будут в райцентре подпитываться энергией.

— Ну гляди, тебе видней…

Торчков растерянно потоптался, еще раз вздохнул и, шаркая большими сапогами, вразвалочку зашагал к деревне. Бирюков со следователем подошли к причаленной у берега мотолодке. Стали совещаться с аквалангистами, основательно проверившими весь прибрежный участок озера. Сообща сделали вывод, что тратить время на поиски больше не стоит.

Пока спасатели укладывали свое имущество в грузовик, на мотоцикле прикатил из Серебровки участковый Кротов. Новостей он никаких не привез, но все-таки узнал, что шабашники прозвали Резванова «Расстригой» по подсказке Павлика Тиунова. Поводом для такого прозвища явились длинные волосы Алексея и нательный золотой крестик, который тот постоянно носит на шее.

— Что-то не заметил я у него этого крестика, — обращаясь к следователю, сказал Бирюков.

— Я тоже не видел на Резванове никакого золота, — ответил Лимакин.

— Надо, Петя, к нему приглядеться.

— Попробуем. Ты с нами в райцентр поедешь?

Бирюков чуть поколебался:

— Нет, переночую еще одну ночку у родителей. Завтра на отцовской машине прикачу к началу рабочего дня.

Глава 12

С той поры, как Антон Бирюков стал начальником уголовного розыска, свободные вечера для него выдавались редко. Почти каждый день находилось что-то незавершенное, что-то срочное, и так далее, и тому подобное. На этот же раз в Березовке никакой спешки не было. Был просто теплый июльский вечер, который можно провести по своему усмотрению.

Конечно, Антон понимал, что остался в родном селе с намерением еще раз встретиться с Зорькиной. «Не могу же я уехать отсюда в пожарном порядке, даже не попрощавшись с Мариной». Мучила и мальчишеская выходка с загсом. «Надо же до такого додуматься! — ругал себя в душе Антон, расхаживая дома по кухне. — Вот, сердцеед-гангстер! Пришел, увидел, победил… Придется это дело спускать на тормозах».

Однако тормозить вовсе не хотелось, а каким образом завязать с постоянно отшучивающейся Зорькиной серьезный разговор, представлялось смутно. Привыкший логически отрабатывать служебные версии, Бирюков начал было мысленно проигрывать предполагаемые ситуации предстоящего объяснения, но сам над собою усмехнулся: «Бери, чудак, протокол и официально под запись с предупреждением об ответственности за дачу ложных показаний: любишь — не любишь? Если не любишь, почему?»…

Неожиданно во дворе послышался разговор. Полина Владимировна кому-то сказала: «Нет, милая, не уехал», — после паузы опять: «Не стесняйся, проходи в дом! Один он там скучает». По крыльцу быстро простучали каблучки, и, к удивлению Антона, в дверях появилась Зорькина.

— Добрый вечер, Антон Игнатьевич, — бойко проговорила она, но тут же смутилась. — Я к вам по служебному делу. Хочу обрадовать…

— Ваш приход для меня — уже радость, — улыбнулся Антон.

— Я серьезно.

— Что-то случилось?

— Тамара Тиунова жива.

— Да?! Значит, ваше колдовство сбывается?

Марина отбросила со лба прядку волос:

— Вы разве не верили, что я ужасная колдунья? — И сразу посерьезнела: — Сегодня, перед концом работы, мне вдруг позвонила экономист районного элеватора Верочка Барабанова, мы вместе учились на заочном, и стала дотошно расспрашивать, сильно ли милиция ищет Тамару. Я быстренько подлизалась к Вере. Оказывается, Тиунова вторые сутки живет у нее и очень боится, как бы не нагорело ей за такой таинственный трюк.

— Это не розыгрыш?

— Честное слово, нет.

— Ну, Марина!.. Если бы вы были моим помощником, я бы в потолок на работе поплевывал.

— Ой, мне не нравится, когда начальство в потолок плюет, — тотчас съязвила Зорькина.

Антон засмеялся:

— Как говорят близнецы Инюшкины, больше не буду. Почему Тамара оказалась у Барабановой?

— Подруги они, обе из Новосибирска. В одном доме там жили. Теперь на элеваторе Вера работает, в конторе.

— Она не сказала, долго Тамара у нее пробудет?

— Насколько поняла, Тамаре некуда деваться. Да и я Веру попросила, чтобы никуда не отпускала.

Антон глянул на часы — был десятый час вечера.

— Хотите сразу ехать в райцентр? — спросила Зорькина.

— Сегодня уже поздно. Поеду завтра с утра пораньше.

Марина улыбнулась:

— Ладно, я пошла. Желаю вам успеха.

— Можно, провожу?

— Проводите, если не лень.

— Ну, Марина, обижаете, — по-торчковски протянул Антон.

Перебрасываясь шутками, они вышли на пустынную, залитую вечерним солнцем деревенскую улицу. Тишину гаснувшего дня нарушал лишь удаляющийся гул высоко пролетевшего самолета, да у дома Инюшкиных, запустив в небо бумажного змея, покрикивали друг на друга неутомимые проказники «зеленые человечки».

— Пойдемте к озеру, — предложил Марине Антон.

— Пойдемте, — сразу согласилась она.

Через проулок медленно дошли до берега к поваленной старой березе и, словно сговорившись, сели на нее рядышком. Зорькина с улыбкой посмотрела на Антона.

— Расскажите что-нибудь детективное.

— Я детективов не читаю, — сказал он.

— Вы — не из книжек, из своей жизни.

— В жизни детективные истории не так интересны.

— Почему?

— Шелухи много.

— Мне любопытно, за что вас наградили орденом?

— Наган у мальчишки отобрал.

— В газете писали, что за задержание особо опасного преступника…

— Это для солидности, чтобы страшнее было. Если с наганом, значит — особо опасный. На самом деле молоденьким губошлепом тот преступничек был.

— А патроны в нагане были?

— Оставалось маленько.

— Губошлеп ведь мог вас застрелить…

— Кто бы ему это позволил? — Антон улыбнулся Марине. — Я не люблю о своей работе рассказывать. Поговорим лучше о чем-нибудь другом. А чтобы проще разговаривалось, предлагаю перейти на «ты». Согласны?..

— Разве не помните, что мы уже были «такими».

— Когда?

— Оказывается, вы полностью забыли наши встречи в Ярском…

Антон дотронулся до ее руки:

— Не надо, Марина, вспоминать то время. Давайте поговорим о сегодняшнем дне.

— Не было бы того времени, не наступил бы и сегодняшний день… — многозначительно сказала Зорькина. Глаза ее погрустнели, но она быстро совладала с собой и удивительно легко перешла на «ты»: — Неужели думаешь, что все исчезает бесследно?

— Нет, я так не думаю.

— Значит, у тебя тоже от тех встреч что-то осталось в памяти?

— Конечно.

— Ох, как быстро летит время… Это ж только подумать: десять лет промелькнуло!

Зорькина внезапно оглянулась.

— Боишься, не наблюдает ли за нами Паутова, чтобы не прозевать свадьбу? — шутливо спросил Антон.

— Пусть наблюдает. Мы из детского возраста давно выросли.

— Может, нам на самом деле пора подумать о свадьбе?

— Думай — не думай, чему бывать — того не миновать.

— Очень туманно. Не могу догадаться.

— Как ты такой, недогадливый, начальником уголовного розыска работаешь?

— Сам удивляюсь. Ну, так как?..

— Как пожелаем, так и сделаем. Только ты больше не пугай меня загсом.

Антон засмеялся:

— Без него не обойтись.

Зорькина задумчиво стала смотреть на недостроенный особняк Гайдамаковой. Бирюков ласково погладил ее руку. Марина не шевельнулась и с грустинкой заговорила:

— Так и не пожила ни денечка Елизавета Казимировна в новом доме. Очень интересная старушка была. Когда моя мама умерла, я сильно испугалась. Переживала, не знаю, как… И Елизавета Казимировна стала лечить. Сказки чудесные рассказывала. В новолуние выводила на перекресток, что-то шептала таинственно-таинственно. Давала пить какую-то вкусную водичку, после которой мне снились красивые-красивые сны. Показывала на небе звезды — она их все наперечет знала. И о каждой звездочке у нее была особая сказка, вроде древнегреческих мифов…

Антон, словно согревая, взял небольшую руку Марины в свои широкие ладони. Зорькина, смущенно улыбнувшись, продолжала:

— Потом еще раз, уже взрослая, я обращалась к Елизавете Казимировне. Когда из-за меня морячок погиб…

— Не из-за тебя. Случайность там роковую роль сыграла.

— Ну, я так думала, что из-за меня. Чуть с ума не сошла. Это какой-то кошмар был. Исхудала — кожа да кости. Сон совершенно пропал. И тогда вспомнила о Гайдамаковой. Приехала в Березовку, все-все старушке рассказала. Сготовила Елизавета Казимировна целебное снадобье из трав и говорит: «Надо тебе, Мариночка, уехать отсюда». — «Куда же я уеду, если у меня, кроме Ярского, во всем белом свете ни единой родной души нет?» — «Не хочешь уезжать, займись каким-либо серьезным делом. Учиться поступи. Надо, миленькая, отвлечься от нехороших мыслей, забыть случившуюся беду». Так вот я и поступила на заочное в сельхозинститут. Ой, как поначалу трудно пришлось! Потом втянулась в учебу и даже, не хвалясь, диплом с отличием получила.

— Не зря тебя все березовцы уважают, — сказал Антон.

— Уважать-то, собственно говоря, не за что. Просто я стараюсь добросовестно делать свою работу.

— В наш век — это немало.

Незаметно подкрались сумерки. Зеркальная гладь Потеряева озера потемнела. На ней замерцали отражающиеся крапинки звезд, густо усыпавших небо. Изредка вода у камышей всплескивала, видимо, шальная щука или окунь хватали задремавшую рыбешку. Вспыхнувшие от всплеска круги быстро исчезали, и звездные отражения опять светились на своих местах. Посвежевший к ночи воздух крепко отдавал настоем полевых трав. У самой воды, на песчаном откосе, попискивали длинноногие кулички, да в приозерных кустах всхлипывала какая-то одинокая птица.

— Красота, как в сказке, — задумчиво сказал Антон.

Марина словно обрадовалась:

— Я угадала, что ты именно это скажешь!

— Тоже умеешь читать чужие мысли?

— Не умею, но… Помнишь, десять лет назад мы с тобой вот так же сидели у Потеряева озера, только на другом берегу, в Ярском?.. Точно такой же был теплый вечер, таким же звездным было небо и озеро, и ты, задумавшись, точно так же сказал: «Красота, как в сказке».

— У тебя прекрасная память.

— Не хвали.

— Почему же… Столько лет прошло, а ты помнишь сказанное мною. Я, например, ту встречу припоминаю смутно.

— Значит, для меня она была памятнее…

Зорькина осторожно высвободила свою руку из рук Антона, обхватила ладонями плотно сжатые колени и стала смотреть на озеро. Бирюков вдруг почувствовал почти непреодолимое желание обнять ее, но вместо этого спросил:

— Марина, почему ты до сих пор не замужем?

Она ничуть не удивилась вопросу. Пожала плечами:

— Наверное, время свое упустила. Девушки, как поэты, должны проявлять свои таланты в молодости.

— Что ж не проявила?

— Учиться поздно начала.

— Теперь жалеешь?

— Нет, уже привыкла.

Антон взял Марину за плечи и легонько повернул лицом к себе. Она вздрогнула, робко попыталась отвести его руки, но сразу притихла и удивленно уставилась снизу вверх ему в глаза.

— Марина, — сказал он, — ты очень красивая и славная.

— Ой, ли?..

— Честное слово. Завтра утром я уезжаю из Березовки. Поедем вместе?

— Зачем?

— Не спрашивай, ты знаешь. Поедем?..

Она отрицательно повела головой.

— Почему, Марина?

— Не хочу, чтобы у тебя были неприятности, как у того морячка.

— Вот ерунда!

— Нет, Антон, это серьезно. Я очень тревожусь за тебя, а предчувствие редко меня обманывает.

Бирюков ощутил, как плечи Зорькиной вздрогнули, будто в ознобе, и он крепко прижал Марину к себе…

Хотя Антон заявился домой близко к полуночи, в доме еще не спали. Мать возле кухонного стола довязывала пуховую шаль, отец через очки сосредоточенно читал газету, а дед Матвей с детским любопытством рассматривал картинки в «Крокодиле». Игнат Матвеевич поверх очков глянул на сына:

— Бабье лето еще далеко, но ты уже закружился.

— Женюсь я, папа, — присаживаясь к столу, без всяких обиняков сказал Антон. — Как тебе, это нравится?

— Хозяин — барин.

— Почему не спрашиваешь, на ком?..

— Чего спрашивать, когда насквозь Мариниными духами благоухаешь.

— Ну и… одобряешь выбор?

Игнат Матвеевич постучал пальцем по лбу:

— Крыша поехала?.. Пойдет ли Марина за тебя?

— Пойдет. Уже договорился.

— Ох, налетчик какой!

Дед Матвей приложил ладонь к уху:

— Чо, Игнат, гришь? Кто летчик?

— Антон жениться захотел!

— Пора, ядрено-корень, пока не разбаловался с барышнями. Кого в невесты выбрал?

— Марину Зорькину.

— Красивая и умная невеста. Жить хорошо будут.

— Да Антон-то ее знает всего один день!

— А чего волынку тянуть? Я с твоей мамашей на вечерке познакомился, а утром уже сосватал. И всю жизнь в ладу прожили, — дед Матвей ободряюще подмигнул внуку. — Бери, Антошка, штурмом невесту! Не хлопай ушами.

— Отец чего-то недоволен, — сказал Антон.

— Пошли его подальше, зануду старого!

— Не ори, пионер, — хмуро буркнул Игнат Матвеевич.

— Чо гришь?

— Спать, говорю, пора, юноша! А ты раскричался на всю деревню… — Игнат Матвеевич бросил газету на буфет и сердито вышел из кухни.

— Иди укладывайся, — весело обронил ему вслед дед Матвей и опять подмигнул Антону. — Запыхтел папаша, как старый паровоз…

— Что это он не в духе? — посмотрев на мать, спросил Антон.

Полина Владимировна улыбнулась:

— Так ведь, сынок, если ты увезешь Марину отсюда, он же без экономиста останется. Не обращай внимания, попыхтит да перестанет. Маринка по душе ему…

Теплая солнечная погода держалась словно по заказу, и Антон Бирюков, занятый своими мыслями, почти не заметил, как домчался на «Жигулях» от Березовки до районного элеватора.

Круглолицая с ямочками на щеках Вера Барабанова встретила одетого по форме Бирюкова испуганно. Сидела она в отдельном кабинетике, половину которого занимал письменный стол, заваленный грудами каких-то папок и цифровых отчетов. Разговор долго не клеился. О Тамаре Тиуновой Вера даже слышать не хотела и всяческими уловками пыталась выяснить, откуда уголовному розыску стало известно, что они подруги. В конце концов Антону надоело толочь воду в ступе и он рискнул слукавить:

— Наш сотрудник видел вас, Верочка, с Тиуновой. Волосы у Тамары очень ему понравились.

Вера расстроенно хлопнула кончиками наманикюренных пальцев по кромке стола:

— Ну говорила же Томику, чтобы сняла с головы мужскую приманку! Не послушалась, дурочка. А что вы ее ищете?

Антон нахмурился:

— Хотим от дальнейшей беды спасти.

— Какой?

— Разве Тамара вам ничего не рассказывала?

— Нет. Она вообще сама не в себе. Как сумасшедшая, по вечерам крестится и какие-то молитвы шепчет.

— Как мне с ней переговорить?

— Томик абсолютно ничего не скажет. Ей, правда, что-то серьезное угрожает?

— Поверьте, из-за пустяка я не стал бы ее искать.

Вера задумалась:

— Вы знакомы с ней?

— Нет, я ни разу Тамару не видел.

— Это плохо. Томик почему-то боится милиции. А в моем присутствии можете с ней поговорить?

— Конечно, могу.

— Тогда пойдемте вместе. Без меня Томик даже дверь вам не откроет.

— Я на машине, можем подъехать.

— Тем лучше.

Ехали недолго, но Антону пришлось изрядно поплутать по улочкам и переулкам, пока Вера не показала на небольшой шлакоблочный домик:

— Вот здесь я живу. — И, с интересом посмотрев на Антона, спросила — Вы сын председателя Березовского колхоза, не так ли?..

— Так, — подтвердил Антон.

— Придется вас представить Томику. Можно?

— Для пользы дела, пожалуйста.

Вера энергично поднялась на крыльцо и костяшками пальцев трижды стукнула в дверь. Вскоре за дверью послышались легкие шаги. Приглушенный женский голос спросил:

— Верунь, ты?

— Я, Томик, открывай.

В замочной скважине щелкнул ключ. Дверь медленно распахнулась, и Бирюков увидел щупленькую курносую женщину с миловидным лицом. Одета она была в ситцевое платье. На худеньких, как у школьницы, ногах — новенькие красные босоножки. Из-под белой с зелеными горошинами косынки виднелись короткие, словно у подростка, неопределенного цвета волосы. Увидев за спиной Веры рослого Антона, женщина так сильно побледнела, что на ее носу отчетливо выступили густые веснушки.

— Томик, не пугайся, это сын председателя вашего колхоза Игната Матвеевича Бирюкова, — на одном дыхании проговорила Вера. — Он приехал, чтобы тебе помочь.

Тиунова словно онемела, а в ее расширившихся карих глазах будто застыл ужас. Вера ласково взяла подругу под локоть, и все трое вошли в светлую кухоньку.

— Что вы так испугались, Тамара? Я, честное слово, не кусаюсь. — Антон развернул удостоверение. — Вот, смотрите: фамилия моя Бирюков, отчество — Игнатьевич.

Бледность с лица Тиуновой постепенно стала сходить, веснушки на носу потускнели. Она вроде бы даже попыталась улыбнуться и тихо проговорила:

— Вас без документа можно узнать, на Игната Матвеевича сильно похожи.

— Ну вот и познакомились.

— Я раньше о вас знала.

— Да? Откуда?

— У Марины Зорькиной фотографию из газеты видела на столе. Марина очень хвалила вас.

— Значит, я хороший. А вы испугались. Чего?

Тамара зябко вздрогнула и обхватила плечи скрещенными на груди руками:

— Я чуть не повесилась…

— «Чуть» за преступление не считается, — Антон улыбнулся. — Кто довел вас до такой жизни?

— Не знаю. Наверное, завещание бабушки Гайдамаковой поперек горла стало нечистой силе.

— Томик, что ты плетешь?! — энергично вклинилась в разговор Вера. — Какая еще «нечистая сила»? Чудес нет!

— Наверно, есть, Верунь…

— О, господи! Помешалась ты, что ли?

— Может, и помешалась.

— Еще не лучше!..

Чтобы успокоить подруг, Бирюков предложил:

— Давайте присядем. Говорят, в ногах правды нет.

Все трое, как по команде, сели на табуретки у кухонного стола. Бирюков ободряюще посмотрел на Тиунову:

— Тамара, расскажите все по порядку.

Тиунова поежилась, глянула на Веру, потом — на Антона, опустила глаза и неуверенно, перескакивая с пятого на десятое, стала рассказывать уже известное Бирюкову, как она ухаживала за умирающей Гайдамачихой и как та перед смертью оставила ей все свое состояние, указав в завещании, что Тамара соблюдет одно непременное условие — докончит строительство дома на берегу озера и передаст его в дар колхозу, чтобы в нем оборудовали детский сад имени Викентия Гайдамакова. А еще Елизавета Казимировна передала Тамаре триста рублей наличными специально на похороны и просила, если из этих что-то останется, съездить в церковь, чтобы поставить свечечку за упокой души рабы Елизаветы. После поминок у Тамары осталось сто двадцать пять рублей. Тиунова съездила в Новосибирск, разыскала там церковь и на все оставшиеся деньги накупила свечей. Продававший свечи церковный служитель поинтересовался, кого это она так богато поминает. Не привыкшая лгать, Тиунова рассказала всю историю с Гайдамаковой. Служитель посоветовал заказать панихиду, но Тамара не знала, что это такое, да и Елизавета Казимировна об этом не просила, и никаких панихид заказывать не стала.

В Березовку Тиунова вернулась со спокойной душой и чистой совестью. В начале апреля договорилась с бригадиром наемной бригады Асатуром Хачатряном, приехавшим на строительство фермы в Серебровку, что как только бригада закончит колхозную стройку, сразу возьмется за доводку недостроенного дома Гайдамаковой. Потом вдруг Тамаре стало жалко расставаться с внезапно свалившимся богатством и она начала обдумывать, как бы получить в сберкассе завещанные деньги, продать недостроенный особняк, свою избушку и уехать из Березовки вместе с электриком Гумановым. Этими «черными мыслями» Тамара ни с кем не делилась, но неожиданно ей пришло «святое письмо», в котором сообщалось, будто один человек сидел на берегу реки и увидел сошедшего с неба Бога. Содержание письма она не запомнила, но в конце там предлагалось переписать это письмо на отдельные листки девять раз и разослать переписанное своим знакомым. Тому, кто не выполнит этого, предсказывалось большое горе. Тамара перепиской заниматься не стала, подумала, что это чей-то розыгрыш, и бросила листок вместе с конвертом в печку. А через неделю и вправду свалилось горе: кто-то забрался в избу и устроил «форменный обыск».

— Что у вас тогда пропало? — спросил Бирюков.

— Из моих вещей — ничего, — тускло ответила Тиунова. — А из сундука бабушки Гайдамаковой черное платье взяли.

— В карманах этого платья что-нибудь было?

— Ничего не было. После смерти Елизаветы Казимировны я выстирала ее вещички, проутюжила и аккуратно сложила в сундучок.

— Хотя бы предположительно можете сказать, кто побывал в избе?

— Нечистая сила.

Бирюков посмотрел в тревожные глаза Тиуновой:

— Тамара, без рук никакая «сила» не может рыться в сундучке. Другое дело, руки могут быть «нечистыми». Давайте вместе подумаем: кто мог это сделать?

Тиунова пожала худенькими плечами:

— Я долго думала и ничего не придумала.

— Кто насчет «нечистой силы» вам подсказал?

— Павлик на следующий день приходит три рубля просить. Я на него напустилась, а он отпираться стал, мол, нечистая сила меня с колдовскими деньгами попутала.

— А сам Павлик этих денег не просил?

— Он только трешку или пятерку всегда клянчил. Надоел до невозможности попрошайничеством. Как-то хотела ему сразу десять рублей дать, чтобы хоть недели две не привязывался. Он посмотрел на меня жалобно, как некормленный теленок, и говорит: «Том, я все равно их за раз прикончу или ребята у меня выцыганят. Лучше буду по троечке изредка у тебя брать, ладно?»

— Накануне «обыска» Павлик не появлялся?

— Утром в тот самый день был, но я ему ни копейки не дала — мелких денег не оказалось. А в конце дня приехала с вечерней дойки и ужаснулась… Это бог меня наказал за то, что хотела присвоить чужое богатство. Я, честное слово, ни рубля бы не присвоила, совесть не позволила бы, но… появилась же черная мысль…

Бирюкову пришлось потратить не меньше часа, чтобы выяснить у Тамары хронологическую последовательность дальнейших событий. Ее робкие ответы окончательно убедили Антона, что Тиунову самым бессовестным образом шантажировали, вымогая у нее доставшиеся по завещанию деньги. Оказывается, вскоре после «обыска» Тамаре сунули под дверь записку недвусмысленного содержания: «Завтра в полночь положи десять тысяч на крыльцо. Домовой». Тамара сожгла записку и деньги не положила. Тогда кто-то стал ночью ходить по крыше и загробным голосом, будто из печки, требовать опять же десять тысяч рублей. Несколько раз ровно в полночь то в одном, то в другом окне появлялась похожая на Гайдамакову женщина в черном платье и осуждающе качала закутанной в платок головой.

— Может быть, мужчина, переодетый женщиной? — уточнил Бирюков.

Тиунова пожала плечами. Настороженно слушавшая Вера оживилась:

— Томик, ты ничего не скрывай!

— Я и так не скрываю, — вяло ответила Тамара.

— Надо было тебе для интереса рублей десять положить на крыльцо и через щелочку подглядеть, кто там на дармовщину хотел красиво нежить.

— Я сто рублей своих ложила, их не тронули.

— Значит, в эту ночь не пришли. Надо было еще раз попробовать.

— Приходили, Верунь, но я побоялась посмотреть, кто? Всю ночь, в шифоньере спрятавшись, просидела. Вот почему мне и думается, что не люди требовали с меня деньги. Скажем, если бы Павлик, он бы и рубль подобрал… — Тиунова тревожно глянула на Антона. — Почему сотню не взяли?

— Потому, что поняли, если вы ни за что ни про что выложили на крылечко сто рублей, то, когда сильнее напугаетесь, положите и десять тысяч.

— Собственных денег у меня столько нет, а Елизаветы Казимировны деньги, честное слово, я не посмела бы отдать.

— Как вы догадались переделать завещание на колхоз? — спросил Антон.

— Женя Гуманов мне давно это подсказывал, но я все тянула. А тут вижу, спасения нет… Пришлось срочно переделать.

— Неужели действительно хотели повеситься?

Тиунова молча кивнула.

— Потом раздумали?

— Испугалась.

— Смерти?..

— Не то, чтобы смерти, а… Только петлю к потолку приделала — свет погас. Я свечку в лампадке зажгла. На табуретку стала, глянула на окно — там черная женщина головой качает… — Тиунова словно от страха передернула плечами. — Не помню, или табуретка подвернулась, или в обморок я упала… Когда пришла в себя, из носа кровь течет. Хотела опять в петлю сунуться, но у табуретки ножка оказалась отломленной… Кое-как нашла чистое платье в шифоньере, переоделась, напялила на голову парик и — бегом к озеру, на старую дорогу, в райцентр…

— Носовой платок у озера не бросали?

— Потеряла я его, не знаю, где.

— Как ты еще не додумалась утопиться, — испуганно сказала Вера.

— Я воды боюсь, — тихо проговорила Тиунова. — Плавать совсем не умею.

— А если бы не боялась, дурочка?..

— Не знаю, Верунь…

Выяснив общую картину происшедшего с Тиуновой, Бирюков осторожными вопросами стал выяснять круг ее знакомых, стараясь хотя бы предположительно выйти на след вымогателя. Тамара, откровенно рассказывавшая о себе, внезапно замкнулась и даже активное подбадривание Веры не помогло вызвать ее на дальнейшую откровенность. Антон быстро изменил тактику и попросил Тамару обрисовать словами служителя церкви, у которого она покупала свечи. По словам Тиуновой, это был угрюмый бородатый старик «в какой-то монашьей рясе».

— Платье Елизаветы Казимировны ему не подойдет? — спросил Бирюков.

Тамара догадалась, куда он клонит, и сделала попытку усмехнуться:

— Нет, конечно. Да я и не рассказывала ему, где живу. Я только о завещании рассказала.

— И старик не пытался ваше место жительства узнать?

— Нет. Пробурчал насчет молебна — и все.

— А среди друзей Павлика, случайно, не знаете Алексея Резванова?

Тиунова удивленно посмотрела на Антона, затем сразу перевела взгляд на Веру, словно хотела услышать от нее подсказку. Вера промолчала.

— Что вы растерялись? — поторопил Антон.

Тамара опять взглянула на Веру:

— Верунь, ты «Расстригу» помнишь?

— Который грамдисками спекулировал?

— Ну.

— Помню, только фамилии его не знаю.

— Это ж и есть Лешка Резванов, — Тиунова повернулась к Бирюкову. — В Новосибирске мы с ним в одной многоэтажке жили, в соседних подъездах.

— Что он за человек?

— Неплохой сам по себе. Да вот работать не любит. То магнитофонные записи на барахолке продавал, то грампластинки, за которые его много раз били…

— Били? Почему?

— На обычные дешевые пластиночки наклеивал этикетки модных заграничных ансамблей и продавал их втридорога.

— Томик, да разве одними пластиночками «Расстрига» занимался! — воскликнула эмоциональная Вера, и широко открытыми глазами уставилась на Антона. — Это невообразимый авантюрист! Однажды я невольной свидетельницей стала его махинаций. Приехала на противоположный конец Новосибирска к подруге, живущей на Затулинском жилмассиве. Разговариваем с ней в комнате, вдруг звонок в дверь. Подруга недолго побыла с кем-то в прихожей, ну и возвращается. Спрашиваю: «Кто приходил?» — «Пэтэушник какой-то, — отвечает. — Собрался паренек ехать на каникулы к родителям, а его на вокзале обчистили так, что билет купить не на что. Пришлось пожертвовать рублевку!» Мне даже в голову не стукнуло. «Молодчина, — говорю подруге, — что выручила человека». А после выхожу из подъезда, вижу, «Расстрига» с дипломатным портфельчиком старушку благодарит за гривенник. Я — к нему: «Ты чем, сосед, занимаешься? В тюрьму захотел?» — «За что? — ухмыльнулся он. — Силой, что ли, я деньги вымогаю? Каждый дурак по доброй воле раскошеливается». — «Ну и сколько с этой девятиэтажки собрал?» — «До конца дойду — полсотни рублевок насобираю». Нет, вы только подумайте!.. Обойдет тунеядец одну девятиэтажку — и полсотни. А в той же Затуле девятиэтажек — не перечесть!..

— Лешку на разном жульничестве милиция ловила, но каждый раз, как он рассказывал, уголовную статью не могли подобрать, — тихо сказала Тиунова.

— «Расстригой» его в Новосибирске прозвали? — спросил Бирюков.

— Да, на барахолке такую кличку приклеили, а через Павлика и шабашники так называть Резванова стали. Он же волосатый, как поп, и всегда с крестом на шее.

— Каким образом Резванов в наемной бригаде оказался?

— Я уговорила Асатура Хачатряна взять Лешку подсобным рабочим, — Тамара потупилась. — Когда в церковь ездила, заезжала бывших соседей проведать и во дворе случайно Резванова встретила. Разговорились. Я стала хвалить деревенскую жизнь. Он заинтересовался и попросил для него подыскать здесь какую-нибудь денежную работенку. Я сказала, что в колхозе скотники, то есть животноводы, до зарезу нужны. Лешке эта работа не понравилась. Тут мне на ум пришли шабашники. Лешка обрадовался, говорит: «Во, это дело! С перелетными грачами можно за лето приличный навар подкалымить». Ну, вскоре и прикатил сюда. Первое время вроде хорошо работал, а потом Асатур мне жаловался, что работник он никудышный, и говорил, что выгонит Лешку из бригады.

— «Обыск» у вас сделали до приезда Резванова или после?

Тиунова задумалась:

— Наверное, через неделю после того, как я познакомила Лешку с Асатуром.

Бирюков поднялся:

— Тамара, сейчас мы с вами сядем в машину и поедем в районную больницу.

— Зачем?

— Дорогой объясню.

— Прямо сейчас надо ехать?

— Немедленно.

— Парик можно надеть?

— Ни в коем случае!

— Я стесняюсь без волос…

— Повяжите голову платком, вам перед народом выступать не придется. Только, пожалуйста, не пугайтесь.

Глава 13

Бирюков вел «Жигули» на предельно возможной в условиях райцентра скорости. Сидевшая рядом с ним Тиунова боязливо поглядывала на мелькавшие встречные машины и прижималась к спинке сиденья на виражах при обгонах. Несколько минут ехали молча. Видимо, не вытерпев напряжения, Тамара сказала:

— Ой, как быстро вы едете…

— Надо ковать железо, пока горячо, — не отрывая сосредоточенного взгляда от дороги, ответил Антон.

— А что мне делать в больнице?

— Ничего. Просто посидите на скамейке под окнами хирургического корпуса, чтобы Алексей Резванов увидел, что вы живы и здоровы.

— Лешка разве там? Что с ним случилось?

— Сам себя перемудрил, — уклончиво сказал Антон.

— А зачем ему меня видеть?

— Это, Томочка, пока секрет фирмы.

— Меня судить будут?

— Осудят того, кто вас чуть до беды не довел.

— А мне что же теперь делать?

— Следователь запишет ваши показания, и поедете домой, в Березовку. Выйдете замуж за Гуманова, если захотите, и будете с ним жить да не тужить.

— Откуда вы про Гуманова знаете? — удивилась Тиунова.

Бирюков, с прищуром глядя на дорогу, улыбнулся:

— Работа у меня такая.

— Женю теперь и калачом ко мне не заманишь.

— Чего манить — сам придет. Парень он, чувствуется, порядочный. Такой жену в обиду никому не даст, любому черту рога сломает.

— Грубоватый он маленько… — Тамара помолчала. — Резкие словечки часто с языка срываются.

— Это в одиночестве разбаловался. Заведет семью, попридержит язык.

Тиунова глубоко вздохнула:

— Может быть. Ой, как стыдно… Наделала переполоху. И что, дуре, втемяшилась в голову нечистая сила?..

— Рассказали бы сразу правду участковому Кротову, тот бы скоренько всю нечисть прибрал к рукам.

— Близок локоть, да не укусишь… Если бы не смерть деда Глухова, может, я и не перепугалась бы так сильно…

— Что, смерть Глухова? — быстро спросил Антон.

— Вернувшись в Березовку после операции, Иван Серапионыч травки у меня попросил. Сделала успокаивающий отвар, старик немножко попил и… умер. Правда, говорят, его в безнадежном состоянии врачи домой отправили, но мне от этого не легче. И зачем, ненормальная, взялась лечить?..

Тиунова, нахохлившись, замолчала. Впереди, среди разлапистых старых сосен, показались двухэтажные корпуса районной больницы. Попросив Тамару посидеть в машине, Бирюков прежде всего зашел к судебно-медицинскому эксперту. Борис Медников настойчиво что-то искал в своем столе. Антон поздоровался с ним за руку:

— Что, Боренька, ищешь?

— Сигаретку где-то прятал, да не могу найти, — судмедэксперт сокрушенно кашлянул: — Ладно, не буду сегодня никотином травиться, подольше проживу.

Антон присел к столу возле телефона:

— Боря, помнишь старика Глухова из Березовки?

— «Скорпионыча», причастного к кухтеринским бриллиантам?

— Да.

— Помню, лечился у нас.

— Когда он умер, вскрытие было?

— Его вскрывали на операционном столе за несколько дней до смерти. Рак желудка — в последней стадии. Старик со слезами выпросился из больницы, чтобы умереть в родной деревне.

— Понятно. Как состояние Павлика Тиунова?

— Выкарабкается, кризис миновал. Но сегодня разговаривать с ним тебе не разрешат. Рано еще.

— Позже переговорим. Алексей Резванов как себя чувствует?

— Курит втихаря, разгильдяй, в палате. С этим можешь хоть до вечера болтать, — Медников уставился на Антона. — Чего допрашиваешь? Нашел Тиунову?

— Нашел. В машине у меня сидит.

— Значит, вскрывать не надо?

— Нет.

— Хочешь анекдот про летающего крокодила?..

— Я уже три раза от тебя это сочинение слышал.

— Давно вместе работаем. Пора менять репертуар или разбегаться. Что, по-твоему, лучше?

— Лучше измени репертуар, — улыбнулся Бирюков, снял телефонную трубку и торопливо набрал номер следователя Лимакина. Услышав ответ, коротко доложил о том, как чуть ли не случайно отыскал Тамару Тиунову.

— Поздравляю с успехом! — обрадовался следователь. — А я успел провести дактилоскопическую экспертизу сигаретной коробки из кармана Гайдамачихиного платья. Результат интересный: и Алексея Резванова отпечатки пальцев есть, и Павлика Тиунова.

— Прекрасно! Петя, разреши мне сейчас этого Алеху вызвать на откровенность…

— Чем ты его вызовешь?

— Имею прекрасный замысел.

— Стоит ли торопиться?

— Душа горит, понимаешь…

Лимакин помолчал:

— Ты, кажется, сегодня на взлете, как влюбленный.

— Угадал! А ты, чувствую, уже отлетался?

— Да нет, как говорит Боря Медников, в анекдоте о крокодиле, еще маленько полетаю, но… низэнько-низэнько…

Антон хохотнул:

— Расправляй, гражданин следователь, крылья! Ну, что? Иду к Резванову?..

— Иди. Чуть позднее я тоже наведаюсь к нему.

Бирюков резко опустил трубку на телефон, шутливо махнул судмедэксперту пальцами и вышел из кабинета. Нахохленно сидящая в машине Тиунова встретила его молчаливо-тревожным взглядом.

— Тамара, Павлик курит? — сразу спросил ее Антон.

— Никогда в жизни не курил.

— Молодец Павлуша! — Бирюков показал на одну из скамеек под окнами хирургического корпуса. — Сейчас, Томочка, садитесь вон туда и отдыхайте. Из окна напротив, на первом этаже, на вас должен посмотреть Алексей Резванов. Ни слова ему не говорите. Можете только рукой махнуть, будто узнали его и шлете привет. Понятно?

На носу Тиуновой вновь выступили веснушки.

— Понятно, — еле слышно проговорила она.

— Не пугайтесь, пожалуйста. Страшного абсолютно ничего не будет. Алексей глянет на вас и мигом исчезнет. Ну, благословите меня?..

Тиунова растерялась:

— Я не умею благословлять. Я только утреннюю и вечернюю молитвы знаю.

Антон улыбнулся:

— Это, Томочка, к слову так говорится.

Резванов по-прежнему скучал в палате один. Только теперь он не покуривал тайно в окошко, а, заложив руки за волосатый затылок и вытянувшись вдоль кровати, лежал на спине. Испуганно глянув на вошедшего Бирюкова, Алексей сморщил прыщеватое лицо и уставился болезненным взглядом на загипсованную ногу. Бирюков, придвинув возле кровати поближе к окну табуретку, сказал:

— Итак, Леша, могу тебя обрадовать. Павлик Тиунов пришел в сознание и наверняка будет жить.

Резванов промолчал, словно сказанное его не касалось.

— Ты, кажется, не рад? — спросил Антон.

— Он, козел вонючий, на тот свет меня чуть не отправил, а я должен аплодисментами его выздоровление встречать, — не отрывая взгляда от ноги, пробурчал Алексей.

— В этом надо еще разобраться: кто из вас кого хотел на тот свет отправить.

— Кто за рулем сидел, тот и правил бал.

— Руль можно и со стороны подвернуть…

— Мне еще не надоело жить.

— Ты и не намеревался сводить с жизнью счеты. Ты, Лешенька, хотел другу рот закрыть.

Резванов скосил на Антона недобрый взгляд:

— Нужен мне такой друг, как козе — баян. Чего ему рот закрывать?

— Чтобы Павлик не проболтался, что ты вымогал у Тамары деньги.

— Нужны мне Томкины копейки, как…

— Попу — гармонь, икона — папуасу? Знаю я, Леша, этот набор фраз. А ты не копейки, десять тысяч рубликов хотел у Тамары на хапок сорвать. Неужели не совестно? Тамара тебе, как порядочному человеку, помогла устроиться в наемную бригаду, а ты отблагодарил ее, называется…

— Я без Томки мог дотолковаться с Асатуром.

— Асатур тебя, мошенника, близко бы к строительной бригаде не подпустил.

— Какой я мошенник?

— Самый настоящий. И мошенник, и вымогатель, и даже… убийцей чуть не стал. Мало, видно, тебе ума вкладывали на барахолке за отечественные пластинки с импортными наклейками.

— Какие пластинки?

— Которыми ты спекулировал.

Резванов ошарашенно повернулся к Бирюкову.

— Что, Леша, будто новорожденный младенец, глаза раскрыл?.. — Антон сделал паузу. — Думал, забрался в глухую деревню и все концы от городских похождений в воду канули? Нет, дружок, здесь милиция тоже не в бирюльки играет.

— Конечно, вы сейчас можете что угодно мне пришить, — обиженно пробурчал Резванов.

— Я не в ателье работаю, где шьют по заказу, — сухо сказал Бирюков.

— Павлик сам говорил, что довел Томку до самоубийства.

— А Тамара говорит, что «нечистая сила», нарядившаяся в украденное из сундучка старушечье платье, десять тысяч у нее вымогала. Кстати, в кармане этого платьишка сигаретная коробка «Космоса» обнаружена, на которой сохранились твои пальчики. У тебя следователь снимал отпечатки пальцев?

— Ну и что?..

— Экспертиза — штука точная.

— И больше ничьих отпечатков на той коробке нет? — с ехидцей ухмыльнулся Резванов.

— Есть Павлика Тиунова, — спокойно ответил Антон. — Но, во-первых, Павлик не курит, и, отправляясь на «дело», ему брать с собой сигареты никакой необходимости нет. Во-вторых, старушечье платье Павлику — за глаза и выше, а тебе — в самый раз. Соображаешь, что к чему?..

Резванов долго молчал. Наконец опять ухмыльнулся:

— Как Томка могла рассказать, что у нее, вымогали деньги, если Павлик довел ее до самоубийства?

Антон грустно посмотрел в тревожно бегающие бесцветные глаза Резванова:

— Ну и настырный же ты, Леша. Ничего подобного Павлик тебе не говорил. Ты сам видел через окно, как при свете лампадки Тамара хотела повеситься и упала на пол. Утром следующего дня до Серебровки донеслись разговорчики, что вроде бы она утопилась в Потеряевом озере. И тут ты с перепугу решил пустить в речку с Крутихинского моста Павлика, чтобы он тебя не выдал. А Тамара, кстати говоря, жива и здорова… — Бирюков, поднявшись с табуретки, подошел к окну. — Вон она сидит на скамейке. Приподнимись, погляди…

Резванов, мучительно морщась, придвинулся на край кровати и высунул косматую голову в окно. Напряженно застывшая Тиунова, увидев его, побледнела так, что веснушки на ее курносом лице стали видны издали. Но у нее все-таки хватило силы натянуто улыбнуться и махнуть Резванову рукой. Тот отшатнулся от окна, будто ему залепили хлесткую пощечину.

— Убедился? — спросил Антон.

Резванов вытащил из-под подушки измятую пачку сигарет, пошарив по карманам полосатой пижамы, нашел коробок спичек и бесцеремонно закурил. Несколько раз подряд жадно затянулся.

— Все равно в вымогательстве вы меня не запутаете, — хрипло проговорил он.

Бирюков нахмурился:

— Поверь, я не собираюсь ни в чем тебя путать. Ты сам запутаешься на допросе у следователя. Но тогда, Леша, будет поздно. Отвечать, дружок, придется не за вымогательство, где, в общем-то, пустяковое наказание. Будешь ты нести ответственность, говоря юридическим языком, за умышленное причинение Павлику Тиунову тяжкого телесного повреждения, опасного для жизни. По этой статье потолок — восемь лет. Благодари судьбу, что Павлик остался жив, иначе ты мог бы достукаться до двенадцати годиков лишения свободы. Сколько тебе сейчас лет?

— Двадцать скоро будет.

— Рановато свернул на обочину жизни. Неужели ты на самом деле верил в успех своей авантюры? Ну, какой чудак, скажи откровенно, преподнесет тебе десять тысяч на красивом блюдечке?

— Томка трусиха, могла и преподнести колдовские деньги. Они ведь шутя ей достались от ведьмы.

— Это пенсия Гайдамаковой за погибшего сына. Почти сорок лет старушка копила, чтобы добрая память о сыне на земле осталась.

Резванов исподлобья посмотрел на Бирюкова:

— Откуда я знал про пенсию? В Серебровке только и болтали о ведьмином завещании. Дескать, вот отвалился Томке Тиуновой дармовой кусок.

— У завистников длинные языки.

— Ну и что мне теперь, капитально сидеть?

— Пока лежи, поправляйся, — Бирюков встретился с Резвановым взглядом. — Скажи, Алексей, где твой крестик?

Резванов нехотя сунул руку в карман пижамы и вытащил оттуда тонкую золотую цепочку с небольшим крестиком.

— Почему снял с шеи? — спросил Антон.

— Не хотел перед следователем козлом выглядеть.

— Значит, понимаешь, что такие штучки не совместимы с грязной совестью?

Резванов промолчал. Словно легок на помине в палату вошел следователь Лимакин с неизменным своим портфельчиком.

— Не наговорились еще? — спросил он.

— Все, мы с Алексеем нашли общий язык, — ответил Бирюков. — На этом свою миссию заканчиваю.

Лимакин посмотрел на мрачного Резванова:

— Будете менять показания?

— Буду, — чуть помолчав, тихо ответил тот.

Следователь повернулся к Антону:

— Предупреди Тиунову, чтобы подождала меня. Тоже надо допросить.

— Тамара уже предупреждена.

Остаток дня Бирюков провел в райотделе. Настроение было приподнятое. Радовало, что начавшееся столь загадочно происшествие обошлось без трупов. Лишь перед концом работы он почувствовал тревожное беспокойство и тут же поймал себя на мысли, что с нетерпением ждет обещанного звонка Зорькиной. Однако Марина почему-то не звонила. Антон полистал телефонный справочник и стал набирать номер экономиста Березовского колхоза. Телефон оказался занятым. Антон накрутил цифры вторично — в трубке опять зачастили короткие гудки. Он опустил трубку на аппарат, чтобы чуть позднее сделать третью попытку, но телефон вдруг зазвонил сам.

— Уголовный розыск, Бирюков, — привычно ответил Антон.

— Здравствуйте, — послышался знакомый женский голос. — Это Вера Барабанова. Узнали?

— Узнал, Верочка. Здравствуйте, хотя мы с вами сегодня уже здоровались.

В трубке раздался тяжелый вздох:

— Ой, все перепуталось в доме… Товарищ Бирюков, у меня паспорт украли.

Антон нахмурился:

— Когда? Где?

— Дома. Утром был на месте, а после вашего посещения — исчез. Вам не кажется это странным?

— Верочка, я разыскиваю воров, а сам не ворую.

— Ужас… Все-таки посмотрите, ради Бога, у себя по карманам.

— Сегодня, кажется, не первое апреля?..

— Товарищ Бирюков, вполне серьезно вас прошу.

Антон прощупал карманы пиджака — никакого паспорта там, конечно, не было.

— Вынужден, Верочка, огорчить. Мои карманы чисты, как душа младенца.

— Ужас! Что теперь мне делать?

— Обратитесь в милицию, к начальнику паспортного стола.

— А если сейчас к вам приеду? Можно?..

— Приезжайте, пока я здесь.

В трубке сразу запикали гудки отбоя. Бирюков, откинувшись на спинку стула, задумался. Что-то странное показалось ему в этом внезапном звонке. Как-то необычно говорила Вера Барабанова, но в том, что это был ее перепуганный тревожный голос, сомнения не было. Буквально через полминуты телефон зазвонил вновь. Бирюков настороженно ответил и сразу узнал голос Зорькиной.

— Антон, до тебя невозможно дозвониться, — с упреком сказала Марина. — С кем ты так долго разговаривал?

— Сначала к тебе безуспешно названивал, потом мне позвонили.

— А какой Верочке свиданье назначил?

— Ты подслушивала?

— Зачем? Я без подслушивания, как тетя Броня Паутова, насквозь все вижу и слышу.

— Наверное, твой телефон подключился во время моего разговора с Верой Барабановой?

— Не гадай, все равно не угадаешь. Паспорт не нашел в карманах?

— Нет.

— Поищи еще раз.

Бирюков уловил в тоне Зорькиной игривость.

— Марина, это ты говорила со мной голосом Веры, — почти наугад сказал он.

Зорькина весело рассмеялась:

— Здорово напугала?

— Ну, погоди!.. До сих пор дрожу. Как узнала, что сегодня был у Барабановой в доме?

— Звонила Верочке, чтобы повлияла на Тамару — ничего от тебя не утаивать. А она говорит, что ты без моей поддержки управился. Антон, все ли хорошо с Тамарой?

— Нормально. Трупов не будет.

— Значит, крепко я наколдовала?

— Очень!

— Возьми в помощники — разом покончим с преступностью.

— Беру! Когда приедешь?

— Не знаю, Антон…

В голосе Марины вроде бы мелькнула неуверенность.

— У тебя что-то случилось? — тревожно спросил Бирюков.

— Игнат Матвеевич сегодня с самого утра со мной не разговаривает.

— Это он от расстройства, что скоро останется без экономиста, понтирует.

— Ты ему рассказал?

— Конечно.

— Ох, кажется, поторопился.

— Что, сердце красавицы склонно к измене?

— Почему?

— Уже передумала?

— Нет, но…

— Марина, никаких «но»! Я сейчас кладу трубку и мчусь на «Жигулях» в Березовку, чтобы утром вернуться сюда вместе с тобой…

— Не будем раздувать прежде времени рекламу. Лучше я сама завтра приеду по делам в райцентр.

— Паспорт не забудь.

— Не забуду.

— Где тебя встретить?

— Встречать не надо. Как освобожусь, сразу тебе позвоню. А теперь клади трубку.

— Клади ты первая.

— Антон, будь джентльменом…

Они долго еще препирались друг с другом и в конце концов положили телефонные трубки разом. На следующий день Марина позвонила Антону ровно в полдень. Встретились они у входа в райисполком под золотистой вывеской ЗАГС.

* * *

Ясным солнечным днем в конце августа, когда сенокосная страда уже завершилась, а уборочная еще толком не началась, Антон с Мариной ехали вдвоем на отцовских «Жигулях» в березовку. Одетая в белое нарядное платье, Марина бережно держала на коленях сумочку, где лежало только что полученное Свидетельство о заключении брака.

Антон ласково посмотрел на Марину:

— Не жалеешь, что сменила свою красивую фамилию?

Она весело крутнула головой:

— Ни капельки! Только, по-моему, в загсовских документах я от волнения расписалась «Бирукова».

— Первый блин всегда комом.

— Блины-то у меня всегда нормальными получаются, а вот тут маху дала…

С магистрального шоссе свернули на старый тракт, по которому обычно возвращались из загса все березовские молодожены. Вырвавшись из узкой лесной просеки, машина взбежала на полого возвышающийся берег Потеряева озера. У проулка, на въезде в село, стояла большая праздничная толпа.

— В чем дело, земляки? — останавливая машину, спросил Антон. — Что за демонстрация?

Словно в ответ ему, стоявший впереди всех Арсентий Ефимович Инюшкин растянул до отказа малиновые меха и торжественно ахнул на двухрядке туш. Антон с Мариной вылезли из машины. Их сразу окружили ликующие селяне. Не успевая пожимать тянущиеся к нему руки, Антон весело отшучивался.

Внезапно откуда-то сбоку раздался громкий жизнерадостный возглас:

— Игнатьич! Обрати внимание на мой свадебный сурприз!..

Антон удивленно повернулся и от души захохотал. Никогда не унывающий «главный специалист района по летающим тарелкам» Иван Васильевич Торчков, прозванный с давних пор в Березовке Кумбрыком, безмятежно улыбаясь, держал над головой транспарант своего собственного изготовления. На длинном куске фанеры крупными кривыми буквами было начертано древесным углем:

ИЩО ОДИН ПЕТУХ АТКУКАРЕКАЛ!

_____________

1985 г.

Content

Михаил Черненок

― ТОЧКИ ПЕРЕСЕЧЕНИЯ ― Повесть

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава Х

Глава ХI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

― ЗАВЕЩАНИЕ ― Повесть

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13