Николай Леонов, Алексей Макеев

Гуров не церемонится

© Макеев А., 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

* * *

Застолье в загородном доме Игоря Петровича Болотина, одного из богатейших людей России, по случаю его дня рождения явно удалось. В доме Игоря, точнее в саду, в беседке и рядом с ней, где и проходил праздник, собрались только близкие имениннику люди, а, поскольку весна, хоть и поздняя, в этом году теплом не баловала, то все надели джинсы и свитера, то есть обстановка была самая неформальная.

Лев Иванович Гуров, отдавший должное угощению, но всему понемногу из-за своего панкреатита, в общем разговоре не участвовал, а, присев под деревом в плетеное кресло, наблюдал за своей женой Марией, которая возилась с обожавшими ее маленькими дочками Болотина. «А может, все-таки нужно было нам тогда завести детей? – думал он. – Не так уж много лет нам в то время было. И сейчас Мария уже со своим ребенком возилась бы. Хотя… Что теперь-то об этом сожалеть!» Переведя взгляд на беседку, Лев Иванович увидел, что Болотин кивнул ему, указав в сторону сада, давая понять, что им нужно поговорить наедине.

Гуров поднялся и неторопливо направился в глубину сада, недоумевая, что же такое могло случиться у Игоря, потому что после некоторых событий, которые их и сдружили, он порекомендовал Болотину на должность начальника службы безопасности очень надежного и знающего человека, своего давнего знакомого, в порядочности которого не сомневался. Правда, Игорь еще не оставил надежду перетащить Гурова к себе на должность заместителя по вопросам безопасности, суля хороший оклад и все остальное, к тому прилагающееся. Но, зная характер Левы, особо не настаивал, рассуждая так: предложение было сделано, срок оферты – неограничен, а уж когда Гуров дозреет до того, чтобы принять его, это Льва Ивановича, дело.

– Что у тебя стряслось? – спросил Гуров, когда Болотин догнал его.

– У меня? – усмехнулся Игорь. – С тех пор как у меня в друзьях полковник-важняк из Главка, тем более что это сам Гуров, у меня по определению ничего случиться не может – нема дурных со мной связываться.

– Сплюнь, а то сглазишь, – посоветовал Гуров, и Игорь суеверно трижды плюнул через левое плечо. – Тогда к чему эти тайны мадридского двора?

– Скажи, Лева, тебе фамилия Савельев ничего не говорит? – спросил, в свою очередь, Болотин.

– А он из наших или из ваших? А то фамилия распространенная, – поинтересовался Гуров.

– Из наших, – ответил Болотин.

– Ну, тогда извини, – развел руками Гуров. – Я в нашей российской бизнес-элите слабо разбираюсь. Или он к ней не относится?

– Относится, но он не из первого эшелона, – сказал Игорь. – У Савельева значительное состояние, только не светится он нигде: ни на телевидении, ни в прессе. Он вообще очень замкнуто живет.

– Скромность обуяла? – хмыкнул Гуров.

– Нет, внешность подвела, – покачал головой Болотин. Как он объяснил, когда-то во время пожара Савельев сильно пострадал, вот шрамы на лице и остались. – В общем, если встретишься с ним, сам поймешь.

– А зачем мне с ним встречаться? – недовольно поинтересовался Гуров. – Частным сыском я не занимаюсь, а если у него что-то произошло, то пусть нажимает на все свои связи и ставит под ружье хоть всю полицию Москвы.

– Да нельзя ему в полицию обращаться, – вздохнул Игорь. – Короче, о том, что произошло, знают только в его семье, в смысле, охрана и прислуга, естественно, тоже в курсе. А из посторонних – только я, потому что он о нашей с тобой дружбе знает, вот и попросил помочь.

– Комиссионные с него возьмешь? – пошутил Гуров и по хмурому взгляду Болотина понял, что сказал что-то не то. – Так, что у него случилось такого, что он в полицию обратиться не может? – уже совсем другим тоном спросил Лев Иванович.

– У него детей украли, – объяснил Болотин. – Им по полтора годика, мальчик и девочка, близнецы.

– Господи! Какое счастье, что у нас с Машей нет детей! – невольно воскликнул Гуров. – Нет, я, конечно, понимаю, что дети – это самая большая радость для человека, но и самое уязвимое его место, такая болевая точка, что надави на нее, и человек последнее с себя снимет и отдаст, чтобы только с ними ничего не случилось. – Болотин в знак согласия покивал. – Ну, теперь я понимаю, почему он боится в полицию обращаться. А когда это произошло? Требования какие-нибудь уже выдвигали? Выкуп или еще что-то?

– Это произошло месяц назад…

– Месяц?! – удивился Лев Иванович.

– Да, месяц! И записку оставили: «Жди! Если сунешься к ментам, детей живыми не увидишь!»

– И они целый месяц ждут?! – приподнял брови Гуров.

– Савельев напряг свою службу безопасности, потому что даже частных детективов побоялся нанимать, но… – Болотин развел руками. – Вот он и обратился ко мне, чтобы я его с тобой свел. Я предупредил его, что ты частным сыском не занимаешься, но он попросил, чтобы ты просто посмотрел все отчеты и подумал, что еще в этой ситуации можно сделать.

– Конечно, посмотрю, – твердо пообещал Лев Иванович. – Так, сегодня у нас суббота… Я вечерком изучу документы, а завтра, если до чего-нибудь стоящего домыслюсь, могу с ним встретиться.

– Тогда, как уезжать будешь, я тебе «дипломат» с бумагами отдам – ксерокопии, естественно. А ты уж подумай, чем ему помочь можно.

– Я ему обязательно помогу! Господи! В каком же аду они живут этот месяц! А что вообще представляет собой этот Савельев? – спросил Гуров.

– Скажу сразу: я с ним дел не веду – разные у нас сферы деятельности. Да и знакомы-то шапочно, хотя и соседствуем в одном поселке – он здесь где-то года четыре назад дом купил. Но, когда он ко мне со своей бедой пришел, я тут же пообещал сделать все, что в моих силах, – сам понимаешь, что я в этот момент о своих принцессах подумал. Представил себе, что было бы со мной, если бы их украли. Да я бы просто с ума сошел! А о матери и говорить-то нечего!

– Да, бедная женщина, – посочувствовал Лев Иванович жене Савельева. – А что еще ты о нем знаешь?

– Слышал только, что бизнес свой он ведет честно.

– И налоги честно платит? – усмехнулся Гуров.

– Чего не знаю, того не знаю, но вот что его слову можно верить – это точно. Если он что-то пообещал, сделает обязательно, потому-то сгоряча ничего не говорит. Выслушает, возьмет время на обдумывание и только потом ответит «да» или «нет».

– То есть это не месть человека, которого он подставил, – понял Лев Иванович.

– Да, этого за ним не водится, – подтвердил Болотин. – Ладно, пошли, а то нас там уже хватились, наверное.

Вернувшись домой, Гуров открыт переданный ему Игорем «дипломат» и, несмотря на ворчание жены, что ему, дескать, и в наиредчайшие выходные покою не дают, углубился в изучение документов. Мысль о том, чтобы объяснить Марии, чем он занят, ему и в голову не пришла. Во-первых, потому, что в подробности своих дел он жену не посвящал. А во-вторых, она своими ахами, охами и причитаниями по поводу похищения бедных малышей сбила бы ему весь рабочий настрой. А настроен Гуров был очень решительно.

Была уже глубокая ночь, когда он отложил последний документ и призадумался. Объем работы, который провернула за этот месяц служба безопасности Савельева, был колоссальным, особенно, если учесть, что работать приходилось в обстановке строжайшей секретности – а то вдруг похитители приравняют эти поиски к деятельности полиции, и это приведет к самым трагическим для детей последствиям. Люди Савельева не упустили ничего, отработали все, что возможно, а на выходе – ноль. И теперь Гурову предстояло решить, что еще можно сделать. Он тихонько, чтобы не разбудить спавшую жену, переместился на кухню и, приготовив себе чай, стал снова прокручивать в уме всю эту кошмарную историю.

Итак, все произошло чуть больше месяца назад. Сам Савельев был по делам за границей, а в доме оставались его жена с детьми, две горничные и двое охранников. Один охранник дежурил в сторожке возле ворот, а второй, как и горничные, спал в доме на первом этаже. Утром горничная, удивленная тем, что хозяйка так долго спит, а ночевала она в комнате детей, пошла туда, чтобы посмотреть, не случилось ли чего. И, как оказалось, случилось! Окно в детской было открыто, детские кроватки – пусты, а сама хозяйка лежала со скованными за спиной наручниками запястьями и с кляпом во рту, причем по следам ее жизнедеятельности (иначе говоря, ходила она под себя) было видно, что обездвижили и вообще вырубили женщину еще ранней ночью, если так можно сказать. Главным же была записка, в которой, как и говорил Болотин, родителям рекомендовалось ждать и не соваться к ментам. Освобожденная и приведенная в чувство мать была вне себя от горя и рвалась бежать на поиски детей. Охрана в этом случае, забыв о пиетете, снова скрутила хозяйку и срочно связалась со своим начальством, а уже оно сообщило обо всем Савельеву. Наплевав на дела, тот тут же вылетел в Москву.

Служба безопасности Савельева работала по схеме, то есть грамотно. Записи с камер слежения на самом доме и на въезде в поселок были изучены самым подробным образом, но результата это не принесло – чужих возле дома в ту ночь не было, а, поскольку жили Савельевы обособленно, то и в гости к ним никто не приезжал. Только накануне днем машина интернет-магазина привезла заказанные игрушки для детей – двух огромных медведей, но посыльный вошел с двумя большими коробками, которые на входе были тщательно досмотрены, и очень скоро с ними, уже пустыми, и вышел. Дети были в восторге от новых игрушек и вопили на весь дом. Разгулялись они вовсю, так что вечером мать с трудом уложила их спать – няни у детей временно не было. Собак в доме не водилось, так что поднять тревогу было некому, а вот привезенная овчарка след, который, по идее, должен был вести от окна куда-то за пределы участка, не взяла. Срочно организованные поиски во всех направлениях ничего не дали: ни человеческих следов, ни следов протекторов от машины не нашлось. Словно бестелесный дух детей украл. Или ниндзя какой-нибудь, который передвигается по воздуху аки посуху.

Из поселка до трассы вела только одна дорога, от нее ответвлялись несколько проселочных, и вдоль них все обыскали самым тщательным образом, но безрезультатно. По трассе в обе стороны были опрошены все, кто работал в ту ночь: служащие АЗС, гаишники, продавцы круглосуточных магазинов и забегаловок, но никто не видел машины с детьми. Хотя… Тот подонок, что их похитил, мог их и в багажник засунуть, с такого станется! Но! А если бы его гаишники тормознули? И предложили багажник открыть? Что тогда? Ведь ни одной машины с «козырными» номерами в ту ночь на посту ГИБДД, расположенном на выезде с дороги на трассу, зафиксировано не было. То есть они не выезжали из поселка, а вот въезжало таких сколько угодно.

Аэропорты тоже без внимания не остались. Были получены списки всех пассажиров, кто в ту ночь вылетал с детьми за границу, но близнецов такого возраста среди них не было. Поезда тоже тщательно проверяли, и снова безрезультатно. Да, по правде говоря, нужно быть последним кретином, чтобы отправиться куда-то по железной дороге с малышами, потому что в полтора года дети уже, по идее, должны понимать, где родная мама, а где чужая тетя или дядя, будут капризничать, плакать, чем привлекут внимание. А на снотворном их тоже долго не продержишь, потому что опять-таки подозрительно: а чего это дети все время спят? Нет, поезда отпадают. Электрички? Тоже сомнительно, и по той же причине – близнецы всегда невольно привлекают внимание. Значит, только машина. Но откуда она взялась, если поселок покидали только его обитатели: господа – на автомобилях, а прислуга – на своих двоих до ближайшей остановки автобуса.

Возникала естественная мысль: а не были ли дети спрятаны в одном из домов поселка, чтобы потом, когда страсти улягутся, спокойно вывезти их оттуда. Но люди Савельева и эту возможность отработали: среди документов имелся перечень владельцев домов с указанием, кто и где находился той ночью, да и люди были порядочные, из тех, кто не станет заниматься киднеппингом. Да и потом, зачем им ждать целый месяц? Ну, выдвинули свои требования, получили деньги на какой-нибудь счет в офшорном банке, а потом, перебрасывая их со счета на счет, запутали следы так, что днем с огнем не найти. А если детей уже нет в живых? Возможный вариант. Но когда это похитителей останавливало? Если дело только в деньгах, то эти подонки ведут себя совершенно нелогично. А вот если здесь замешано что-то личное, то это объясняет все! Но узнать о том, кому же Савельев так сильно дорогу перешел, можно только у него самого, значит, завтра нужно с ним встретиться с соблюдением всех возможных правил конспирации, чтобы невольно еще больше не обострить ситуацию.

Гуров достал из документов визитку Савельева и отложил ее в сторону. Собирая разложенные на столе бумаги, он взял фотографию малышей и невольно умилился: две очаровательные детские мордашки в обрамлении черных кудряшек радостно улыбались в объектив, сияя темно-карими глазами. «Господи! Маленькие! Вам-то за что все это?» – покачал он головой и убрал документы в сейф.

Засидевшийся накануне допоздна Гуров был разбужен ни свет ни заря телефонным звонком и, когда тянулся к трубке, успел сонно подумать, что уже давненько его так, в порядке аврала, не поднимали – все-таки положение уже не то. И этот очень ранний телефонный звонок говорил о том, что случилось нечто экстраординарное.

– Лева! – взволнованно прокричал в трубку Орлов. – Да очнись же ты, черт бы тебя побрал!

– Излагай! – пробормотал Гуров. – Где горит?

– У нас горит! Этой ночью пытались убить Савельева Николая Степановича. Слышал о таком?

– Что?! – заорал Гуров, взвившись над кроватью, чем разбудил жену, которая, пусть и негромко, чтобы не отвлекать мужа от разговора, начала ругаться.

– Значит, слышал, – понял Петр. – Где он живет, знаешь?

– Да знаю! Знаю!

– Хорошо! Тогда собирайся мухой и дуй в больницу, что прямо по этой трассе на въезде в Москву. Сам он без сознания, но вот один из охранников более-менее в порядке и сможет тебе хоть что-то рассказать. И Христом Богом прошу тебя, выложись ты по полной! А то последствия для меня могут быть самые плачевные.

– Все настолько серьезно? С чего бы это? – насторожился Гуров.

– А с того, Левушка, что фирма у Савельева очень скромно называется «ЗАО «Сибирь-матушка», но вот деньги, причем чистые, там крутятся такие, что к нему, бывает, и губернаторы на поклон идут, чтобы в долг попросить. Так что замминистра, которого среди ночи подняли, рвет и мечет. Он позвонил мне домой и потребовал самого наилучшего профессионала, то есть тебя, и я за тебя, как за самого себя, поручился. Пообещал, что ты очень оперативно во всем разберешься. Главное, чтобы все было тихо, никакого скандала, никакой огласки – упаси бог, если журналюги что-то пронюхают. И еще: постарайся с этими людьми поладить и на мелкие нарушения закона внимания не обращай – они там все люди простые, так что ты уж характер свой попридержи, а то ведь урожай шишек мне на свою голову собирать придется.

– Еду! – ответил Гуров и стал спешно собираться.

Глядя, как супруг мечется по квартире, Мария не выдержала и сварливо сказала:

– А я-то, наивная, размечталась, что у тебя в кои-то веки выдались целых два выходных дня подряд, которые можно было бы провести вместе. На крайний случай к Стасу на дачу съездить. Так нет! Позвонил кто-то, и ты тут же неизвестно куда срываешься. Я так надеялась, что в этот раз обойдется без происшествий, без экстренных вызовов на работу, без командировок. Скажи, в нашей семье когда-нибудь будет покой?

Гуров резко повернулся к жене и жестко сказал:

– Во-первых, Маша, выходя за меня замуж, ты знала, кем и где я работаю. Так что бачили оченьки, шо куповалы. А во-вторых, это звонил Петр. Произошло нападение на человека, у которого месяц назад украли детей! Мальчика и девочку! Близнецов полутора лет! И предупредили, чтобы не обращался в полицию, а то живыми детей не увидит! Он целый месяц ждал! А потом, когда сил ждать больше уже не было, попросил меня посмотреть документы! Только посмотреть! И посоветовать, что можно сделать! Я не знаю, откуда произошла утечка информации и связано ли это нападение со мной, но этой ночью его попытались убить. И я не успокоюсь до тех пор, пока не найду тех подонков, кто это сделал.

Он отвернулся от жены и продолжил сборы. В этот момент сзади него раздался сдавленный вскрик. Он быстро обернулся и увидел, что поднявшаяся было Мария рухнула обратно на кровать, и теперь сидит, прижав руки к груди, а в глазах у нее стоят слезы.

– Левушка! Пусть бог меня накажет за такие слова, но хорошо, что у нас нет детей, – рыдающим голосом проговорила она. – И как же ты был прав тогда, много лет назад, когда убедил меня не рожать, говоря, что при твоей работе это очень опасно. Если бы такое случилось с нашим ребенком, я бы этого не пережила. Пообещай мне, что ты найдешь того, кто это сделал!

– Можешь не сомневаться! Найду! – сказал, словно поклялся, Гуров.

В приемном покое больницы в этот час было пусто и тихо. Лев Иванович уже собрался спросить, где находится Савельев, когда его окликнули по имени. Повернувшись, он увидел полковника в отставке Сергея Владимировича Тимофеева, своего бывшего коллегу, с которым они в одно время работали в МУРе, но не дружили, и даже не приятельствовали. И не то чтобы Гуров его не любил, он уважал его за честность и порядочность – этого у Тимофеева отнять было нельзя, но работником он был средненьким, звезд с неба не хватал, и Льву Ивановичу было с ним просто неинтересно общаться.

– Лева, – сказал тот, протягивая бывшему коллеге медицинский халат, – ты ведь Савельева ищешь? – Гуров в знак согласия кивнул, и Тимофеев объяснил: – Я начальник его службы безопасности. Пойдем, тебя уже ждут.

«Каков поп, таков и приход, – невольно подумал Гуров. – Будь Савельев из первого эшелона, у него и работники были бы соответствующие, а не это пустое место. Хотя и сам Болотин в свое время тоже неслабо лопухнулся со своим начальником службы безопасности, а вот у Тимофеева люди выложились по полной. Значит, научился он все-таки чему-то после того, как я в Главк ушел. А может, просто народ толковый собрал. Ладно, разберемся».

– Кто ждет? Врачи? – уточнил он на всякий случай.

– Нет, здесь сейчас находится Леонид Максимович Погодин, друг и компаньон Николая Степановича, который его сюда и привез. Как он сказал, ему о многом надо с тобой поговорить, но я хочу тебя предупредить, что человек он непростой, так что ты постарайся найти с ним общий язык.

– Что? Пальцы веером? – неприязненно спросил Гуров.

– Сам увидишь, – нехотя отозвался Тимофеев.

– Я им нужен больше, чем они мне, – огрызнулся Лев Иванович. – Так что пусть это они постараются со мной общий язык найти!

В коридоре возле двери операционной на двух стульях, потому что на одном не поместился бы, сидел мужчина лет пятидесяти, одетый довольно просто: в джинсы, пуловер и черную лайковую куртку, да вот только один его пуловер стоил больше, чем костюм Гурова. Он не был толстым, он был крупным и, очевидно, сильным физически. Он о чем-то напряженно думал, а неподалеку от него стояли несколько парней и, посматривая в его сторону, явно ждали приказа. Когда Гуров и Тимофеев подошли к нему и он поднял на них глаза, похожие на отверстия двух пистолетных стволов, Лев Иванович мысленно хмыкнул: «Две ходки как минимум, и не по хулиганке».

– Леонид Максимович, это полковник Гуров Лев Иванович, о котором я вам говорил, – сказал Сергей Владимирович.

– Погодин, – представился мужчина, вставая, и оказался при этом на голову выше отнюдь не маленького Гурова. – Не обессудьте, но господином звать не буду. И не потому, что так тоскую о «товарищах», а просто для меня только один господин – бог. Обращение «Гуров» вас устроит? Или предпочитаете по имени-отчеству?

– Лучше по фамилии, – ответил Гуров, который разозлился оттого, что этот человек ему не нравился, а вот придраться было не к чему – к нему отнеслись весьма уважительно.

– Ну а вы можете ко мне обращаться, как вам удобно, – сказал Погодин. – Если не возражаете, мы с вами дождемся, когда закончится операция, а потом очень предметно побеседуем в доме Николая – нас там уже ждут.

– Для начала я хотел бы поговорить с тем охранником, что остался цел, – возразил Лев Иванович.

– Он сейчас спит после операции, – объяснил Леонид Максимович. – Но я могу передать все, что он сказал мне. Итак, Николай спал в кабинете – он у него на первом этаже находится, а его так называемая супруга, – с ненавистью выговорил Погодин, – на втором. И ноутбук у нее был включен на тот случай, если похитители передадут какое-то сообщение. И оно пришло. Она начала орать как резаная, все сбежались, и Колька тоже. Это была фотография. Я ее не видел, но, как сказали, там были дети с перерезанными горлами и приписка: «Тебя предупреждали. Если хочешь забрать их трупы, они в мусорном баке возле твоего офиса. Не успеешь, их утром вывезут на свалку», – ровным голосом рассказывал он.

А вот Гуров, услышав это, глухо застонал, мотая головой, а потом, не выдержав, выругался.

– Они хотели выманить его из дома, причем ночью, – процедил он сквозь зубы.

– Да! – кивнул Погодин. – И это им удалось. Когда мне сообщили об этой фотографии и приписке, а также о том, что он собирается немедленно выехать из дома всего с двумя охранниками, без машины сопровождения, я приказал задерживать его сколько получится, а сам со своими ребятами на двух машинах рванул к нему в поселок. Гнали как сумасшедшие. И, к счастью, почти успели.

– Что значит «почти»? – уточнил Гуров.

– Когда свернули с трассы на дорогу к поселку, то нажали на клаксоны и гудели постоянно. Думаю, это Кольку и спасло. То есть что его не добили.

– Так что же произошло? – нетерпеливо спросил Лев Иванович.

– Я в таких делах не специалист, однако ребятишки сказали, что гранату в машину бросили. Но, судя по тому, как она стояла, Олег – он за рулем сидел, – видно заметив что-то, резко затормозил и одновременно развернул машину вправо, чтобы принять удар на свою сторону, вот граната и взорвалась всего лишь рядом с машиной. А Валька, тот, что рядом с Олегом сидел, назад перегнулся и Кольку вниз постарался повалить, собой закрыв. Олежка погиб, а вот Валька, тот, надеюсь, оклемается, хотя у него вся спина осколками утыкана, как ежик иголками. А гад этот гудки наши не мог не слышать. Потому-то, видно, к машине и побоялся подходить, так, судя по следам на кузове, всю обойму расстрелял, причем целил, паскуда, именно в то место, где Колька обычно сидит, и сбежал – там же по обе стороны дороги лесопосадки. Наверное, машина у него неподалеку припрятана была. Подъехали мы, глядим: от Колькиной машины одно название осталось, Олег мертвый, Валька – без сознания, и Колька тоже. Он, видать, головой обо что-то сильно ударился, так что и башка, и лицо у него в крови были, да и костюм тоже. А еще могло осколками с пулями зацепить. Вытащили мы их, Олега на обочине положили, я полицию вызвал и одного парнишку оставил ее дожидаться, других – к Кольке в дом послал, а его самого с Валькой ко мне в машину положили, и погнал я в ближайшую больницу, то есть сюда. Вальку-то быстро прооперировали, а сейчас вот с Колькой занимаются.

– Какие прогнозы по поводу Савельева? – спросил Гуров.

– Только благоприятные, – твердо ответил Погодин.

– Откуда такая уверенность? – удивился Лев Иванович. – Врачи сказали?

– А я им предложил на выбор. – С этими словами Погодин достал одновременно из одного кармана банковскую упаковку тысячных купюр, а из второго – «вальтер». – Разрешение имеется, – предупредил он возможные вопросы Гурова. – Они подумали, посовещались и сказали, что вытащат Кольку. Правда, не больно-то я в их мастерство верю, но, главное, чтобы он жив остался, а уж вылечить мы его потом вылечим.

– А если бы они сказали, что ничего сделать не могут? Что тогда? – опять начал заводиться Гуров.

– А у меня, как и у Кольки, да и у всех нас, слова с делом никогда не расходятся. И они, видимо, это поняли, – спокойно ответил Леонид Максимович.

– Что? Никак лихие девяностые забыть не можете? – не удержался Гуров.

– А я их не застал, другим делом занят был, – равнодушно бросил в ответ Погодин, и Гуров, поняв, что тот в это время отбывал срок, поинтересовался:

– Там и с Савельевым познакомились?

– Колька никогда не сидел, – спокойно ответил Леонид Максимович. – Я с ним встретился, когда в его бригаду нанялся, но это разговор отдельный.

– Хорошо, отложим, – согласился Гуров. – Но предупреждаю, что вопросов у меня к вам будет много, если уж ему самому их сейчас задать нельзя.

– Отвечу на все, мне скрывать нечего, как и всем остальным, они, кстати, сегодня вечером прилететь должны.

– Вы имеете в виду других компаньонов Савельева? – уточнил Лев Иванович.

– Да! И можете даже не сомневаться, что мы за Кольку, если понадобится, вашу гребаную Москву наизнанку вывернем, но того, кто это все устроил, найдем, – угрожающе пообещал Погодин.

– Вы пыл-то поумерьте! Не дома! – недобрым голосом посоветовал Гуров, на что собеседник тяжело взглянул на него. – Скажите лучше, насколько вы в курсе произошедшего? Я имею в виду похищение детей.

– Целиком и полностью. Я же, как только об этом услышал, тут же из Хабаровска сюда вылетел, стал собственное расследование проводить, а еще мне докладывали все то же, что и Кольке, о чем он не знал, как и о том, что я в Москве.

– Какие-то странные у вас отношения, – заметил Лев Иванович. – С одной стороны, вы готовы за него столицу по кирпичику разнести. С другой – скрывали, что в городе. С чего бы это?

– Есть причины, но об этом позднее, – ответил Погодин, глядя за спину Гурова.

Лев Иванович обернулся и увидел, что из операционного блока вышел уставший хирург и, вытирая одной рукой пот со лба, направился к ним. В другой руке у него была кювета с четырьмя пулями.

– Ну? – нетерпеливо спросил Погодин. – Из какого кармана мне что доставать?

– Жив ваш друг и жить будет, – поморщившись от этой бестактности, ответил врач. – Если не считать легких травм, у пациента пулевое ранение левого бедра, но кость не задета. А вот три остальных – брюшной полости. В общем, покопаться нам пришлось изрядно. Сейчас его дошьют и отвезут в реанимацию, так что никаких посещений, вас туда просто не пустят. А вот уж, как в палату переведут, тогда и сможете его увидеть. Кстати, ваш первый раненый уже в палате.

– Спасибо, доктор, – сказал Погодин, протягивая ему деньги.

– Бросьте! – отмахнулся тот. – Думаете, если бы на месте вашего друга был кто-то другой, то мы его не вытащили бы? Вытащили! Работа у нас такая.

– Уже бросил, – сказал Леонид Максимович, опуская пачку денег доктору в карман. – Вы уж там сами как хотите, так и делите. Если лекарства какие-нибудь нужны, так вы только скажите какие, а мы их из любой страны мира привезем.

– Пока ему ничего особенного не надо, а из необходимого у нас все есть. А вот если еще что-то потребуется, то об этом вам уже его лечащий врач скажет. Кому пули отдать?

– Давайте мне, – сказал Гуров. – Я их сам на экспертизу отдам.

– С кем мне нужно согласовать, чтобы мои люди возле палаты Савельева стояли? – спросил Погодин.

– Я могу поставить здесь полицейский пост, – предложил Гуров.

– Не надо, мои ребятишки надежнее, – покачал головой тот.

– Ладно, сейчас я это организую, – пообещал Лев Иванович.

Из больницы они уехали только тогда, когда и пост возле отделения реанимации был выставлен, и Погодин все-таки прорвался туда, чтобы посмотреть на Савельева и убедиться, что тот жив. Очередная пачка купюр, уж неизвестно какого достоинства, перекочевала в карман срочно вызванного заведующего отделением реанимации, и ему было предложено сделать для Николая Степановича все, что только возможно. Кстати, Гуров тоже не упустил случая взглянуть на Савельева, оказавшегося очень худым человеком с изможденным лицом, и удивиться тому, что тот не избавился от застарелых шрамов от ожогов на лице. Он поинтересовался на этот счет у Погодина, а тот только вздохнул:

– Да говорили мы ему, и не раз, но Колька до ужаса боится общего наркоза. Все ему казалось, что уснет и не проснется. А теперь вот пришлось ему это испытать, и ничего, обошлось. Раньше-то они совсем страшные были, он их мазью одной мазал, так что прошли немного, – помолчав, Леонид Максимович спросил: – В моей машине поедем?

– Давайте каждый на своей, – предложил Лев Иванович.

– Ну, тогда держитесь за мной, – согласился тот и с неодобрительным видом покачал головой, взглянув на старенький «Пежо» Гурова, видимо, прикидывал, на сколько ему нужно будет сбавить скорость, чтобы тот за ним поспевал.

Лев Иванович не стал говорить Погодину о том, что прекрасно знает как дорогу в поселок, так и о роли Болотина в этой истории: мало ли как этот бывший, а может, и не бывший уголовник на это отреагирует? И вообще Погодин вызывал у Гурова чувства совершенно противоречивые: с одной стороны, восхищала его преданность другу, а с другой – то, что он втайне от него же проводил собственное расследование, наводило на нехорошие мысли. Не понравилось ему и то, что Тимофеев, все это время безмолвной тенью присутствовавший рядом с ними, ни разу даже не попытался рот открыть. То ли сказать ему было нечего, то ли он так боялся Погодина.

Ворота перед машиной Леонида Максимовича раскрылись еще до того, как он к ним подъехал, а за ним во двор заехали машины и Гурова, и Тимофеева, причем новенький джип Сергея Владимировича выгодно отличался от неприглядной машины Льва Ивановича, которая смотрелась на фоне двух новых иномарок бедной сироткой. Охранники очень уважительно поздоровались с Погодиным, кивнули Тимофееву, а вот Гурова разглядывали очень внимательно, явно стараясь запомнить.

– Где эта сука? – спросил Леонид Максимович у одного из охранников.

– На втором этаже, и при ней врач с медсестрой.

– Пусть один человек под окном встанет, а второй – возле двери, так надежнее будет, – зло бросил Погодин, и Гуров начал уже кое-что понимать в расстановке сил в этой истории.

В доме Савельева стояла такая тишина, словно там лежал покойник. Хотя, по большому счету, это именно так и было – дети-то погибли. Их встретила зареванная горничная и проводила в кабинет хозяина дома:

– Вам чай или кофе? – спросила она, задержавшись около двери в ожидании распоряжений.

– Придумай сама что-нибудь. И скажи, чтобы компьютер принесли – надо же нам фотку посмотреть, – бросил ей Погодин, и горничная вышла.

– Валькина девушка, – объяснил Гурову Тимофеев. – Пожениться собирались.

– Ничего, бог даст – поженятся, – сказал Леонид Максимович.

Буквально через минуту появился один из охранников и, поставив на стол ноутбук, нашел фотографию, на которую они уставились во все глаза.

– Что за хрень? – недоуменно воскликнул охранник.

– Да вот и я смотрю, что здесь что-то не так, – медленно сказал Погодин и приказал охраннику: – Ты горло увеличь так, чтобы получше видно было.

Парень замешкался – видно, был в компьютерах не силен, и заинтересованный Гуров отодвинул его:

– Погоди, я сам.

Он увеличил изображение так, что горлышки детей оказались во весь экран, и тут охранник уверенно сказал:

– Фуфло голимое! Так не бывает!

– А ты откуда знаешь? – насторожился Гуров.

– Первую чеченскую прошел, там и насмотрелся, что бывает, когда детям горло, как баранам, режут. Первый год от кошмаров по ночам весь в поту от собственных криков вскакивал, а потом ничего, стерлось кое-что из памяти, да и притерпелся немного, – хмуро объяснил тот. – А здесь, – он ткнул в экран монитора, – их, спящих, всего лишь кровью или еще чем полили. Выглядит страшно, а на самом деле просто Степаныча испугать хотели.

– И у них это получилось, – зло сказал Гуров. – А уж прочитав приписку, что их трупики утром на свалку вывезут, он и вовсе голову потерял, как и каждый отец на его месте. И рванул их забирать, чтобы хоть похоронить по-человечески. А его уже на дороге ждали. А дети-то, оказывается, живы! Надо первым делом выяснить, откуда эта почта пришла. Нашим экспертам ноутбук отдавать нельзя, а то вдруг опять информация утечет и в этот раз детей действительно убьют. Есть у меня кудесник один, который в два счета с этим вопросом разберется, – и спросил: – В этом компьютере какие-нибудь рабочие документы могут быть?

– Нет, – покачал головой Погодин. – Колька всегда очень четко разграничивает рабочие и семейные дела.

Гуров достал телефон, не заметив при этом, что тот практически разрядился, и позвонил Ежику, очень талантливому парнишке, которого когда-то вытащил из крайне неприятной истории, и теперь он работал в одном солидном банке специалистом по информационной безопасности.

– Ежик! Я тебе сегодня привезу компьютер, и тебе нужно будет выяснить, откуда пришло одно очень гадкое сообщение.

Но тут Леонид Максимович его перебил:

– Не отвлекайтесь, Гуров. Мой человек и отвезет, и подождет, и заплатит.

Подумав, что ему действительно не стоит тратить время на разъезды, Лев Иванович согласился и сказал Ежику:

– Прошерсти весь компьютер от и до, восстанови удаленные файлы… В общем, не мне тебя учить! Мне нужно знать обо всем, что там когда-нибудь было.

Охранник, получив адрес Ежика и забрав ноутбук, уехал, а Тимофеев воскликнул:

– Так нужно же матери сказать, что дети живы! А то она с ума сходит!

– Я тебе это велел? – раздраженно спросил Тимофеева Погодин, и тот заткнулся. – Вот, когда нужно будет, тогда и скажем.

Гуров повернулся к нему и довольно неприязненно проговорил:

– Послушайте! Вам не кажется, что пора наконец раскрыть все тайны вашего двора, а то вы все что-то темните? А если вы сами способны во всем разобраться, то я вам тогда зачем? Поеду домой досыпать.

– Да расскажу я вам все! – пообещал Погодин.

– И желательно с самого начала, – сварливо заметил Гуров. – Что представляет собой Савельев и кому он так сильно дорогу перешел, что ему решили вот так изуверски отомстить?

Появившаяся со столиком на колесах уже немного успокоившаяся – видимо, ей сказали, что с ее Валентином все обошлось, – горничная быстро поставила на стол и чай, и кофе, принесла тарелки с бутербродами и разнообразной нарезкой.

– Спиртное в баре, и бокалы там же, – сказала она и ушла.

– Будете? – спросил Погодин, направляясь к бару.

И Гуров, и Тимофеев одновременно покачали головами.

– Ну а я себе позволю, а то до сих пор дрожь пробирает, как вспомню, каким я Кольку из машины вытащил.

Он достал из бара-холодильника бутылку водки и толстостенный бокал для виски. Вернувшись на место, щедро плеснул себе и сказал:

– Ну, за здоровье Кольки! – Он выпил в один прием, а потом, шумно выдохнув, предложил: – Ну, поскольку я здесь временно за хозяина, угощайтесь чем бог послал. Как я понимаю, мы все сегодня еще росинки маковой во рту не держали, а день нам предстоит долгий.

С этим трудно было поспорить, и все начали есть, а вот Погодин – одновременно рассказывать:

– Вы, Гуров, хотели знать, что Колька за человек, так я вам скажу. Если он по какому-то недоразумению попадет в ад, так он и там производство организует. И ни одной капли смолы не пропадет, ни одного градуса жары, ни грамма серы! Он и чертей работать заставит! И с раем торговлю наладит! Вот такой талант человеку от бога дан, хотя у него всего лишь среднее образование! А вот в жизни он ни хрена не разбирается! – И в ответ на недоуменный взгляд Гурова покивал: – Да-да! Десять классов, и все! Он про школу не любил вспоминать, потому что дразнили его там, просто жизни никакой не давали – у него же глаза разные: правый – голубой, а левый – карий. Комплексовал он из-за этого страшно, потому и темные очки постоянно носил, а потом уже на цветные линзы перешел. А еще он себе со временем диплом о высшем образовании купил. Убедили мы его, что так надо. А то что же получается? Исполнительный директор большой компании, миллионами ворочает – и недоучка. А учиться ему по-настоящему было некогда – он бизнес на ноги ставил.

– Я просил с самого начала, – напомнил Гуров.

– Да он о прошлом своем мало рассказывал, больно ему было все вспоминать, – объяснил Погодин. – Да и не из болтливых он. Я все, что расскажу, от Димки знаю. Короче! Колька на рабочей окраине Чарджоу родился – это в Туркмении. Родители на железной дороге работали. Сестренка у него еще младшая была. Он до армии вместе с родителями работал, а весной девяносто первого его призвали. Служил он в Мурманской области, и ему там тоже лихо пришлось – он же к морозам не привык, да и гнобили его по-черному. Только письма из дома и согревали. А потом там парад суверенитетов начался. Письма приходить перестали. Да еще слухи ходили одни страшнее других о том, как там русских целыми семьями вырезали. Он всем, кому только можно было, писал, просил узнать, что с его родными, а в ответ – ничего. А незадолго до дембеля получил он письмо от учительницы своей о том, что его семья погибла. И даже могилы он не найдет, потому что трупы после таких погромов в одну большую яму сбрасывали. Ну, и куда ему было деваться? Ехать-то уже некуда. Ни дома, ни семьи! Из документов на руках только военный билет, а денег – ни хрена. Куда деваться? В общем, в Москве на вокзале познакомился он с Димкой Сухановым, нашим, сибиряком, который домой ехал. Посидели они, два дембеля, поговорили, и предложил Димка ему вместе с ним в Сибирь ехать. Он и согласился, благо к морозам уже как-то притерпелся.

– То есть в Чарджоу он больше не был? Не пытались найти тех, кто убил его родителей? Отомстить им? – спросил Гуров.

– Кому – им? – криво усмехнулся Погодин. – Что, эти убийцы ему на память свои визитные карточки оставили?

– А кто такой Дмитрий? – спросил Гуров.

– Да один из наших. У него своя непростая история – его родители из дома выгнали. Они со своим братом-погодком умудрились в одну девчонку влюбиться. Дошло до того, что драться начали, вот Димка брата и покалечил слегка. А увечных на Руси всегда больше любят, тем более родители. Вот они Димку из дома к бабке в глухую деревню и отправили. К ней-то они тогда и приехали. А время было веселое до слез: ни денег, ни работы нормальной. Подумали они, пораскинули мозгами, как им дальше жить, и нанялись в бригаду лесорубов, черных, конечно. Кабала, понятное дело, но все же сыты и крыша над головой. Потом посмотрел Колька, как бригадир дела ведет, как крысятничает нагло, и решил, что у него лучше получится. Поговорил он с работягами, посовещались они и создали свою бригаду. Работали опять же на чужого дядю, но деньги уже другие пошли. Дальше – больше. Стали они уже на себя работать, а потом скинулись и лесопилку поставили. Вот тогда-то я к ним в бригаду и попал. Откинулся я, снова на зону как-то не тянуло, а деваться некуда. Ну и решил лесоповальным трудом заняться, благо не привыкать.

– Это во второй раз откинулись? – невинно спросил Гуров.

– В третий, – спокойно ответил Погодин. – И, чтобы раз и навсегда закрыть некоторые темы, я расскажу одну историю. С характером у меня все в порядке, и силушкой бог не обидел. Колька, конечно, не хиляк, но против меня – сопля, но и ему характера не занимать, а то иначе ничего не добился бы. Стал он разговоры вести о том, чтобы вторую лесопилку поставить, а это значит, что опять скидываться надо. А у меня свои планы были. Вот тем вечером и сцепились мы с ним. И лаялись, и за грудки друг друга хватали. Наконец я не выдержал и врезал ему так, что он вверх тормашками полетел, а потом заявил, чтобы деньги мои он мне утром отдал, и я уйду. Высосал я бутылку водки и пошел в сарай на опилки спать – мы из бракованных досок его сколотили, чтобы пилораму от дождя и снега закрыть. Вот той-то ночью его нам люди добрые, – он криво усмехнулся, – и подожгли.

– Надо понимать, конкуренты? – уточнил Гуров.

– Они самые, – кивнул Погодин. – Все тушить бросились, и тут Колька спохватился, что меня нигде нет, а без денег, да ночью в тайгу я уйти не мог. А Витька… Ну, это тоже один из наших, позже его увидите… Сказал, что я внутри сплю. И вот Колька, с которым я только что перелаялся, которого ударил, у которого расчет потребовал, а деньги эти ему для нового дела ох как пригодились бы, полез меня из сарая вытаскивать. И это притом, что я намного тяжелее его. А когда потолок горящий на нас упал, не бросил меня, пьяного! Он не только сам выбрался, но и меня выволок! Так что топчу я землю нашу грешную исключительно благодаря ему! И если я говорю, что Москву наизнанку выверну, чтобы ему помочь, то это, поверьте, так и будет! – почти прорычал он.

– Значит, ожоги на его лице… – начал было Гуров, и Погодин, не дослушав, закивал:

– Да! Оттуда-то и красота его неземная! А на руках – еще страшнее! Хотя он и до этого особой привлекательностью не отличался. Только зубы у него на загляденье были, словно у голливудского артиста какого-нибудь.

– И чем же дело кончилось?

– Отстояли они лесопилку. Но трех человек пришлось в больницу по бездорожью на носилках тащить, потому что на машине нашей те же добрые люди все колеса прокололи. И я, оклемавшись, тащил, и Колька с руками своими обожженными! Но донесли-таки! Кольку хотели тоже там оставить, да он отказался, потому что дело надо было заново налаживать. Двое так и не выжили, а третьим Димка был. Поправился он, хотя уже не работник стал, с легкими у него беда приключилась. Так мы его в городе оставили, чтобы через него дела вести и Кольке туда постоянно не мотаться. О Кольке и до этого никто худого слова сказать не мог, а после произошедшего слава о нем пошла, что он дела честно ведет и своих в беде не бросает. Так что новых людей нанять ему несложно было. Потом мы и вторую лесопилку поставили. Вот с этого он и начал свой бизнес. А сейчас у нас закрытое акционерное общество. И хотя главный у нас Колька и акций у него соответственно больше, но все мы в нем свою долю имеем, и каждый каким-то направлением руководит. Мы хоть и без образования специального, зато дело знаем.

– Простите за вопрос, но я не могу его не задать. Ладно, с вами все ясно. Но не мог ли кто-нибудь из остальных на Савельева за что-то зло затаить? Может, себя обделенным посчитал? Решил, что сам способен вашим ЗАО руководить?

– Гуров! Скажите, у вас есть человек, который вам в случае чего спину прикроет? – неожиданно спросил Погодин.

– Есть! Мой друг и напарник, полковник Станислав Васильевич Крячко.

– А у Кольки таких со мной восемь человек! С кем он вместе спина к спине наш бизнес отстаивал! – горячо говорил Погодин. – Я имею в виду тех, кто в живых или просто вместе с ним остался, потому что некоторые, свою долю честно получив, дальше пошли своим путем. А охотников поживиться немало было. В нас и стреляли, и поджигали еще не раз. Случалось, что некоторые вещи с нуля начинать надо было. Ничего! Все выдержали! И живем мы все сейчас, горя не мыкая! А главное, знаем, благодаря кому! Ведь, если бы не Колька, остались бы мы простыми лесорубами. Ну, может, кто в бригадиры бы выбился, но таких высот не достигли бы.

– Можете на меня обижаться, если хотите или это делу поможет, но в святых я не верю, – твердо сказал Гуров. – Не может быть такого, чтобы человек столько лет прожил, бизнес внушительный создал и врагов не нажил.

– У него есть конкуренты, есть завистники, есть просто недоброжелатели, но вот таких нелюдей, чтобы на похищение детей пошли и месяц ему нервы мотали, нет, – уверенно ответил Погодин.

– Они есть, просто мы о них не знаем, – возразил Гуров. – Причем это, судя по всему, личная месть какого-то одиночки, а не ОПГ какая-нибудь сработала, чтобы денег из родителей вытрясти. – Подумав, сыщик сказал: – Леонид Максимович, я вижу, что вы крайне враждебно относитесь к жене Савельева. Скажите, для этого есть основания?

– А как еще можно относиться к проститутке? – хмуро спросил Погодин.

Услышав это, Гуров оторопел, а Погодин, хватанув еще водки, начал рассказывать:

– Офис наш головной был в Красноярске, а филиалы по всей Сибири и Дальнему Востоку. И каждый филиал кто-то из наших возглавляет. А Колька с Димкой, как скорешились тогда, так в Красноярске и жили вдвоем – ну, прислуга, охрана и медсестра не в счет. И тут вдруг, пять лет назад, Димка мне звонит и говорит, что Колька жениться решил, но таким тоном, что я понял: Колька во что-то вляпался – я же говорил, что он в людях ни хрена не разбирается, вот и рванул к ним. Нет, Колька монахом не жил, бабы у него были, дорогие, холеные, но сами понимаете, какого сорта, которым лишь бы бумажник потуже. Он к ним так и относился, как к продажным. Деньгами, конечно, не обижал и все такое, но пользовался, и все. Говорил, что с такой рожей да разными глазами его ни одна по-настоящему не полюбит, так что нечего и затеваться. А тут вдруг влюбился, как сопляк! Ну, прилетел я, а эта мразь уже у них в доме живет. В общем, я на нее только посмотрел и понял, что это за штучка. Короче, в ресторане она пела и плясала, там-то ее Колька и увидел. Ну, снял он ее раз, два, а потом завертелось. Перевез ее к себе, в ресторане она больше не работала и жила в свое удовольствие, тянула с Кольки деньги, а главное, нервы начала ему мотать по-черному и против Димки настраивать. С характером у Кольки, я уже говорил, все в порядке, а перед ней он только что ковриком не стелился. Околдовала она его! Нате, полюбуйтесь на ведьму!

Погодин развернул к Гурову стоявшую на столе большую фотографию, на которой была очень красивая смуглая брюнетка, а рядом с ней – уже знакомые ему малыши.

– Да, эффектная женщина, – согласился Лев Иванович, подумав при этом: «Погодин вроде нормальный, здравомыслящий мужик, жизнь не понаслышке знает, что называется, во всех щелоках мытый, а вот надо же, в такую чушь верит! Ведьма! Околдовала! Обманчива, однако, бывает внешность».

– Что есть, то есть, – вынужден был согласиться Леонид Максимович. – Я быстренько о ней справки навел и узнал, что, оказывается, гастролировали они…

– Стоп! – перебил Гуров. – Вы сказали «они»?

– Ну да! С братцем своим старшим, Григорием! Они почти всю Сибирь и Дальний Восток объездили, а раньше, может, и в Центральной России отметились – так глубоко я не копал. Она в ресторанах выступала, а он при ней сутенером состоял. Да через нее толпы мужиков прошли! На ней пробу ставить негде! Вот чем она себе с братом на жизнь зарабатывала. Господи! – почти простонал Погодин. – Да если б она только Кольку любила, мы бы все ей простили, но ведь она же, паскуда, снисходила до него, – ерническим тоном произнес он. – До себя без подарков не допускала, а потом в другую комнату выгоняла спать, и он это терпел. Я все, что узнал, Кольке выложил и принялся уговаривать его ее выгнать, потому что до добра это не доведет. А он, дурак, только губу верхнюю закусил, как у него обычно бывает, когда он злится, и попросил меня в его личную жизнь не лезть и вообще заняться выполнением своих непосредственных обязанностей. Понял я, что не достучаться мне до него, и остальных на подмогу свистнул. Собрались мы все, поговорили с ним, и опять без толку. Просто как об стену горох. Перелаялись мы с ним чуть ли не насмерть и поняли, что нам эту ночную кукушку не перекуковать. Я тогда ее в городе отловил и очень внятно сказал, что если я узнаю, что она продолжает Кольке нервы мотать, а я об этом обязательно узнаю, то лично ею займусь, и ее костей никто никогда не найдет. А если она о нашем разговоре ему расскажет, случится то же самое. А эта сука мне в лицо рассмеялась и заявила, что в этом случае Колька сам следом умрет. Ну, тогда я ей пригрозил, что руки-ноги ей переломаю, рожу бритвой под хохлому распишу, язык ее поганый вырву к чертовой матери, а вот глаза оставлю, чтобы она, на свое отражение посмотрев, сама в петлю полезла. Поняла она, что я не шучу, а все, что обещал, сделаю, и перепугалась насмерть. Присмирела она с тех пор, больше не выпендривалась. А братца ее я подержал за грудки и убедительно посоветовал уехать из города к едрене-фене, потому что если он останется, то конец у него будет долгий и очень мучительный.

– Подействовало? – спросил Гуров, хотя и так было ясно, что да – у Погодина даже сейчас, когда он об этом рассказывал, вид был весьма устрашающий.

– Братец исчез, а эта стерва, как я уже сказал, приутихла. Ну, расписались они тихонько. Свадьбы никакой, естественно, не было, мы даже поздравлять его не стали и не дарили ничего. А потом он собрал нас всех во Владивостоке – это, чтобы мы с ней не столкнулись, – и заявил, что переезжает в Москву, потому что оттуда на переговоры летать и проще, и быстрее, и головной офис туда же переводит. С одной стороны, это, конечно, правильно, потому что Димка, останься один, с такой махиной не справился бы, ему и с красноярским филиалом хлопот выше крыши. И я уверен, что эта сука его настроила на переезд – у нее же слава по нашему региону такая, что не приведи господи, а в Москве ее никто не знает. Вот Колька с мразью этой сюда и перебрался. А было это четыре с половиной года назад.

– Ну, они здесь, как мне сказали, довольно замкнуто жили, – заметил Гуров.

– Знаю, – отмахнулся Погодин и в ответ на недоуменный взгляд Гурова пояснил: – Ну, как я мог Кольку одного без присмотра сюда отправить? Вся личная охрана у него из наших парней, а они все в Чечне обстрелянные, огонь, воду и чертовы зубы прошли, а главное, лично нам преданные. Вот они мне регулярно и сообщали, что здесь и как, так что я в курсе событий был. А когда детей похитили, вообще сюда прилетел и постоянно руку на пульсе держал.

– Ну, с этим делом более-менее понятно, – сказал Лев Иванович и повернулся к Тимофееву: – А теперь расскажи-ка мне, Сергей Владимирович, как ты к Савельеву на работу попал, кто тебя рекомендовал, если ты не из их команды, и что за время твоей работы случилось необычного. Как ты понимаешь, особенно меня интересует время до и после похищения малышей.

– Я работал заместителем начальника службы безопасности банка, когда меня вызвал исполнительный директор и сказал, что там у меня возможностей карьерного роста нет, а вот один из давних клиентов их сибирского филиала, перебравшийся недавно в Москву, ищет себе начальника службы безопасности. Я встретился с Николаем Степановичем, мы поговорили, и я перешел к нему, – начал Тимофеев. – А команду набрал из бывших наших.

– И кто же это поименно? – спросил Гуров. – А то наши бывшие коллеги разными людьми бывают, попадаются среди них и те, кому бы я и огород сторожить не доверил. Хотя не стоит сейчас тратить на это время, просто приготовь мне их личные дела, и я посмотрю, и, если меня кто-то из твоих подчиненных заинтересует, я с ним пообщаюсь отдельно.

– Сделаю, – пообещал Тимофеев.

– Насчет личной охраны и службы безопасности я уже все понял, а вот прислуга в доме откуда взялась?

– Все с Украины. Так что ни связей в Москве, ни собственного жилья у них нет. Вот и получается, что им всем гораздо выгоднее честно служить в этом доме, чем оказаться на улице, – объяснил Тимофеев. – Кроме того, не так уж их и много было: всего две горничные, что работали через день, они же и готовили, да няня с садовником, только они еще за месяц до похищения детей отсюда ушли, а ту горничную, что в ночь похищения детей работала, я уволил.

Услышав это, Гуров только с осуждением покачал головой:

– Ну и где мне теперь прикажешь ее искать? Я же с ней поговорить должен. Ты хоть знаешь, где она сейчас находится?

– Так она же все уже рассказала, – удивился Тимофеев.

Гуров мысленно застонал. Да, оказывается, Тимофеев как был честным, исполнительным дураком, так и остался. И это еще мягко сказано. Лев Иванович едва сдерживался, чтобы не высказать в его адрес свои мысли вслух.

– А если она не все рассказала? – несколько успокоившись, спросил он. – Или ты просто не знал, о чем ее спрашивать? Что тогда?

– Знаешь, Гуров! Ты… – неприязненно начал Тимофеев, и тут Лев Иванович не выдержал и рявкнул:

– В том-то и дело, что я знаю, как надо работать, а ты нет! Охранников-то хоть не трогал?

– Не в моей компетенции, – буркнул в ответ тот.

– То есть? – Гуров повернулся к Погодину: – Значит, Тимофеев знал истинный расклад?

– Да, я ему очень доступно все объяснил, – невозмутимо ответил Леонид Максимович. – Кстати, если вам нужно поговорить с этой горничной, то вы сможете это сделать в любой момент. Я тут квартиру снял, и она у меня убирается и готовит, и живет, кстати, там же, чтобы мне не скучно было, да она и не возражает.

– Параллельная структура, – кивнул Гуров и, встретившись глазами с этим битым жизнью человеком, с первого взгляда правильно оценившим «способности» Тимофеева и поэтому подстраховавшимся, одобрительно заметил: – Разумно. И женщину эту вы вовремя перехватили, – на что тот просто пожал плечами. – Ну а с вашим доверенным человеком я могу поговорить?

– А они все доверенные, – заметил Погодин. – И в полном вашем распоряжении. А когда мужики приедут, то в подчинении у вас будет много людей для различных поручений.

Гуров на это ничего не сказал и снова обратился к Тимофееву:

– Давай, Сергей, рассказывай все, что знаешь о последних месяцах.

– А чего не знаешь, я потом проясню, – пообещал Погодин.

– Ну, как утром выяснилось, детей похитили ночью через окно – его открытым оставили. Охранники тут же мне сообщили, и я приехал, а потом уже Николаю Степановичу позвонил. Следов под окном никаких не было, отпечатков пальцев ни на наручниках, ни на подоконнике, ни на всем остальном – тоже, видно, в перчатках работал или работали. Собака – я частным образом с нашими договорился, и они приехали – след не взяла.

– А вот будь в доме собака, она бы тревогу подняла, – заметил Гуров.

– Колька собак не любит, – сказал Погодин. – Тяпнула его в детстве какая-то шавка, вот на всю жизнь память и осталась.

– Понятно. Ну, Сергей, а дальше ты что предпринял?

– Мы весь сад осмотрели, но никаких следов не нашли, ограда нигде не сломана и кусты, что вдоль нее растут, тоже. Словно по воздуху этот гад сюда прилетел.

– Ага, дух не святой или джинн из бутылки, – буркнул Гуров.

– Хозяйка в истерике была и на мужа орала, что это случилось из-за его бизнеса и все такое. И требовала, чтобы он ни в коем случае в полицию не обращался, а то детей убьют, – продолжал Тимофеев. – К ней из частной клиники врача с медсестрой пригласили, так они с тех пор тут так и живут. Она, как до этого в детской жила, чтобы постоянно с детьми быть, так до сих пор там и находится и постоянно таблетки какие-то пьет, от которых в каком-то полузабытьи находится. И вообще сдала она за этот месяц страшно – ведь и не спала толком, и не ела. Ее еще раньше хотели в частную клинику поместить, но она такой скандал закатила – не приведи господи. Кричала, что останется дома, потому что о детях в любой момент какая-то информация может прийти, вот она и хочет первой ее узнать, потому и ноутбук к себе забрала, хотя он в доме один, и рядом с кроватью поставила. А что с ней было, когда о якобы смерти детей узнала, я даже передать не могу. А что будет, когда ей о покушении на Николая Степановича скажут, вообще представления не имею. Наверное, нужно будет ее все-таки в клинику эту положить, чтобы она там под присмотром врачей до полного выздоровления хозяина была, потому что лежать в стационаре все-таки понадежнее, чем дома. А еще, Леонид Максимович, хоть вы ее и не любите, должен сказать, что жили они нормально, не скандалили. Тихо все было.

– Ваш выход, Леонид Максимович, – Гуров повернулся к Погодину, поняв, что Тимофеев сказал все, что знал.

– Вела она себя действительно тихо, потому что я ее предупредил, что за ней и в Москве будут постоянно наблюдать, – подтвердил тот и замолчал, хотя видно было, что сказать ему есть чего, замялся он как-то, словно решая, говорить или нет.

– Леонид Максимович! Все, что вы скажете, между нами и останется, – твердо пообещал Гуров. – Поэтому говорите смело: вдруг это делу поможет?

– Ладно! – поколебавшись, согласился Погодин. – Короче, Колька не мог иметь детей, причем это совершенно точно. Бабы у него всегда были – дело житейское, но вот все как-то без последствий обходилось. А он о детях мечтал так, что словами не описать. И вот, когда мы уже нормально жить начали, появилась у него одна бабенка, и попыталась она свою беременность на него повесить. Ну, он, конечно, обрадовался, планы начал строить. А вот я сильно сомневался, что это от него, и погнал его к врачам, вроде как на обследование. Ты, мол, отцом собираешься стать, так убедись сначала, что ребенка сможешь на ноги поставить и до ума довести, а то загнешься до времени, как он без отца будет расти. Николай и пошел. Тут-то и выяснилось, что у него какое-то застарелое воспаление, которое уже давно перешло в хроническую форму, так что детей ему без очень серьезного лечения иметь не судьба.

– Бабенка тихо слиняла не без вашего участия, – догадался Гуров.

– Само собой, – невозмутимо заметил тот. – Колька после этого сник, даже пил некоторое время, а потом решил: не судьба – значит, не судьба. И лечиться не стал, хотя я и предлагал ему к тому знахарю обратиться, который ему мазь для лица делал.

– То есть никакого другого наследника – я сейчас не о жене, а именно о детях – у него быть не может? – уточнил Гуров.

– Могу сказать совершенно точно, что детей у Кольки нет, – уверенно сказал Погодин. – У него вообще на всем белом свете родственников нет.

– А вот, как оказалось, судьба ему детей иметь. Он же все это время в Москве лечился, – горячо возразил Тимофеев. – Я точно знаю. К знахарю не пошел, а к врачам обратился. Он постоянно на какие-то процедуры ездил, ему уколы делали. И супруга его тоже лечилась.

– Еще бы ей не лечиться, при ее-то прошлом! Там число абортов небось на сотни шло! – зло бросил Погодин.

– И все у них получилось, – продолжал Сергей Владимирович. – Они для этого специально в Америку летали. Николай Степанович и дом там, в Майами, снял, и прислугу они отсюда с собой взяли, чтобы вокруг свои были. С рабочими визами для них столько хлопот было, что не приведи господи, но мы их все-таки оформили на три года. И хозяйка там всю беременность провела. Там и малыши родились! А сюда их привезли, когда им уже по полгодика было.

Погодин смотрел на Тимофеева с такой жалостливой брезгливостью, словно хотел сказать: «Ну какая же ты бестолочь!» А вот Гуров сразу все понял.

– Суррогатное материнство?

– Да, потому что эта сука все равно выносить ребенка не смогла бы, – подтвердил Погодин. – Это была девка из той же деревни, откуда эта стерва родом, причем еще и мужа за собой потащила. Они-то потом здесь под видом няни и садовника жили. Видно, Колька решил все в тайне даже от нас сохранить. И в свидетельстве о рождении он с этой стервой настоящими родителями записаны.

– Я смотрю, что вы до всего докопаться смогли, – не то с осуждением, не то с одобрением покачал головой Гуров.

– Так не при коммунизме живем, денег еще никто не отменял, – хмыкнул Погодин.

– Сергей, ты сказал, что няня и садовник два месяца назад отсюда ушли. А почему? Не думаю, чтобы им здесь плохо жилось. Или их уволили?

– Да нет! Они сами так решили. Сказали, что, мол, денег достаточно заработали, а теперь им свою жизнь устраивать надо. Собрались они на юг податься и частную гостиницу там открыть. Садовник говорил, что они в Америке насмотрелись, как это делается, вот и решили сами попробовать. Николай Степанович им все до последней копейки честно заплатил, так что обижаться им не на что. И если ты подумал, что это они за что-то отомстили или просто решили себе детей забрать, то это не так. Их тут больше и близко не было.

– Не было, – подтвердил Погодин.

– А почему же новую няню не взяли? – спросил Гуров. – Ведь матери наверняка с непривычки трудно было с двумя малышами.

– Да она их и при няне с рук не спускала, – объяснил Тимофеев. – Они их вместе и купали, и кормили… Да, в общем, все вместе делали. А новую? – Он задумался. – Так об этом как-то и разговора не было. Я, во всяком случае, не слышал. А может, хозяйка решила, что вторую такую не найти, а чужому человеку детей доверять не стоит.

– Ладно, разберемся. Тогда у меня следующий вопрос: у Савельева было завещание?

– Конечно. Первое-то было, как и у Димки, и вообще у всех нас, кто не женат, на остальных написано, чтобы все в равных долях, – пояснил Погодин.

– Но у Дмитрия же родственники есть? – удивился Гуров.

– А он их знать хочет? Они его из дома вышибли, хотя у брата его всего-то колено было покалечено, прихрамывать начал. А они его за это из города в деревню к бабке старой отправили. Отец у Димки большой шишкой был и мог сына от армии отмазать, но не захотел. А потом, когда страна екнулась, к чертовой матери, и папаша его не у дел остался, а вот у Димки копейка в кармане появилась, родня вдруг о сыночке родимом вспомнила, залебезила. А Димка старый грех исправил – оплатил братишке операцию на колене, чтобы тот нормально ходить мог, и все! Больше ни шиша они от него не получили.

– Ну, с этим все понятно, рассказывайте дальше.

– А потом Колька новое завещание составил. «Все, чем я буду обладать на момент моей смерти, наследуют в равных долях Лариса Петровна Васильева, Михаил Николаевич Савельев и Мария Николаевна Савельева», – процитировал Погодин.

– А вы откуда знаете? Неужели даже до нотариуса добрались и завещание в руках держали? – удивился Гуров и получил в ответ весьма красноречивый взгляд. – Так, может, у них и брачный договор был?

– Был, и не иначе как по настоянию этой суки составленный. Коротенький такой! – зло произнес Леонид Максимович. – В общем, в случае развода по Колькиной инициативе или его измены ей отходит все его состояние.

– Что? – невольно воскликнул Гуров.

– То! – хмуро подтвердил Погодин.

– А в случае ее измены? Или, может, она сама от него захочет уйти?

– А такой пункт там даже не предусмотрен, – иронично ответил собеседник. – Я же сказал, что околдовала она его.

– Да уж, хваткая бабенка, – помотал головой Гуров и поднялся. – Надо все же мне своими глазами посмотреть и участок, и ограду, и все остальное.

Следом за ним поднялись и остальные. Они вышли в холл и увидели, как по лестнице со второго этажа торопливо спускался мужчина в белом халате.

– Леонид Максимович? – спросил он, подойдя к ним и обращаясь к Погодину, а когда тот подтвердил, продолжил: – Мне охранники сказали, вы сейчас в доме за главного. – Когда Погодин в знак согласия кивнул, твердо заявил: – Ларису Петровну нужно срочно госпитализировать. У нее и так было тяжелое состояние, а после того, как она узнала о покушении на Николая Степановича, оно усугубилось.

– Откуда узнала? – быстро спросил Гуров.

– Она услышала шум в холле и потребовала, чтобы ей сказали, что случилось. Нам пришлось позвать одного из охранников, который ей сообщил, что на ее мужа было совершено покушение. Лариса Петровна все добивалась от него, в каком тот состоянии и жив ли. Вот он ей и сказал, что вы, Леонид Максимович, нашли его раненым и отвезли в больницу, но сдуру ляпнул, что Николай Степанович безнадежен.

Тимофеев собрался, было, сказать, как на самом деле обстоят дела, но Погодин не дал ему и рта открыть:

– Да, это правда. Врачи не оставили нам никакой надежды, счет идет на часы, – заявил он, наградив при этом Сергея Владимировича таким взглядом, что тот окончательно стушевался.

– Ну, вот! У нее началась истерика, и она умоляла нас отвезти ее в клинику, хотя раньше всегда этому противилась, – продолжал врач. – Но сейчас, видимо, поняла, что иначе она не поправится, да и ждать ей дома больше некого.

– Врать мне не надо, – жестко сказал Погодин. – Тем более это бесполезно. Так, что она говорила на самом деле?

Врач помялся, а потом, отведя глаза, пробормотал:

– Она сказала, что теперь, когда и ее дети, и ее муж погибли, ее тоже убьют, потому что она осталась единственной наследницей и компаньоны мужа пойдут на все, чтобы заграбастать себе состояние Николая Степановича. Я не очень ей поверил, но теперь, видя вас, я начинаю ее понимать, – прямо взглянув на Леонида Максимовича, почти ненавидяще произнес он.

– Ее никто не собирается убивать, – небрежно бросил Погодин. – Мы люди брезгливые.

Гуров же просто достал из кармана свое служебное удостоверение и, раскрыв, показал врачу.

– Я лично гарантирую вам, что никто не убьет ее. У вашей пациентки, видимо, нервный срыв, что вполне объяснимо.

– Ни в какую частную клинику она не поедет, – твердо заявил Погодин. – Не заслужила она, чтобы на нее деньги тратили, а вот районная психушка ей подойдет. Раз у нее тяжелейшая депрессия, там ей самое место, – и, обратившись к охраннику, приказал: – Вызывай «Скорую»! Объясни, в чем дело, и пусть поторопятся, а горничной скажи, чтобы сумку для этой стервы собрала. А вы, – он повернулся к врачу, – дождетесь «Скорую», расскажете бригаде медиков, как и чем ее лечили, а потом и вы, и медсестра можете быть свободны.

– Я начинаю понимать эту несчастную женщину, – процедил сквозь зубы врач. – Кстати, сумка уже собрана.

– Я не повторяю два раза, – произнес Погодин таким тоном, что врач невольно поежился, поняв, что позволил себе лишнее. – Я сказал, чтобы горничная собрала сумку, значит, так и будет. А вот вам, сердобольному, придется прямо здесь написать, чем вы лечили эту мразь, а потом надлежит покинуть дом Савельева! А то болтаете много лишнего! – И он обратился уже к другому охраннику: – Скажи медсестре, чтобы собрала и свои, и его вещи, причем под твоим присмотром, и пусть катятся на все четыре стороны. И проследи, чтобы врач наверх не поднимался. Ничего, не помрет эта сволочь до приезда «Скорой». И горничную поторопи.

Врач, может, и хотел что-то сказать, но благоразумно промолчал, понимая, что власть в доме сменилась.

– С вами расплатились? – спросил у него Погодин, на что тот отрицательно покачал головой. – Сколько мы должны вам и медсестре? – И, услышав внушительную сумму, покачал головой, хотя раньше скупостью не отличался, но спорить не стал, а достал из кармана пачку денег и, отсчитав сколько требовалось, протянул врачу. – В ваших услугах больше не нуждаются. Напишите список лекарств и можете быть свободны. Проследи! – это уже относилось к охраннику.

– Надеюсь, вы знаете, что делаете, – заметил Гуров, а Тимофеев, понурившись, не издал ни звука, видимо предчувствуя, что работать ему на этом хлебном месте осталось недолго.

– Вот именно, знаю! Да, это я велел сказать ей, как бы случайно, что Колька безнадежен, чтобы посмотреть, что она делать будет. Потому что не верю я ей! И основания для этого у меня есть! – жестко произнес Погодин.

Врач сел в холле в кресло возле небольшого столика и, достав из кармана халата блокнот, начал писать, а Гуров с Погодиным и Тимофеевым вышли в сад. Лев Иванович тщательно изучил землю и стену под окнами детской, что было, в общем-то, бесполезно – месяц ведь прошел, – а потом и сам очень немаленький участок по всему периметру и крепко задумался: по всему выходило, что через ограду преступник перебраться никак не мог, тем более что соседями были люди весьма предусмотрительные и сторожевых собак, которые беспощадно облаяли их, едва они приблизились к ограде, не боялись. На полпути к дому Гуров вдруг резко остановился, потому что ему пришла в голову на первый взгляд совершенно безумная мысль, но, основательно проанализировав ее, он понял, что не такая уж она и абсурдная.

– Леонид Максимович, – он повернулся к Погодину. – Мне нужно срочно поговорить с той горничной и охранниками, что работали накануне и в ночь похищения.

– Олесю уже везут, – настороженно глядя на сыщика, сообщил тот. – С Олегом вы уже никак поговорить не сможете, а со вторым – запросто, вот он возле крыльца курит. А что? Вы уже что-то поняли?

– Еще не знаю, – задумчиво сказал Гуров и, быстрым шагом подойдя к парню, попросил: – Расскажи мне в подробностях о событиях дня накануне похищения.

Охранник сначала посмотрел на Погодина, словно спрашивая у того разрешения говорить.

– И как на духу! – подтвердил тот полномочия Гурова задавать вопросы.

– День был как день, – начал парень. – Проснулся, позавтракал в кухне и в восемь утра заступил на смену, а Олег отсыпаться пошел. Сидел себе в сторожке, одним глазом на монитор смотрел, хотя когда Степаныча дома нет, то и приезжать некому, а другим – в телевизор. Погода была промозглая, туман, так что я кофе себя подбадривал – Олеся принесла. В четырнадцать с минутами – это можно по журналу посмотреть – приехала грузовая «Газель». Мужик какой-то к воротам подошел и по переговорке сказал, что привез заказанные хозяйкой коробки. Я ей позвонил по внутреннему, и она подтвердила, что это игрушки для детей. Ну, я машину на территорию впустил и внимательно осмотрел. Мужик в машине был один, а внутри действительно две картонные коробки, в них большущие такие медведи, в целлофан упакованные. Мужик до дома доехал и коробки внутрь понес. Пробыл он в доме недолго, а потом уехал.

– На выезде машину осматривали? – быстро спросил Гуров.

– Нет, а зачем? – недоуменно ответил парень, а потом, испугавшись, спросил у Погодина: – Что, надо было? Но ведь никогда же на выезде не досматривали! – на что тот просто отмахнулся: не до тебя, мол, сейчас, и спросил у Льва Ивановича:

– Вы думаете, в них вывезли детей?

Тимофеев же, кажется, так ничего и не понял.

– А вот это будет зависеть от того, что нам расскажет Олеся, но другой вариант просто не просматривается. Если же выяснится, что я ошибаюсь, то будем думать дальше. Но это вряд ли, – «скромно» заметил Гуров.

– А как же их крики-визги? – спросил Погодин.

– Я думаю, она заранее записала их на диск или кассету, а потом эту запись включила. Если хорошо поискать, то проигрывающее устройство мы в доме найдем, потому что сама она, как я понял, с того дня из дома не выходила, выбросить тоже не могла – горничная заметила бы. Правда, вот врач с медсестрой… Она могла им отдать, чтобы они в своих вещах вынесли. Или подарить, например. Но, поскольку они еще здесь, то и выяснить это будет нетрудно. Вещи-то они еще только собирают.

– Ну, раз она сама все это организовала, чтобы Кольке нервы мотать, то проклянет тот день, когда родилась. Сейчас я с ней по душам побеседую! И вот тогда ей больница точно потребуется! Только не психушка уже, а травматология! – зловеще пообещал Погодин.

– Не надо, – остановил Леонида Максимовича Гуров. – Добровольно она вам ничего не скажет, а пытать ее я вам не дам. Да и не стоит ее пока ни во что посвящать. Если она все это затеяла, то пусть думает, что ее план сработал. Пока она лежит в больнице, мы сами во всем разберемся. Главное, чтобы у нее никакой связи с внешним миром не было и не сбежала она оттуда.

– Ладно, – нехотя согласился Погодин. – Позабочусь я, чтобы ее от всех изолировали, – и приказал охраннику: – Номер машины сообщишь Сергею Владимировичу, а ты, – он повернулся к Тимофееву, – пробьешь его по всем базам данных и выяснишь, что это за тачка. Хоть какой-то прок от тебя будет, – неприязненно бросил он и снова обратился к охраннику: – Записи с камеры над воротами за тот день найди, посмотреть надо, что это за мужик.

Охранник быстро, почти бегом, удалился, а Гуров попросил:

– Не надо напрягать Тимофеева, мы сами этим займемся.

Едва они вошли в дом, как приехала «Скорая». Если раньше лечивший Ларису Петровну врач и хотел что-то сказать вновь приехавшим коллегам, то, увидев рядом с ними одного из охранников, резко передумал и, сунув им листок бумаги со списком примененных им лекарств, вышел во двор, где, без сомнения, тоже не остался без присмотра. Врачи поднялись наверх, и Погодин с Гуровым и Тимофеевым вместе с ними. Понуро сидевшая в кресле женщина в халате выглядела крайне изможденной: худая, с темными кругами под глазами, которые при виде Погодина зажглись испепеляющей ненавистью, но сказать она ничего не решилась, а только поджала губы и отвернулась. Медсестры рядом с ней уже не было – видимо, она собирала вещи, а вот охранник присутствовал, и рядом с ним стояла собранная для больницы сумка. Пока врачи занимались с больной, он подошел к Леониду Максимовичу и тихонько сказал:

– Все свои драгоценности, деньги, пластиковые карточки и документы в сумку положила. Видно, решила сбежать. Я все это отобрал и положил ей только самое необходимое в больнице. Сотовый отдавать?

– Ни в коем случае! Пусть в психушке полежит до выздоровления Коли, а там видно будет, – негромко сказал ему Погодин. – У меня с ним отношения и так паршивые, так что хуже уже не будет. А ты сейчас сходи туда, где медсестра веши собирает, и узнай, нет ли среди них какого-нибудь магнитофона или еще чего-то такого. И, если есть, выясни, чей он: их собственный или эта стерва им подарила. А потом поедешь вместе с Лариской и поговоришь там с врачами, чтобы держали ее в одиночной палате, но не лечили – она нам в здравом уме потребуется, а не обдолбанная, а главное, чтобы никакой связи с внешним миром не было. Это подчеркни особо! – и, достав из кармана очередную пачку денег, протянул ее парню: – Потом отчитаешься.

Тот кивнул, показывая, что все понял, взял деньги и вышел.

– У вас карманы бездонные? – тихо поинтересовался у Погодина Гуров.

– Нет, просто большие, – сухо ответил тот.

Быстро вернувшийся охранник сообщил им, что ничего подозрительного в вещах врача и медсестры не обнаружено, вот и получалось, что и запись, и то, на чем ее проигрывали, еще в доме. Врачи и женщина ушли, а с ними и охранник.

– Ничего, сейчас мои мальчишки все здесь обшарят и найдут, – пообещал Погодин.

– Смысл? Зачем вам это надо? – спросил Гуров. – Ну, найдут, и что? Нам это ничего не дает.

– Это надо не мне, а Кольке!

– Чтобы он наконец-то понял, с какой сволочью связался и как она над ним издевалась? Думаете, поможет? – с сомнением спросил Гуров.

– Не повредит, – бросил Погодин, позвонил кому-то и раздраженно спросил: – Где вас черти носят? – а, выслушав ответ, сообщил: – Уже подъезжают.

– А покажите мне те документы, которые Лариса Петровна хотела с собой забрать, – попросил Гуров.

– Да бога ради, – пожал плечами Леонид Максимович.

Гуров внимательно просмотрел все бумаги и отдал их Погодину:

– Пусть полежат где-нибудь. Кое-что из них потом пригодиться может.

Тот с интересом посмотрел на Льва Ивановича, но спрашивать ничего не стал, а когда они вернулись в кабинет, положил документы в ящик письменного стола. Горничная принесла им чай и кофе, и не успел Гуров допить свою чашку, как в комнату вошла крупная, миловидная женщина лет тридцати пяти и испуганно посмотрела на Погодина.

– Олеся! Вот тут Лев Иванович хочет тебе несколько вопросов задать, так ты отвечай на них максимально откровенно, – попросил Погодин.

– Так я же вам уже все рассказала, и ему тоже, – она кивнула в сторону Тимофеева.

– Да, но я-то ничего не знаю, – мягко заметил Лев Иванович. – Вот вы мне и расскажите все, но не о том дне, когда выяснилось, что детей похитили, а о предыдущем. Прямо с самого утра начинайте. И присаживайтесь, пожалуйста. А то что же получается? Мужчины сидят, а женщина стоит? Непорядок!

Олеся неуверенно опустилась на краешек дивана – сидеть в этом доме ей явно приходилось нечасто – и начала вспоминать о том, как приготовила завтрак и отнесла его хозяйке с детьми, как убиралась, как подала второй завтрак и начала готовить обед, когда какой-то мужчина прошел наверх с двумя большими коробками, а через некоторое время спустился с ними же и уехал.

– Дети, наверное, после этого визжали от радости? – улыбаясь, спросил Гуров.

– Нет, это уже потом было, а в тот момент они спали, – объяснила Олеся. – Но уж когда проснулись, крику было!

– Представляю себе, – покивал Лев Иванович. – Значит, потом вы отнесли наверх обед?

– Нет, хозяйка сама за обедом пришла и наверх забрала.

– Вот это да, – сделал вид, что удивился, Гуров. – И как же она это объяснила?

– Никак, – покачала головой Олеся.

– А вы, что, не спросили у нее?

– Да вы что?! – всплеснула руками женщина. – Здесь это не принято.

– Олеся, вы можете говорить совершенно свободно, ее в доме нет. И потом, вы же здесь больше не работаете. Она, что, была очень строгой хозяйкой?

Женщина повернулась к Погодину, явно ища подтверждение словам Гурова, и тот успокаивающе ей сказал:

– Нет ее здесь! И, надеюсь, больше никогда не будет.

– А-а-а, – с облегчением протянула Олеся. – Ну, тогда чего скрывать-то? Боялись мы ее до ужаса. Она ведь ведьма настоящая! Вот вы, городские, в такие вещи не верите, а они есть! – убежденно сказала женщина.

– И в чем же это проявлялось? – поинтересовался Гуров.

– Да одни ее глаза чернющие чего стоят! Она как глянет, так мороз по коже, и руки дрожать начинают, а уж ноги сами собой подкашиваются. И стоишь ты перед ней, как кролик перед удавом, а она все взгляд не отводит, своей властью наслаждается. Злая она! Мы даже с Галиной уйти хотели, но уж больно зарплата хорошая была. Да ведь и новое место не сразу найдешь, тем более вдвоем – мы же с Галькой с одного городка, как же нам разлучаться? А вдвоем спокойнее.

– Ну, с мужем своим, надеюсь, она подобрее была? – как бы между прочим спросил Лев Иванович.

– Скандалить – не скандалила, ровная такая была. Точнее, равнодушная. Он к ней все «Ларочка» да «Ларочка», а она его только Николаем и звала. Он мимо нее спокойно пройти не мог: или погладит, или поцелует, легко так, в щеку, или в плечо, или в голову, а она… Ой, вы знаете, мне иногда казалось, что она его ненавидит, – призналась Олеся. – Я несколько раз ее взгляд замечала, когда она на него смотрела, а он не видел. Так он таким злым был, словно она его убить готова. И уж не знаю, говорить или нет… – засомневалась женщина.

– Говори все, – приказал Погодин.

– Ну, в общем, они, как муж с женой, почти не жили, – тихонько сказала Олеся. – Постели-то мы перестилаем, нам же видно. И вообще они по разным комнатам спали. Не мое, конечно, это дело, я же простая прислуга, но ведь непорядок это. А уж как хозяйка с детьми вернулась, так ни разу вместе и не побыли. Она в детской жила, а на ее постели няня с мужем спали, хотя им отдельную комнату внизу выделили.

– А что эти няня с мужем собой представляли?

– Наглые они поначалу были, особенно Тамарка, словно она здесь хозяйка. А Лариса Петровна с ней как с ровней обращалась, и с ее мужем тоже. Они даже за одним столом с хозяевами ели. А потом, уж не знаю почему, поскромнее стали себя вести, – удивленно сказала Олеся. – Но спали по-прежнему в комнате хозяйки.

– Наверное, Николай Степанович их на место поставил, – предположил Гуров.

– Да что вы! – отмахнулась Олеся. – Он не вмешивался ни во что, на все согласен был, лишь бы его Ларочке хорошо было.

Гуров посмотрел на Погодина, и тот с самым невозмутимым видом пожал плечами, словно давая понять, что не мог же он не вмешаться. Ну, пусть не лично, а через своих доверенных людей.

– А как уезжали они, так хозяйка ей почти весь свой гардероб отдала, хотя на Тамарку ничего и не налезло бы, – продолжала рассказывать Олеся. – У хозяйки после этого почти ничего и не осталось. А вещи-то все дорогущие были!

– Вы в этом разбираетесь? – удивился Гуров.

– Так ей сюда постоянно разные журналы и каталоги по почте приходили, а она их через некоторое время выбрасывала. Ну а мы с Галькой их потихоньку забирали и рассматривали, – объяснила женщина.

– Ну, новое, наверное, купила, – небрежным тоном предположил Гуров.

– Да нет, – помотала головой Олеся. – Не стала покупать. Может, некогда ей было – она же одна с детьми осталась.

– Ну, вы ей, наверное, хоть чем-то да помогали? – спросил Гуров.

– Да вы что! – воскликнула Олеся. – Она к детям никого не подпускала, даже хозяина. А тот как с работы приедет, так первым делом к ним – любил он детей. Надышаться на них не мог. Все просил, чтобы жена разрешила ему помочь их искупать или хоть покормить, а она ни в какую. Она и в детской-то не разрешала ему надолго задерживаться, минут на пять пускала и все, а потом Николая Степановича восвояси выпроваживала. Жалко нам его было прямо до слез. Он ведь человек простой, добрый, отзывчивый. На нас ни разу голоса не повысил, обращался уважительно. А она? Ну разве ж ему такая жена нужна?

– Сердцу не прикажешь, – развел руками Гуров. – Но давайте к нашему разговору вернемся. Значит, хозяйка сама за обедом спустилась, но за грязной посудой уже вы ходили?

– Да нет, она принесла. И ужин, кстати, тоже она сама забирала и посуду собственной персоной на кухню принесла. А еще сказала, что за кофе утром сама придет.

– Так получается, что после того, как игрушки привезли, вы детей и не видели ни разу? – небрежным тоном задал свой самый главный вопрос Гуров.

– Ну да! – спокойно подтвердила Олеся, не поняв, что этими двумя короткими словами раскрыта тайну, над которой месяц билась вся служба безопасности Савельева. – А потом уже, утром, я ей кофе приготовила, а ее все нет и нет. Сама соваться в детскую я сначала не решалась, но уж когда давно время завтрака детей прошло, я и рискнула. Открыла дверь, а там!.. – она в ужасе прижала ладони к щекам. – Кроватки пустые, окно настежь, а хозяйка на полу лежит, руки сзади чем-то связанные, изо рта тряпка какая-то торчит, а глаза прямо-таки бешеные. И вонища в комнате страшная. Я перепугалась, ребят крикнула, чтобы они уж сами там с ней занимались, а сама на кухню убежала, но даже там слышала, как она кричала. А потом меня к себе позвала, посмотрела так, что у меня аж коленки подогнулись, и ледяным таким тоном сказала: «Ты, что же, не могла раньше прийти? Пошла вон отсюда, чтобы твоего духу здесь больше не было!» Ну я и пошла собираться. Тут и Галя появилась, чтобы смену принять. Рассказала я ей обо всем, поплакали мы – детей-то жалко! А еще Николая Степановича – он же их так любил! Собрала я вещички, а тут и Сергей Владимирович приехал, поднялся к хозяйке, а потом спустился и мне сказал, что я уволена – он вообще, как и хозяин, с ней всегда и во всем соглашался. Ну, ребята меня до остановки автобуса подбросили, и поехала я к подружке нашей, что здесь в Москве замуж вышла и теперь живет. Остановилась я у нее и начала новую работу искать. Тут-то меня Леонид Максимович и нашел. А больше я и не знаю, чего говорить.

– Спасибо, Олеся, вы нам уже все рассказали. А теперь идите, пожалуйста, на кухню и помогите Гале с обедом, потому что, как я понял, народу здесь сегодня значительно прибавится.

Женщина растерянно посмотрела на Погодина, который подтвердил:

– Да, ступай. Я тоже временно здесь жить буду.

Олеся ушла, а Гуров тяжелым, недобрым взглядом уставился на Тимофеева. Ох, и много хотелось ему высказать в адрес своего бывшего коллеги, но он сдержался, ограничившись замечанием:

– Что же ты, Сергей, так лопухнулся? Ведь все на поверхности лежало, – а потом повернулся к Погодину: – Я так понял, что отношения со всеми необходимыми структурами вы наладили? – Тот кивнул. – Тогда выясните…

Но в этот момент у Леонида Максимовича зазвонил телефон и он, выслушав, спросил:

– Гуров, что у вас с сотовым? Он прочему-то не отвечает.

Лев Иванович достал свой мобильник и увидел, что тот разрядился.

– Тьфу ты, черт, как не вовремя! А что случилось?

– Да Ежик ваш все выяснил, но уперся и сказал, что доложит только вам.

Гуров направился к нему, а Леонид Максимович сказал в телефон:

– Передаю трубку.

– Лев Иванович, я все сделал! – радостно сообщил Ежик. – Все удаленные файлы восстановил. А сейчас я в круглосуточном интернет-кафе, откуда эту фотку отправили, и здешний комп весь прошарил. В общем, это мужик какой-то был, у него тут почтовый ящик, и я всю его переписку на флешку скинул. Так вот, он эту фотку из Америки получил, а потом на ваш комп отправил. Адрес в Штатах у меня есть. Пробивать?

– Да, но очень аккуратно, а то, черт его знает, чей он. А что за мужик?

– Мы тут его фотку с камеры наблюдения надыбали, могу прислать.

– Куда? – выразительно спросил Гуров. – Ноутбук у вас, а мой телефон разрядился. Хотя, – он посмотрел на телефон Погодина, – пришли ее на этот номер, а, как закончишь, отдай все человеку, который тебе компьютер привез, и спасибо тебе за помощь. Кстати, скажи, чтобы тебя домой отвезли.

– Ха! Да мне столько заплатили, что я могу нанять свадебный лимузин и целый день в нем по Москве кататься, – рассмеялся Ежик.

– Это уже дело твое, – заметил Лев Иванович и, отключив телефон, осуждающе сказал Погодину: – Разбалуете вы мне мальчишку! – и добавил: – Сейчас на ваш телефон придет фотография мужчины, что прислал сюда фотографию. А дети, как оказалось, уже в Америке. И увезти их туда могли только непосредственно в день похищения, что значительно сужает круг поисков и…

– Уже все понял, – перебил Погодин и, взяв у сыщика свой телефон, начал кому-то звонить, а закончив разговор, пообещал Гурову: – Мухой обернутся. А мужика этого мы найдем! Раз он Кольку из дома выманил, значит, и в засаде он сидел. Он, паскуда, нам и за смерть Олега ответит, и за ранение Коли! – прорычал он.

– Не есть факт! – остудил его пыл Гуров. – Но найти его все равно надо. А теперь разбор полетов, – он в упор посмотрел на Тимофеева. – Это ты посоветовал Николаю Степановичу обратиться ко мне?

– Я, – понимая, что сейчас ему туго придется, Сергей Владимирович опустил голову.

– С вашего позволения, Леонид Максимович, я кое-что поясню, – начал Гуров. – Ваш друг, зная о моей дружбе с одним своим соседом, попросил его связаться со мной, чтобы я, просмотрев собранные документы, посоветовал, что еще можно сделать, потому что напрямую обращаться в полицию боялся. За этого соседа я ручаюсь как за себя, потому что у него самого две маленькие дочки, которых он обожает, и поэтому, поставив себя на место Савельева, ни в коем случае никому ничего не сказал бы. Разговаривали мы с ним наедине, а в «дипломате», который он мне опять-таки дал без свидетелей, могло быть все, что угодно. Я эти бумаги до поздней ночи изучал, а потом положил в свой сейф. Делиться своими служебными делами с женой у меня не принято. Савельев, само собой, никому ничего говорить не стал бы, да и кому? Жене, которая настаивала на том, чтобы он ни в коем случае не обращался в полицию? Нет, он, – выделил Гуров, – ей, я уверен, ничего не сказал. А поскольку выяснилось, что она сама то ли спланировала, то ли просто участвовала в похищении собственных детей, то можно предполагать, что сигнал к отправлению фотографии дала также она, особенно если учесть приписку «Тебя предупреждали». Отсюда вопрос: от кого же она узнала, что Савельев ко мне обратился? Кто у нас такой до полного идиотизма добренький? А, Сережа? Уж не ты ли язык распустил? – Голос сыщика зазвенел от злости.

– Да просто жалко мне ее стало, вот я и… – не поднимая головы, ответил Тимофеев. – Она так переживала, что я не выдержал и сказал ей, что напрямую в полицию Николай Степанович обращаться не будет, но проконсультируется с очень знающим человеком, который сможет разобраться в этой истории.

– Ты на кого работал, паскуда? – загремел Погодин. – Тебе кто зарплату платил? Эта сука или Колька? Ты чьи интересы должен был соблюдать? Или ты с ней во всем всегда соглашался, зная, что Колька у нее на поводу идет? Вот и подлизывался, чтобы, если он все-таки разберется, какое ты ничтожество и захочет тебя выгнать, она за тебя заступилась и ты на теплом месте остался! Пошел вон отсюда! А уж я позабочусь, чтобы тебя впредь даже в магазин охранником не взяли! Нет, я, конечно, когда ты к Кольке на работу поступил, о тебе справки навел, и мне сказали, что ты честный дурак. Вот я и подумал, что вреда от тебя не будет, потому что Кольку наши верные люди окружают. Но кто же знал, что ты до такой степени дурак?

– Подождите, Леонид Максимович, пусть остается, – попросил Погодина Гуров. – Может, придется еще что-нибудь выяснять, вот он и пригодится.

– Да на что он может пригодиться? – махнул рукой Погодин.

Тут у него в руке пискнул телефон, и он, посмотрев на присланную фотографию, очень живописно выругался – раньше-то он, видимо, изо всех сил сдерживался, чтобы не выглядеть совсем уж отпетым уголовником, а вот сейчас отвел душу.

– Вы знаете этого человека? – спросил Гуров, хотя это и так было понятно.

– Гришка, мать его! Брат Лариски! – Он снова выругался. – Ничего, из-под земли достанем!

– А позовите-ка вы того охранника, что сейчас запись с камеры наблюдения ищет, пусть на снимок посмотрит, – попросил Гуров. – Мне почему-то кажется, что это и есть водитель той «Газели». Вряд ли Лариса и ее брат стали бы посвящать в такое дело посторонних – сроки за киднеппинг дают серьезные. А поскольку Савельев жену в средствах вряд ли ограничивал, то ей и купить машину ничего не стоило.

– Господи! – почти простонал Погодин, набирая номер. – Да что ж я ее тогда не изуродовал! Насколько бы проще нам всем сейчас жилось! Моя вина! Моя, что Колька сейчас в больнице лежит!

Прибежавший с журналом и диском охранник, едва взглянув на фотографию в телефоне Погодина, уверенно сказал:

– Ну, точно! Это и есть водитель «Газели». А номер ее вот, – и он, раскрыв журнал, показал его.

– Черт! Как же без телефона неудобно! – воскликнул Гуров.

– А чем вас вот этот не устраивает? – немного успокоившийся Погодин показал ему на стоявший на письменном столе телефон.

– Да, видно, придется, только все нужные номера у меня в сотовом, – согласился Лев Иванович, сел к столу и, высказавшись мысленно в собственный адрес крайне нелицеприятно, позвонил Стасу, который его только что не облаял:

– Лева! У тебя совесть есть? Петр меня с дачи ни свет ни заря выдернул! Я тут сижу как дурак на работе, жду твою персону, а тебя нет! И телефон не отвечает! И Маша ничего толком объяснить не может. Сказала только, что ты спозаранок куда-то умчался, и с концами! Что происходит? Петр объяснил, что было покушение на какого-то Савельева, так из-за него Петра среди ночи подняли, а потом следом и остальные костяшками домино повалились. Здесь и эксперты, и криминалисты. А пули из больницы где? Мне сказали, что ты их забрал. Может, ты решил их себе на память оставить? Хорошо хоть, что есть те, что из машины достали, но они деформированные и сейчас над ними наши мудрецы колдуют, может, чего и выяснят. А пока ясно только то, что они от «TT». А еще машину, точнее, то, что от нее осталось, сюда привезли и по винтику разобрали. Петр от неизвестности уже почти весь свой кабинет в щепки разнес, а ты скрылся в неизвестном направлении и молчишь как партизан.

– Стаc, угомонись! – попросил Гуров. – Я уже с этого самого спозаранка работаю. Про пули забыл, прости! Сейчас их тебе привезут, – он посмотрел на Погодина, и тот, подтверждая, что поможет в этом вопросе, кивнул.

– Ладно! Черт с тобой! Прощаю! – сказал Крячко. – Скажи, чем мне заняться?

– Я тебе сейчас на сотовый сброшу снимок мужчины, так ты объявляй его в розыск, и чтобы до конца дня его фотография была у каждого постового и участкового, у всех гаишников. С Петром сам согласуй – это касается покушения на Савельева.

– А данные на него ты мне эсэмэской пришлешь? – съехидничал Стаc.

– А их тебе сейчас другой человек продиктует, – пообещал Лев Иванович. – А еще запиши номер машины и выясни о ней все, что только возможно. Если у тебя новости появятся, звони на этот телефон, а то зарядка у моего сотового сдохла. Ну а если ты мне понадобишься, так я тебя найду.

– От тебя спрячешься, как же! – хмыкнул Крячко. – Ты Петру-то позвони, а то он там с ума сходит.

– А куда я денусь? – вздохнул Лев Иванович.

Он передал трубку Погодину, и тот стал диктовать Стасу данные на Григория Петровича Васильева, причем возраст и прочие сведения Погодин давал приблизительно, пообещав уточнить и позднее перезвонить, а потом отправил Стасу со своего сотового фотографию. Когда он закончил, Гуров отдал ему пули и объяснил, куда и кому их нужно отвезти, и Леонид Максимович тут же отправил их с одним из охранников. Исправив свою оплошность, Лев Иванович позвонил Орлову:

– Петр! Я в доме Савельева и вовсю копаюсь в этом деле. Кое-какие результаты уже есть, но до полной ясности далеко. Стаса я озадачил по полной программе, так что работаем мы не покладая рук. А ты уж экспертов поторопи, чтобы они поскорее с пулями разобрались, потому что если ствол чистый, то это одно дело, а вот если засвеченный – совсем другое.

– Не волнуйся, все работают в режиме аврала и, как в растревоженном муравейнике, бегают, словно ошпаренные, – буркнул Петр.

– Муравьи ошпаренные? – пошутил Лев Иванович.

– Ты, Лева, не хохми, – хмуро попросил Орлов. – Мне сейчас не до смеха! Мне замминистра каждые полчаса звонит и требует отчет по делу, а еще очень настоятельно просит, в смысле приказывает, чтобы ты там случайно никого не обидел – уж он-то твой бешеный характер хорошо знает, так что ты нрав-то свой неукротимый усмири, хотя бы ради меня и хотя бы на время. Я себе даже представить не могу, кто его так взбодрил, но он прямо-таки из штанов выскакивает! А что я ему мог сказать, если от тебя ни звука, ни ползвука? Вот и талдычу как попка: «Гуров работает. Гуров старается. Гуров носом землю роет. Вы же знаете, что Гуров гений и во всем разберется». А Гуров исчез с концами!

Слова Петра о собственных выдающихся способностях Лев Иванович спокойно пропустил мимо ушей – они его уже давно не воодушевляли, он и так знал, что лучший из лучших. Просьба попридержать характер тоже звучала не впервые. А вот то, что он может так сильно подставить друга, заставило его смириться с ситуацией, которая временами его коробила – уж слишком самоуверен был этот плевавший на законы сибиряк, но именно он, а точнее, они установили такие правила игры, и изменить их Гуров был не в силах.

– Ладно! Я тебя не подведу, – пообещал он Орлову.

Кладя трубку, он услышал, как Тимофеев шепотом объясняет Погодину, с кем он разговаривал.

– И вижу, Гуров, что генералы для вас не авторитет? – усмехнулся Погодин и повторил слова Льва Ивановича: – «Ладно! Я тебя не подведу!» А где же «Есть! Будет исполнено! Так точно!»?

– В самом начале нашего общения вы, Леонид Максимович, чтобы мне кое-что стало раз и навсегда ясно, рассказали одну историю из вашей с Савельевым жизни. А теперь я вам кое-что расскажу, – очень жестко начал Лев Иванович. – Хоть это, может быть, и нескромно прозвучит, но я Гуров, и репутация у меня соответствующая. Ни за звание, ни за должность не держусь. Выслуги у меня – выше крыши. Я в любой момент плюну и уйду в отставку. Если без дела буду скучать, так частным сыском займусь, и от клиентов у меня отбою не будет. И получать я стану в разы больше, чем сейчас. Только я еще буду выбирать, с кем связываться, а с кем нет. И каким-нибудь уж очень скверно пахнущим делом заниматься не стану, и никто мне не прикажет. Или пойду кое к кому заместителем по вопросам безопасности, и зарплата у меня будет высокая, и премиальные, и поездки по всему миру – давно зовут. Вот вы, Погодин, или кто-то из ваших друзей-компаньонов, когда с Савельевым несчастье случилось, во все колокола ударили и потребовали лучшего из лучших. А это, уж извините, оказался я, – развел руками Гуров. – Не могу сказать, что мне доставляет большое удовольствие копаться в этой истории, но генерал-майор Орлов мне сначала друг, а уже потом начальник. И приказать хорошо работать он мне не может, потому что я ведь и послать могу. И повыше его званием и должностью люди по известным адресам ходили! А вот попросить помочь ему, когда его начальство за жабры взяло, – это да, потому что он, повторяю, во-первых, мой друг и только, во-вторых, начальник. И я ему помогу!

Во время этого, чего уж скрывать, гневного монолога Гурова все молчали, а он, закончив, раздраженно уставился в окно и надолго задумался, причем ему никто не мешал. Прокрутив все произошедшее в голове не по одному разу, он повернулся к Погодину и сказал:

– Давайте вернемся к нашим баранам. Леонид Максимович, как вы думаете, зачем Лариса Петровна все это затеяла? Ответы типа «стерва она» не принимаются и не рассматриваются.

– Сам голову ломаю, – буркнул тот. – То, что она Кольку не любила, это и так ясно, но вот откуда могла такая ненависть взяться? Он же ей, паскуде, ничего плохого не сделал! Жила с ним, как сыр в масле каталась! Чего ей было надо? – Он, недоумевая, пожал плечами.

– Вот и давайте вместе рассуждать, откуда у этой истории ноги растут, – предложил Гуров. – Скажите, а не могли они раньше встречаться?

– Точно, нет, – уверенно сказал Погодин. – Мы бы знали.

– Вы только представьте себе, как же она должна была его ненавидеть, – начал вслух размышлять Лев Иванович. – До этого она с братом, как вы выразились, гастролировала по всему вашему региону, и подкладывал ее братец подо всех, кто хорошо платил. Она, что, не могла раньше кого-то себе присмотреть? Думаю, могла бы – женщина она красивая. Так нет же, она вцепилась в Николая Степановича. Ничего, кроме добра, от него не видела, а нервы ему мотала, с друзьями пыталась рассорить и поутихла только тогда, когда поняла, что заигралась. На его деньги смогла заиметь детей, которых сама никогда бы не родила, а потом устроила или участвовала в этом похищении, чтобы опять-таки ему нервы мотать. Ведь знала же, что дети в Америке живы и здоровы, а разыгрывала вселенскую скорбь. Узнав же, что Савельев обратился ко мне, дала отмашку, и тогда пришла эта фотография, а далее последовало покушение на его жизнь. Я так думаю, что это было изначально задумано, потому что гранату за один день не купишь, то есть они к убийству Савельева готовились. Но вот действовать им пришлось второпях – видимо, боялись, что я во всем разберусь и выясню правду о похищении детей. И вы правы, Леонид Максимович, что это вы спасли ему жизнь, потому что, не жали бы вы на клаксоны, давая знать о своем приближении, преступник подошел бы и прикончил Валентина и Николая Степановича. А так он не знал, насколько далеко вы находитесь, вот и поостерегся выходить на дорогу – ведь по ней без вооруженной охраны никто не ездит. Ну, и откуда у нее такая ненависть, чтобы таким изощренным способом ему мстить?

– Думаю, все дело в деньгах, – предположил Погодин.

– Это само собой – наследники-то она и дети, – кивнул Гуров и уверенно добавил: – Но не только в этом. Вспомните брачный договор: в случае его измены все его состояние переходит к ней. Скажите, что мешало ей поехать с мужем отдыхать за границу, найти там какую-нибудь девку, заплатить ей, а потом, предварительно чего-нибудь подсыпав супругу, уложить девицу к нему в постель и фотографировать. Вот вам и доказательство измены. Простенько и без затей.

– Ну, в этом случае ей пришлось бы объясняться с нами, – спокойно заметил тот.

– Да она поручила бы вести это дело какому-нибудь прожженному адвокату, а сама уехала за границу, где вы ее искали бы до второго пришествия, – отмахнулся Лев Иванович. – Но нет! Она все организовала так, чтобы Николай Степанович перед смертью страшно мучился! Иначе как личной ненавистью подобные действия не могут быть вызваны! Но за что? – Леонид Максимович в ответ пожал плечами. – Вот вы немного в ее прошлом покопались, а что, если поглубже копнуть? Вдруг там все и зарыто?

– Ну, так я сейчас ребятишкам звякну, и они мне все бумаги быстренько с самолетом переправят, – предложил Погодин.

– Не надо, только время потеряем, – помотал головой Лев Иванович. – Пусть по телефону мне сведения дадут.

– Сейчас я им позвоню, – пообещал Леонид Максимович.

Гуров дождался, когда тот закончит инструктировать своих подчиненных в Хабаровске, где что лежит и откуда взять, и спросил:

– А если причина скрыта в прошлом самого Савельева? – и, встретив очень выразительный взгляд Леонида Максимовича, твердо сказал: – И все-таки это проверить надо! – а потом повернулся к сникшему, тихонько сидевшему в углу Тимофееву: – Сергей Владимирович, у Николая Степановича есть здесь сейф?

– Прямо у тебя за спиной, за картиной, – ответил тот.

Сейф оказался с цифровым замком, так что легко открыть его было невозможно. Пришлось снова звонить Крячко и озадачивать его поиском специалиста по вскрытию сейфов. Тут зазвонил сотовый Погодина, и тот, послушав немного, сказал:

– Я сейчас включу телефон на громкую связь, и ты все повторишь с самого начала, – он положил телефон на стол и велел: – Начинай!

Из мобильника раздался мужской голос:

– Леонид Максимович! Я кое с кем поговорил, с остальными созвонился – многие ведь не на работе, но выяснил все необходимое. Интересующие вас дети вылетели в Штаты накануне рейсом на Нью-Йорк. У обоих американское гражданство, так что с этим проблем не было. Их сопровождали муж и жена Шалые: Тамара Ивановна и Геннадий Дормидонтович. У обоих рабочие визы в США, и их срок еще не истек. Они предъявили нотариально заверенную доверенность от Николая Степановича Савельева и Ларисы Петровны Васильевой, что им поручено сопровождать детей. Что-нибудь еще нужно узнать?

– Нет, – сказал Погодин. – К тебе человек от меня подъедет и все уладит.

– Если что-нибудь еще будет нужно, обращайтесь, – сказал мужчина, и раздались короткие гудки.

– Но ведь Колька такую доверенность не подписывал! – уверенно сказал Леонид Максимович. – Значит, эта сволочь заплатила нотариусу, и, видимо, немало! Вот ведь сука!

– Так это же няня с мужем были! – воскликнул Тимофеев.

– Ну да, – кивнул Гуров. – Все было спланировано заранее и рассчитано по минутам. Мать передала брату детей, он их вывез в коробках от игрушек и передал Шалым, а уж те вывезли их из страны. Мать же изображала, что они все еще в доме, а ночью открыта окно, заткнула себе рот и сковала себе за спиной наручниками запястья – это несложно, всего-то браслеты защелкнуть. Утром она разыграла спектакль, быстро выгнала горничную, чтобы никто не успел с ней поговорить и узнать, что после доставки игрушек она детей не видела, а охранники, я думаю, к ним вообще никогда и не приближались. Вот она целый месяц всем голову и морочила, хотела, чтобы Николай Степанович подольше и посильнее страдал. Неизвестно, когда она сама планировала присоединиться к детям, но явно после убийства мужа, с которым из-за меня им пришлось поторопиться. Убитая горем вдова отправилась бы в Штаты, чтобы якобы привести нервы в порядок, недаром же она почти все свои вещи отдала няне, явно для того, чтобы их туда переправить, – жить-то полгода до вступления в права наследования им на что-то надо было. Я не сомневаюсь, что деньги у Ларисы Петровны есть, но содержать-то ей предстояло не только детей, но и сообщников, тут уж не до обновок. А уже из Америки нанятый Васильевой адвокат начал бы заниматься ее делом. Но тут появились вы, Леонид Максимович, и спутали ей все карты. Тогда Лариса Петровна решила якобы лечь в ту частную клинику, а на самом деле мгновенно оттуда уйти, а, может, даже и не заезжать в нее, а сразу отправиться в аэропорт и вылететь к детям. Но сейчас благодаря вашему вмешательству у нее нет ни денег, ни документов, ни драгоценностей. Да и находится она не в частной клинике, где за деньги можно делать все, что угодно, а в самой обыкновенной больнице, откуда так просто не сбежишь, особенно если за тобой очень внимательно наблюдают. Кстати, Леонид Максимович, что-то ваш парень долго не появляется. Как бы не случилось чего.

– Сейчас разберусь, – пообещал Погодин и позвонил по телефону. – Ну? Как там? Без осложнений обошлось? – и, выслушав ответ, хмыкнул: – Ну и рвачи! Черт с ними! Плати! – а отключив телефон, сказал Гурову: – Все в порядке. Ее отвезли действительно в районную психушку, и врачи там пообещали глаз с нее не спускать. Но заломили за это столько! – Он покрутил головой. – Да, Москва деньги любит!

– Я взяток не беру, – на всякий случай предупредил Гуров.

– Да знаю я, – отмахнулся Погодин. – Говорили уже.

– Так, что у нас дальше, – начал вслух рассуждать Лев Иванович. – Лариса Петровна изолирована. Сотового у нее нет, компьютера – тем более, позвонить со стационарного телефона ей, будем надеяться, в больнице не дадут. Брат без нее из страны не уедет – ему деньги нужны. Если уж раньше, чтобы жить безбедно, он ей клиентов поставлял, то работать сам явно не привык, а она, выйдя замуж за Савельева, деньжат ему наверняка постоянно подбрасывала. Вывод: он будет ее искать – как-то же они связывались, и, скорее всего, по телефону. Предположим, она, выходя в туалет, звонила ему. Не исключено, что и сегодня отзвонилась, чтобы сказать, в какой клинике она будет, еще не зная, что ее план провалится. Где ее сотовый?

– У моих ребят, – ответил Леонид Максимович.

– Надо будет отдать его нашим специалистам, пусть пробьют все исходящие и входящие на него звонки, и, глядишь, выйдем на номер Григория, а там уже проще, через вышку сотовой связи можно будет определить, где он находится, но это требует времени. Я так думаю, что искать сестру Григорий будет через ту частную клинику, куда она собиралась. Свяжется с врачом, и тот скажет ему, что ее забрала обычная «Скорая», ну а дальше по схеме.

– Васильев может заплатить врачу, который здесь был, чтобы тот выяснил, куда сестру Григория отвезли, – ему же это сделать проще. А еще Гришка может сам позвонить по «03» и попытаться узнать то же самое, – предположил Погодин.

– Это зависит от того, сколько у него денег и захочет ли он тратиться, – возразил Гуров.

– Я уже приказал заблокировать все пластиковые карты, которые оформлялись на Кольку и эту стерву нашей конторой, и со счета ничего не переводить без согласования со мной, – сообщил Леонид Максимович.

– Черт! – воскликнул Гуров. – Так здешний врач говорил же с теми, кто приехал, и мог выяснить у них, куда ее повезут, – вы же, Леонид Максимович, от него свои планы не скрывали. И нельзя исключить, что Лариса Петровна могла заранее дать ему телефон брата, чтобы тот позвонил ему и все рассказал – она ведь уже знала, что вы здесь, и вполне могла предположить, что ее план сорвется. Уж в том, что вы ее ненавидите, она не сомневалась. Вот и получается, что при любом раскладе Григорий очень быстро выяснит, где она, и попытается ее оттуда вытащить – он же брат и вполне может попробовать забрать сестру, чтобы она, например, долечивалась у него дома или еще где-то.

– Короче, как я понял, нужно устроить засаду возле больницы, – кивнул Погодин. – Сейчас распоряжусь, – он вскочил с места, быстро вышел из кабинета, а, вернувшись, сказал: – Все, ребята уже поехали, и фотография этой гниды у них есть, не ошибутся. Что дальше?

– А дальше сплошная головная боль, и вы мне уже не помощники. Нужно будет связаться с американским посольством, объяснить, что по подложным документам двое несовершеннолетних граждан США были незаконно вывезены из России и сейчас находятся на территории Штатов в руках похитителей. Но это даже не мой уровень, этим пусть генерал Орлов занимается. И хотя Шалые могли не знать, что документы подложные, искать их будут со всем тщанием – в Америке с этим делом строго.

– А зачем их искать? – неожиданно спросил Погодин. – Я в этом не очень разбираюсь, но они граждане США, вот пусть себе там и живут. Авось не пропадут.

Услышав такое, Гуров вытаращился на него, а потом, покачав головой, сказал:

– Леонид Максимович, то, что вы, мягко говоря, не любите Ларису Петровну, понятно, но меня удивляет ваше прохладное отношение к детям вашего друга. – Погодин мельком глянул на него и отвернулся. – Полагаю, что дело тут совсем не в том, что теперь они его наследники, а… – и тут Лев Иванович, вспомнив некоторые высказывания Погодина, все понял и попросил: – Ответьте прямо, они что, не его дети?

– Да, хотя Колька действительно вылечился! – Леонид Максимович процедил себе под нос что-то явно непечатное. – Не знаю, как эта стерва все устроила, но Колька не имеет никакого отношения к их появлению на свет. Как только их привезли в Россию, я велел ребятам подсуетиться, ну и выяснилось, что они не от Кольки. Я решил промолчать до поры, все думал, что делать, – мне же докладывали, как он их без памяти любит. Да, я же говорил, что он на детях помешан был, – напомнил Погодин. – А после того, как их якобы похитили, он вообще на живого человека перестал быть похож, почти ничего не ел и не спал, переживал страшно. Да вы сами в больнице видели, до чего он себя довел, просто скелет ходячий. Ну, и как в такой момент я мог сказать Кольке, что эта сука чужих детей ему на шею повесила? Еще кончил бы он себя! А мне самому после такого только пулю в лоб себе пустить осталось бы. Так что нечего их искать! Бог даст, у Кольки в будущем действительно свои дети появятся – ему же еще сорока нет.

– Да, светлая личность эта Лариса Петровна, – покачал головой Гуров. – Но вот что меня настораживает: как она могла отдать своих детей совершенно чужим людям? Няня, она же суррогатная мать, – понятно, но у нее же муж есть. А свои дети у них имеются? – спросил он у Тимофеева.

– Кажется, нет, – пожал плечами тот. – Все документы по этому делу в сейфе Николая Степановича.

– Ну, и где этот чертов специалист по сейфам? – возмутился Лев Иванович и позвонил Крячко.

– Да мы тут на въезде в поселок застряли, нас пропускать не хотят, – ответил Стаc.

– Ты тоже решил лично в расследовании поучаствовать? Не сидится тебе в кабинете? – укоризненно сказал Гуров. – Ладно, сейчас вас пропустят.

Услышав о том, что какие-то охранники не пускают людей, которых они так ждут, Погодин захотел разобраться сам, и Лев Иванович не стал возражать – пусть пар выпустит. И тот выпустил! Забрав у Гурова трубку, он велел Стасу передать свой телефон упрямцу и так того покрыл не по одному разу трехэтажным матом, что трубка, кажется, даже раскалилась. Получив заверение, что машину они пропустят, Леонид Максимович вернул трубку Гурову, причем даже не извинился за свою несдержанность.

Через несколько минут со двора раздался дружный мужской смех, больше похожий на ржание, и Лев Иванович, поняв, что это приехал Крячко, только вздохнул. Гуров был профессионалом экстра-класса, превосходным аналитиком, он мог заставить человека вспомнить то, что тот видел лишь мельком несколько лет назад, вытянуть информацию из кого угодно, но вот было одно качество, в котором он Стасу уступал. Дело в том, что Крячко, этот среднего роста крепыш с озорными, веселыми карими глазами, хохмач и балагур, был непревзойденным мастером импровизации и обладал неоценимым, данным не иначе как богом талантом – мог, как горячий нож в масло, войти в любую компанию и мгновенно стать в ней не просто своим, но и ее душой. Вовремя рассказанный анекдот, необидная шутка – и вот все! Стаc уже свой! Лев Иванович такими талантами не обладал. Вот и сейчас, впервые увидев охранников, Крячко уже успел с ними подружиться и при случае сможет узнать у них все, что угодно. И Гуров, хоть и не признавался в этом даже самому себе, завидовал другу пусть и белой, но завистью.

Но вот голос Крячко раздался уже из холла:

– Хозяюшка! Сухой корочки не найдется, а то так есть хочется, что просто живот подводит.

– Так обед же скоро, – ответила ему какая-то из горничных.

– Не доживу, – рыдающим голосом произнес Стаc, и женщина засмеялась.

В результате Крячко появился в кабинете с куском пирога в руке и, с усилием проглотив то, что уже было во рту, сказал:

– Всем привет! Я Стаc Крячко, – и протянул руку Погодину.

– Леонид, – представился тот и посмотрел на Крячко не без симпатии, не то что на Гурова.

– Здоров, Серега! – обратился Крячко к Тимофееву, но, не получив от того, понуро сидевшего в дальнем углу, никакого ответа, мгновенно понял, что к чему, и покачал головой: – Ясно! Лев Иванович уже жахнул из главного калибра! Он у нас такой! Кроет всех направо и налево, невзирая на личности. Но вообще-то он добрый, это только вид у него суровый, а так – душа-человек.

– Стаc! Кончай хохмить, – поморщился Гуров.

Он уже понял, что Крячко появился здесь не по собственному желанию, а по воле приславшего его Орлова исключительно для разрядки межличностной напряженности, потому что Петр, знавший Льва Ивановича как облупленного, вполне обоснованно предполагал, что тот уже проявил свой непростой характер вовсю.

– Уже и слова не скажи, – вздохнул Крячко. – И ладно бы ведь ругал или поклеп какой возводил, так ведь истинную правду говорю, что бриллиант он чистой воды.

– Стаc! – уже угрожающе произнес Лев Иванович.

– Молчу! – покорно ответил Крячко и сказал: – Я хирурга привез. Где здесь больной, которому вскрытие требуется?

– Вон болезный, – в тон ему ответил Леонид Максимович и кивком указал на сейф.

– Доктор, прошу! – Стаc сделал приглашающий жест рукой.

Хорошо знакомый Льву Ивановичу эксперт только удрученно покачал головой и в очередной раз поинтересовался у Гурова:

– И как только ты, Лева, с этим шутом гороховым столько лет работаешь?

– Сам удивляюсь своему терпению, – буркнул в ответ тот.

Эксперт занялся сейфом, а Лев Иванович с осуждением спросил у Крячко:

– Значит, подальше от начальства, поближе к кухне?

– Младшенького завсегда обидеть просто, – ответил ему своим любимым выражением Стаc, который был на самом деле на два года старшего Гурова. – Да вот только вы, господин полковник, будете мысль думать и расклад анализировать, а кто станет ножками бегать? А я – страдалец безропотный. Так уж лучше я с самого начала в курсе дел буду, чтобы ненароком, умишком своим скорбным пораскинув не в ту сторону, вам чего не испортить. А вы мне куска пирога пожалели! – со слезой в голосе сказал Крячко.

– Христом Богом тебя прошу, сядь! – рявкнул Гуров. – И расскажи, что успели выяснить.

– Докладываю, – обстоятельно начал Стаc. – Пистолетик засветился в начале девяностых в Стародольске – это центр ма-а-аленькой такой области в Центральной России. Запрос мы туда послали, но, сам понимаешь, сегодня воскресенье. Начнут им заниматься завтра, пока дело из архива поднимут, пока то да се…

– Не объясняй, сам знаю, – перебил Гуров. – С «Газелью» что?

– По базе ГИБДД была, списанная, приобретена пенсионером, видимо, для дачных нужд, а уже он продал ее полгода назад по доверенности сам не помнит кому. В розыск ее объявили, – продолжал Крячко. – Теперь по мужику. Ориентировки составлены и к вечеру, я думаю, будут у всех на руках. Вроде все. А теперь скажите мне, бестолковому, что вообще происходит. Может, и я на что сгожусь?

– Может, и сгодишься, – продолжил Гуров цитату из старого фильма и призадумался, решая, чем бы ему Крячко озадачить, да вот только поручить ему сейчас было нечего, кроме… – Стаc! Надо дом обыскать.

Крячко и здесь не сдержался:

– А еще море ложкой вычерпать! Лева, я в этих хоромах до утра копаться буду!

– Стаc! Когда-нибудь я тебя убью, – устало произнес Гуров.

– Не-а! – уверенно ответил тот. – Ты меня любишь.

– А я наступлю на горло своим чувствам, – раздражаясь уже всерьез, сказал Лев Иванович. – Короче, вот Леонид Максимович объяснит тебе, что нужно найти, а ребята-охранники тебе помогут. И сгинь с глаз моих!

Поняв, что Гурову действительно погано и хохмить больше не стоит в целях сохранения, если не собственного здоровья, то дружеских отношений точно, Стаc больше ничего не сказал, а подошел к Погодину, о чем-то с ним пошептался и вышел. Лев Иванович же повернулся к возившемуся с сейфом эксперту и стал ждать, когда тот закончит. Почувствовав его взгляд, тот успокаивающе сказал:

– Сейчас открою, совсем чуть-чуть осталось.

И действительно, не прошло и пяти минут, как дверца была открыта и Гуров, естественно под присмотром Погодина, выложил на стол все содержимое сейфа.

– Ну, если я вам больше не нужен, я поеду, пожалуй, – сказал эксперт. – Я тут на своей, так что ты, Лева, потом Стаса сам в город отвези.

Гуров, не поднимая головы от документов, в знак согласия кивнул и тут же услышал, как эксперт удивленно сказал:

– Зачем? Я вообще-то на работе. – Погодин явно давал ему деньги.

– Куда тебя выдернули в воскресенье. Так что это тебе за беспокойство, – раздался голос Леонида Максимовича. – Детям конфет купишь.

– Ну, ладно, – согласился тот и ушел.

Погодин же молча сел с другой стороны стола и стал наблюдать, как Лев Иванович читает документы, а там оказалось много любопытного. Это были: двуязычный, русско-английский договор на оказание услуг суррогатной матери с Тамарой Ивановной Шалой, оформленный настолько подробно, предусматривавший все без исключения обстоятельства, которые только могли возникнуть, свидетельство о браке с Ларисой Петровной Васильевой – фамилию она не меняла, завещание и брачный контракт, содержание которых Гуров уже знал. В медицинской карте Савельева наличествовали исчерпывающие сведения обо всех когда-либо перенесенных им заболеваниях, и оформлялась она, судя по дате, явно тогда, когда встал вопрос о детях. Была еще потертая коробка из-под конфет, в которой аккуратно лежали старые, уже пожелтевшие конверты – это были письма родителей Савельева, которые они писали ему в армию, и ничего особо интересного в них не было. А вот в письме какой-то Ф.М. Джулаевой было действительно написано, что родители и сестра Николая Степановича погибли во время погрома в Чарджоу. На старенькой любительской фотографии были изображены, видимо, родители Савельева и его сестра.

– Я эту коробку еще с тех времен помню, – подал голос Погодин. – Колька ею страшно дорожит, говорит, что это все, что у него от родного дома и семьи осталось.

– Странно, что он фотографию родных на столе у себя не держит, – недоуменно заметил Лев Иванович.

– Раньше-то, еще до этой стервы, она стояла, как и та, их первая, – пояснил Леонид Максимович и начал по-хозяйски шарить в ящиках стола, пока наконец не нашел то, что искал. – Вот, – сказал он, кладя перед Гуровым фотографию нескольких молодых и очень просто одетых мужиков на фоне какой-то машины. – Это они все вместе снялись на память, когда свою первую лесопилку поставили. А потом, когда мы все дружно против этой сволочи выступили, он ее убрал. Хорошо хоть, что не выбросил.

– А где здесь Савельев? – спросил Лев Иванович.

– Вот он, Колька. – Погодин ткнул пальцем в молодого, самой обычной внешности, парня. – Это единственная его фотография, потому что после того пожара, когда ему лицо изуродовало, он уже не фотографировался – стеснялся.

– Скажите, Леонид Максимович, а с кем из вас всех Николай Степанович был особенно близок? С кем он дружил? Побеседовать бы мне с ним надо.

– Так я же говорил, что с Димкой, – напомнил Погодин. – Сейчас я ему позвоню, потому что он с мужиками вряд ли прилетит – куда ему, болезному?

Поговорив с Дмитрием, Лев Иванович призадумался. Как оказалось, с друзьями у Николая Степановича было до армии негусто, то есть совсем не было: то ли в городе его не любили, то ли он сам никого не любил, потому что даже с девушкой по имени Света расстался прямо перед призывом, приревновав ее к другому парню. Ну, с ней-то дело понятное, потому что молодое: характер, амбиции и все прочее, но вот друзья? Не оттуда ли, из далекого Чарджоу, родом ненависть Лариски с братом к нему? Судя по возрасту, ее он действительно мог не помнить, а вот ее старший брат? Но она родом из какой-то деревни Николаевки Тамбовской области, а откуда сам Григорий, пока неизвестно. А вдруг он когда-то переехал в Россию именно из этого туркменского города? Или это вообще вендетта по-среднеазиатски, в смысле, если не можешь отомстить, предположим, погибшему отцу Николая Степановича, то отомсти его сыну? Или у этой ненависти какие-то другие мотивы, в которых предстоит разбираться и разбираться? В общем, работы предстояло – вагон и маленькая тележка. Выписав себе в блокнот все, что могло ему пригодиться в дальнейшем, Гуров собрал бумаги и убрал в сейф, хотя теперь сильно сомневался в его надежности. Себе же он оставил только снимок родных Савельева и групповую фотографию «лесорубов», а потом спросил у Погодина, который все это время просидел тихонько неподалеку от него и, даже если разговаривал по телефону, то шепотом:

– Ну, где ваши доморощенные сыщики, которые в прошлом Ларисы Петровны копались?

– Звонили они, только вы заняты были, вот я и не стал беспокоить. Сейчас я им звякну, – сказал Погодин.

В течение следующего получаса Лев Иванович выслушивал подробности похождений Ларисы Петровны до замужества, от которых его воротило так, что он временами морщился и записывал то, что казалось ему полезным. Закончив, он захлопнул блокнот и спросил:

– Так, где компьютер-то? Мне бы там посмотреть кое-что надо.

– В пробке ребята с компом стоят, – зло сказал Леонид Максимович. – И как только вы в этой Москве живете?

– Дело привычки, – объяснил Гуров и сказал: – Пойду по саду пройдусь – мне многое обдумать надо.

– Только пообедайте сначала, а то все уже поели, а вас я тревожить запретил.

Гуров поколебался – не очень-то удобно получалось, но потом согласился – есть хотелось страшно.

– Что я еще пропустил? – спросил он.

– Магнитофон нашли, который горничные в глаза никогда не видели, только в нем кассета чистая – видать, эта паскуда стерла запись, – сообщил Погодин и спросил: – А может, восстановить можно?

– Не знаю, – покачал головой Лев Иванович. – Я не специалист. Где у вас тут кухня?

– Да уж поешьте вы как человек – в столовой, – предложил Погодин. – Да и потом, чего девчонкам мешать? Они же там сейчас к ужину уже готовят – мужики-то голодные будут. Скоро уже должны быть, – посмотрев на часы, сообщил он. – Они же спецрейс заказали, чтобы всем вместе прилететь.

– К ужину? – удивился Лев Иванович и посмотрел на часы – было около пяти. – А я и не заметил, как время пролетело. И как вы обедать уходили – тоже.

– А я и не ел – у меня от этих новостей аппетит пропал, – покривился Леонид Максимович. – Вот уж с мужиками и повечеряю.

Погруженный в свои мысли, Гуров даже не понимал, что ел, но вот то, что все было очень вкусно, все-таки заметил. Когда он уже допивал чай с необыкновенно вкусной ватрушкой, то обратил внимание, что Олеся как-то странно на него посматривает, а в глазах у нее пляшут смешинки.

– У меня что-то не в порядке с внешним видом? – спросил он.

Женщина смутилась, но потом все-таки сказала:

– Да нет, все в порядке. Просто я разговор один слышала. У друга вашего один тут спросил: «И как ты только работаешь с таким каменным идолом, как Гуров?» – а он жалобно так вздохнул и тоскливо ответил: «Я с ним уже чертову прорву лет мучаюсь. А что делать, если он самый лучший, и выше его – только звезды? Вот и вы терпите, мужики! Не святые, чай! Не все мне одному страдать, а в компании как-то веселее». А вы правда лучший?

– Говорят, – пожал плечами Лев Иванович, сразу понявший, что этим спрашивавшим был Погодин.

Выйдя в запущенный сад – муж няни, он же якобы садовник, им явно не занимался, – Гуров начал бродить по дорожкам, обдумывая все, что успел узнать к этому моменту, и даже пришел кое к каким выводам, когда его нашел Крячко.

– Что? Компьютер привезли наконец?

– И это тоже, – кивнул Стаc. – А еще мужики приехали. Так что пошли знакомиться, Лева.

– И ты с ними всеми, конечно, уже успел подружиться, – съехидничал Гуров.

– Ну, должен же кто-то из нас двоих заниматься public relations, – пожал плечами Крячко.

– Сложные слова ты выучил, – подколол приятеля Гуров. – Долго тренировался выговаривать?

– Пошли! Каменный идол! – хмыкнул Стаc.

Они направились к дому, и Лев Иванович предупредил Крячко:

– Скажи сам Погодину, что за столом я с ними сидеть не буду. Они обязательно выпивать начнут, а мне, сам знаешь, нельзя. Я лучше в ноутбуке поковыряюсь, а потом с ними побеседую, если вопросы появятся.

– Нелюдимо наше море, – фальшиво пропел Крячко.

– Стаc! – Гуров даже остановился. – Ты пойми: Погодин мне не нравится, и ничего я с собой поделать не могу! Да и не хочу! А остальные наверняка ничем не лучше, чем он! Вот и все!

– Знаешь, Лева, – Крячко тоже остановился и обернулся к нему, – на тебя не угодишь! Они простые русские му-жи-ки! Да, в отличие от тебя они в театры не ходят, книг не читают, нож и вилку правильно держать не умеют, но они нормальные, честные работяги! И что бы ни было у них в прошлом, то давно быльем поросло! И деньги свои они не украли, никого не обманули, на большой дороге не стояли! Они в любое время года и при любой погоде вкалывали – лес валили! А вот как твой разлюбезный Болотин первоначальный капитал сколачивал, большой вопрос! Так что фильтруй базар, как теперь говорят интеллигентные люди! И сейчас, когда одного из них тронули, они все на его защиту горой встали! А вот с попустительства твоего разлюбезного Болотина ни в чем не повинного мальчишку в «черную» зону закатали! И если бы не ты, то он там все три года как миленький отсидел бы! Не хочешь с ними за одним столом сидеть? Так ты со своей замороженной вежливостью и высокомерием им тоже не больно-то симпатичен! И вообще, тебе не кажется, что ты зазвездился? Что ты всех остальных людей начал за недалекое быдло держать? Короля, конечно, играет свита, но ведь, знаешь, мне и надоесть может распевать тебе дифирамбы да исправлять твои косяки! Вот плюнем мы с Петром, он уйдет на пенсию, я в отставку, а ты сиди себе перед зеркалом, изображай короля и наслаждайся собственным отражением.

Как ни разозлился Гуров, услышав такое от своего лучшего друга, но в глубине души он понимал, что Стаc во многом прав. Он попытался свести все к шутке и скрепя сердце сказал:

– Ладно, извини. Это у меня весенний авитаминоз.

Но шутка не удалась.

– Он у тебя круглый год, – раздраженно заметил Крячко, но несколько успокоился.

– Да сяду я с ними за один стол. Сяду! – необдуманно ляпнул Гуров.

– А вот одолжений и снисхождений им от тебя не надо! – опять окрысился Стаc. – Вот ты всегда говорил, что, несмотря на папу-генерала, сам себя создал, только забывал добавить при этом, что квартиру с машиной тебе именно он на блюдечке преподнес. А они с нуля все начинали, у них вообще ничего не было! Совсем! И они действительно сами себя создали! Так что они ничуть не хуже тебя, а в чем-то и лучше!

– Все! Проехали! – взорвался Лев Иванович. – Я плохой, они хорошие! И давай на этом успокоимся! Надоел тебе такой друг, как я, так я и не навязываюсь! Но работаем мы пока вместе, чтобы Петра не подвести. И поэтому тебе прямо сейчас задание. Вот! – Он вырвал из блокнота те листки, где записывал информацию о прошлом Ларисы Петровны, и отдал их Крячко. – Здесь указаны данные людей, с которыми жена Савельева, до замужества понятно, встречалась. Тебе нужно будет их всех обзвонить и выяснить, что они о ней помнят, что думают, и какой она им показалась. В общем, выяснить о ней все, что они знают, а потом мне рассказать. И из-за разницы во времени звонить тебе придется ночью – уж извини. Можешь получить подтверждение этого задания у Погодина, если стал мне не доверять.

– Да в курсе я уже, что это за особа, – ответил Стаc, убирая листки. – Все сделаю. Только я с работы звонить буду, а то разорюсь на межгороде со своей-то зарплатой.

Дальше они шли молча, и каждый переживал в душе одновременно и обиду на другого, и злость на себя за то, что наговорил лишнего, – все-таки так серьезно они не ругались еще никогда. Но и сделать первый шаг к примирению никто из них не спешил.

В доме было не протолкнуться от людей, потому что прилетели не только друзья-компаньоны Савельева, но и их охрана. Все это были, как на подбор, мужики крупные, основательные, серьезные и, видать, жизнью крепко битые, взгляды у них, во всяком случае, были совсем непростые, цепкие, внимательные. Оставалось только удивляться, как Савельев смог не просто сколотить такую команду, но и возглавить ее.

– Здравствуйте, я Гуров, – назвался Лев Иванович.

В ответ мужики представились, причем никто из них с рукопожатиями к нему не лез, а просто назвали имена: Виктор, Александр, Алексей, Андрей, Валерий, Юрий и Дмитрий. Услышав последнее имя, Гуров очень удивился и посмотрел на Погодина.

– Да вот не утерпел Димка, прилетел все-таки, – объяснил тот.

– А ты думал, что я буду дома отсиживаться, когда Колька раненый в больнице лежит? – возмутился Дмитрий и негромко покашлял. Вид у него действительно был не слишком здоровый. – Не бойтесь, я незаразный, – сказал он Льву Ивановичу. – Просто надышался тогда во время пожара какой-то гадостью, вот с тех пор и мучаюсь.

– Да я ничего и не подумал, – пожал плечами Гуров и предложил: – Вы ужинайте без меня, потому что я ел недавно, а я пока делом займусь. А как закончу, с вами побеседую – вдруг кто-то из вас что-то полезное вспомнит.

Он ушел в кабинет и начал изучать содержимое компьютера, а также флешки, на которой была переписка Григория, по всей видимости, с Шалыми – адрес, по которому был установлен компьютер в Америке, Ежик записал Льву Ивановичу на отдельном листке. Не сказать, чтобы Гуров обнаружил много для себя полезного, но кое-что нашлось, и он это выписал себе в блокнот. Закончив, он вышел из кабинета и нашел всю дружную компанию, включая Крячко, в столовой, где они, хоть и закончили ужинать, по-прежнему сидели вокруг большущего стола и очень умеренно пили, но при этом никто не курил, что показалось Льву Ивановичу сначала странным, но он подумал, что они просто не хотели дымить при Дмитрии, у которого больные легкие. Но потом вспомнил, что Погодин и раньше не курил, да и у самого Савельева в кабинете пепельницы не было, но выяснять, чего это они все такими поборниками здорового образа жизни оказались, не стал – не до того было. Гуров смотрел на собравшихся и думал, как же к ним обращаться. «Господа»? Но это им явно не подходило. «Товарищи»? Ну, какие же они ему товарищи? «Мужики»? Это они приняли бы как должное, да вот только у самого Гурова язык не поворачивался его говорить – не любил он это обращение. И он пошел окольным путем:

– Леонид Максимович, мне нужно собрать в одном месте всех охранников, работающих в этом доме, и горничных.

– Не вопрос, – заверил его тот и посмотрел в сторону сидевшего у стены парня, который тут же поднялся и вышел. – А что случилось?

– Надо выяснить у них кое-что, – неопределенно ответил Гуров.

Как он и ожидал, всех согнали в ту же столовую, и прислуга теперь выжидающе смотрела на него. Он сел в кресло возле стены, чтобы видеть их всех, и произнес:

– Олеся мне сказала, что Лариса Петровна получала модные журналы и каталоги, а вот другая почта была?

– Нет, хозяин все деловые документы в офисе получал, – уверенно ответил один из парней.

– Вспоминайте как следует, – настойчиво попросил Гуров.

Все задумались, а потом Галина неуверенно сказала:

– Кажется, было какое-то письмо.

– Когда, от кого? – уточнил Лев Иванович.

– Когда?.. – Она даже нахмурилась, вспоминая. – Да за несколько дней до того, как малышей похитили. Кипа журналов пришла, а когда я их взяла, чтобы хозяйке отнести, оно и выпало.

– И вы его тоже отнесли Ларисе Петровне?

– Нет, – покачала головой она. – Оно было для Николая Степановича, и я его хозяину в кабинет отнесла.

– А от кого оно было? – спросил Лев Иванович.

– Там вместо обратного адреса штамп какой-то стоял, – пожала плечами она.

– Но на нем же что-то было написано? – не отставал от Галины Гуров.

– Я не помню, – расстроенно ответила горничная. – Да я и не читала, в общем-то. Так, глянула, что это для хозяина, и все.

– А вы случайно не в курсе, он его читал? – продолжал допытываться Гуров. – Или просто в мусор выбросил – вы же в кабинете убирались.

– Наверное, прочитал, когда вернулся, – он же в отъезде тогда был, – неуверенно ответила Галина и тут же почему-то радостно сообщила: – Но в мусоре его точно не было.

– А еще какие-нибудь письма приходили? – настаивал Лев Иванович.

Все подумали, переглянулись и синхронно помотали головами, показывая, что нет.

– Ну, хорошо, вы можете идти, – сказал Гуров и, когда прислуга вышла, пересев за стол к остальным, попросил: – А теперь ваша очередь вспоминать. Пожалуйста, постарайтесь припомнить, что рассказывал Савельев о своем прошлом, то есть о том, как он жил до встречи с вами. Я уже разговаривал с Дмитрием и кое-что знаю, но, может быть, вы чем-то сможете дополнить его рассказ.

– Да знаем мы уже, что ты концы этой истории в Колькином прошлом ищешь, – сказал Виктор – обращение на «вы» среди этих людей было не принято начисто.

Гуров выразительно посмотрел на него, давая понять, что к нему следует обращаться именно на «вы», но должного впечатления это не произвело – эти мужики заимели носорожью шкуру, которую было ничем не прошибить.

– Только Колька не из болтливых, а среди нас не принято человеку в душу лезть. Захочет – значит, расскажет, а не захочет – так никто допытываться не станет, – добавил Александр, и все остальные, соглашаясь, закивали.

– Жаль, что вы мне ничем помочь не можете, – вздохнул Гуров и обратился к Погодину: – Леонид Максимович, вы, пожалуйста, отдайте сотовый Ларисы Петровны Станиславу Васильевичу, чтобы наши специалисты могли посмотреть и разобраться, кому она звонила и кто ей звонил.

– Он уже у меня, – ответил Крячко.

– Тогда я, с вашего позволения, откланяюсь, – сказал, поднимаясь, Лев Иванович. – Станислав Васильевич, вы едете?

– Нет, я задержусь, – отказался Стаc, чем очень сильно расстроил Гурова, понявшего, что тот обиделся на него не на шутку.

– Мы его сами отвезем, – заверил сыщика Александр и спросил: – Деньги на расходы нужны?

– Обойдусь, – покривил губы Гуров – еще не хватало, чтобы они ему платили!

– Если что надо будет сделать, так вы только скажите, – добавил Погодин, продолжавший обращаться к Льву Ивановичу на «вы».

– Обязательно, – ответил тот своим любимым выражением и ушел.

По дороге в город он решил не заниматься самобичеванием – в конце концов, не в первый раз они со Стасом поцапались, хотя так всерьез еще ни разу не было, но ведь все равно помирятся со временем, – а стал думать, что можно сделать в данной ситуации. Вообще-то план действий он себе уже наметил, и оставалось только претворить его в жизнь. Посмотрев на часы, он понял, что ехать к Петру на работу уже поздно, и решил просто позвонить. Когда он приехал домой, то был встречен вопрошающим взглядом жены, принявшей очень близко к сердцу похищение детей.

– Все в порядке, Маша, – успокоил он ее. – Как оказалось, не все так страшно. Ситуацию вполне можно урегулировать – выражения разрулить, как теперь было принято говорить, он не признавал и никогда не употреблял.

– Дай-то бог! – вздохнула она.

– Ты мне сумку собери, а то я завтра уеду, – попросил он.

– Надолго? – спросила она, потому что вопрос «куда?» уже давно не задавала.

– Не знаю, как получится, – пожал плечами Лев Иванович.

Пока Мария готовила ужин, Гуров позвонил Орлову.

– Петр! На меня уже жалуются или еще нет? – спросил он.

– А есть за что? – поинтересовался тот.

– Да нет, я старался вести себя прилично и на провокации не поддавался, – попытался пошутить Гуров. – Я завтра уеду – в рамках этого дела, естественно, – так что ты придумай что-нибудь, чтобы меня прикрыть, а то, как я понял, официально мы ничего не расследуем. Или я не прав?

– Прав, Лева! Мне самому эта история – серпом по одному месту, но куда деваться-то? – вздохнул Петр. – Но они обещали перечислить в наш фонд столько, что у меня от количества нулей ум за разум зашел.

– Да, денег они не жалеют, – хмыкнул Гуров. – Хотя Стаc и сказал, что они их честно заработали, но, судя по тому, как они ими бросаются, мне в это не очень верится. Слушай, Петр, если мне потребуется что-нибудь выяснить, я буду звонить тебе, а ты уж озадачивай остальных.

– Поцапался со Стасом, – понял Орлов. – Ничего, не в первый раз. Помиритесь.

– Обязательно, – буркнул Гуров.

На следующий день Лев Иванович, можно сказать, налегке – больших чемоданов он с собой никогда не возил – сначала заехал на работу, где невыспавшийся и поэтому злой Крячко передал ему все, что успел узнать из ночных разговоров с бывшими любовниками Ларисы. Оттуда Гуров отправился в больницу, где находился Савельев, и очень подробно поговорил с его лечащим врачом, затем в один офис, где тоже выяснял все, что ему было необходимо, а потом на вокзал – в тот момент он даже не представлял себе, сколько ему придется поездить.

Его не было несколько дней, и за это время сам он ни Орлову, ни остальным не звонил – необходимости не было, потому что все уже выяснил в Москве, а на звонки Петра отвечал только, что у него все в порядке. Гуров связался с Орловым только вечером в пятницу, крепко озадачив того просьбой прислать в аэропорт ко времени прибытия первого астраханского рейса пассажирскую «Газель».

– А вот по-простому объяснить, что к чему, ты не можешь? – возмутился тот, на самом деле радуясь тому, что дело сделано и Лева во всем разобрался, впрочем, иначе у Гурова никогда и не бывало.

– Тогда неинтересно будет, – ответил Лев Иванович.

А вот своим вторым звонком он озадачил уже Погодина, попросив того приготовиться в доме Савельева для встречи восьми человек, очень дорогих гостей.

– Ты по-человечески объяснить можешь? – возмутился тот, практически процитировав Орлова и от удивления переходя на «ты». – Кто приедет? Зачем? И вообще, что происходит? Это имеет отношение к делу?

– Самое непосредственное, – заверил Гуров и больше ничего говорить не стал, как тот ни настаивал.

Лев Иванович не знал, что Погодин тут же перезвонил Крячко и попросил его объяснить, что Гуров мог задумать.

– Леня, это может значить только одно: Лева во всем разобрался, – пояснил Стаc. – А то, что он выпендриться решил, так это его обычная манера, не обращай внимания. Я же говорил: терпеть надо, и все.

– За пять дней раскрыт дело? – недоверчиво спросил Погодин.

– Ну и что? Он еще и не такое может, – заверил Крячко.

– Знаешь, мы не очень верили, что он лучший из лучших, а оказалось, что это действительно так, но все равно не наш он человек, – вынес свой вердикт Леонид Максимович и, подобрав нужное определение, сказал: – Чужой он.

– А тебе с ним детей крестить? – поинтересовался Стаc.

– Вот уж с кем не стал бы, так это с ним, – буркнул Погодин. – Ты сам завтра подъезжай к нам с утра, будем смотреть, откуда у этой истории ноги растут.

На следующий день, когда «Газель» подъехала к воротам особняка Савельева, они распахнулись перед ней без всякой задержки, а уж встречать ее высыпали все без исключения, причем мужики, памятуя слова Гурова, что он привезет дорогих гостей, были даже в костюмах, белоснежных рубашках и при подобранных на удивление в тон галстуках. Причем один такой галстук стоил больше, чем все, что было надето на Льве Ивановиче и лежало в его сумке.

– Левушка! А ты ничего не напутал? Мы туда приехали? – глянув в окно, растерянно спросила у Гурова сидевшая рядом с ним в машине пожилая женщина.

– Именно туда, куда надо, – заверил Гуров и, выйдя первым, подал ей руку.

За ней вышли остальные и, остановившись, стали недоуменно осматриваться по сторонам.

– Принимайте гостей, – сказал Лев Иванович, обращаясь к друзьям Савельева, среди которых стоял и Крячко. – Вот это мать Николая Степановича, Наталья Николаевна. Его отец, Степан Алексеевич. – При виде этого пожилого мужчины мужики невольно переглянулись – Николай был очень на него похож. – Его сестра Надежда с мужем Антоном и сыновьями Владимиром и Павлом, – продолжал Гуров. – Светлана, с которой ваш друг так решительно расстался перед армией, а это ее сын Степан.

Если до этого потрясенные мужики еще как-то владели собой, то при виде парня лет двадцати, настороженно смотревшего на них разноцветными глазами – правый у него был голубой, а левый карий, – судорожно сглотнули, некоторые рванули душившие их вороты рубашек, а Андрей, не выдержав, воскликнул:

– Блин! Да это же Колька в молодости! Ну один в один!

– А на кого же Степан еще должен быть похож, как не на родного отца? – притворно скромно спросил Гуров.

– В честь меня назвали, – значительно добавил самый старший Савельев. – А вот фамилия у него по матери – Воронин.

– Ну, это ненадолго, – заверил Степана Алексеевича Погодин и, подойдя, обнял парня. – Господи! Счастье-то какое! Колька же от радости с ума сойдет!

– Ну, что? Так и будем здесь стоять? – поинтересовался Лев Иванович.

– Да… Конечно… Проходите… – бормотал растроганный Погодин. – Черт! Аж не верится!

– Пойдемте, – засуетились хлюпавшие носами от избытка чувств горничные. – Сейчас мы вам комнаты покажем, там все готово. И столы уже накрыты, сейчас сядете, покушаете.

– Да я бы сначала к Коленьке хотела, – просительно произнесла Наталья Николаевна.

– Вот отдохнете с дороги, и мы все вместе поедем, – пообещал Погодин.

– А гостинцы-то куда положить? – спросила она почему-то у Гурова, видимо считая его здесь самым главным.

– Не может мать по-другому, – хмыкнул ее муж. – Вечно полные кошелки наберет, а тащить кому?

– Да не больно-то ты и таскаешь, – отмахнулась от него жена. – Больше Антоша надрывается. Да и как можно в гости-то с пустыми руками?

– Не в гости, а к сыну, – назидательно проговорил Степан Алексеевич.

– А ты бы подумал, когда он в последний раз домашнюю еду кушал? – возмутилась женщина, и он, махнув рукой, сдался.

Сумки с гостинцами под присмотром Натальи Николаевны понесли в кухню, а мальчишки тем временем спросили:

– А нам в сад можно?

– Вам все можно, – с чувством сказал Алексей.

Мальчишки убежали, а остальные вошли в дом. Приехавшие с недоверчивым видом осматривались, а потом Степан Алексеевич озадаченно спросил:

– Это сколько же человек здесь живет? Не стесним?

– Да что вы! Здесь один ваш сын и живет, а мы так, в гости приехали, – пояснил Виктор.

– Один? – обалдело спросил отец. – Да зачем ему одному такие хоромы?

– Положение обязывает, не может же он в коммуналке жить, – объяснил Дмитрий.

– Это какое же такое у него положение? – удивился Степан Алексеевич. – А то Лева нам ничего не говорил, сказал только, что они с Колькой работают в московском представительстве какой-то сибирской фирмы, а сейчас сын приболел, вот он и приехал к нам, чтобы во всем разобраться.

– Вообще-то Лев Иванович полковник полиции, – заметил Погодин.

– Вот ведь тихушник! – помотал головой Степан Алексеевич, укоризненно глядя на Гурова, на что тот с якобы смущенным видом развел руками. – Объехал нас на вороных! Нет, надо было у тебя еще дома документы проверить, а то мы до того обрадовались, что сын нашелся, что и не подумали об этом.

А вот Гурова очень заинтересовали слова «живет один», и он вопросительно посмотрел на Погодина, но тот только ответил ему невинным взглядом – не иначе как мстил за его же, гуровское, молчание. Дождавшись, когда родственники Николая Степановича разойдутся по своим комнатам, чтобы привести себя в порядок, Лев Иванович подошел к Погодину и поинтересовался:

– Я так понимаю, что в доме не осталось ни следа от Ларисы Петровны и ее детей?

– Правильно понимаете, – кивнул Леонид Максимович.

– А как к этому отнесется Николай Степанович? – поинтересовался Лев Иванович. – Вы уверены, что он это одобрит?

– Отнесется правильно, – уверенно ответил Погодин и поправился: – Теперь уже относится правильно.

– Значит, за время моего отсутствия здесь что-то произошло, так что же? Вы смогли убедить своего друга, что он ошибся в Ларисе Петровне, и он вам поверил? Или? – Лев Иванович взглянул Погодину прямо в глаза.

– Или, – усмехнулся Леонид Максимович. – Нашелся человек, который ему мозги прочистил. А уж теперь, когда вы его семью нашли, Колька быстро на поправку пойдет.

– Значит, приворот с него сняли? – со знанием дела спросил Гуров.

– А мне говорили, что городские в подобных вещах не разбираются, – опешил Погодин, явно не ожидавший от Льва Ивановича такой осведомленности.

– Так городские тоже разные бывают, – значительно произнес Гуров.

– Ну-ну! – хмыкнул Леонид Максимович и предложил: – Пошли завтракать, что ли? Вот уж отъемся за все те дни, что как на иголках жил, и кусок в горло не лез!

– Подождите, скажите сначала, Григория взяли? – спросил Лев Иванович.

– А то! – воскликнул Погодин. – Я так думаю, что он все больницы обзвонил, пока не напал на ту, где Колька лежал. Ну, поинтересовался Гришка, как тот себя чувствует, а ему в ответ, как мы велели: помер, мол. Только Кольки там уже не было – мы его в частную клинику перевезли, так надежнее будет. Вот возле психушки, где Лариска лежала, мы его и встретили ласково, – выразительно сказал он. – Так что правы вы оказались. Только шел он туда не вытаскивать сестру, а кончать – видно, не нужна она ему больше стала, – и объяснил: – Шприц у него в кармане большой был, на десять кубиков, как они говорят, а в нем пенициллин. А у стервы этой на него, оказывается, аллергия страшная, так что померла бы Лариска, как пить дать.

– Ну да, обнял бы он ее по-родственному, если бы только добраться до нее смог, а сам укол сделал, – согласился Гуров. – Где он жил, выяснили?

– И даже обыск провели, а там много чего любопытного оказалось, – многозначительно сказал Леонид Максимович.

– В том числе и завещание Ларисы, что ее наследниками являются Григорий и дети, причем в равной степени, так? И, как и в завещании Савельева, степень родства с Григорием не указана, – сказал Гуров.

– Да, – растерянно подтвердил Погодин. – А это что-то значит?

– Все расскажу, ничего не утаю, – пообещал Лев Иванович. – Надо будет мне все, что вы нашли, посмотреть, а потом с Григорием поговорить. Или с ним уже кто-то беседовал и он для дальнейшего общения больше непригоден?

– Ну, зачем вы так? – укоризненно произнес Леонид Максимович. – Помять мы его, конечно, помяли. А как же иначе, если он, паскуда, отстреливаться решил?

– Никого не ранил? – воскликнул Гуров.

– Бог миловал! – Погодин перекрестился. – А разговаривать с ним никто не разговаривал – вас ждали. Хотели мы, чтобы Стаc его допросил, да он отказался, сказал, что, мол, Гуров это дело начал, так ему и заканчивать, он, дескать, лучше знает, как того колоть.

– Станислав Васильевич, – по-деловому обратился Гуров к Крячко. – Что вы уже успели выяснить?

– Пистолет, с которым его взяли, тот же самый, и пули – один в один те же, – начал перечислять Крячко. – Сотовый Ларисы мы через частое сито пропустили, и оказалось, что общалась она с Григорием постоянно, только он у нее под именем «Марина» числился. Его сотовый мы тоже прошерстили, но там ничего любопытного не нашли, и Лариса была у него записана под собственным именем. Пальчики мы Гришке откатали, и их сейчас по всем базам пробивают, а сам он в розыске раньше не находился. А беседовать я с ним действительно не стал, потому что из-за недостатка информации это пользы бы не принесло, а вот он из моих вопросов мог что-то для себя выяснить и подготовиться к беседе с вами.

– Резонно, – согласился Лев Иванович.

Крячко на это просто пожал плечами, а потом, повернувшись, пошел в дом, и Гуров, глядя в спину друга, сокрушенно покачал головой – видно, он его действительно основательно достал. Решив, что чуть позже обязательно объяснится со Стасом и даже извинится, если потребуется, Лев Иванович тоже направился в столовую, а Погодин пошел рядом с ним.

Оглядев ломившийся от изобилия стол, Степан Алексеевич укоризненно заметил:

– Ну и чего вы ради нас так потратились? Мы люди простые, к разносолам не привыкли.

– Брось, Лексеич, – успокоил его Юрий. – Здесь всегда так едят.

– Что, каждый день? – потрясенно спросил Савельев-старший.

– Нет, три раза в день, – объяснил ему тот.

– Это чем же себе Колька на жизнь зарабатывает? – Степан Алексеевич, с самым решительным видом отложив вилку, потребовал немедленных объяснений. – Если он чего мухлюет, так мы сей же час соберемся и домой вернемся. У нас в роду жуликов никогда не было.

Услышав такое, Наталья Николаевна гневно воскликнула:

– Поезжай куда хочешь, отец! А вот я никуда не поеду! Ишь ты, какой честный нашелся! А кто уголь с железки таскал, а?

– А чем бы мы тогда печку топили? Когда ничего ни за какие деньги купить было нельзя? – стал отбиваться от жены разом присмиревший муж. – Нашла, чем попрекать!

– Успокойся, батя, – попросил Савельева Погодин, хотя был ненамного моложе его. – Голова у Кольки светлая, вот и создали мы свой бизнес под его началом. А деньги все честные, можешь не сомневаться.

– Ну, тогда ладно, – смилостивился Степан Алексеевич и стал есть дальше, но всем уже было понятно, кто на самом деле в доме хозяин.

– Сей же час он уедет! – никак не могла успокоиться Наталья Николаевна. – Я почти двадцать лет сыночка не видела, а он такое ляпнул! Да я теперь от него ни на шаг не отойду! Я вообще здесь останусь, а вы живите как хотите!

– Бабуля, а что ты здесь делать-то будешь? – спросил старший внук Натальи Николаевны Вовка. – Участок тут такой огромный, как не знаю что, а сада нет и огорода тоже. У них тут вообще ничего не растет.

– Вот твоя бабушка этим и займется, а уж кому вскопать, найдется, – заметил Алексей. – Будут тут и огород, и сад, и палисад.

– Нет, цветами у нас мама занимается, – объяснил мальчишка. – Вечно они с бабулей спорят, потому что мама хочет цветы посадить, а бабуля говорит, что и для грядок места мало.

– Да если бы я только позволила Наде высадить столько цветов, сколько она хочет, то вы бы зимой только их и ели. Лилии соленые, гладиолусы маринованные и пионы консервированные, а варенье из ромашек. Вот уж сыты были бы! – сварливо заметила Наталья Николаевна.

– Ничего! Теперь на все места хватит, – утешил ее Стаc. – Только в Подмосковье не все вызревает, это я вам, мамаша, как специалист скажу. Сам на даче каждое лето спину гну.

– Как не вызревает? – ахнула женщина. – А чего ж садить-то?

– Вот я вас со своей женой познакомлю, и она вам все расскажет, да и семенами поделится, – пообещал Крячко.

А вот это Гурову уже совсем не понравилось! Да, жена Стаса умудрялась выращивать очень многое из того, что у других обычно не росло, но при чем здесь она? Какое отношение она имеет к семье Савельевых? Если только?.. Ох, как же Льву Ивановичу не хотелось об этом думать, но… Получалось, что Стаc заранее налаживает отношения с матерью Николая Степановича, потому что… Да неужели Погодин его сманил в начальники службы безопасности к Савельеву? Ох, как же плохо стало Гурову от этой мысли! Стаc, его друг Стаc, без которого он не мыслил не только своей службы, но и своей жизни, вдруг возьмет и уйдет? Да, они иной раз ругались. Бывало, что Стаc, как это случилось прошлой осенью, очень сильно его подставил, правда, не по своей вине, а из-за собственной жены, и у них потом довольно долго сохранялись прохладные отношения, но ведь помирились же, в конце концов. Но вот чтобы он совсем ушел, этого себе Гуров представить не мог. Конечно, и сам Стаc впишется в компанию этих мужиков, как родной, и его жена сойдется с Савельевыми, этими простыми людьми, хотя бы на почве выращивания разной разности и последующего варения, соления и прочей ее переработки. А вот он останется один. Ох, как же Гурову стало тоскливо!

– Левушка! А ты чего не ешь-то? – как сквозь вату, услышал он голос Натальи Николаевны, которая, кажется, уже освоилась с обстановкой и потихоньку начинала себя чувствовать в этом доме хозяйкой.

– Спасибо, сыт уже, – ответил он, потому что эти тягостные мысли начисто отбили у него аппетит, и он вышел из-за стола.

Во дворе Гуров остановился возле «Газели», ожидая, когда к нему присоединятся остальные, чтобы ехать в больницу, и в этот момент очень сильно пожалел, что много лет назад бросил курить – сейчас, чтобы успокоиться и привести мысли в порядок, сигарета ему не помешала бы. И, словно в ответ на его пожелание, раздался голос Степана Алексеевича – в этот момент все вышли во двор и начали рассаживаться по машинам:

– Я смотрю, мужики, никто из вас не курит.

– Слишком хорошо живем, батя, чтобы свой век укорачивать, – ответил ему Андрей.

– А что? – задумчиво произнес Савельев-старший. – А ить и верно. Чего на тот свет торопиться, если у тебя на этом дом – полная чаша? – И он решительно убрал сигареты обратно в карман.

В частной клинике их встретили как самых дорогих гостей – видно, Погодин с компанией и здесь не поскупились. Никаких разговоров о том, что к больному, мол, нельзя, не возникало, и они всей толпой поднялись на второй этаж. Лечащий врач Савельева самым подробным образом, приноравливаясь к несведущим в медицинских вопросах посетителям, рассказал им, как себя чувствует больной, что ему можно, а чего нельзя.

– Левушка! – горестно воскликнула Наталья Николаевна. – Чего ж ты нам не сказал, что в Коленьку стреляли? Ты же говорил, что он просто заболел.

– Не хотел волновать вас раньше времени, – объяснил Гуров. – Ну, узнали бы вы об этом, и что? Всю дорогу переживали бы и слезы лили? А сейчас, когда выяснилось, что никакой опасности нет, вам же самой это легче выслушать – дело-то прошлое.

– Ох, Лева, говорил я, что ты тихушник, и сейчас повторю, – покачал головой Степан Алексеевич.

– Вообще-то к такому посещению больного подготовить бы надо, – заметил врач. – Кто пойдет?

И тут эти не боящиеся ни бога, ни черта мужики как-то вдруг смущенно потупились, отвернулись, начали переминаться с ноги на ногу – видимо, последствия их разоблачения Ларисы и ее выкрутасов окончательного мира в их с Савельевым отношения не внесли.

– Давайте я пойду, – предложил Лев Иванович. – Заодно и познакомлюсь.

Никто не возражал, и он, подойдя к двери, тихонько постучал и вошел. В огромной светлой палате, отвернувшись к окну, лежал Николай Степанович, причем, услышав звук шагов, он даже не повернулся. Гуров подошел к его кровати, сел на стул рядом с ней и, не дожидаясь, когда Савельев обратит на него внимание, сказал:

– Здравствуйте, моя фамилия Гуров, зовут Лев Иванович.

Услышав это, Савельев быстро повернулся. Видимо, он ожидал кого-то другого, может быть, одного из своих друзей, которым ему было стыдно смотреть в глаза. Еще бы, он же, предав их многолетнюю дружбы, предпочел им Ларису, которая не стоила их плевка. Он не поверил им, он поверил ей, и теперь оказалось, что они были как раз во всем правы, а вот он ошибался. И пережить такое ему было нелегко.

– Здравствуйте, – негромко сказал Савельев. – Мне о вас Болотин говорил. Скажите, что вы узнали, а то мужики мне, наверное, не все рассказали, пожалели.

– Это очень много времени займет, а вы еще слабы. Я зашел к вам сейчас просто для того, чтобы познакомиться. А вот как поправитесь, так мы с вами обо всем обстоятельно и побеседуем, – проговорил Гуров, одновременно разглядывая Николая Степановича.

Савельев был худ, очень худ – наверное, последний месяц, когда он не находил себе места после похищения детей, Николай Степанович не ел и не спал, а потом еще и ранения добавились. Кстати, не настолько и страшны были его застарелые шрамы от ожогов на лице, и их вполне можно было бы, если не убрать совсем, то как-то сгладить. Так что при желании Савельев мог бы иметь вполне презентабельный вид, но вот желания-то и не было – вбил он себе в голову, что его никто не полюбит, вот и махнул на себя рукой.

– Кстати, к вам там люди рвутся, – вставая, сказал Лев Иванович.

– Скажите мужикам, что я себя плохо чувствую, что ли, – попросил Савельев.

Ну вот, так и есть, ему было неудобно перед своими друзьями.

– А при чем тут мужики? – сделал вид, что удивился Гуров. – Там женщины.

– Какие женщины? – недоуменно спросил Николай Степанович, причем видно было, что о Ларисе в тот момент он и не подумал.

– Сейчас покажу, – пообещал Гуров и, подойдя к двери, приоткрыл ее и поманил Наталью Николаевну.

Она, стоявшая в ожидании этого момента с прижатыми к груди руками, бледная до синевы и неотрывно смотревшая на дверь, медленно пошла к нему, и он, отступив чуть в сторону, сказал:

– Вот, Николай Степанович, эта женщина очень хочет вас видеть.

Не веря своим глазам, Савельев приподнялся на кровати, впился в Наталью Николаевну взглядом и потом, откинувшись на подушку, простонал:

– Мама! Мамочка!

– Коленька! Родной ты мой! – Она бросилась к нему, но, помня о ранении, осторожно прижала, обняла и зарыдала: – Кровиночка ты моя! Да сколько же я слез пролила! Сколько подушек ночами изгрызла! Все думала: что с тобой? Где ты? Жив ли? Здоров? Сердце за тебя изболелось!

– Мама, мне же Фатима написала… – начал было сын, но мать не дала ему продолжить:

– Знаю, все знаю! – перебила она его. – Все нам Левушка рассказал! Да ведь куда ей, старой, было идти самой проверять, кто там погиб. Сказали ей, что это в нашем доме случилось, вот она и поверила. А там-то уже не мы были.

– Мама! А ты теперь никуда не уедешь? Ты останешься? – взволнованно спрашивал Савельев.

– Да куда я от тебя, Коленька, денусь? Ох, сколько же я тебе недодала! Сколько недолюбила! – причитала Наталья Николаевна. – Надюшка-то младше была, все я о ней пеклась, а ты, словно обсевок в поле, рос!

– Да что ты говоришь, мама! – воскликнул Николай Степанович. – Ты же обо мне так заботилась, так любила!

– Ну, можно заходить, что ли? – раздался от двери голос Степана Алексеевича. – А то мать тебя с ног до головы слезами зальет. Еще утопит, чего доброго, мне тебя тогда и обнять-то не придется, – с грубоватой шутливостью сказал он.

– Папка! – радостно воскликнул Савельев. – А Надюха где?

– Да здесь она. Только она теперь Надежда Степановна и мать семейства – два пацана у нее, – сказал отец.

– Как два пацана? – обалдело спросил Савельев. – Да ей же…

– Да она тебя, между прочим, всего на десять лет и моложе, – сварливо напомнил Савельев-старший. – Так вместе с мужем и сыновьями и прибыла.

– Колька! Привет, братишка! – воскликнула появившаяся Надя.

– Надька! Надюха! Как ты выросла! – рассмеялся Николай Степанович.

– Так лет-то сколько прошло, – проговорила она и представила: – А это вот мой муж.

– Антон, – сказал тот, протягивая Савельеву руку. – А это наши сыновья Вовка с Пашкой.

Мальчишки тоже придвинулись к кровати, с интересом глядя на новоявленного родственника.

– Дядя Коля, а что у тебя с лицом? – спросил Пашка и тут же схлопотал от матери подзатыльник. – А что? И спросить уже нельзя?

– Можно, – рассмеялся Николай Степанович, оживавший прямо на глазах. – Это я во время пожара обжегся.

– Больно было? – сочувственно спросил мальчишка.

– Очень, – серьезно подтвердил Савельев.

– А ты плакал? – с интересом продолжал допытываться Пашка.

– Еще как, – вздохнул Николай Степанович.

– Вот! – выразительно сказал мальчишка старшему брату. – Значит, никакой я не нюня!

– Ну, ты сравнил! – возразил Вовка. – То во время пожара было, а ты всего-то коленку ободрал.

– Ладно вам! – цыкнул на них отец. – Нашли место!

Оторвавшись от обнимавших его матери и сестры, Николай Степанович спросил у Гурова:

– Лев Иванович! Это вы их всех нашли?

– Кто же еще? Конечно, Левушка, – подтвердила Наталья Николаевна. – Мы все теперь перед ним в долгу неоплатном. Да ведь, если бы не он, так и не встретились бы никогда. Ты бы нас погибшими считал, а мы тебя, как ни искали, так найти и не смогли.

– Лев Иванович, – дрогнувшим голосом сказал Николай Степанович. – Мне Болотин сказал, что денег вы не возьмете, так просто знайте, что, если вам что-нибудь когда-нибудь понадобится, я жизни своей не пожалею, но все для вас сделаю.

– Когда-нибудь – неинтересно, а вот вы мне прямо сейчас скажите, узнаете ли вы эту женщину? – спросил Гуров, буквально силой вытаскивая из-за спины Степана Алексеевича Светлану.

И Савельев ее узнал, потому что неприязненно – видимо, старая обида так и продолжала все эти годы жить в его сердце – спросил:

– А ты здесь чего делаешь?

– Да вот сына одного побоялась дома оставлять, – небрежно сказал Гуров.

– Какого сына? – настороженно спросил Николай Степанович.

– Степа! Иди сюда, – позвала Наталья Николаевна старшего внука, и тот, выйдя вперед, встал рядом с матерью.

Савельев впился в него взглядом, увидел разного цвета, как и у него, глаза, да и вообще их поразительное сходство, часто-часто задышал и вдруг, потеряв сознание, обмяк на подушке.

– Коленька! Сыночек! Что с тобой? – закричала Наталья Николаевна.

Схватив с тумбочки стакан с водой, она набрала ее в рот и брызнула на сына так, как обычно брызгают хозяйки на белье при глажке. Тот очнулся, но глаза открывать не спешил, а когда все-таки открыл, в них стояли слезы.

– Сын! Мой сын! – прошептал он и, не выдержав, зарыдал. – Партизанка! – сказал он сквозь слезы. – Ну, скажи ты мне хоть сейчас, о чем ты с Тимуром шепталась. Ведь ты же знала, что мы враги.

– Да подружка моя, Нинка… – начала объяснять Светлана.

– Прохорова, что ли? – перебив ее, спросил Николай Степанович.

– Ну да! – подтвердила та. – Она в Тимура влюбилась по уши, вот и попросила меня узнать у него, как он к ней относится. А как я ей отказать могла? Лучшая подруга ведь! Я и поговорить-то с ним постаралась так, чтобы ты не узнал. А тебе кто-то все-таки рассказал.

– Ну ты же мне все еще тогда объяснить могла! – воскликнул Савельев.

– А ты мне хоть слово вставить дал? – возмутилась Светлана. – Обругал меня на чем свет стоит, и все.

– А ты помнишь, что мне сказала? Что я тебе не муж, чтобы приказывать, как ты себя вести должна, – напомнил женщине Николай Степанович. – И это после всего того, что между нами было!

– Мама! Отец! – не выдержал Степан. – Может, хватит ругаться? Если вы не забыли, двадцать лет прошло, а вы все никак успокоиться не можете.

– Значит, ты и правда считаешь меня своим отцом? – дрогнувшим голосом спросил Савельев.

– А как не считать, если она всю жизнь только о тебе и говорила, все вспоминала, какой ты. Ее несколько раз замуж звали, а она не соглашалась, верила, что вы когда-нибудь снова встретитесь. Она тебя все эти годы ждала. Я все ваши истории столько раз слышал, что уже наизусть знаю. Да и бабушка мне о тебе рассказывала, и фотографии показывала. Так что можно считать, что ты наконец-то вернулся домой из долгой и далекой командировки.

– Степа, скажи еще раз «отец», – смущенно попросил Савельев.

– Да ладно тебе, папа, наговоримся еще, – не менее смущенно произнес парень.

Глядя на счастье этой воссоединившейся, чего уж скрывать, исключительно благодаря Гурову, семьи, Лев Иванович почувствовал себя лишним и, пробормотав:

– Ну, не буду вам мешать, – тихонько вышел в коридор.

Стоявшие там мужики тут же бросились к нему, и лица у них были взволнованными.

– Как там? Как Колька?

– Рыдает от счастья, – коротко ответил Лев Иванович.

– Слава тебе господи! – переглянувшись, дружно сказали они и почти одновременно перекрестились.

А Гуров, глядя на них, уже не думал о том, что когда-то ему были несимпатичны эти недавно вышедшие из леса мужики со своими полууголовными замашками. Черт с ним! Все не без греха! Главное же, что, когда в беду попал один из них, они, не раздумывая и не считаясь с затратами, сделали все, чтобы его спасти. А ведь не появись его родные: мать с отцом, сестра со своей семьей, сын и Светлана, которая обязательно в самом скором времени будет его женой, – Савельев опять изменил бы завещание, составив такое, какое было до Ларисы, то есть, что его наследниками снова станут его друзья. А вот тем было наплевать на деньги, и сейчас, видя, как он счастлив, они были еще более счастливы, чем он. Прав был Стаc – они настоящие мужики.

– А не пора ли нам послушать, как же вы сумели Савельевых найти? – прервал размышления Гурова Погодин. – Да и обо всем остальном тоже. Так что поехали-ка мы все домой, сядем рядком да поговорим ладком. Да и выпить в этом случае не грех – не каждый день давно потерявшиеся люди встречаются.

– Пора, – согласился Гуров. – Только как они, – он кивнул на дверь, – обратно доберутся?

– А я батю предупредил, что машины их будут ждать внизу столько, сколько надо, – ответил Леонид Максимович.

И, словно услышав его слова, в коридор вышел Степан Алексеевич. Он озадаченно чесал затылок и о чем-то напряженно думал.

– Батя, ты чего? – спросил Савельева-старшего Погодин.

– Я так мыслю, Леня, что за вещами бы съездить надо – мать-то со Светкой отсюда теперь никакой силой не оторвать, а Степку Колька сам не отпустит – вцепился в него, как черт в грешную душу. Надька с Антохой обязательно что-нибудь напутают. Значит, мне придется.

– Не вопрос, батя, – успокоил мужчину Виктор. – Пошлем с тобой парней на машине, они все погрузят, а тебе останется только пальцем показывать, что куда класть.

– Да контейнер бы надо, – сокрушенно сказал тот.

– А он-то тебе зачем? Мебель, что ли, перевозить решил? Так у Кольки в доме все есть, а чего нет, так купит. Чего старье-то тащить? – удивился Погодин.

– Старье? – возмутился Степан Алексеевич. – Да мы ведь, когда из родного дома тайком бежали, так много ли с собой увезти могли? Кто же думал тогда, что это навсегда? Мы же думали, что только на время. Потому и родню Светкину в наш дом переселили, чтобы не разграбили его, а вроде как им на сохранение оставили – у них-то хибара совсем плохая была.

– Так это ее родню тогда вырезали? – спросил Александр.

– Ее, – хмуро подтвердил старик. – Всех до единого, даже детей не пожалели, а девок еще и снасильничали перед этим. Да они не первые уже были. Эти же сволочи тогда хуже зверей лютых были, что крови попробовали и уже остановиться не могут. Мы потому и сбежали, что и Надька на руках, и Светка со Степкой. А Светкины-то ни в какую уезжать не хотели, все не верили, что до такого дойти может, вот и полегли все. Да и выскочили-то мы тогда только потому, что с матерью на железке работали, вот я и договорился с людьми. А куда ехать-то? Родни же здесь никого не осталось. Как наши деды в свое время туда работать уехали, так там и осели. Ну, дали нам, как беженцам, комнату в бараке, а там стены облезлые, окно на соплях держится, печка почти не греет, полы до того сгнившие, что по ним и ходить страшно, а еще крысы шныряют размером с кошку. И стал я эту комнату обустраивать: работник-то я был один, мать помогала, конечно, а Светка все со Степкой возилась – болеть он начал. О Надюхе и речь не шла, хотя тоже помогать рвалась. Собрали мы по сердобольным людям кое-какое барахлишко и стали жить. Мать со Светкой на полу на матрасе спали, может, и после покойника, я – на голых досках, Надька – на ящиках, а Степка – в корзине старой. Так что все, что у нас сейчас есть, я вот этими собственными руками либо сделал, либо починил, потому что, не скрою, все мусорки по окрестностям облазил и все, что сгодиться могло, в дом тащил, чтобы до ума довести. А ты говоришь рухлядь! – возмущенно уставился Савельев-старший на Леонида Максимовича, а потом, немного успокоившись и подумав, вынужден был согласиться: – Хотя рухлядь, конечно. Но ведь и память же.

– Вот добрым людям все это и раздай, – посоветовал Погодин. – Мало ли горя на свете? О прошлом забывать, конечно, не следует, но и цепляться за него не стоит. У вас теперь новая жизнь начинается, так чего его туда тащить? И еще – сына ты этим барахлом не позорь, не по чину ему, чтобы по углам всякое старье стояло.

– А может, и прав ты, Леня, – согласился Степан Алексеевич. – Так получается, что там и забирать-то нечего, потому что мать все фотографии с собой привезла, чтобы Кольке показать. Но вот уволиться нам всем с работы надо, да и мальцы как в школу без документов ходить будут?

– Доверенности напишите, а там мы уж сами все сделаем, – предложил Леонид Максимович. – Тем более что Колька вас все равно от себя теперь больше не отпустит.

– Ну, ладно, вам виднее, – пожал плечами Савельев. – Только вот мать еще спросить надо – мало ли, что ей там может потребоваться.

Степан Алексеевич вернулся в палату, а они все отправились в особняк Савельева. К их приезду все уже было готово – не иначе, как Погодин заранее предупредил по телефону, что они едут. Стол снова ломился от еды, но в этот раз на нем уже стояли графинчики с водкой, а среди закуски – привезенные Натальей Николаевной соленья.

– Ну, мужики! За успешное окончание этого дела! – провозгласил тост Леонид Максимович и повернулся к Гурову: – Я ничего не напутал? Оно действительно закончено?

– Да, – кивнул Лев Иванович. – Но мне еще нужно будет поговорить с Григорием и Ларисой.

– Не поминай в доброй компании и за хорошим столом их имена! – поморщился Александр.

– Поговорите! Куда они денутся? – заявил Погодин. – Ну, вздрогнем!

Гуров с некоторой опаской взял рюмку, но Юрий успокоил его:

– Пей, не бойся! На кедровых орехах, собственного приготовления, – и добавил: – Но мы про твою поджелудочную уже знаем, так что, если откажешься, не обидимся.

– Рискну! – решительно сказал Гуров и выпил вместе со всеми.

Водка пилась удивительно легко и пролетела в желудок, что называется, веселой птахой. Поскольку все не так уж давно завтракали, то на еду не налегали, а так, клевали понемногу и выжидающе смотрели на Льва Ивановича, когда, мол, начнешь. Понимая их нетерпение, Гуров начал рассказывать:

– Видите ли, я никак не мог понять, откуда взялась столь неистовая ненависть Ларисы к Николаю Степановичу. По моей просьбе Станислав Васильевич обзвонил всех мужчин, с которыми во время своих гастролей, как выразился Леонид Максимович, встречалась Лариса Петровна, и узнал кое-что интересное, но об этом потом, главное для нас сейчас то, что со всеми ними она была белая и пушистая. Так с чего же она вдруг так взъелась на собственного мужа? Ладно, еще можно понять, что она настроила супруга против невзлюбивших ее друзей Савельева, что подбила на переезд в Москву, но нервы-то ему зачем трепать?

– Ты решил покопаться в ее прошлом поглубже и… – подсказал Виктор.

– И в понедельник вечером я выехал в Тамбов, а оттуда – в деревню Николаевку, – подтвердил Гуров.

Лев Иванович не был большим знатоком российской глубинки и не мог судить, насколько процветающей была эта деревня, но ее вид его не расстроил. Заброшенных домов видно не было, над трубами вились дымки, во дворах лаяли собаки, а по улицам сновали люди. Увидев над очень большой собачьей будкой, как выражается сатирик Михаил Задорнов, гордую вывеску «Супермаркет», Гуров понял, что туда ему и надо, потому что все слухи в деревнях обычно циркулируют вокруг магазина, а собираются воедино именно в нем. Но он ошибся, потому что за прилавком стоял мужчина кавказской национальности, и Лев Иванович тяжело вздохнул.

– Зачем вздыхаешь, дорогой? – воскликнул продавец. – Если здесь чего не видишь, так ты только скажи, и я из города привезу. Чего твоя душа желает?

– Моя душа, – Лев Иванович очень старался не рассмеяться, – желает найти здесь родственников одной женщины, которая здесь родилась.

– Ай, дорогой, не помогу! – с сожалением развел руками кавказец. – Сам здесь недавно живу.

– А ты кого ищешь-то? – раздался голос позади Гурова.

Обернувшись, он увидел пожилую женщину со шваброй в руках и объяснил:

– Ларису Петровну Васильеву. Но фамилия у нее тогда могла быть и другая. Да она черненькая такая, смуглая.

– Поняла я, о ком ты, – с подозрением глядя на Гурова, сказала женщина. – Только кто тебе сказал, что она здесь родилась? Пришлая она!

– Но у нее в документах так написано, – удивился Лев Иванович.

– Да мало ли что там напишут, – отмахнулась женщина. – Только здесь она как была Васильева, так и осталась.

– Ай, дорогой! Зачем человека от работы отвлекаешь? – Поняв, что этот человек ничего покупать не собирается, продавец потерял к нему интерес.

– Тебе заплатить за хлопоты? – спросил, разозлившись, Гуров, потому что наплыва покупателей в магазине как-то не наблюдалось, и очень нехорошо посмотрел кавказцу прямо в глаза, а это он умел!

– Зачем платить, дорогой? – тут же пошел на попятную продавец. – Спрашивай, что тебе надо! – и с «тонким» намеком теперь уже уборщице, чтобы она не отвлекалась от дела, сказал: – Только человек работой дорожит, терять ее не хочет.

– К Антипычу иди, – посоветовала Гурову, правильно понявшая намек уборщица. – Нас, старожилов, здесь, почитай, уже и не осталось, а вот он тебе все как есть расскажет. Как выйдешь отсюда, направо двигай, по этой стороне дом под зеленой крышей увидишь, так это его. Только шумно у него там – дети съехались.

Идти в гости с пустыми руками было неудобно, и Гуров стал рассматривать выставленный товар, решая, что купить, отмахнувшись от оживившегося было продавца, начавшего подсовывать ему то одно, то другое. Мысль о спиртном он отбросил сразу – у Антипыча наверняка гнали самогон, так что это было лишним. Колбаса и прочие деликатесы доверия ему не внушали, заморские фрукты вообще не рассматривались – своих, родных и чистых, было здесь наверняка вдоволь, а вот конфеты?..

– У Антипыча внуки есть? – спросил Гуров у уборщицы.

– Полон двор – говорила ж тебе, дети у него съехались, – ответила она.

– Тогда покажите мне, что у вас есть из конфет. Только самые свежие, – попросил он продавца.

Тот почему-то полез, как в советские времена, под прилавок и, достав оттуда две большие коробки конфет фабрики «Красный Октябрь», поставил перед Гуровым.

– Самые лучшие, – он смачно поцеловал сложенные щепотью три пальца. – Своим детям даю!

Лев Иванович на всякий случай проверил дату выпуска и увидел, что они действительно свежие.

– Бери, не бойся! – успокоила уборщица. – Раз ты к Антипычу, то можешь не сомневаться – Ашот у нас уже ученый. У старика-то четыре сына, а потом еще две девки при мужьях, и все, как один, шутить не любят.

– Очень серьезные люди, – с безрадостным выражением лица подтвердил продавец.

Цена по сравнению с московской оказалась прямо-таки грабительской, но делать было нечего, и Лев Иванович, забрав конфеты, пошел искать нужный ему дом.

Он оказался недалеко, и узнал его Гуров не столько по зеленой крыше, сколько по крикам детей. Поняв, что за этим шумом его стук в калитку никто не услышит, он ее просто толкнул и вошел во двор. А там творилось нечто невообразимое: гонялись друг за другом дети постарше, те, что поменьше, возились с котятами и щенками, а из-за дома доносился стук молотка, визг пилы и мужские голоса. Но там, где щенки, должна быть и их мамаша, так что Лев Иванович дальше проходить не стал – не хватало ему еще в рваных брюках потом щеголять – и остановился у калитки. Очень скоро его заметили, и из дома вышла, вытирая руки передником, пожилая женщина.

– Здравствуй, мил-человек, чего тебе?

– Мне Антипыч нужен – извините, что не знаю его полного имени, – объяснил Гуров.

– А! Антипыч, он и есть Антипыч, – махнула рукой она и крикнула одному из детей: – Деда позови! – а потом пригласила Гурова: – Проходи, садись. Сейчас он придет.

Лев Иванович неторопливо пошел к ней, и тут из большой будки высунулась собачья морда.

– Отдыхай уж! – махнула ей женщина и пожаловалась Гурову: – Замучили ее уже совсем щенки. Вот как мелюзга разъедется, так продавать будем – люди уже приходили, интересовались. А пока пусть внуки поиграются.

Появившийся из-за дома крепкий старик с интересом посмотрел на Гурова и сказал:

– Ну, говори, добрый молодец, чего тебе от меня надо.

– Я искал кого-нибудь из старожилов, и уборщица из магазина направила меня к вам, – сказал Лев Иванович.

– Если ты по поводу каких-нибудь старых песен или обрядов, так это не ко мне – я хоть и старый, да не древний. И времени на болтовню у меня нет, – отрезал старик и собрался было уйти обратно.

– Да нет, я по другому поводу, – остановил хозяина дома Гуров, доставая удостоверение.

Старик неторопливо подошел к нему, отстранив руку Льва Ивановича с удостоверением, внимательно прочитал, что там было написано, и покачал головой:

– Ишь ты! Из самой Москвы! Да еще и полковник! – сказал он наконец. – Ну, проходи в дом. Мать, собери нам чего-нибудь!

– Вот вам для внуков, – Гуров протянул женщине конфеты.

– А вот это лишнее! Баловство это! – сурово сказал Антипыч. – Небось у Ашотки брал? Втридорога? Мать, скажи Клавде, пусть пойдет и обратно вернет, – велел он жене, на что та только вздохнула. – А деньги вот Иванычу отдаст!

Гуров посмотрел на женщину и, когда встретился с ней взглядом, заговорщицки подмигнул, а она с хитрым видом покивала ему в ответ. Немного позже, когда они уже сидели за столом – кстати, без спиртного, потому что Антипыч и это считал баловством, если не по праздникам или после баньки, – старик спросил:

– Ну, Иваныч, чего же москвичу в нашем медвежьем углу понадобилось?

– Я ищу родственников Ларисы Петровны Васильевой, – объяснил Гуров. – По документам, она родилась здесь, но, как мне только что сказали, это не так.

– Натворила чего, что ее полиция ищет? – с подозрением спросил старик.

– Натворила! – со вздохом проговорил Гуров.

– Ну, эта может! – подтвердил Антипыч и позвал: – Мать! Иди к нам. Ежели я чего забуду про эту шалашовку, так ты добавишь.

– Отец! Я пироги ставлю, – ответила женщина. – Вот уж как в печь посажу, так и приду.

– Пироги ей важнее, – буркнул Антипыч. – Так, чего тебе про нее рассказать?

– Все, что знаете, – попросил Лев Иванович.

– Ну, слушай! – Антипыч откашлялся. – Только я издалека начну, а то не поймешь ты ничего. В общем, дело так было. Жила у нас тут в деревне Матрена Васильева. Баба хорошая, работящая, никто худого слова про нее сказать не мог. Вдовствовала она – муж, выпивши, с моста через речку нашу навернулся и утоп. Дочка у нее была – Верка. И не сказать, чтобы вертихвостка, серьезная вроде была, а вот приключилось с ней несчастье. Табор у нас тут неподалеку остановился, и начали цыгане по деревне шастать: кому погадают за молоко или яички, кому еще чего, а у кого-нибудь зазевавшегося и сопрут, что плохо лежит. Ну, это дело житейское, – махнул рукой он. – Поймают, побьют, украденное вернут, и всего делов-то. Хуже другое, что молодежь наша повадилась туда в гости ходить, возле костра посидеть да песни послушать. Вот Верка и доходилась! – вздохнул хозяин дома. – Сбежала она из деревни с цыганом каким-то. Ну, те сюда скандалить пришли, тут и выяснилось, что он тоже из табора сбежал. Матрена от стыда не знала, куда глаза девать – упустила ведь дочку. Позора – на всю деревню! И с тех пор ни слуху о ней ни духу! Мать, сколько лет о Верке никто ничего не знал? – громко спросил он, повернувшись туда, где готовила пироги супруга.

– Помню, что зима была, а вот декабрь 91-го или уже начало 92-го, точно не скажу, – донесся голос его жены. – Да ты и сам должен помнить – корова-то у нас тогда двойней отелилась!

– Значит, февраль 92-го это и был, – уверенно сказал старик. – Помнится, с автобуса они втроем сошли с кошелочками небольшими: Лариска и еще двое мальцов при ней, и начали дом Матрены искать. Дело шло к вечеру, Матрена на ферме была, так за ней побежали – всем же интересно, что случилось. Ну, пришла Матрена, а Лариска ей с ходу, что я, мол, ваша внучка. Матрена так и села! Вот тебе и привет от доченьки! Ну и спрашивает, на мальцов показывая: «А это кто? Тоже мои внуки?» А Лариска ей объяснила, что это дети их соседей, и сюда их всех отправили, потому что в городе им оставаться опасно, а вот как там все утихнет, так они обратно вернутся. Сути дела не помню, но что-то вроде того, что их всех из дома выселить насильно хотели, а они сопротивлялись. А чтобы дети не пострадали, их сюда и отправили.

– А где этот дом был? – поинтересовался Гуров.

– В Стародольске, – ответил старик. – Вон ведь, куда судьба ее непутевая Верку забросила. А время-то было лихое! Не знаю уж, как там в городе, а мы вот только своим огородом спасались. Поскандалила Матрена, поругалась, а ребятишек оставила, но с условием, что они ей по дому помогать будут. А тем куда деваться? Согласились! Только недели не прошло, как позвонили в сельсовет наш и просили Матрене передать, что дочь ее убита! – горестно сказал Антипыч. – Так Матрена дочку свою живой больше и не увидела!

– Ох, Матрена и голосила! – поддержала Антипыча жена, которая, видимо, посадив, как она выразилась, пироги, теперь пришла и присела к столу. – Хоть и непутевая, но дочь ведь! Мальцов она тогда на соседей оставила, а сама в Стародольск с Лариской – той-то тринадцать лет уже было, – поехала Верку хоронить. По-хорошему ее, конечно, нужно было сюда привезти, чтобы в родной земле лежала, да деньги-то откуда взять? Ну, вернулась она с барахлишком кое-каким, что Верка нажить успела, да на мальцов тоже привезла – оказалось, что родни у них нету, так не в детдом же отдавать. Оформила Матрена над ними опеку…

– Да, добрым она была человеком, если взяла на содержание двух чужих детей, – покачал головой Лев Иванович. – Я же то время тоже хорошо помню, не до жиру было, быть бы живу.

– Я так думаю, что на будущее она подгадывала, – предположила старуха. – Все же работники со временем в доме будут, не все ей одной горбатиться. И стали они жить. Лариска ничего, поначалу старалась, а потом… – она горестно махнула рукой.

– Что «потом»? – насторожился Гуров.

– А того «потом», что языки ваши бабьи, как помело! – Антипыч помахал ладонью у губ. – Брешете хлеще собак! – и объяснил Льву Ивановичу: – Не знала, оказывается, Лариска, что мать ее от цыгана родила! Девка отца своего вообще никогда в жизни не видела! То ли сам он Верку бросил, то ли она от него ушла, теперь уже никто не узнает. Мать Лариске говорила, что погиб он в армии. А что еще в таких случаях бабы детям говорят? А тут нате вам какая новость! Вот у девчонки в голове заскок и получился!

– Да ладно тебе, старый, – отмахнулась от Антипыча жена. – Она с самого начала непонятная была, – она постучала себя пальцем по лбу.

– А тут уж совсем зачудила, – не стал спорить с супругой хозяин дома. – Взяла у бабки юбку, так та ей как раз до земли оказалась, волосья распустила, платок какой-то старый у Матрены нашла и стала так по деревне шастать. В общем, как по телевизору цыган видела, так себя и обрядила.

– Вот-вот! – поддержала мужа старуха. – А работать с тех пор ее и плеткой было заставить нельзя – цыгане, мол, не работают. Одна управа на нее нашлась. Когда она Матрену уже совсем из себя вывела, решила та ее в детдом отдать и даже документы собирать начала. Тут-то Лариску и проняло, попритихла она и работать начала и по дому, и в огороде.

– Красивая она девка была! – покачал головой старик. – Хоть и с приветом, но красивая! Все парни на нее заглядывались. А им чего? Голова, что ль, ее нужна была? Нет, другое место.

– Охальник ты старый! – возмутилась старуха. – Ты думаешь, я забыла, как вы, мужики, кобели гулящие, тоже на нее пялились, и ты в том числе!

– Не было такого! – решительно заявил Антипыч. – И не пялился я на нее совсем! Но раз человек по улице идет, так надо же посмотреть, кто именно! А ты сразу – пялился!

– Не слушай ты его! – сказала старуха Гурову. – Все мужики, от мала до велика, на нее пялились! Только она всем – от ворот поворот. На все один ответ – я Гришу жду.

– Погодите! – Лев Иванович удивленно уставился на пожилую женщину. – Как это, «Гришу жду»? Вы о каком Григории говорите? И, вообще, у Веры был один ребенок или двое?

– Лариска одна, откуда второму взяться? – не менее удивленно ответила женщина.

– Тогда откуда появился ее старший брат Григорий? – недоуменно спросил Гуров. – Может, это сын того цыгана, с которым она сбежала? А потом они как-то нашли друг Друга?

– Да тот мальчишка цыганский был Верке ровесник, – отмахнулась старуха. – Откуда у него детям-то взяться?

– Стой-годи! – остановил ее муж и спросил: – Иваныч! А полностью этого Гришку как зовут?

– Григорий Петрович Васильев, а что? – ответил Гуров.

– А то, что он точно старший брат. Да только не ей, а Генке Шалому! – объяснил Антипыч.

– Но Шалый Геннадий Дормидонтович, – начал Лев Иванович. – А Григорий…

– И этот такой же был! – уверенно заявил старик.

– Так как же он Петровичем стал? – спросил Гуров.

– А когда на Лариске женился! Он и фамилию ее взял, и отчество поменял. Говорил еще, что с таким отчеством, как у него, жить трудно – кто же его выговорит? Только я так думаю, что не по-людски это – от фамилии и отчества отказываться, – осуждающе сказал Антипыч. – Потому как они тебе отцом даны, и ты их своим детям передать должен!

– Значит, он ее муж, – потрясенно сказал Лев Иванович – да, такого развития событий он никак не ожидал!

– Ну да! – подтвердил старик. – Вот уж два сапога – пара: она сволочь законченная, и он не лучше.

– А поподробнее можно? – попросил Гуров.

– Чего же нет? – охотно согласился Антипыч. – Оказывается, когда их с Генкой мать вместе с Веркой убили, он в армии служил, а как демобилизовался, сюда приехал. Матрена поначалу обрадовалась, что мужик в доме появился, да только он не работник никакой оказался. Так, погостевал несколько дней и съехал. Да и потом то приезжал, то уезжал. И откуда только деньги брал на разъезды эти? Вот в один из таких приездов он Лариску и обрюхатил! Пятнадцать ей было, что ли?

– Только-только исполнилось – мы же в тот год как раз Кирилла женили, так что я все помню, – подтвердила жена Антипыча.

– На что-что, а на это у матери память отменная! – одобрительно покивал старик. – Ну вот! Обрюхатил, значит, и съехал. А как это дело открылось, Матрена чуть волком не взвыла. Ну надо же, чтобы на нее столько всего навалилось? И муж погиб, и дочка с цыганом сбежала, а потом незаконную родила – хорошо, хоть матери в подоле тогда еще не принесла! А теперь еще и внучка туда же! И погнала она Лариску к Агафье!

– А это кто? – спросил Лев Иванович.

– Кто-кто? Ведьма наша! – раздраженно ответила старуха. – Все бабы и девки к ней за этим делом бегали. А еще она могла порчу навести, парню или девку присушить, да и прочие черные дела творила.

– У нас, правда, не озорничала – знала же, что либо спалим, либо утопим, – веско сказал Антипыч. – Так она городским помогала, к ней не то что из Тамбова, а и из других областей за этим делом приезжали. Сильная она ведьма была!

– А вот с Лариской у нее что-то не то вышло, скинуть-то она ей помогла, да вот только после этого хиреть девка начала, – сказала старуха. – Правда, Агафья сама ее и выходила. Так Лариска, Матрену бросив, к ней жить переселилась! – Она от избытка чувств всплеснула руками.

– Нет, это надо же! Бабку родную, которая ее в беде не оставила, приютила, крышу над головой дала, бросила и к чужой тетке жить пошла, – под стать супруге возмутился старик. – Да ладно бы просто к тетке какой, а то ведь к ведьме! Она что, не знала, чем Агафья занимается? Знала! Но пошла! Так они и жили до самой смерти Агафьи, Лариска ей и глаза закрыла, и хоронила сама – за оградой, конечно. Кто бы позволил ведьму вместе с православным людом класть?

– То есть всю силу Агафья ей передала, – объяснила старуха. – А может, и раньше ее чему учила, к ремеслу своему приставляла. Ведьма-то помереть спокойно не может, свой дар никому не передав.

– Знаете, я в такие вещи не верю, – покачал головой Гуров.

– Эх вы, городские! – укоризненно покачал головой Антипыч. – Институты покончали, а жизни не знаете! В такие вещи он не верит! А я тебе сейчас живой пример покажу! Мать! Кликни Матвейку! – велел он жене.

– Не надо, отец, – попросила хозяйка дома.

– А я сказал: надо! – стал настаивать на своем старик.

– А я сказала: нет! – отрубила пожилая женщина, разом поставив все точки над «i» и показав, кто в доме настоящий хозяин, точнее хозяйка.

– Ну, может, ты и права, – Антипыч несколько смущенно посмотрел на Гурова и почесал в затылке. – Не стоит прошлое ворошить.

– А кто этот Матвей? – спросил Лев Иванович.

– Зять наш, Тонькин муж – она у нас самая младшая, – пояснил старик.

– И что же с ним было не так? – поинтересовался Гуров.

– Да присушила его Лариска. Из чистого озорства присушила, потешить свою душеньку захотела, властью насладиться. А вот Агафья себе никогда такого не позволяла! Где-то там, далеко, – одно дело, а у себя под боком – ни-ни! Потому как не гадят там, где живут и работают! – назидательно сказал Антипыч.

– И ведь не нужен он был Лариске ни капельки! – в сердцах сказала старуха. – Жил он с одной матерью – отец-то от грыжи помер, семья небогатая, и сам не красавец. А то, что парень он скромный и работящий, так разве ж девки за это парней ценят? Им бы кого повеселее!

– Ну, Тоня у нас не такая была! – возразил Антипыч. – С детства Матвея любила, со школы еще, а он ее, пигалицу, и не замечал.

– Да много ли таких, как она? – спросила мужа старуха.

– Но раз они поженились и, как я понял, счастливо живут, то у Ларисы все-таки что-то не получилось, – заметил Гуров.

– Все у нее получилось! – со злостью сказал Антипыч. – Парень как тень стал, ходил за ней собачонкой побитой и все в глазки заглядывал. А она его то приблизит, то прогонит. Игралась она с ним! Вот и доигралась!

– Почти доигралась! – поправила супруга пожилая женщина. – Понимаешь, Иваныч, тут как раз Гришка приехал, и в этот раз они с Лариской поженились. А Матвеюшка, как узнал об этом, так руки на себя наложить хотел. Хорошо, что мать увидела, как он с веревкой в сарай пошел и заперся там. Кричала она, звала его, а он молчит. Тут уж она к нам за помощью кинулась, благо через дом от нас живет.

– Вот этими самыми руками я его из петли вынимал, – старик потряс перед лицом Льва Ивановича тяжелыми крестьянскими руками. – А сыновья мои его снизу поддерживали. Хорошо, что успели, отдышался он. Ну, тут уж бабы наши озверели, а это, я тебе скажу, страшно, – покачал головой Антипыч. – Да баба за дитя свое, которое она под сердцем выносила, своей грудью выкормила, рядом с которым ночей не спала, коль понадобится, полмира выкосит и не дрогнет! Вот и наши, пока Стеша над Матвейкой голосила, пошли к Лариске разбираться. И били они ее смертным боем! А Гришке, когда тот сунуться попытался, так наподдали, что нос сломали – он и прижух! А потом связали они стерву эту и к речке потащили топить. И утопили бы, если бы она не поклялась приворот с Матвея снять. Тогда заперли ее в бане Агафьиной и сказали, что выпустят только тогда, когда она дело сделает. А коль не получится у нее, так сожгут вместе с баней, к чертовой матери!

– И мужчины не попытались как-то вмешаться? – удивился Лев Иванович.

– Ох, Иваныч! – глядя на Гурова, как на дитя несмышленое, усмехнулся старик. – Когда бабы в таком озверелом состоянии, мужикам лучше им под руку не попадаться, а по домам сидеть и нос на улицу не высовывать, а то ведь и сами под раздачу попасть могут, как мои внуки говорят.

– Помогло? – спросил Гуров.

– Помогло, оклемался Матвеюшка, – кивнула старуха. – Веселее стал на жизнь смотреть, поправляться начал, вес набирать, а то ведь худой был такой, что все ребрышки пересчитать можно. А Стеша все ему напоминала, что если б не отец наш с сыновьями, так не видеть бы ему больше белого света.

– Вот под сурдинку мы его на Тоньке и женили, – радостно сообщил Антипыч. – Ничего! Живут – не жалуются! Трех внуков мне уже наплодили и еще готовятся.

– А что же Лариса? – спросил Лев Иванович – эта особа интересовала его все больше и больше.

– Да собрались мы все дружно и потребовали, чтобы духу ее больше в нашей деревне не было, – пояснил старик. – А коль появятся, так порешим обоих! И Матрена нас поддержала!

– А Гришку-то за что? – удивился Гуров.

– А за компанию, – махнул рукой Антипыч. – Вот они и съехали!

– Не сразу съехали! – поправила супруга старуха. – Сначала Гришка себе новый паспорт выправил, где у него и отчество, и фамилия новые, да неудачно вышло. За паспортами-то им нужно было в райцентр ехать, а он на том берегу, вот на обратном пути у них лодка и перевернулась, так что пришлось им вместе уже новые паспорта получать.

– А как же они себе место рождения изменили? Ведь из Стародольска оба? – спросил Лев Иванович.

– Что ты хочешь, Иваныч? – усмехнулся Антипыч. – Деревня – она деревня и есть, хоть и райцентром называется. И историю эту там не хуже, чем у нас, знали, так что пошли им навстречу, только бы они умотали отсюда поскорее. Да и побаивались, наверное, Лариску. Вот потом уж они и съехали. И больше ни он, ни она здесь не появлялись, слава тебе господи! – И старик широко перекрестился и жена вслед за ним.

– А вот те двое мальцов, что вместе с Ларисой тогда приехали? – напомнил Гуров. – Один, как я понял, Геннадий Шалый, а второй?

– Вторая, – поправила его старуха. – Тамарка это. Она Игнатова была, а как за Генку замуж вышла, стала Шалая. Ничего так они жили, только детей им бог не дал, а уж кто в том виноват, не знаю: может, он, а может, она. Тамарка баба, конечно, скандальная, но за Матреной исправно ходила – у той рак нашли, так она ее и мыла, и кормила, и горшки из-под нее таскала. Потому как, наверное, одна понимала до конца, что она их в свое время от детдома спасла.

– А Геннадий что собой представляет? – поинтересовался Лев Иванович.

– Да тот же Гришка, только помоложе, да, может, не такой подлый, но не работник, – осуждающе покачал головой Антипыч. – У меня старший внук таких мутными зовет. Они отсюда тоже съехали не так чтобы давно. Дом Матрены продали, и поминай, как звали. Да их, честно говоря, никто и не поминает.

– Значит, никаких родственников у Ларисы здесь не осталось? – уточнил Гуров.

– Ну, если только Матрена на кладбище, – пожала плечами старуха.

– Спасибо вам большое за рассказ, пойду я, – Гуров стал подниматься со своего места, когда Антипыч ехидно спросил его:

– И куда же ты, Иваныч, собрался, если автобус в Тамбов только вечером? – а потом велел: – Садись обратно, сейчас пироги поспеют, а мясные у матери получаются такие, что пальчики оближешь. Кстати, мать, а чем это пахнет? Уж не пироги ли горят?

– А, батюшки! – всполошилась та и побежала спасать пироги.

Во время обеда все эта большущая и дружная семья собралась в саду – в доме бы не поместилась, и Гуров с большим интересом посматривал в сторону Матвея, самой обычной внешности здорового мужика. А тот с аппетитом уплетал пироги, подшучивал над женой, что она диверсантка и готовит ему четвертого сына, хотя он заказывал дочку – та была в положении, – и вообще выглядел совершенно здоровым и довольным жизнью.

– Вот таким путем, – сказал Гуров, закончив эту часть своего рассказа.

Все время, пока он говорил, мужики тихонько, себе под нос, комментировали его слова в самых непечатных выражениях, но вот сейчас, когда он замолчал, стало абсолютно тихо, все как-то примолкли и смотрели на Погодина.

– Ну, мужики, – сказал тот, – и кто прав оказался?

– Ты, Ленька, – со вздохом признались они.

– А кто мне не верил? Кто себя в грудь кулаками бил? Кто в голос орал, что приворотов никаких на свете не существует и все это хрень собачья? – спросил он, обводя товарищей взглядом.

– Мы, – отводя глаза, пробормотали мужики.

– Вот и не спорьте больше со взрослым дядей! – веско сказал Погодин.

– И где же вы, Леонид Максимович, такого специалиста нашли, который Николая Степановича вылечил? – поинтересовался Гуров.

– Да я его все пять лет искал, всю Сибирь и Дальний Восток облазил. Но тут ведь какое дело! Шарлатанов развелось видимо-невидимо, а попытка у нас с Димкой могла быть только одна-единственная! А вдруг я напал бы как раз на проходимца какого-нибудь? И он бы ничего сделать не смог, а? Второго шанса нам Колька не дал бы, – объяснял Погодин. – Один раз Димка еще смог бы уговорить Кольку, чтобы якобы врач его посмотрел, а вот больше – не получилось бы.

– Мы с Ленькой договорились, что как он нужного человека найдет, так я сам с Колькой поговорю, потому что у меня, наверное, единственного с ним еще более-менее нормальные отношения сохранились, а вот со всеми остальными он только по делу и общался. А повод и искать не надо было: у Кольки с желудком беда – язва, а он ее и не лечил толком.

– Ну да, – подтвердил Погодин. – Димку бы он послушался. На то и весь наш расчет был. Вот и искал я того единственного, кто нам гарантированно поможет. Вон, Сашке спасибо великое и поклон земной! – Он показал подбородком на Александра. – Это он Кольку спас. Если бы не он, то ничего бы не получилось.

– Значит, это вы его нашли? – Гуров повернулся к Александру.

– А чего его искать, если я Костю больше двадцати пяти лет знаю, – пожал тот плечами. – Он меня в свое время от смерти спас и выходил, – и начал рассказывать: – На меня в тайге дерево сухое упало, прямо на ногу. Ну, скинуть-то я его с себя скинул, благо бог силушкой не обидел, а вот потом… В общем, дотронулся я до ноги, и оказалось, что кость в ней в мелкие осколки превратилась, – вспоминая это, он даже поежился. – А это же тайга! Больницы там не предусмотрены! До ближайшего жилья километров двести! И, даже если там врача не будет, то люди-то есть, а они обязательно помогут – у нас в Сибири народ отзывчивый. Стал я думать, как мне до него добираться. Ползком? Двести километров? Чушь собачья! Решил я себе сделать из двух молодых деревьев подпорки вроде костылей, благо топорик у меня был. Высмотрел я подходящие деревца, но только к ним пополз, как тут же от боли сознание потерял. Я вообще-то мужик крепкий, не чувствительный, но ведь всякий организм свой предел имеет. Добрался я кое-как до ближайшего дерева, спиной к нему прислонился и принялся думать, что делать. Продукты у меня с собой кое-какие были, вода во фляжке – тоже, но ведь надолго этого не хватит, а что потом? Хорошо хоть дело летом было, так что замерзнуть я не мог. Честно вам скажу, исключительно от отчаянья стал я орать во весь голос, хотя и понимал, что без толку это. А затем стрелять в воздух начал. Один патрон на всякий случай отложил, чтобы в лоб себе пустить, потому что, пока стреляешь, звери к тебе не подойдут, а вот потом… Пусть уж они лучше мое мертвое тело на части рвут, мне-то уже без разницы будет. В общем, все патроны я расстрелял, горло себе надорвал от криков, и тут чувствую – жар у меня начинается. Ну, все, думаю, пора! Зарядил я ружье последним патроном, а сам горю, как в огне, и перед глазами все уже плывет. Наверное, отключился я, потому что вдруг увидел, что три волка неподалеку от меня сидят. И понял я, что очень вовремя все сделал. Стал я ружье поднимать, и тут один из волков залаял, а за ним и два других. А волки-то не лают! Значит, помесь это с собакой, и они так хозяина зовут. И до того я тогда обрадовался, как, ей-богу, никогда в жизни больше не доводилось! А через некоторое время и Костя на их лай пришел. Посмотрел я на него и подумал, что у меня глюки начались. Гляжу, стоит старичок с ноготок, который ростом мне и до плеча не достанет. Сам лысый, как яйцо, седая бороденка до пояса, но такая реденькая, что все волоски в ней пересчитать можно. Лицо, словно кора у дуба, что цветом, что фактурой, а вот глаза, хоть и маленькие, и почти бесцветные, но такие пронзительные, будто он тебя насквозь видит. А на самом валенки с резиновым низом, что заключенным выдают, штаны ватные и телогрейка. И это летом! Уже потом я увидел, что худой он, как щепка, но жилистый и довольно сильный, несмотря на возраст, и зубы у него все свои. А сколько ему лет, он, наверное, уже и сам не помнит, но, я так думаю, что под сто есть, если не больше.

– Давайте за него, – предложил Погодин. – Святой он человек! И тебе жизнь спас, и Кольке помог!

– За него надо! – дружно поддержали мужики.

Гуров, хотя и выпил вместе со всеми, но эти воспоминания были ему совсем неинтересны, но, как он понял, рассказывались они исключительно для него, а может, и для Крячко, потому что все остальные эту историю наверняка знали. Да и несколько уязвленным почувствовал себя Лев Иванович оттого, что не он оказался в центре внимания, пусть и временно.

– Увидел он меня и только головой покачал. «Глюпый человек! Зачем один тайга ходить? Зачем зверь обижать? Это ты зверский бог наказать!» – с непонятным акцентом, улыбаясь, процитировал он неведомого Гурову Костю.

– Он что, не русский? – спросил Лев Иванович.

– Нет, скорее всего, китаец или кореец, да я его и не спрашивал. Говорит-то он по-русски плохо, но все понимает, – ответил Александр и продолжил свой рассказ: – А тогда он разрезал на мне сапог и штаны, на ногу посмотрел и только головой покачал. Развел он костерок, в котелке моем какую-то траву заварил и меня напоил. Чувствую, жар уходить начал, и в голове, и в глазах посветлело. А потом он принялся без всяких там операций, на ощупь, все осколки в моей ноге воедино собирать. Боль была такая, что я опять сознание потерял, а когда очнулся, смотрю, он ногу мне какими-то листьями обкладывает, потом корой сосновой – она же от смолы липкая, а сверху все это веревкой обвязал. Сделал он мне, как я сам собирался, двое костылей и сказал: «Ходи меня, глюпый человек!» Вот я за ним и пошкандыбал, хорошо хоть, что до его дома недалеко оказалось, километров пятнадцать, не больше.

«Ну да! – мысленно усмехнулся Гуров. – Пятнадцать километров для них не расстояние».

– Вот я полгода в таком «гипсе» у него в доме и провел. И за это время насмотрелся, кто к нему приезжал и как и от чего он лечил. Можно сказать, мертвых с того света возвращал. Ну, и ворожбой не брезговал, заговорами всякими, но только людям на пользу. Поначалу смешно мне это казалось, а как увидел, что из этого выходит, понял я, что сила ему дана необыкновенная. К нему раз парня привезли, наркомана законченного, у него по рукам дороги такие, что на «БелАЗе» проехать можно, а он ему руки свои на голову положил, пошептал что-то и все, вылечил парня, потому что его родители потом приезжали и в ноги Косте кланялись. Денег Костя никогда не берет, так ему продукты и вещи привозят, инструменты всякие, стройматериалы – он же в глухой тайге живет, до него добраться только на вездеходе можно, да и то не на всяком, или на вертолете, как я, когда стал к нему наведываться. Да и то от поляны, где мы что-то вроде посадочной площадки сделали, еще пехом топать с десяток километров. Раньше-то там бурелом был, да мы что-то вроде дороги прорубили. Сколько раз ему еще при мне – ну, то есть когда я у него с ногой валялся – предлагали нормальную дорогу к его дому проложить, да он запретил. Сказал, что тогда вообще никого лечить не будет, а сам в другое место уйдет. А народ к нему постоянно ходит. Кстати, это он и мазь Кольке составил, чтобы шрамы свести. Колька сначала пользовался ею постоянно, а как с этой стервой связался, так перестал. Кстати, Костя и Димку лечит.

– Значит, его-то вы и привезли? – спросил Гуров.

– Привез! – хмыкнул Александр. – Да я бы его на руках принес, коль потребовалось бы! Когда Ленька до нас все-таки достучался и доказал, что никакая это не великая любовь Кольки к этой стерве, а самый настоящий приворот в чистом, то есть грязном, виде, я к Косте и бросился. Передал ему все, что мне Ленька говорил и что сам знал, и Костя подтвердил, что Колька действительно не по своей воле с этой тварью живет, что испортили его, как он выразился. И пообещал он Кольку вылечить, мозги ему на место поставить, если мы его к нему привезем. А как? Колька же на это никогда не согласился бы! Он же себя нормальным считает! Что нам было делать?

– Я тогда Кольке позвонил и, как мы с Ленькой и договаривались, сказал, что для его язвы хорошего знахаря нашел, но только ему самому к нему ехать надо. А Колька мне на это, что он и таблетками обойдется, – сказал Дмитрий.

– Что нам оставалось делать? Связать его и силком к Косте в тайгу привезти? – обращаясь к Гурову, спросил Погодин, как будто Лев Иванович мог ему на это что-то ответить.

– Я перед Костей, вот вам истинный святой крест, – Александр размашисто перекрестился, – на коленях стоял! Чуть опять себе горло не сорвал, объясняя, что невозможно Кольку к нему привезти. Золотые горы ему обещал! Что цистерну чистейшего медицинского спирта ему привезу, чтобы он настойки свои мог делать! А еще цистерну самого лучшего бензина для пилы! Что дом его до потолка продуктами завалю! А он только головой качает – не надо, мол, мне этого ничего. Я из сил выбился, уже всякую надежду потерял. Встать с колен я сразу не мог – ноги затекли, я же перед ним часа два стоял, так я прямо на пол и сел, смотрю на него и с тоской спрашиваю: «Костя! Ну ты сам скажи, что тебе надо? Я знаю, что ты никогда, ни у кого ничего не просил, но, может, тебе хоть что-нибудь все-таки нужно, чего тебе никто не догадался привезти? Я тебе клянусь, что хоть из-под земли это достану!» Он глаза прикрыт, а потом тихо так ответил… Гуров, вот как ты думаешь, что ему требовалось?

Лев Иванович, глядя на то, как посмеиваются мужики, уже знавшие ответ, сначала пожал плечами, а потом, пораскинув мозгами, сказал:

– Наверное, рыбок. Или кошку. Или и то, и другое, но скорее все-таки рыбок.

Судя по тому, какая мертвая тишина установилась в столовой, Гуров угадал. Мужики переглянулись, а потом Виктор, откашлявшись, обратился к Александру:

– Кажется, Сашка, ты зря из сил выбивался, чтобы Костю привезти. Гуров его и сам бы мог вылечить. Он же и мысли читает, и насквозь видит. Ну просто бабка-угадка!

– Нет, Гуров, ты скажи, как ты это понял? – вцепился в Льва Ивановича Александр. – Я же когда это от него услышал, то сначала ушам своим не поверил, думал, что не разобрал или ослышался. Переспросил его, а он мне громче повторил, и тут уж я совсем обалдел! Так как ты-то это понять сумел? Сказать-то тебе об этом никто не мог! – Он посмотрел на мужиков, и те, как один, отрицательно покачали головами.

– Просто поставил себя на его место, – ответил Гуров и начал объяснять: – В быту он неприхотлив, все необходимое у него есть. Электричества нет, генератора – тоже, иначе вы пообещали бы ему бензин еще и для него, или солярку. А это значит, что вся бытовая и прочая техника отпадает. Живет он один и давно. Собаки у него есть, но они наверняка живут на улице, а вот в доме он один. Так что же человеку нужно, чтобы не чувствовать одиночества? Птички? Но в лесу вокруг него их и так много. Вот и получается, что кошку, чтобы она к нему на колени забиралась, мурлыкала и вообще ластилась. А поскольку по-русски он говорит плохо, то родился явно за границей и в Сибирь перебрался уже в солидном возрасте. И если он из Китая, что вполне вероятно, то устои и традиции той свой жизни, естественно, хорошо помнит. Лет ему сейчас уже немало, как бы хорошо он ни выглядел, возвращаться на родину ему, наверное, уже не к кому или просто опасно по какой-то причине, но воспоминания-то никуда не денешь, и одолела его ностальгия. Вот ему и захотелось рыбок в аквариуме – это же в их традициях. Так что же он захотел получить? Кошку или рыбок?

– Змей ты, Гуров! – не удержался Александр. – Он действительно захотел аквариум и рыбок, только специальных каких-то. Я людей тут же напряг, и ему их прямо из Китая уже привезли, и аквариум, и все, что в него ставят. Так что получит он все, как только домой вернется.

– Нет, ну как все просто оказалось, – обалдело сказал Юрий.

– Это потом, – сказал Погодин, – просто выглядит, а сначала до этого додуматься надо!

– Да, Гуров! – никак не мог успокоиться Александр. – Ты сила!

– Вы лучше расскажите, чем дело кончилось, – попросил Лев Иванович.

– Да, согласился он в Москву со мной отправиться, умолил-таки я его, – продолжил Александр, но уже без прежнего воодушевления. – Я совсем было обрадовался, сказал, что нас вертолет ждет. И тут облом! Уперся он, и ни в какую! Только по земле! Потому что человек рожден на земле, там и жить должен, а воздух и вода – это для него враждебные стихии. Вот такая у него философия! А может, просто побоялся, потому что не летал никогда? Кто его разберет? У него же лицо всегда каменное, не поймешь, что думает. Отправил я парней на вертолете в ближайший город за вездеходом, а потом, в городе уже, купил два джипа, мы на них пересели и поехали. Неделю до Тынды добирались, гнали как сумасшедшие, и я, блин, все дорогу молился, чтобы с Костей ничего не случилось – лет-то ему все-таки сколько! А уж как в поезд сели, так я вздохнул с облегчением, думал, все. Мы уже к Кирову подъезжали, когда Ленька позвонил и сказал, что в Кольку стреляли. Я и Костю оставить не могу, и в Москву рвусь Кольку спасать. Так Костя меня сам отпустил. Я его на парней оставил, наказал им смотреть за ним, как за родной мамой, все желания выполнять, как мои собственные, и вообще носиться, как с хрустальной вазой, а сам в самолет – и в Москву. А здесь потом, когда поезд ждал, так только что чечетку на перроне не отплясывал от нетерпения. А Костя вышел только, поглядел по сторонам и сказал, чтобы я его сегодня же обратно отправил, что он тут ни минуты не останется, вот сделает дело – и домой. Я предлагал ему отдохнуть в гостинице хоть немного – дорога-то была долгая, а он только головой покачал: «Плохой город», и все тут.

– Представляю себе, что было в больнице, когда он там появился, – усмехнулся Гуров.

– Шок был, конечно, – согласился Виктор. – Только за деньги и черти пляшут.

– Да и в поезде он тоже шороху навел – люди при виде его заикаться начинали, – помотал головой Александр. – Ну, о том, что он в поездку собирался, как вор на ярмарку, я молчу. Да я и не торопил – времени было много. О припасах я тоже говорить не буду – он только свое ест, в смысле то, что сам приготовил или запас. Проводница вагона СВ при виде Кости чуть в обморок не упала. Представьте себе длиннобородого мужичка в хромовых сапогах, зимней камуфляжке и десантной тельняшке – это ему генерал один в благодарность за то, что он его сына вылечил, презентовал. Вот Костя для поездки и приоделся. Я, конечно, ни звука, ни ползвука по этому поводу не издал. Да если бы он захотел голым ехать, то я и на это согласен был и глазом не моргнул бы. А по вагону Костя ходил в лаптях, кстати, он их сам плетет, научился, и в шерстяных носках. Он вообще никакую синтетику не признает, только натуральные материалы. Я парням сказал, что если на него кто-нибудь косо посмотрит, посмеется над ним или обидит как-нибудь, и он из-за этого вдруг захочет вернуться, то я с них строго спрошу. Так они на остальных пассажиров такими зверями смотрели, что мы очень скоро в вагоне одни остались.

– Да, хлебнул ты с ним, – посмеиваясь, сказал Андрей и объяснил Гурову: – Мы-то к Косте уже привыкли – летали к нему с Сашкой, кто за чем, а вот на свежего человека он производит впечатление неизгладимое.

– Вошел он к Кольке в палату, – продолжил Валерий, – а мы все в щель подсматривали и подслушивали, только что на голове друг у друга не стояли. Колька на него во все глаза вытаращился – он-то его не видел никогда. А Костя ему мягко так сказал: «Глюпый Коля. Зачем друзья не слушать? Зачем на друзья злиться? Зачем плохой баба жить? Зачем чужой ребенок иметь? Ты свой иметь будешь! Лежи, глюпый человек, а я ты лечить буду». Колька от удивления даже слова сказать не смог.

– И что же Костя сделал? – с интересом спросил Лев Иванович.

– Просто положил ему руки на голову и постоял так немного. Может, шептал чего? – пожал плечами Виктор. – Не знаем, он к нам спиной находился, не видно. А потом сказал Кольке: «Все. Живы дальше и друзья слушай». И вышел. Вот и все!

– Я Костю на вокзал повез – он даже на город посмотреть не захотел, там с ним поезда дождался и с парнями его обратно отправил, – закончил рассказ Александр. – Они мне звонят постоянно, докладывают, что все в порядке.

– Ну а мы после этого к Кольке зашли, – сказал Андрей.

– Нет, после! – поправил приятеля Алексей. – Часа два в коридоре топтались, не знали, как нам с ним теперь разговаривать.

– Но вошли же все-таки! – стоял на своем Андрей.

– Ага! – хмыкнул Алексей. – После того как Ленька первым к нему вошел, примерно с час с ним поговорил и только потом нас позвал.

– Я хотел первым войти, – сказал Дмитрий. – У нас все-таки отношения получше, но ведь я очень многого не знал, вот Ленька и пошел.

– Трудный был разговор? – спросил Гуров у Погодина.

– Чего уж легкого? – вздохнул тот. – Каково мне было ему объяснять, что эта стерва его околдовала и командовала им как хотела? Только он уже к тому времени и сам кое-что понимать начал. Да вот только ему до сих пор неудобно нам в глаза смотреть. Пробормотал только: «Простите меня, мужики», – и замолчал.

– Это я уже заметил, – подтвердил Лев Иванович. – Ничего! Теперь, когда у него семья рядом, он быстро поправится, и в этом отношении тоже.

– Ладно, хватит об этом, – подвел черту под разговором Леонид Максимович. – Давайте по делу. Значит, Лариска с Гришкой не брат с сестрой, а муж с женой. И скажите мне, мужики, где это видано, чтобы муж своей женой торговал, под разных мужиков ее подкладывал? Это каким же уродом надо быть, чтобы таким заниматься?

– Погоди! Урод – он урод и есть, – отмахнулся Юрий. – Тут другое важно, получается, что брак у Кольки с этой стервой недействительный! Про то, что дети не от него, я вообще молчу.

– А если они к тому времени развелись? – возразил Погодин. – Ничего, все выясним. Вот вы скажите, Гуров, что вы дальше делали. Ну, разобрались с этими сволочами, а потом что?

– А потом я поехал в Стародольск, потому что причин ненависти Лариски к Николаю Степановичу так и не выяснил.

– Но там-то узнал? – Проявляя интерес, Виктор даже подался к Льву Ивановичу.

– Узнал! – подтвердил Гуров.

В тот день, вернувшись из Николаевки в Тамбов, причем из-за поломки автобуса произошло это уже поздним вечером, почти ночью, Лев Иванович устроился в гостинице, чтобы утром выехать в Стародольск. Но спать ему практически не пришлось, потому что его номер оказался как раз над рестораном, где вовсю гуляла развеселая компания, так что утром он встал злой и не выспавшийся.

Спустя несколько часов он сошел с поезда в Стародольске. Переночевав в гостинице, утром отправился в областное управление внутренних дел. Оно находилось в центре города, на площади с памятником Дзержинскому, а по соседству располагались другие административные здания. Гуров, предъявив дежурному пропуск, который тот рассмотрел не без трепета – а как же: из самой Москвы человек приехал! – пошел к руководству. Не иначе как предупрежденная дежурным секретарша улыбалась ему самым приветливым образом и тут же пропустила в кабинет. Начальник управления, в одном звании со Львом Ивановичем, встретил его очень радушно и даже вышел из-за стола – а вдруг это негласная проверка? Но надо отдать ему должное: узнав, что Гуров прибыл в город по делу сугубо частному, отношения своего не изменил. Хотя это вполне могло быть вызвано тем, что Лев Иванович сослался на генерала Орлова. Узнав, что именно интересует Гурова, полковник крепко задумался.

– Лев Иванович, запрос мы ваш, конечно, получили и ответ уже приготовили, правда вот, отослать еще не успели, но вы ведь и здесь с ним можете ознакомиться, а потом с собой забрать. А вот по поводу остального? Двадцать лет ведь прошло, и исходных данных кот наплакал. А время, сами помните, какое было: по некоторым преступлениям и дела-то не возбуждали, потому что раскрываемость и так была ниже низкого – людям ведь не разорваться было, а Москва всегда показатели требовала, при всех царях. А уж как мы их получали, министерство меньше всего интересовало. Адресный я сейчас напрягу, и этих людей они вам мигом пробьют, а дальше… Я-то здесь всего пять лет – из соседней области на повышение перевели, так что не знаю, как помочь.

– Скажите, а нет ли у вас среди работников тех, кто в то время служил? – спросил Гуров.

– Значит, говорите, девяносто второй? – уточнил полковник и, получив подтверждение, позвонил в кадры. – Сейчас они вам личные дела подберут, да и отставников наших адреса выпишут, – пообещал он. – Может, кто-то что-то и вспомнит.

Вплывшая с подносом секретарша сервировала чай с печеньем, на которое Гуров посмотрел с тихой грустью – завтрак его был предельно скудным. Многозначительный взгляд полковника на шкаф, означавший приглашение выпить по чуть-чуть, Лев Иванович проигнорировал – куда ему на голодный желудок? Да и поджелудочную следовало поберечь, потому что питаться предстояло еще неизвестно сколько явно не в домашних условиях. Пока они пили чай, подоспел кадровик с несколькими папками и списком адресов отставников и деликатно спросил, чем вызван такой интерес. Узнав же, что именно нужно Гурову, переспросил:

– Шалый, вы сказали? Ну, тогда я знаю, в чем дело, потому что фамилия уж больно приметная. Эта история у нас всему городу известна.

– Садись и рассказывай, – приказал полковник.

– Да я еще в школе милиции учился, когда это произошло, – начал говорить кадровик. – Помню, что зимой было, а вот насчет года сомневаюсь. В общем, тогда в одну ночь вырезали семью мэра и все ценности из его дома подчистую вынесли, смотрящего убили и общак свистнули, а еще жильцов одного дома тоже всех до единого убили, вот там-то Шалые и жили.

– Ну, такое дело прокуратура вела, – сказал полковник, поднимая телефонную трубку. – Сейчас мы у них и узнаем. Адрес какой?

– Сейчас, значит, мэрия у нас по Коммунистической, седьмой дом, а этот, получается, девятый, – уверенно проговорил кадровик.

– Угу, – буркнул полковник и сказал уже в трубку: – Вася, ты вспомни, кто у тебя в девяносто втором году вел дело о массовых убийствах по Коммунистической, девять. А если не помнишь, то узнай. Ах, помнишь? Ну и? Уже пишу. Все, Вася, спасибо, – поблагодарил полковник, положил трубку и, вырвав из перекидного календаря листок, протянул Гурову. – Вот, Лев Иванович, вел это дело Мукосеев Илья Семенович, и адресок с телефоном имеются. Он до сих пор бодр, свеж и в твердой памяти.

Гуров тут же позвонил Мукосееву и договорился с ним о встрече, а кадровик подробно объяснил ему, как добраться до нужного дома. Поблагодарив полковника и кадровика, а заодно захватив ответ на запрос, Лев Иванович отправился искать нужный ему дом.

Это оказалась обычная хрущевка, но в центре города. Со всех сторон ее окружали старые дома, так что получение в ней квартиры должно было означать, что в свое время Мукосеева на работе очень ценили, потому и квартиру здесь дали. И это несколько подбодрило Гурова – значит, дело этот прокурорский следователь все-таки не завалил.

Дверь Льву Ивановичу открыт старик лет семидесяти, в тренировочном костюме, то есть даже переодеться не потрудился к приходу гостя, что Гурову совсем не понравилось.

– Документики предъявите, – с ходу потребовал хозяин.

Лев Иванович безропотно достал удостоверение, которое старик самым внимательным образом изучил, а потом вернул ему со словами:

– Лучше перебдеть, чем недобдеть, – и вдруг неожиданно сказал: – Прошу прощения за свой вид – жена всю мою одежду к дочери отвезла, чтобы я из дома не выходил, а тот единственный костюм, что оставила, у соседей держит со строжайшим наказом мне не отдавать ни в коем случае, – и в ответ на изумленный взгляд Гурова объяснил: – Инфаркт у меня был, вот она меня одного и не выпускает, а как придет с работы, мы с ней поужинаем и гулять идем – боится она за меня.

– Да я, в общем, ничего плохого и не подумал, – покривил душой Лев Иванович.

– Ну, все равно неудобно. А теперь пошли на кухню! – предложил хозяин. – Сейчас мы с вами яичницу сочиним. С помидорами любите?

– А вот теперь я вам скажу, что неудобно как-то получается, – почти захлебываясь слюной, ответил Гуров.

– Бросьте! А еще по рюмочке примем – у меня чудный коньячок имеется, – похвалился Мукосеев.

– А вам можно? – удивился Лев Иванович.

– Можно, и даже нужно! – выразительно сказал Илья Семенович. – Мне сам профессор сказал, что граммов семьдесят-сто в день, не залпом, конечно, для меня лекарство.

Жена Мукосеева была хозяйкой необыкновенной, потому что на шести стандартных квадратных метрах сумела разместить все необходимое, да еще и место довольно много осталось, так что протискиваться с трудом друг мимо друга им не пришлось. Гуров сел к столу, а Илья Семенович, достав неохватную сковороду, начал готовить, но предварительно налил в две крошечные рюмочки граммов по десять, не больше.

– Ну, за знакомство! – сказал он и отпил совсем чуть-чуть, можно сказать, только губы намочил.

Коньяк был действительно превосходным, и Лев Иванович решил его тоже посмаковать.

– Мне Васька позвонил и сказал, что вы интересуетесь тем массовым убийством на Коммунистической, – говорил между тем хозяин. – Да вы не обращайте внимания, что я его Васькой зову – он же у меня еще практику проходил. Так вот, дело это было страшное и кровавое. И имеет свою предысторию. Есть у нас тут один особнячок – купцу Пивоварову до революции принадлежал: на первом этаже магазин, а на втором он сам с семейством располагался. После революции магазин магазином и остался, а вот второй этаж под коммуналки отдали. А в девяносто первом, после известных событий, власть у нас в городе поменялась, и, как сейчас это называется, мэром стал человек, на котором, мягко говоря, пробы было ставить негде, но денег куры не клевали. Редкостной гнидой был. И положил он глаз на этот особняк – тот же аккурат рядом с мэрией стоит. И решил он себе его в единоличное пользование оприходовать. Ну, с магазином-то дело было просто – закрыли его, и всего делов, а вот с жильцами заминка вышла: на улицу-то не выгонишь. Спешным порядком объявили дом аварийным, чтобы расселить можно было, хотя он еще века простоит – строили-то его воистину по-купечески, добротно. Стали жильцам предлагать тоже коммуналки, но уже не в центре, а на окраине города. А те уперлись, и ни в какую – кто же из центра добровольно уйдет? А некоторые квартиры отдельные потребовали. И вот тогда мэр этот обратился за помощью к Волчаре.

– Надо понимать, уголовник какой-то? – спросил Гуров.

– Да он вообще статья особая, я о нем позже расскажу, – покривился Илья Семенович. – И вот Волчара со своей бандой прошелся по этим жильцам и внятно им сказал, что упрямятся они зря, потому что им же только хуже будет. Так что пусть соглашаются на то, что им дают, а не то два квадратных метра на кладбище получат бесплатно. Ну, несколько семей, испугавшись, согласились и переехали в те коммуналки, что им предлагали. А вот несколько решили стоять до конца.

– И среди них были Вера Васильева и мать Шалых, – понял Лев Иванович.

– Да, а еще Игнатовы, – добавил Мукосеев. – Может, будь эти коммуналки в центре, они и согласились бы, но тут ведь какая история. Вера, та уборщицей-посудомойкой в столовой работала, а там рабочий день чуть ли не с шести часов. Так она бы до столовки этой и не добралась ни на чем, потому что с окраины той транспорт почти и не ходил, а другую работу она там, возле своего нового дома, и не нашла бы – время-то какое было! Игнатовы, те упертые были, сказали, что только в отдельную квартиру уйдут, а Шалая… О господи! Да ее в городе иначе как «Шалавой» не звали. Пила без просыпу да мужиков водила. Она и детей-то невесть от кого родила. Так она, я думаю, даже не поняла, в чем суть дела. Но, видно, опасались они Волчары, потому что вдруг в один день все их дети: Тамарка, Генка и Лариска исчезли, а родители и в ус не дули.

– Вера отправила их всех в деревню к своей матери, – объяснил Гуров.

– Ну, понятно, детей-то они спасли, а вот сами доупрямились, – вздохнул Илья Семенович. – Вырезали их всех в одну ночь. А еще той же ночью семью мэра вырезали, да еще и ограбили их подчистую. И смотрящего нашего по кличке Кнут тоже убили и ограбили. Можете себе представить, Лев Иванович, что тут в городе началось? Ну, то, что Волчара к этому делу причастен, стало сразу понятно – он же приходил и угрожал. Стали мы его искать, а его нигде нет! А вся его банда на хазе их в виде трупов пребывала! Причем там же нашлись вещи, что из квартиры мэра были взяты: шуба норковая, дубленки и все такое прочее, но вот ни денег, ни многочисленных золотых с бриллиантами побрякушек, в которых мэрша щеголяла, там не было. Эксперты тут же выяснили, что подельники Волчары все водкой отравились, в которую самый обычный крысиный яд подмешали. Одна только проститутка, которая мало пила, и выжила.

– Знаете, я даже удивляюсь, как ваш город после такого вообще на месте устоял, – покачал головой Гуров.

– Да уж тряхнуло нас, – вздохнул Мукосеев. – Город шумел, как растревоженный улей. Уголовники вконец озверели. Брат Кнута приехал, да не один, а со своими людьми, тоже убийцу искали.

– То есть можно предположить, что Волчара, получив от мэра предоплату, выполнил заказ и освободил ему будущую жилплощадь, – начал рассуждать Гуров. – Потом он поехал к нему за окончательным расчетом и решил, что целое всегда лучше части, и, убив мэра и его семью, забрал все ценное. Но неужели вы никаких следов не нашли?

– Да у них закон был – работать только в перчатках, – пояснил Илья Семенович.

– Значит, можно считать практически доказанным, что первые два преступления были совершены им и его бандой, – сказал Лев Иванович, и Мукосеев, подтверждая, кивнул. – А третье?

– Так та выжившая проститутка, когда поправилась, рассказала все, что слышала и видела, – продолжил свой рассказ Илья Семенович. – Оказывается, водка та была заранее куплена Волчарой, чтобы удачное завершение дела отметить. Но заметим! Сам он никогда водку не пил, а только шампанское. Он вообще красивую жизнь любил, чтобы и одежда, и обувь, и все остальное только наивысшего качества, и курил исключительно красные «Мальборо». Но когда мы трупы его подельников обнаружили, там ни пустой, ни полной бутылки от шампанского не было, как и окурков от «Мальборо».

– То есть он заранее спланировал ликвидировать всех своих сообщников, чтобы ни с кем не делиться. Волчара велел своим подчиненным отвезти барахло на хазу, чтобы никаких подозрений у них не вызывать, а все самое ценное оставил при себе – думаю, у мэра он взял немало, – предположил Гуров.

– Если бы только у него! – хмыкнул Илья Семенович. – Та же проститутка сказала, что, как она поняла, Волчара Кнуту его долю повез, а потом собирался к ним присоединиться, сказав, однако, чтобы начинали без него.

– А вот присоединяться он и не собирался. Тогда получается, что Кнут – тоже его рук дело? – спросил Лев Иванович.

– Чье же еще? – невесело рассмеялся Мукосеев. – Время-то было какое? Ни банкам, ни рублю доверия не было.

– И Кнут держал общак дома и в валюте, – все поняв, продолжил Гуров. – Но убить смотрящего и украсть общак – это уже перебор! Да и не так-то легко это сделать! Кнут же наверняка в доме не один был.

– Конечно, нет, – подтвердил Илья Семенович. – При нем и охрана была, и девка его постоянная. Красивая такая! Только, когда судмедэксперты вскрытие трупов проводили, оказалось, что и у Кнута, и у охраны в крови снотворного немерено, и их уже сонных зарезали.

– То есть у Волчары в доме Кнута был сообщник? – воскликнул Лев Иванович.

– Была, – поправил его Мукосеев. – Именно эта девка и была! Любил ее Кнут и, видимо, секретов от нее не имел. Она-то снотворное всем и подсыпала, а потом Волчаре дверь открыта. Чем уж он девок брал, не знаю, совсем не красавец, но вешались они на него, вот, видно, и эта не устояла. Что уж он ей наобещал, мы теперь никогда не узнаем, но клюнула она на это, предала Кнута. Может, и к лучшему, что Волчара ее зарезал, прямо в сердце нож вогнал, так что не мучилась она. А вот, останься жива, уголовники бы ее не пожалели, страшной смертью померла бы. Так что перерезал он всех, тайник открыт, содержимое забрал, а потом и девку эту, сообщницу свою, кончил – у нее-то в крови снотворного не оказалось. И скрылся! И запас времени у него был немалый, потому что эксперты время смерти Кнута и остальных вечером датировали, а мы Волчару только утром искать начали, когда все это вскрылось. А началось все с Шалавы. К ней ее собутыльники спозаранок пришли, а там трупы! Только мы оттуда вернулись, как нас теперь уже в квартиру мэра направили. Он на работу не вышел, секретарша и прочие подчиненные домой ему звонили, а им никто не ответил. Тогда они к нему поехали, а там опять-таки трупы! Причем мэра они еще и пытали, чтобы он сказал им, где все ценное находится, потом уже убили. А ближе к вечеру нам агентура донесла, что Кнута с его людьми кончили и общак увели. Хотели уголовники сами во всем разобраться, да поняли, что не время с нами бодаться, вот и сотрудничали в рамках этого, отдельно взятого дела. Мы и аэропорт, и поезда проверяли – все без толку, нигде Волчара не засветился. Может, на электричке, может, на машине, но ушел он с концами.

– Ну, прямо Рэмбо какой-то! – хмыкнул Гуров.

– Да не Рэмбо – спецназ! – с этими словами Мукосеев поставил на стол сковороду, и Гуров, вдохнув этот дивный аромат глазуньи с помидорами, да еще щедро посыпанной зеленью, судорожно сглотнул.

– То-то же! А вы еще отказываться вздумали! Только, чур, за едой о деле говорить не будем – нечего аппетит портить. Ну, давайте под горяченькое по глоточку. – И они действительно отпили по крошечному глотку коньяка. – По тарелкам раскладывать не буду – со сковороды вкуснее, – сказал Илья Семенович, и Гуров с ним целиком и полностью согласился.

Поедая обжигающую, еще шкворчащую яичницу толстым ломтем хлеба, Лев Иванович только что не поскуливал от восторга.

– Да вы сок-то хлебом собирайте, пока горячий, – посоветовал Мукосеев. – Холодный, он не такой вкусный.

Когда они поели, Илья Семенович поставил сковороду обратно на плиту – жена, дескать, помоет, и стал заваривать чай.

– А что же представлял собой этот Волчара? – спросил Лев Иванович. – Кличка от фамилии Волков?

– От сути! – невесело ответил Мукосеев. – По документам-то он Тихонов Анатолий Александрович. Там своя непростая история. Мать у него ох и красавица была! Проводила она своего парня в армию и стала честно его ждать, а работала она на заводе. Вот возвращалась она со второй смены и решила дорогу сократить – через парк пройти. Сколько она так ходила до этого и ничего, а тут!.. В общем, трое их было, что она одна против них сделать могла? Изнасиловали они ее, хорошо хоть, не убили. Люди видели, как она вся в крови, в разорванной одежде из парка, как ненормальная, выбежала. Милицию вызвали и «Скорую». Короче, не нашли мы их – да она и не разглядела, кто это был – темно же. Парню в армию обо всем написали – мир, сами знаете, не без добрых людей, но он ответил, что вины в том ее никакой нет, не на танцульках хвостом крутила, не в ресторане пьянствовала, а с работы шла. Только изнасилование то для нее не без последствий обошлось – забеременела она. А первый аборт делать побоялась – вдруг потом детей не будет. Так она родила и ребенка в роддоме оставила, отказалась от него. Город у нас маленький, что тогда, что сейчас, все на виду, но ее никто не осудил, поняли ее люди. А потом парень ее из армии вернулся, и вот он-то ее не понял, сказал, что нормальная женщина своего ребенка не бросит. В общем, поженились они и ребенка этого из дома малютки забрали – это и есть Толька Тихонов.

– О чем, я думаю, потом не раз пожалели, – уверенно сказал Лев Иванович.

– Да, хлебнуть им с ним пришлось лиха до слез, – подтвердил Илья Семенович. – Видно, он в кого-то из этих ублюдков пошел. Мать его никогда не любила, да и отец, считайте, приемный, прохладно относился. Ну, и он им тем же платил – рассказали же ему, как мать от него сначала отказалась. У них потом еще двое своих родились, так тем тоже от Тольки немало доставалось. Кончилось тем, что, когда сил терпеть его выкрутасы уже не было, они его в интернат отдали. В общем, волчонком он рос. Потом его в восемьдесят шестом в армию забрали, а уж оттуда он настоящим волком вернулся – он же Афган прошел.

– То есть он шестьдесят восьмого года? – уточнил Гуров.

– Ну да, – кивнул Мукосеев. – Дома его не больно-то ждали, да и он туда не стремился. А время-то уже, помните, какое началось? Кооперативы и все прочее. Было Тольке чем поживиться. Собрал он возле себя шоблу и начал куролесить. Нравы у нас в городе всегда были патриархальные, да и преступности особо кровавой не имелось, а он-то уже крови нахлебался в Афгане досыта, для него жизнь человеческая вообще ничего не стоила, даже ломаного гроша, так что в средствах он не стеснялся.

– Отморозок, – констатировал Лев Иванович.

– Да нет! В том-то и дело, что не отморозок! – возразил Илья Семенович. – Умный, хитрый, беспредельно жестокий, хладнокровный. Все у него было так распланировано, что не подкопаешься. И ведь знали мы, чьих рук это дело, а уцепиться не за что, потому что даже если кто-то что-то и видел, то молчал как рыба. А подельники его в рот ему смотрели и слушались беспрекословно. Его в городе все боялись и ненавидели. Он даже мать не пожалел.

– Убил?! – в ужасе воскликнул Лев Иванович.

– Да нет, – успокоил собеседника Мукосеев. – Из города выгнал. Не знаю уж, зачем он к ним пошел, только мать его скандалом встретила, в голос орала: «Лучше бы я тогда аборт сделала, лучше бы тебя в пеленках своими руками задушила, лучше бы собака тебе тогда в горло вцепилась и загрызла насмерть, чем нам всем сейчас в таком кошмаре жить, что стыдно людям в глаза смотреть. Да нам всем из-за тебя в спину пальцем тычут, а уж что говорят при этом – не приведи бог!» Надрывалась она, надрывалась, а он послушал ее и в ответ: «Другого бы я за такие слова убил собственными руками, но ты мне все-таки жизнь дала, так что и сама живи, но только в другом месте. Сроку вам неделя, а потом чтобы духу вашего в Стародольске не было. А уж если увижу, не обессудьте, порешу!» С тем и ушел.

– И они уехали? – спросил Лев Иванович.

– А куда им было деваться? – удивился Илья Семенович. – Волчара и сам шутить не любил, и шуток не понимал. Так что кончил бы он всю свою родню и глазом не моргнул.

– Видно, правильно говорят, что ни одно доброе дело не остается безнаказанным, – тяжело вздохнул Гуров. – Не забрали бы они его из дома малютки, и ничего этого не было бы. А откуда такие подробности?

– Так когда Волчара всех своих подельников отравил и сам исчез, люди быстро языки развязали, так что это соседи его матери нам рассказали, – объяснил Мукосеев. – Да и свидетели тоже быстро нашлись, которые видели, как он со своей бандой в ту ночь на машинах сначала к дому на Коммунистической подъезжал, а потом – к дому мэра. Да и возле дома Кнута его соседи заметили. Тут-то мы его на полном основании во всероссийский розыск и объявили!

– А что он собой внешне представлял? – спросил Лев Иванович.

– О-о-о! – протянул Илья Семенович. – Внешность такая, что одна особая примета на другой. Можно сказать, он весь одна особая примета. Ну, во-первых, глаза у него были голубые, но вот на одном из них, сейчас не помню, на каком именно, коричневое пятно имелось. Зубы выросли вразнопляс, вкривь и вкось, да еще и клыки были значительно длиннее остальных. Когда он злился, у него верхняя губа приподнималась, и их видно было – оскал прямо-таки волчий. Отсюда и кличка у него – Волчара. А уж сама губа у него поднималась или он наловчился так делать, не знаю.

– Ну, в розыск вы его объявили, а результат был? – поинтересовался Гуров.

– Так не только мы его искали, но и уголовники, потому что это же беспредел – смотрящего убить и ограбить. А время-то было лихое, и милиция загружена была работой так, что и спали через ночь. Это у нас, а уж что в Москве и Питере творилось, вам лучше знать.

– Да, лихое было время, – согласился Лев Иванович.

– Вот, помню, случай был.

Мукосеев начал что-то рассказывать, но Гуров его практически не слушал. Он думал о Савельеве. Уж слишком много общего было между Волчарой и этим человеком. У Волчары один глаз, если так можно сказать, с внешним дефектом, а у Савельева – глаза разные, но поскольку Лев Иванович вблизи его не видел, а на его единственной фотографии их не разглядеть, то можно предположить, что они совсем не разные, а просто один из них с таким же дефектом. Обоих в детстве кусала собака, причем, видимо, серьезно, если психологическая травма осталась на всю жизнь. У Волчары, когда он злился, приподнималась верхняя губа, обнажая зубы, а Савельев, когда волнуется, закусывает верхнюю губу, а делать он это вполне может для того, чтобы она не приподнималась. Ну а зубы, которые у Волчары были вразнопляс, имея деньги, очень легко исправить с помощью коронок, а ведь у Савельева, как сказал Погодин, великолепные зубы. Итак, можно предположить, что Савельев – никакой не Савельев, а Волчара, присвоивший его имя, благо разница в возрасте у них была не очень большая. Например, они действительно познакомились где-то, и Волчара, вызнав о Николае Степановиче всю подноготную, убил его и стал выдавать за Савельева себя. Что говорит в пользу этого? Нежелание Савельева вспоминать прошлую жизнь, скудость его рассказов о ней, отсутствие среди сохраненных писем каких-либо весточек от друзей и девушки, потому что не бывает такого, чтобы парню в армию писали только родители. Осталось только одно письмо от совершенно постороннего человека, где говорилось о гибели родных Николая Степановича и полной невозможности отыскать хотя бы их могилу. А если Волчара просто уничтожил все письма не от родителей, потому что они могли бы вывести кого-нибудь на след настоящего Савельева? Потом Волчара уже под именем Савельева познакомился на вокзале в Москве с Дмитрием и уехал с ним в Сибирь. Допустить такое можно, но вот все то, что рассказывали Льву Ивановичу о Николае Степановиче, в корне расходилось с характером и повадками Волчары.

Гуров задумался настолько глубоко, что очнулся только тогда, когда Мукосеев похлопал его по руке.

– Лев Иванович! Вы меня, похоже, и не слушали совсем? А я-то тут соловьем заливался! – обиженно сказал он.

– Простите, Илья Семенович, – виновато улыбнулся Гуров. – Только мысль мне одна покоя не дает.

– И что за мысль? – с интересом спросил хозяин. – Может, я чем-то помогу?

– Да только на вас вся и надежда, – признался Лев Иванович. – Скажите, вот в розыск вы Волчару объявили, а нашли ли? Я так понял, что нет.

– Мы действительно его найти не смогли, а вот уголовники – да! – выразительно сказал Илья Семенович. – Нам агентура донесла, что нашли они Волчару, а уж в том, что кончили, я не сомневаюсь. Да и гуляли они так, что не заметить это трудно было. Так что всего один год он и от них, и от нас побегал.

– А подробности известны? Мне нужно быть точно уверенным в том, что Волчары больше на свете нет, от этого очень многое зависит, – серьезно сказал Гуров.

– Ну, за подробностями вам к Седому обратиться надо, – посоветовал Мукосеев.

– Местный криминальный авторитет? – поинтересовался Лев Иванович. – А кличка от цвета волос?

– Берите выше – законник. Седов Георгий Георгиевич, так что кличка от фамилии, – объяснил Илья Семенович.

– Седой? – задумчиво сказал Гуров. – Нет, не приходилось сталкиваться, хотя я практически всех воров в законе знаю, если не лично, то хотя бы по их «художествам».

– Недавно его короновали, – пояснил Мукосеев. – Тоже гуляли уголовники в городе по этому поводу так, что дым стоял. А чтобы разговор у вас получился, на меня сошлитесь.

Гуров удивленно уставился на Илью Семеновича, потому что не похож был тот на человека, так тесно связанного с криминалом.

– Да не смотрите вы на меня так, – усмехнулся Мукосеев. – Я с ним дружбу не вожу. Просто я и тогда, и сейчас считаю, что за любое преступление должен отвечать человек, который его реально совершил, а не тот, на которого его повесили и еще кучу других вдобавок.

– Понятно, сам таких же взглядов придерживаюсь, – кивнул Лев Иванович. – Ну, и где же мне его найти?

– Да он по вечерам в бильярдной отпивается, я вам сейчас объясню, где это. Да, она у нас в городе одна, так что не ошибетесь, – заявил Илья Семенович и не только написал Гурову адрес, но и начертил план, как туда добраться.

– Спасибо, непременно с ним поговорю. И вот еще спросить хочу, вы после того убийства кого-нибудь из тех детей встречали? – спросил Гуров.

– Ну, на кладбище во время похорон, – ответил Мукосеев. – Мэра с семьей хоронили официально, то есть с речами и все такое. Уголовники Кнута и охрану его тоже очень пышно хоронили, даже в церкви отпевали. А вот Игнатовых с Васильевой и Шалой, не скажу, чтобы весь город в последний путь провожал, но простых людей много было, потому что понимали все, что и сами могли на их месте оказаться. Вот там-то я Лариску с Гришкой и видел.

– Так он же в армии был! – удивился Лев Иванович.

– Отпустили его на похороны матери, – объяснил Илья Семенович. – Так он над гробом ее поклялся, что жизни не пожалеет, а ее убийцу найдет и собственными руками прикончит. Вот бывает же такое! Добрую, любящую мать дети в грош не ставят, а такую беспутную, как Шалава, любят до смерти. Да и Лариска от него не отставала. В истерике билась, на гроб кидалась и в голос кричала, что убийцу матери найдет, и он пожалеет, что на свет родился.

– Да, психологическую травму она получила серьезную, – заметил Гуров.

– А! – отмахнулся Мукосеев. – Она и до этого не то чтобы совсем уже с приветом была, но очень странненькая. Не могу сказать, чтобы не от мира сего, но с заскоками. Потом она с бабушкой своей обратно уехала, не помню уж куда, но вот то, что Гришка Христом Богом эту бабку заклинал, чтобы она Генку не бросала, в детдом не отдавала, а уж он, как из армии придет, его к себе заберет, это я помню.

– Не забрал, однако, – Генка так в деревне и остался, – сообщил Лев Иванович. – А потом женился на Тамаре Игнатовой, и они уже вместе уехали. А о них вы ничего больше не слышали?

– О них – нет, а вот с Ларисой по телефону разговаривал, – сказал Мукосеев, и Гуров от неожиданности даже на стуле осел. – Да-да! Она в прокуратуру позвонила, и ей мой домашний номер телефона дали.

– И чего же она хотела от вас? – откашлявшись, спросил Лев Иванович.

И тут Мукосеев рассказал ему такое, что Гуров всерьез задумался, а потом понял, что у него появился очень убедительный аргумент, чтобы заставить Ларису быть с ним откровенной.

– Илья Семенович, не сочтите за наглость, но у меня к вам еще одна просьба: нельзя ли организовать так, чтобы я мог уголовное дело посмотреть? – попросил Гуров.

– Ну, это вы в Стародольске надолго застрянете, – усмехнулся Мукосеев. – Там же около десяти томов.

– Да я так, по диагонали просмотрю, – объяснил Гуров. – Мне просто некоторые моменты надо уточнить.

– Отчего же нет? – пожал плечами Илья Семенович. – Сейчас я Ваське позвоню.

Областной прокурор пообещал срочно поднять дело из архива, и Гуров, поблагодарив Мукосеева и за угощение, и за интересный рассказ, отправился в прокуратуру, которая находилась в соседнем с областным управлением внутренних дел здании.

Лев Иванович действительно просмотрел дело по диагонали, вычленяя для себя некоторые моменты относительно внешности Волчары: как оказалось, с коричневым пятном у него был правый глаз, а вот левый – как раз чисто-голубой, так что даже те смутные сомнения, которые были у Гурова до этого, мигом испарились. А вот фотографию Волчары Лев Иванович попросил не только отксерокопировать, но и максимально увеличить, что ему и сделали. Перекусив в служебной столовой прокуратуры, Гуров пошел в бильярдную.

В этот час она была еще довольно пуста, и только несколько любителей очень азартно, но не очень умело гоняли шары. Попросив маркера сказать Георгию Георгиевичу, что он его ждет, Лев Иванович присел в сторонке и стал равнодушно наблюдать за игрой. Ждать ему пришлось довольно долго, и он ничуть не удивился, когда вместо Седого к нему стали приближаться два накачанных парня самого уголовного вида, а сунув пальцы в нагрудный карман пиджака, включил диктофон, на который и записал всю дальнейшую, очень содержательную беседу с Седым. Закончив ее, Гуров поднялся и спокойно направился к выходу – все неприятные дела он закончил, и теперь ему осталось совершить благое дело, а их он любил как-то больше. Забрав в гостинице свою сумку, сыщик пошел на вокзал.

– Погоди-погоди! Ты, что же, думал, что наш Колька и Волчара – это один человек? – гневно воскликнул Александр, когда Гуров смолк, закончив и эту часть своего рассказа, но при этом кое о чем умолчав – ну, что делать? Любил он людям сюрпризы преподносить, вот и сейчас приберег кое-что про запас.

– Ни одной минуты, – ответил Лев Иванович и покривил душой – ну, зачем рассказывать этим людям о своих предположениях, если важен только результат.

– И почему же? Вроде все сходилось, – проговорил Виктор.

– Да потому, что Волчара никогда и ни за что, рискуя собственной жизнью, не бросился бы в огонь спасать Леонида Максимовича, как это сделал ваш друг. И потом, как я точно выяснил, у Волчары и Николая Степановича не только разные группы крови, но и разные резус-факторы: у Волчары – четвертая группа и резус отрицательный, а у Николая Степановича – вторая группа и резус положительный. И это различие между ними никакими операциями изменить невозможно. Скажу больше, еще ничего не зная о Волчаре, я побывал в больнице и выяснил все особые приметы Савельева, так вот, никаких следов пластической операции у него нет.

– Так вот почему Лариска так его ненавидела – она же его Волчарой считала, – догадался Андрей. – Вот дура-то!

– Ну да! Видела-то она его небось нечасто, да и то в детстве, – поддержал приятеля Юрий.

– Значит, если Волчара от уголовников всего год смог скрываться, а Лариска с Гришкой поженились уже много позже, то они же просто не знали, что его уже нашли и кончили, – сказал Виктор. – Оттуда-то все и пошло.

А вот Погодин, внимательно посмотрев на Льва Ивановича, покачал головой и уверенно сказал:

– Ох, темните вы что-то, Гуров! Выкладывайте, что в рукаве припасли! – Он был единственным, кто упорно продолжал обращаться ко Льву Ивановичу на «вы».

– Всему свое время, – пообещал Гуров.

– Ладно, подождем, – без особой охоты согласился Леонид Максимович.

– Гуров! Да расскажи ты нам, как же ты все-таки сумел Колькину родню найти! – разом потребовали несколько человек.

– Ну, с этим-то совсем просто было, – начал сыщик. – Я ведь не зря про почту спрашивал. Дело в том, что среди ранее удаленных, а потом восстановленных Ежиком файлов было письмо в программу «Жди меня», и в нем говорилось, что Николай Степанович Савельев родом из Сибири и никаких родственников в Средней Азии у него нет и не имелось. Узнав о том, что, когда пришло письмо с передачи, и в тот день, когда был написан ответ, Савельева не было в Москве, я понял, что Николай Степанович его даже не видел. И в понедельник я поехал в редакцию этой передачи. Там я ознакомился как с письмом родителей Николая Степановича, так и с тем, что было направлено ему самому. Так кто же написал ответ на письмо, если Савельева в то время в Москве не было? Это могла сделать только Лариса. Например, она могла зачем-то зайти в кабинет Николая Степановича, увидеть там на столе оставленное горничной письмо, прочитать его и, уничтожив, написать ответ сама. И объяснение этому очень простое: в письме Савельеву указывались такие подробности, о которых мог знать только он, например, о том, что он почему-то звал свою любимую девушку Светлану партизанкой. Но там было написано также о том, что она родила ему сына Степана. И Лариса почувствовала угрозу своему благополучию. Да, она смогла рассорить Савельева с вами, но, видимо, не была уверена, что сможет так же успешно справиться с его родителями и сыном, точной копией Савельева – а в письме была его фотография. И Лариса, решив не рисковать, написала вместо Николая Степановича ответ на это письмо. Потом, чтобы избавиться от такой угрозы на будущее – а то вдруг через некоторое время из редакции придет еще одно такое письмо, а она не сможет его перехватить? – она форсировала события. Для тех, кто забыт, напомню, что якобы похищение детей произошло через несколько дней после получения этого письма. В такой ситуации безумно любивший малышей Николай Степанович был настолько потерян, что его уже не взволновало бы ничто другое, кроме судьбы детей. Затем она узнала, что за дело берусь я, и произошло то, что произошло. Но я отвлекся, итак, как я нашел родню Николая Степановича. В этом-то как раз не было ничего сложного, потому что я получил в редакции их адрес в Астрахани, куда и поехал из Стародольска, когда там до конца все выяснил.

– Да рассказывай уж! Хватит из нас жилы тянуть! – дружно потребовали все присутствующие.

– Подчиняюсь требованию большинства! – усмехнулся Гуров, но не потому, что хотел пошутить, а просто хронический недосып в течение стольких суток давал о себе знать, и чувствовал он себя препогано, вот и попытался несколько взбодрить себя.

После двух пересадок и бессонной ночи Лев Иванович наконец днем в пятницу добрался до Астрахани. О гостинице он уже не думал, потому что страшно хотел поскорее закончить это дело и вернуться домой. Приехав по нужному адресу на окраине города, он увидел перед собой двухэтажный деревянный дом из тех, что принято называть бараками. Необходимая ему квартира оказалась на первом этаже, и это была, конечно же, коммуналка. Он нажал на кнопку звонка, под которым имелась табличка с надписью «Савельевы», и ему без всяких вопросов открыла пожилая женщина. То ли доверчива она была без меры, то ли район был такой спокойный – кто знает? А может, просто брать в этом доме было нечего, вот люди воров и не боялись. День был ясный, солнечный, и Гуров без труда узнал в ней женщину с хранившейся у Николая Степановича фотографии, хотя и постарела она за те двадцать лет, что прошли с тех пор, очень сильно – видно, уж очень нелегкая жизнь у нее была в эти годы.

– Наталья Николаевна? – на всякий случай уточнил он и, когда женщина, удивившись, подтвердила, что это именно она – видимо, гости здесь бывали нечасто, – достал из барсетки групповую фотографию парней на фоне лесопилки. – Посмотрите, пожалуйста, вы здесь никого случайно не узнаете?

Она удивилась еще больше, повертела фотографию и крикнула кому-то в коридор:

– Володька! Принеси мои очки!

Рядом с ней мигом, словно из воздуха, материализовался мальчишка с горящими любопытством глазами, а женщина, надев очки, стала рассматривать фотографию и вдруг, охнув, привалилась к косяку.

– Коленька! Сыночек! – простонала она.

– Вам плохо? – встревожился Гуров. – Чем вам помочь?

– Ой, сейчас отпустит, – прошептала Наталья Николаевна.

А вот мальчишка мигом скрылся и тут же вернулся с трубочкой нитроглицерина в руке. Он сам высыпал себе на ладонь две таблетки и протянул женщине.

– Вот, бабуля!

– Сейчас отпустит, – продолжала говорить она, уже держа таблетки во рту. – Только в голову ударит и отпустит.

И сердце у женщины, как она выразилась, действительно, видимо, отпустило, потому что она вцепилась в рукав Льва Ивановича и потянула за собой:

– Пойдемте, что же мы на пороге стоим? Расскажите мне, как он, где, что с ним! – и уже внуку: – Володька! Звони деду! Всем звони! Коленька нашелся!

Мальчишка убежал, а она буквально затащила Гурова в комнату и усадила на старомодный, но старательно отреставрированный диван.

– Господи! Да разве же так дорогих гостей встречают? – всполошилась она. – Звать-то вас как?

– Я Гуров Лев Иванович.

– Сейчас я, Левушка, чай приготовлю! – сказала она и, схватив чайник, умчалась.

Воспользовавшись отсутствием хозяйки, Лев Иванович стал осматриваться – в доме было чисто и опрятно. Его внимание привлекли фотографии на стене, часть из которых были цветными, но большинство – черно-белыми, и он, поднявшись, стал их рассматривать. Как и положено, там были свадебные фотографии, причем не только родителей Николая Степановича, но, видимо, еще и их родителей; уже знакомая Гурову фотография, которую Савельев взял с собой в армию; не иначе, как присланная оттуда черно-белая фотография самого Николая в солдатской форме, и множество других того же времени. А вот среди цветных были свадебные фотографии счастливой молодой пары – а когда же она во время бракосочетания выглядит другой? – фотографии двух мальчишек, начиная чуть ли не с ясельного возраста. Но, главное, там была фотография молодой женщины с очень похожим на Савельева мальчиком. А рядом с ней висел снимок этого повзрослевшего мальчика уже в солдатской форме, и, если бы фотография не была цветной, можно было бы подумать, что на ней и есть сам Николай Степанович, потому что глаза у парня были тоже разного цвета: правый – голубой, а левый – карий.

– Да садись же ты, Левушка, – настойчиво пригласила Гурова к столу вернувшаяся Наталья Николаевна, доставая из буфета и расставляя чашки с блюдцами, сахарницу, вазочку с домашним печеньем и непременное варенье. – Рассказывай, как там Коленька!

– Наталья Николаевна, как я понимаю, это уже Степан? – спросил Гуров, показывая на фотографию.

– Да, Степушка наш! – с радостной улыбкой подтвердила она. – Точная Коленькина копия!

– Да вы сами присаживайтесь, – попросил Гуров суетившуюся женщину. – Скажите, как вы смогли Николая Степановича узнать – на этой фотографии все лица такие мелкие.

– Господи! – удивленно воскликнула она. – Да мать свое дитя в темноте с завязанными глазами узнает!

– И все-таки покажите мне, где он на этом снимке, – попросил Лев Иванович.

– Да вот же он! – Наталья Николаевна уверенно ткнула пальцем именно в Савельева.

– А теперь расскажите мне, какие у вашего сына были особые приметы? – продолжал Гуров.

Она медленно осела на стул и дрогнувшим голосом спросила:

– А он точно жив? А то про приметы-то обычно спрашивают, когда… – ее губы задрожали.

– Точно жив! – заверил женщину Лев Иванович. – Просто мне нужно точно знать, что это именно он, а то мало ли полных тезок на свете?

– Вот и нам так сказали, что в стране их много, когда мы письмо-то на передачу послали, а потом звонили туда, – покивала она и, подумав, стала перечислять: – Ну, глазоньки у него разные: правый – голубой, а левый – карий. Ой, сколько же ему из-за этого пережить пришлось! Его же с самого детства разноглазым дразнили! А уж в школе! Там ему вообще жизни не давали! А еще вот! – спохватилась она: – Коленька у нас мальчик добрый был, чувствительный! Как увидит, что младших обижают или над животным каким-нибудь издеваются, так у него губы начинали дрожать. И опять его дразнили из-за этого все, кому не лень. Так у него привычка появилась – верхнюю губу закусывать, чтобы незаметно было. Что еще? А вот шрам у него на левом бедре!

– Это когда его собака укусила? – уточнил Лев Иванович.

– Так вы про это знаете? – обрадовалась Наталья Николаевна и тут же горестно покачала головой: – И еще рука сломанная была – открытый перелом. А все Тимур, что б ему, паразиту! О господи! – всполошилась она. – Прости мою душу грешную! Его уж в живых давно нет, а я его все черным словом поминаю! А дело-то как было? – начала рассказывать она. – На нашей улице человек один жил, Навруз. И вот Тимур подбил Коленьку к тому в сад за яблоками полезть. И чего он полез? У нас ничуть не хуже были, а некоторые – и лучше.

– Наверное, на слабо́ его взяли, вот он и не захотел трусом выглядеть, – предположил Гуров.

– Возможно, так и было, – согласилась Наталья Николаевна. – Только на забор полезли все, а вот во двор спрыгнул один Коленька – остальные-то обратно на улицу сиганули. А у Навруза собака была – алабай. Знаете, что это такое?

– Среднеазиатская овчарка, кажется, – припомнил Гуров.

– Вот именно! – подтвердила женщина и объяснила: – Это же не собаки, а звери! Вот она на Коленьку и бросилась. Он попытался обратно на забор забраться, тут-то она его за ногу и ухватила. Коля упал и руку себе сломал. Хорошо, что Навруз все это услышал. Прибежал, увидел и сам насмерть перепугался. Он отогнал собаку, Колю на руки подхватил и в больницу понес, а потом и нам о произошедшем сообщил. Я тут же в больницу побежала, а отец у нас человек с характером – разбираться стал. В общем, выяснил он, что Тимур это все затеял и остальных мальчишек подбил так жестоко над Коленькой подшутить. Вот отец и пошел к его родителям разбираться. Выпороли тогда Тимура жесточайшим образом, а отец наш этому поганцу пригрозил, что в следующий раз он к его родителям уже ходить не будет, а собственноручно ему башку отвернет. А отец у нас такой, что слова с делом у него не расходятся. А стукнуло тогда Коленьке десять лет – Тимур-то постарше был. Вот с тех пор и стали они врагами непримиримыми. Коленька от него стал подальше держаться, да и тот его уже не цеплял по-серьезному, но дразнил постоянно, а за ним и все остальные – верховодил он среди мальчишек в нашем районе.

– Потому и друзей у Николая Степановича не было, – понял Гуров.

– Да какие уж друзья? – безрадостно проговорила Наталья Николаевна. – Со Светочкой вот он встречался, в одном классе учились, так из-за Тимура этого чертова… Господи! Ну, не могу я ничего с собой поделать! Ну как же мне его не поминать черным словом, когда из-за него у нашей семьи одни беды да горести случались?

– Значит, в том, что Николай Степанович со Светой расстался, тоже Тимур виноват? – спросил Лев Иванович.

– А кто же еще? – воскликнула она. – И ведь все у Коленьки со Светочкой хорошо было, так они дружили, так любили друг друга! Да я о лучшей жене для него, а невестки для нас с отцом и не мечтала! А тут вдруг приходит Коленька мрачнее тучи. Я к нему и так, и сяк, а он молчит. Но выпытала я у него, в конце концов, что случилось. Оказывается, сказал кто-то ему, что видел, как Света с Тимуром о чем-то тайком шушукались. Он к ней, конечно, с вопросом: о чем это таком тайном они беседовали, а она ему в ответ нагрубила. Тогда он у Тимура спросил, а тот ему в лицо рассмеялся и сказал, что Света ему в любви признавалась, потому что Коленьку, этого слабака никчемного, только из жалости и терпит. Вот после такого мне сыночек и заявил, что знать он больше Свету не хочет, и все ее фотографии порвал. А еще строго-настрого запретил мне давать ей его адрес – ему же в армию было прямо на днях уходить. Ну, проводили мы его, а Света, между прочим, за адресом ко мне и не пришла. А потом смотрю я, а она тяжелая. Ну, думаю, вот она тайна и открылась, почему Коленька о ней ничего знать не желает, видно, от Тимура-то она и нагуляла. А самого-то его вскорости в драке убили – он с детства хулиган был страшный, а потом и вовсе бандитом заделался. Короче, я к родителям Светы – ни ногой, да и они нас стороной стали обходить, а ведь раньше-то дружили, почти родней друг друга считали. Позже услышала я, что родила Света сына, да и забыта об этом – чужим человеком она нам стала. И Коленьке мы решили ничего не писать, а то вдруг сделает над собой что-нибудь. А потом встретила я ее, когда она с малышом на руках по улице шла, ему уже полгодика было. Да ведь столкнулись так, что не разойтись, прямо лицо в лицо. Я как сыночка ее увидела, так сердце зашлось – Коленькина копия, и глазки такие же. Как я ее тогда не убила, до сих пор не пойму! Орала я на нее! Что же ты, дуреха, говорю, натворила? А она сначала губы поджала, а потом не выдержала, видать, и мне в ответ: это мой сын, и только мой! И дальше пошла. Прибежала я домой, все мужу рассказала, и пошли мы к ее родителям. Тут-то вся правда про Тимурову подлость наружу и выплыла. Отец наш бушевал, кричал, что башку Тимуру отвернет. А какая башка, если тот в земле уже? Написали мы обо всем Коленьке, а в ответ ни словечка! И вообще больше от него ни одного письма не получили.

– А он и это не получил, потому что я, уж простите, но так надо было, все ваши письма к нему перечитал, – объяснил Лев Иванович. – Насколько мне известно, он не только вам, но и всем, кому только можно было, писал, чтобы узнать, что с вами случилось, потому что волновался за вас очень. А вот незадолго до демобилизации он получил письмо от какой-то Ф.М. Джулаевой…

– Фатима Максудовна, учительница его первая, – пояснила Наталья Николаевна.

– А в нем говорилось, что вся ваша семья погибла во время погрома, – закончил Гуров.

– Ох ты господи! – простонала женщина. – Это, значит, Коленька все эти годы с такой тяжестью на душе жил! Потому-то и не искал нас, что погибшими считал. Да ведь только это уже не мы были. А ведь что произошло-то? У нас там уже очень неспокойно стало, погромы, что ни ночь, происходили. Вот русские уезжать и начали. Хотя… – вздохнула она. – Какое там уезжать? Бежать, куда глаза глядят! Вот и мы понимали, что надо нам оттуда сниматься, да я все противилась, все тянула. Ну, сами рассудите! От Коленьки – ни строчки. Как он? Что он? Чего он? Неизвестно. Так куда он из армии поедет? Да только домой. А нас там нет! Ну и где нам потом друг друга искать? Но уж когда до нашей улицы добрались, поняла я, что тянуть больше нельзя. И не за себя испугалась, а за Надюшку – девчонок ведь насиловали изуверски, перед тем как убить, да за Степушку, что в пеленках лежал. Вот и сказала я отцу, что собираться нам надо. А мы с ним оба на железной дороге работали, потому-то нам и уехать было легче – помогли нам. А вот родители Светы ни за что уезжать не хотели. Уж как мы их уговаривали! Говорили, что и с отъездом поможем, да и на новом месте всем кагалом легче устраиваться будет – все не чужие вокруг. Так ведь нет! Ну никак не верили они, что такое с ними случиться может. Хорошо, хоть Светланку с нами отпустили.

Тут из коридора раздались торопливые шаги, и громкий мужской голос почти крикнул:

– Где Колька?

– Дед, это не дядя Коля, это его знакомый приехал и фотку привез! – объяснил мальчишка.

– Тьфу ты, черт! – в сердцах сказал мужчина. – Ну что ты за орясина такая? Перепутал все на свете, а я уж думал! Ну, знакомый – это тоже хорошо! – уже немного успокоившись, сказал он. – Жив, значит, Колька!

– Отец пришел, – сообщила Гурову Наталья Николаевна, словно он и сам это не понял. – Его Степаном Алексеевичем зовут. Вот уж обрадуется! Он хоть и скрывает ото всех, а сильно переживает, что сын наш никак не найдется. Мы уж давно в передачу «Жди меня» написали, так ведь народу-то туда сколько пишет! Когда еще до нас очередь дойдет?

В комнату ввалился, именно ввалился, пожилой, но еще очень крепкий мужчина и с ходу уставился на Гурова.

– Это ты от Кольки приехал?

– Ну, не совсем так, но от него, – ответил Лев Иванович.

– Что-то путано отвечаешь, – с подозрением уставился на него Степан Алексеевич.

– По делам я здесь, вот он и попросил меня к вам зайти и попытаться выяснить, кто вы и имеете ли к нему какое-нибудь отношение, – ответил Гуров. – А то ведь, сами понимаете, примчится он к вам, а вдруг просто однофамильцы?

– Да, понимаю я, – немного поостыл Степан Алексеевич. – Что за фотка-то?

– Вот, отец, смотри, – Наталья Николаевна протянула мужу снимок.

Он нацепил очки и стал рассматривать, а потом уверенно ткнул пальцем в Николая Степановича:

– Да вот же он. Только чего это снимок такой старый? – опять с нескрываемым подозрением спросил Степан Алексеевич.

– Он просто единственный, – объяснил Лев Иванович. – Дело в том, что вашему сыну, а теперь понятно, что это именно ваш сын, потому что вы с Натальей Николаевной оба его узнали, на пожаре очень сильно лицо обожгло, вот он и стесняется сниматься.

– Ну, мужик – не баба! Ему внешность ни к чему, – с облегчением сказал Савельев-старший. – Была бы голова на плечах, характер мужской имелся, да руки росли откуда надо! А у Кольки с этим всегда все было в порядке. Он ведь школу хорошо окончил, – похвалился хозяин дома. – Ему бы учиться дальше, да где? В Чарджоу – негде, а отпускать его далеко мать побоялась, – он неодобрительно посмотрел на жену и тонким, женским голосом, явно передразнивая ее, пропищал: – Пропадет, дескать, сыночек! – и уже другим тоном продолжил: – Вот из-за нее-то и попал он в армию! Аж в Мурманск! Можно подумать, что это ближе оказалось! Уж лучше б учиться отпустила!

– Да ладно тебе, прошлое вспоминать! – виновато произнесла Наталья Николаевна и, переводя разговор на другое, спросила: – Так где сейчас Коленька?

– Живет он в Москве, только приболел сейчас немного, в больнице лежит, – ответил Гуров.

– Серьезно? – всполошилась женщина.

– Да нет, так… – Лев Иванович неопределенно помотал рукой в воздухе.

– Ну, и слава богу! – с облегчением выдохнула Наталья Николаевна.

Тут в дверь просунулась уже другая мальчишеская голова и сообщила:

– Бабуля, а чайник-то накрылся! Даже распаялся! А уж вони с дымом в кухне!

Наталья Николаевна, подскочив, схватилась за голову:

– Господи! Да я же о нем совсем забыла!

– Опять мне его паять! – возмутился Степан Алексеевич. – Ты, мать, хоть заметки себе какие-нибудь делай, когда его на плиту ставишь!

– Да ладно тебе! Ради такого дня мог бы и не ругаться! – виновато пробормотала женщина – видимо, такое происходило уже не в первый раз – и пообещала почему-то Гурову: – Пойду Надюшкин возьму!

– Вот-вот! Еще и его загуби! – буркнул Степан Алексеевич и объяснил: – Дочка это наша, Надежда. Она с мужем и пацанами тоже здесь живет, в смысле в квартире этой. Мы же, когда приехали, нам, как беженцам, эту комнату дали, вот все здесь и ютились. Льготы у нас кое-какие имелись, так мы Степку в ясли устроили. Мы с матерью пошли опять на железку работать, а Светка дворником здесь же устроилась, вот ей в нашем же коридоре комнатушку и дали, когда освободилась. Это уже потом она бухгалтерские курсы окончила. Только у нас чуть посвободнее стало, как Надюха незаметно так выросла и даже замуж выскочила. И опять мы голова на голове жили. А уж как пацаны у них пошли, так мы еще одну комнату заняли, вот и живем такой коммуной. Зовут-то тебя как?

– Лев Иванович, – представился Гуров.

– Лев? – переспросил Степан Алексеевич. – А что? Хорошее имя. Ты вот скажи мне, Лева, как на духу, пока здесь матери нет, у Кольки все в порядке? Чем занимается? Женат ли? Дети есть или нет?

Ну и что мог Гуров на это ответить, если он не знал, что произошло в доме Николая Степановича в его отсутствие? Вот он постарался ответить максимально уклончиво и неопределенно:

– Степан Алексеевич! Я ведь с ним только по работе сталкиваюсь, и там у него все нормально, а вот насчет жены и детей просто не знаю. Но Николай очень просил меня, если все окажется правдой и вы действительно его родители, немедленно привезти вас к нему в Москву. Так что собирайтесь, и завтра же первым рейсом мы вылетаем.

– Эк ты, куда загнул! – хмыкнул Савельев-старший. – Всем кагалом! Да нас же восемь человек! Это сколько денег-то надо?

– Не волнуйтесь, я вам одолжу, – пообещал Лев Иванович. – А в Москве со мной Николай Степанович расплатится.

– Да уж, слышали мы, какие там зарплаты, не чета нашим, – вздохнул Степан Алексеевич. – А где Колька работает-то?

– В московском филиале одной крупной сибирской компании.

Гуров ответил вроде бы чистую правду, но не до конца ее открыт, чтобы не пугать этих людей – мало ли, как они отнесутся к весьма значительному состоянию и положению сына? Вдруг решат, что они его могут скомпрометировать и еще, чего доброго, ехать откажутся?

– Ишь ты, куда взлетел! – с восхищением покачал головой Степан Алексеевич и перешел к делам насущным: – Ну а останавливаться мы где будем? У нас на гостиницу денег нет.

– Так у него в доме и остановитесь, – объяснил Лев Иванович. – Он мне и адрес дал, чтобы я знал, куда вас привезти.

– Ладно, обдумаем! – значительным тоном сказал Степан Алексеевич и, посмотрев на часы, пообещал: – Вот Светка со Степкой придут, поужинаем и поговорим! Да и Надюха с Антошей тоже небось прибегут – Вовка-то наверняка и их взбаламутил.

– Да, я хотел бы их дождаться, чтобы познакомиться, а вот потом в гостиницу пойду, – сказал Гуров.

– Еще чего! – возмутился Степан Алексеевич. – Здесь переночуешь! – непреклонным тоном заявил он. – Небось не стеснишь! Найдем, куда тебя положить! Ну куда ты на ночь глядя отправишься? Города ты не знаешь, а район у нас не самый спокойный! Так что даже не спорь!

Как оказалось, Надя была медсестрой в больнице и ушла утром на суточное дежурство, а ее муж Антон, работавший водителем на «Скорой помощи», должен был освободиться в восемь часов вечера. Но они оба, взволнованные звонком сына о том, что дядя Коля нашелся, сорвались с работы, что было воспринято руководством с пониманием – не так уж часто находятся родственники, пропавшие двадцать лет назад. Приехав домой, они набросились с расспросами и на Гурова, и на родителей, а потом ушли к себе, чтобы переварить эту новость. Последними пришли Светлана – она была бухгалтером в магазине и не могла уйти раньше, потому что надо было подсчитать и сдать инкассаторам выручку, – и Степан, работавший автомехаником и заочно учившийся в институте. «Хоть этот с образованием будет, если уж у Кольки не получилось!» – прокомментировал старший Степан успехи внука. И они были единственные, кто, узнав эту новость, почувствовали себя довольно неудобно.

– Степушка! Твой папа нашелся! – радостно сообщила внуку Наталья Николаевна, на что тот только потупился:

– Я знаю, мне Вовка звонил.

– Светланочка! А ты чего такая невеселая? Ведь Коленька нашелся! – обратилась к молодой женщине Наталья Николаевна.

– А будет ли он нам рад? – ответила Светлана и за себя, и за сына.

Поднявшийся после этого возмущенный гвалт из мужских и женских голосов был таков, что Гуров подумал: «Какое счастье, что все они живут в разных комнатах, потому что соберись в одной, можно было бы с ума сойти». Но постепенно все как-то поутихли, и когда собрались за столом, Степан Алексеевич, откашлявшись, солидно сказал:

– Тут вот Лева предлагает нам всем завтра в Москву вылететь, чтобы с Колькой встретиться, и обещает помочь деньгами на билеты, а остановиться мы все у сына можем. Что скажете?

– И говорить нечего! Конечно, едем! – решительно заявила Наталья Николаевна. – И одалживаться мы не будем – у меня немного отложено, вот их и потратим. Только вот самолетом… – замялась она. – Боязно как-то! Поездом-то оно надежнее!

– Бабуля! Давай самолетом! – в один голос заверещали младшие внуки. – Так интереснее! Мы же не летали никогда!

– Я так думаю, мы не поедем, – переглянувшись с сыном, тихо сказала Светлана.

– Или мы едем все, или никто! – твердо проговорил Степан Алексеевич. – Выбирай! Тоже мне придумала – они не едут! Хочешь лишить нас с матерью счастья родного сына после стольких лет разлуки обнять? – гневно вопросил он. – Ничего не выйдет! Поедете как миленькие! А то мы ведь и силой повезти можем! Никуда вы не денетесь!

В конце концов, было решено, что едут все. Гуров со своего ноутбука заказал билеты на самолет, а потом позвонил в Москву Орлову насчет «Газели» и Погодину, чтобы тот приготовился к приему гостей. «Как говорится, я сделал все, что мог! Пусть, кто сможет, попробует сделать больше!» – не без гордости подумал он. Устал Лев Иванович страшно и очень надеялся, что едва ляжет на одолженную у соседей раскладушку, как тут же уснет, но не тут-то было. Женщины, конечно, изо всех сил старались не шуметь, но, собирая вещи и шепотом обсуждая, что брать, а что нет, они постоянно шмыгали по коридору, что-то роняли, опять-таки шепотом ругаясь при этом на собственную неуклюжесть, но здоровому, крепкому сну это не способствовало. И Гуров в дикой тоске мечтал о том моменте, когда он доберется наконец до собственной кровати и выспится власть, добирая все, что недобрал за эти сумасшедшие дни.

Утром все вылетели в Москву.

Мужики за столом шумно обсуждали услышанное. А вот Гуров от усталости клевал носом.

– Мужики! Гуров вырубается, – громко сказал кто-то, и все замолчали.

– Еще бы он не вырубался, если за четыре дня сумел разобраться с делом, в котором остальные месяц ковырялись, да шиш, что узнали! – воскликнул Виктор.

– Лева? Тебе плохо? – раздался над ухом у Гурова обеспокоенный голос Крячко.

– Нормально, это просто недосып, – пробормотал Лев Иванович. – Мне домой надо.

– Конечно, домой. Куда же еще мужику после работы возвращаться, как не домой? – охотно согласился с Гуровым Погодин. – Только ты вздремни чуток. Ну, сам подумай, зачем тебе таким видом жену пугать? Сейчас прикорнешь немного и будешь снова молодец-молодцом. Сашка! Помоги! – позвал он Александра, который своей комплекцией мало ему уступал, тоже был тот еще медведь. – Ну, понесли!

И они, положив руки Льва Ивановича себе на плечи, приподняли его так, что его ноги не касались пола, и действительно понесли наверх.

– Не надо, я сам, – пробормотал Гуров.

– Да ты сам и идешь, мы тебе просто помогаем, – ответил Александр.

Больше Гуров не помнил ничего.

Очнулся он от ощущения чего-то необычайно мягкого и нежного вокруг, в котором было так славно лежать, что он, не открывая глаз, еще немного понежился, ворочаясь с боку на бок, – так не хотелось вставать. Потянувшись, Гуров все-таки открыл глаза и мгновенно проснулся – он был не дома. Он лежал на широченной кровати в совершенно незнакомой, но, несомненно, принадлежавшей мужчине, комнате и по ощущениям был гол. Сев на постели, он огляделся и несколько успокоился – все содержимое его карманов было аккуратно сложено на столике перед зеркалом, и даже сотовый был поставлен на подзарядку. На специальной стойке висел его вычищенный и отутюженный костюм, рубашки выглядели так, словно только из магазина, туфли были вычищены до блеска, а на стуле рядом лежали выстиранные майки, трусы и носки.

Гуров встал и, осторожно подойдя к двери, выглянул – оказалось, что он по-прежнему был в доме Савельева, и, видимо, в его комнате. Осмотревшись, он обнаружил незаметную дверь, за которой располагалась ванная комната, в которой имелись джакузи и многофункциональная душевая кабина, и, решив барствовать до конца, Гуров выбрал душ – на ванну не хотелось терять время. Кстати, о времени. Лев Иванович посмотрел на часы и увидел, что проспал почти сутки, чего сразу не понял из-за задернутых на окнах портьер.

Он долго стоял под душем, перепробовав все его режимы, и вылез оттуда только тогда, когда почувствовал себя бодрым, полным сил и энергии. Побрившись, он оделся и стал снова собирать свою сумку, которая пустая стояла возле огромного зеркального шкафа – рубашки было до слез обидно складывать. Собравшись окончательно, он вышел из комнаты, пообещав себе обязательно выяснить, на чем же таком он спал, и начал спускаться вниз. На лестнице одно из окон было открыто, и он услышал, как внизу, в саду, разговаривают несколько человек.

– Дед, а давай здесь яблоньку посадим, – предлагал мальчишка. – Красиво будет весной, когда она зацветет.

– Да кто же их сейчас сажает? Это осенью делать надо, – ответил Степан Алексеевич.

– Эх, батя! Паршивая здесь земля! Замучаемся ее удобрять, – это сказал Антон.

– Да и навоз в Москве вашей небось не достать, – вздохнул Савельев-старший.

– Ну, с этим я вам помогу, не раз сам занимался, – а вот это проговорил уже Крячко. – А вот есть еще земля, дождевыми червями обработанная. Но это дорого, моя жена ее только на рассаду берет.

– Папа, мы тут с Антоном посоветовались и решили, что пока в Астрахань вернемся, – сказала Надя. – Ну, ты сам посуди, мы дома все высадили, а урожай кому-то другому достанется? Да и мальчишкам нужно нормально учебный год закончить, а то мы их сорвали из школы.

– А по мере созревания будем вам с проводником поезда урожай передавать, потому что у них тут такие овощи, что в рот взять противно, – поддержал жену Антон.

– Доедут они, как же! – хмыкнул Степан Алексеевич. – На материны помидоры с огурчиками охотников много наберется. Тогда уж машиной переправлять надо.

– Да она и до дачи еле-еле добирается, – возразил Антон. – Мы со Степаном ее каждую неделю чиним. А толку? В одном месте отремонтируем, так в другом сломается! Одним словом – старье!

– Ну, если нашу с матерью и Светкину комнаты продать, то на новую, глядишь, и хватит, – задумчиво сказал Степан Алексеевич. – Ловчее возить будет. Надо все обдумать.

Эта семья еще никак не могла понять, что у них всех началась совершенно другая жизнь, в которой совсем необязательно что-то продавать, чтобы потом что-то купить, но это им предстояло осознать в самом ближайшем будущем. Гуров хмыкнул, представив себе их реакцию на новые реалии существования, и пошел дальше. Спустившись вниз, он услышал мужской смех из столовой – они там, наверное, хохмили вовсю, радуясь тому, что причин для беспокойства больше нет, и заглянул в кухню, чтобы чего-нибудь перехватить: есть хотелось страшно. Но там стоял дым коромыслом и витали умопомрачительные запахи – женщины готовили обед, и отвлекать их от этого не стоило. Придется потерпеть, понял Гуров и спросил:

– Где все? – хотя это и так было понятно.

– Наталья Николаевна со Светланой Олеговной ни свет ни заря поднялись и для Николая Степановича здесь сами готовили, а потом вместе со Степаном Олеговичем в больницу уехали, другие родственники сад осматривают, а остальные все тут, в столовой, сидят, – доложила Галина.

И тут Олеся с каким-то даже детским восторгом сказала:

– Ой, Лев Иванович! А вы, оказывается, на самой Марии Строевой женаты! Мы с Галей ее так любим, все ее фильмы не по одному разу видели!

– И кто же успел вам это доложить? Станислав Васильевич? – недовольным тоном поинтересовался Гуров.

– Зачем? Она же сама сюда приехала, – объяснила Олеся.

– Этого мне только не хватало! – возмутился Лев Иванович и решительно направился в столовую, но, спохватившись, остановился и сказал: – Спасибо вам большое за то, что мои вещи в порядок привели.

Женщины удивленно переглянулись, и Олеся недоуменно пожала плечами:

– Да как же иначе-то?

Гуров вошел в столовую и с первого взгляда оценил ситуацию – все было как всегда: за столом главенствовала Мария, а мужики, глядя на нее восхищенными глазами, ловили каждое ее слово и в голос хохотали над ее шуточками и рассказами. Но вот она увидела мужа, точнее его каменное лицо и бешеный взгляд, и мигом присмирела:

– Лева! Я тебе сейчас все объясню, – торопливо начала она. – Ты уехал вечером в понедельник и за все это время ни разу не позвонил. Что я должна была думать? Хорошо, хоть Петр подбадривал меня, говорил, что с тобой все в порядке. А вчера мне позвонил Стаc и сказал, что ты уже в Москве, но дома появишься только завтра. Он так горячо уверял меня, что с тобой все в порядке, что я невольно заподозрила неладное.

Гуров закрыл глаза и мысленно поклялся себе, что Стаc у него за это получит по полной программе. Мария же, поняв, что подставила Крячко, перешла в наступление:

– Можно подумать, что ты заговоренный и тебя за твою жизнь ни разу не ранили! Да на тебе живого места нет! Если не огнестрел, то ножевое! Ну, я выяснила у Петра, где ты, и вот приехала, а на въезде охране сказала, что к Игорю, меня и пропустили.

– Ты убедилась, что я жив-здоров? – вкрадчиво поинтересовался Лев Иванович. – Так, может, ты домой поедешь? А заодно и сумку мою захватишь? Ты на чем приехала?

– На такси, – недовольно сказала Мария.

– Леонид Максимович, – Гуров повернулся к Погодину. – Вам будет не очень сложно найти машину, чтобы отвезти мою супругу домой?

– После обеда будет, – неприязненно ответил тот.

Уже и их очаровала, сообразил Лев Иванович, потому что не могло быть такого, чтобы ни одной машины в доме не оказалось.

– Ну, тогда я до обеда хотел бы посмотреть все документы, что вы взяли у Григория, – сказал Гуров. – Где они?

– В кабинете на столе, – равнодушно сообщил Крячко, которого перспектива неизбежных разборок с Львом Ивановичем совершенно не встревожила, и Гуров понял, что тот все для себя решил.

Лев Иванович пошел в кабинет, слыша за спиной печальный Машин голос:

– Вот так всегда!

– Да ладно тебе, Машенька! – принялись успокаивать женщину мужики. – Ну, посердится немного и отойдет! Он у тебя мужик суровый, так неужели за столько лет еще не привыкла?

«Это я-то суровый? – про себя возмутился Гуров. – Да что они все из меня монстра делают?» В кабинете он, устроившись в кресле, просмотрел все, что нашлось у Гришки, и принялся обдумывать предстоящий разговор с ним, когда в дверь постучала Галя и позвала его обедать.

– А сюда нельзя принести? – спросил сыщик, решив, что раз он для всех зверь лютый, так пусть так и остается.

– Ой, Лев Иванович! Ну что вы на жену сердитесь? Она же как лучше хотела! Она вас любит, беспокоится о вас, а вы на нее волком смотрите!

– Так можно или нельзя? – уже зло спросил Гуров, и Галина, потупившись, ответила:

– Конечно, можно.

Через несколько минут она появилась с подносом в руках и накрыта ему обед на предварительно расчищенном месте на столе. Гуров ел, хоть и с огромным аппетитом – проголодаться он успел страшно, но одновременно прокручивал в уме все, что уже успел узнать об этом деле, выстраивая линию предстоящего разговора. Закончив есть, он прошел в столовую, где сидевшие вокруг стола мужики – Марии уже не было – очень неодобрительно посмотрели на него, причем включая Крячко.

– Где Григорий? – спросил Гуров. – Я полагаю, что отнюдь не в СИЗО или ИВС.

– Здесь он, в гараже, – ответил Александр. – И если вы, Лев Иванович, не против, то мы все хотели бы присутствовать при вашем с ним разговоре.

Очевидно, обращение на «вы», да еще по имени-отчеству считалось в их компании крайней степенью осуждения, которую они все дружно продемонстрировали за его отношение к жене.

– Я не возражаю, только очень прошу вас не вмешиваться в разговор, даже если вам что-то очень сильно не понравится, – спокойно отреагировал на этот демарш Гуров, подумав: «Ну и черт с вами! Еще в мою личную жизнь вы лезть будете! Сами, без вас, как-нибудь разберемся!» – И еще, мне нужен диктофон с чистой кассетой.

Мужики переглянулись – им такие вещи были ни к чему, и они вызвали на подмогу охранников, один из которых задумчиво сказал:

– У Степаныча вроде был. Большой такой, под стандартную кассету, но он им давно не пользуется.

– Точно, я, когда фотографию искал, видел его в нижнем ящике стола, – вспомнил Погодин.

Он прошел в кабинет и сразу же вернулся с диктофоном. Гуров взял его у Леонида Максимовича и на всякий случай включил воспроизведение, чтобы случайно не стереть старую запись – вдруг там что-то нужное. После недолгой тишины в столовой раздались веселые крики детей.

– Убью, суку! – заорал, вскакивая, Александр, который, как и все остальные, уже в подробностях знал от Погодина, что и как происходило в доме его друга.

– Да, это жестоко! Это изуверски жестоко! – зло процедил Лев Иванович. – После якобы похищения детей она взяла из диктофона кассету и вставила в магнитофон, а на ее место установила кассету с записью голосов детей. Наверное, она надеялась, что когда Николай Степанович случайно включит диктофон и услышит веселые крики пропавших детей, то от отчаянья что-нибудь сделает с собой.

– Ничего, за все ответит! – произнес Погодин внезапно охрипшим голосом и, прочистив горло, добавил, глядя прямо в глаза Гурову: – И меня никто и ничто не остановит!

– А вот этого я не слышал, – сказал Лев Иванович, не менее твердо взглянув на Погодина, и предложил: – Пойдемте!

В пустовавшем в этот момент гараже на несколько машин, куда они вошли всей толпой и включили свет, Лев Иванович увидел прикованного наручником к какой-то трубе мужчину, которого сразу же узнал по фотографиям. Он подошел к нему поближе – мужики остались у него за спиной – и сказал:

– Ну что ж! Давай побеседуем, Григорий Петрович Васильев, он же Геннадий Дормидонтович Шалый, – и, включив диктофон Савельева, поставил его на полку поближе к пленнику.

– Да я со всей радостью, а то ведь даже не знаю, что происходит, – включил дурака Гришка. – Напали на меня, схватили, сюда привезли и в гараже заперли.

– Кончай ваньку валять! – покривился Гуров. – Все ты знаешь! А еще ты очень сильно разозлил тех людей, что стоят позади меня. Ты убил одного их друга, ранил второго и стрелял в остальных.

– Да что вы такое говорите? – плаксивым голосом запричитал Гришка. – Я в своей жизни и мухи не обидел!

– А вот теперь ты уже меня злишь, – угрожающе проговорил Лев Иванович. – Так что не крути, а выбирай: или ты расскажешь мне о себе, Ларисе, ваших делах и планах все от начала до конца, или я плюну и уйду, и тогда ты останешься с этими людьми один на один. Тебя такая перспектива устраивает? Не думаю! А вот я, полковник полиции, гарантирую тебе СИЗО, где ты, может быть, останешься жив, потому что здесь шансов выжить у тебя нет ни одного. Так что начинай исповедываться! Хотя вряд ли я услышу нечто новое, потому что был и в Николаевке, и в Стародольске. И предупреждаю: если будешь врать, я тотчас уйду.

– Так чего говорить, если, как ты сказал, уже и сам все знаешь, – попытался увильнуть Гришка.

– А я хочу тебя послушать. И запомни, что обращаться ко мне нужно «господин полковник» и никак иначе, понял? – Лев Иванович прибавил металлических ноток в голосе.

– Да понял, – вздохнул Гришка. – В общем, про убийство наших родных вы уже и так все знаете. Ну, демобилизовался я весной и поехал прямиком в Николаевку к брату Генке. Была у меня мысль его забрать, да посмотрел я, что у него там все в порядке, и передумал: ну, куда я с ним? У меня же ни крыши над головой, ни денег. Отправился я в Стародольск, остановился у друга и стал о Волчаре справки наводить, чтобы найти его и прикончить собственными руками.

– Это ты-то спецназовца? – рассмеялся Гуров.

– Ничего! Пусть сам бы погиб, но его бы кончил, – зло произнес Гришка. – А тут уголовники, которых он тоже сильно обидел, узнав про мои поиски, позвали меня к себе и предложили на них поработать, в смысле искать Волчару. Я и согласился. Дали они мне денег немного, и поехал я по России.

– И как же ты его искал? – поинтересовался Лев Иванович.

– Так он же красивую жизнь любил, вот я за ресторанами и прочими такими местами и наблюдал: кто туда входит и выходит, – объяснил Гришка. – Но не попался он мне.

– А как бы ты его узнал? – спросил Гуров.

– Да понимал я, что он при таких-то деньжищах мог себе и рожу перекроить, и зубы исправить, и линзы цветные вставить, да вот только оскал его звериный никуда не денешь, да и замашки его бандитские тоже. А еще приезжим он должен был быть, не коренным, – сказал Гришка. – Вот я таких и высматривал – пришлых в том городе и при деньгах. Много я за эти годы по стране поколесил, но в Николаевку иногда заезжал, чтобы брата проведать…

– И не только его, – многозначительно заметил Лев Иванович.

– Да, было дело, трахнул я Лариску по пьяни, – признался Гришка. – Это уже я потом узнал, что она забеременела и ребенка до того неудачно скинула, что больше детей иметь не могла. Мой грех, не отрицаю. Да ведь кто из нас без греха?

– Не отвлекайся! – приказал Лев Иванович.

– Вот так я и искал Волчару все годы. А потом как-то в Николаевку приехал, и Лариска мне сама предложила дальше вместе искать. Расписались мы с ней, чтобы ни у кого никаких вопросов не возникло, я заодно отчество поменял, потому что «Дормидонтович» хрен кто по трезвой выговорит, а фамилию ее взял, так как «Шалый» уж больно неблагозвучная, доверия не вызывает. А насчет места рождения в паспорте это уже Лариска придумала, сказала, что если мы будем из Стародольска, то Волчара, когда мы его найдем, сразу все поймет и опять сбежит. И отправились мы с ней дальше вместе Волчару разыскивать. А Лариска-то себя настоящей цыганкой считала, хоть и наполовину на самом деле была, потому и научилась цыганским песням и танцам. Вот и стала она по ресторанам выступать. Мужиков вокруг нее много вертелось, а она к ним присматривалась. А как в одном городе мы все вызнаем, так едем дальше.

– Ну а ты чем в это время занимался? – поинтересовался Гуров.

– А тоже Волчару искал. И вот повезло нам в Красноярске, нашли мы его! Точнее, Лариска нашла, – кажется, Гришка решил максимально обелить себя, а вот ее утопить. – Только он операцию себе делать не стал, а просто рожу сжег и зубы исправил и еще постоянно носил темные очки или цветные линзы. И денег у него было как грязи – ну еще бы, он же воровской общак увел! А документы у него были на Савельева Николая Степановича – тоже украл, наверное. И при его-то замашках страшно подумать, что он с настоящим Савельевым сделал, – чуть не со слезами на глазах сказал Гришка.

За спиной у Гурова поднялся угрожающий ропот, и он, не оборачиваясь, напомнил:

– Я же просил не мешать… А почему же ты в Стародольск уголовникам не сообщил?

– Еще чего? – возмутился Гришка. – Они бы его мигом грохнули, а мы хотели, чтобы он помучился так, как мы сами все эти годы страдали. Да и потом, мы же все деньги, что Лариска зарабатывала, на поиски тратили, а уголовники нам больше ни копейки не давали.

– Интересно, почему? – как бы между прочим, спросил Лев Иванович.

– Наверное, решили, что у нас все равно ничего не получится, вот и не стали тратиться, – пожал плечами Гришка. – Да и денег мы с него хотели вытрясти, чтобы жить потом по-человечески. Вот Лариска и пустила в ход все свое мастерство, которое у бабки Агафьи переняла. Присушила она его так, что он без нее жить не мог.

– А зачем для этого Ларисе было замуж за него выходить? – якобы удивился Гуров. – Она и в любовницах могла из него деньги тянуть. Может быть, вы не знали, что противозаконно это – двух мужей иметь. Или вы с ней к тому времени развелись?

– Да не разводились мы, – вынужден был признаться Гришка. – Просто, когда паспорта получали…

– Это уже новые, – уточнил Гуров. – А старые испортились, когда вы в лодке перевернулись.

– Ну да, – охотно подтвердил Гришка. – Торопились мы уехать, а для того, чтобы в паспорта штампы о браке поставить, время требовалось, вот и не стали мы заморачиваться.

– Ну, тогда брак Ларисы с Николаем Степановичем является недействительным, – сказал Лев Иванович.

– Да говорил я ей об этом, а она мне в ответ, что любовницу, дескать, легко бросить можно, а вот законную жену – нет, – поморщился Гришка. – Понимаете, уж очень ей хотелось ему отомстить за смерть и своей матери, и всех остальных, в ад его жизнь превратить.

– Насколько мне известно, у нее это не очень получилось, – заметил Гуров.

– Да кто же знал, что Волчара себе новую банду сколотит? – спросил Гришка.

За спиной у Льва Ивановича поднялся уже не ропот, а настоящая буря, которая могла очень быстро и эффективно положить конец этому разговору, потому что покойники как-то разговорчивостью не отличаются.

– Шалый! В целях соблюдения собственной безопасности тебе лучше с этого момента говорить исключительно «господин Савельев» и слово «банда» не употреблять вообще, а то я ни за что не ручаюсь, – предупредил Гришку Лев Иванович.

– Говорить-то я буду, мне нетрудно, да только суть от этого не изменится, – очень тихо пробормотал он и продолжил: – Тогда Лариска заставила господина Савельева в Москву перебраться, подальше от его друзей.

– Ну, и ты туда же, – усмехнулся Гуров.

– А как же? Куда же мы друг без друга? – воскликнул Гришка. – Муж и жена ведь!

– И купила она тебе на деньги Николая Степановича, но втайне от него, однокомнатную квартиру, – продолжил Лев Иванович.

– А где же я должен был жить? Не в коммуналке же? – возмутился Гришка. – Она же ко мне частенько приезжала, чтобы на жизнь поплакаться.

– Чем же ей так плохо жилось? – сделал вид, что удивился, Гуров. – Николай Степанович с нее пылинки сдувал, любое желание выполнял, в деньгах не ограничивал, а ей все плохо было?

– Да вы сами, господин полковник, подумайте, каково это жить с человеком, которого ненавидишь? – плаксивым голосом спросил Гришка. – Она ему в глотку была готова вцепиться, а вынуждена была в одной постели спать и вместе за столом сидеть!

– Ну, комнаты у них были разные, так что не очень-то она от этого страдала, – заметил Лев Иванович и поинтересовался: – Идея с детьми кому в голову пришла? Я имею в виду не то чтобы их завести, а чтобы взять в суррогатные матери именно Тамару.

– Лариске, конечно. Да и кому мы еще довериться могли, как не ей с Генкой? Все мы в свое время от… господина Савельева пострадали, вот и мстить решили вместе.

– Дети, как я понимаю, от тебя? – как о само собой разумеющемся проговорил Гуров.

– От кого же еще? Я ведь муж! – удивляясь его непониманию, ответил Гришка.

– Ну, как ты с Ларисой организовал вывоз детей из дома, я знаю, о том, как Шалые вместе с ними в Америку вылетели – тоже. Зачем же Ларисе потребовалось целый месяц Николаю Степановичу нервы мотать? – поинтересовался Лев Иванович.

– А чтобы он, потеряв детей, почувствовал то же самое, что и мы, когда наших родных убили, – объяснил Гришка. – Чтобы жизнь свою, что ни минута, проклинал, от неизвестности мучаясь.

– Да, целый месяц вы над Николаем Степановичем издевались, – вздохнул Гуров. – А потом Лариса узнала, что за дело собираюсь взяться я, испугалась и дала тебе отмашку, чтобы ты прислал фальшивую фотографию с припиской. А когда господин Савельев поедет, чтобы якобы трупы детей забрать, подорвать гранатой его машину, а потом добить из пистолета, так? Учти, в интернет-клубе есть камера наблюдения, так что врать не советую.

– Фотографию послал я, не спорю, – признался Гришка. – Но мы всего лишь хотели, чтобы… э-э-э… господин Савельев от горя взвыл, чтобы ему окончательно жизнь не в радость была, чтобы сам в петлю полез или застрелился. А вот насчет гранаты, я ни при чем. Это вы, господин полковник, на меня напраслину возводите.

– А то, что тебя взяли с тем же пистолетом, из которого по машине стреляли, это ты как объяснишь? – поинтересовался Лев Иванович. – И пальчики на нем только твои.

– Нашел, – быстро ответил Шалый. – Каюсь, в милицию… то есть полицию, относить не стал, а решил себе оставить – уж больно Москва город неспокойный. А то что отпечатки на нем только мои, так его, наверное, предыдущий хозяин протер, прежде чем выбросить.

– И ты нашел ему применение, когда начал стрелять в людей господина Савельева возле районной психушки, – продолжил Гуров.

– А что мне еще оставалось делать, если на меня неизвестно кто напал? – возмутился Гришка. – Только защищаться! Тем более что я никакого повода не давал, сам ни на кого не нападал.

– А шприц с пенициллином зачем с собой в больницу понес? Думал, что там с лекарствами туго? – ехидно поинтересовался Лев Иванович.

– Какой шприц? – воскликнул Шалый. – Не было у меня с собой никакого шприца! Тем более с пенициллином, потому что у Лариски на него аллергия страшенная, она от него и помереть могла, – решительно запротестовал он. – Не иначе как это друзья господина Савельева мне его подбросили – я же говорил, что они ее ненавидят, да и меня вместе с ней.

– А тогда отпечатки твои на нем откуда взялись? – спросил Гуров.

– Так они меня так скрутили, что я ни ног, ни рук не чувствовал, могли в этот момент мне все, что угодно, в руку вложить!

– Ну, хорошо, об этом позднее. А что же вы собирались потом делать? Дети якобы мертвы, господин Савельев на самом деле мертв, а?

– Лариска в Америку к детям улетела бы, а потом и меня туда вытащила. А еще она собиралась там адвоката нанять, чтобы он за нее все дела в России сделал: вступление в права наследства оформил, дом и акции продал, ну и все остальное – уж очень она друзей господина Савельева боялась.

– Да, Шалый, не внял ты моему совету – не врать, – с сожалением в голосе произнес Гуров. – Ну, это был твой выбор, тебе за него и отвечать. Я сейчас одну запись включу, и ты ее послушаешь, а вот потом я уже сам расскажу, как дело было.

Он достал из кармана диктофон, который был с ним в поездке, и включил – все, прислушиваясь, притихли, а Лев Иванович стал невольно вспоминать свою весьма познавательную беседу с вором в законе Седым, в миру Георгием Георгиевичем Седовым, и то, что ей предшествовало, то есть когда к нему подошли два парня и очень неласково спросили:

– Ну, и чего тебе от Седого надо?

– Привет от Мукосеева передать хочу.

– Ба, да ты, кажись, цветной, – осклабился парень.

– Не твоего ума дело, – жестко ответил Гуров. – Доложи начальству, и свободен.

– Ты хоть имя свое назови, – предложил второй парень.

– Полковник Гуров из московского Главка, тебя это устроит?

– Слышать приходилось, а вот вижу впервые. А не боишься, что мы тебя на перо поставим? – это все первый никак не мог угомониться.

– Пошел вон, – равнодушно бросил Лев Иванович. – Когда это я вас, шантрапу, боялся?

Парни помялись и отошли, причем Гуров даже не стал смотреть, куда именно, но, видимо, недалеко, потому что довольно явственно услышал звук звонкой затрещины, а через несколько минут к нему подошел хорошо одетый мужчина приблизительно его возраста и, присев напротив, стал внимательно разглядывать.

– Хромает у тебя дисциплина, Седой, – заметил Лев Иванович.

– Да, учишь-учишь их, дураков, а все без толку, – небрежно ответил тот. – Значит, ты и есть легендарный Гуров, от которого еще никто не уходил. Ну, и чего ж тебе от моей грешной души надо, коль ты из самой Москвы ко мне приехал? Живу я тихо, скромно, никого не трогаю.

– Примус починяешь, – в тон ему заметил Гуров.

– Не все в деревне дураки, Булгакова читали, – усмехнулся Седой.

– Да не к тебе я приехал, – успокоил криминального авторитета Гуров.

– Уже радует, так о чем базар пойдет?

– Седой, ты либо крест сними, либо трусы надень, а то Булгаков и «базар» как-то друг с другом не вяжутся, – поморщился Лев Иванович.

– Хорошо, давай поговорим как двое людей, которые читали Булгакова, – согласился Седой.

– А речь пойдет о делах давних, – сказал Лев Иванович.

– То есть все сроки уже вышли? – уточнил тот.

– Ну, по мокрым-то они никогда не кончаются, но они меня сейчас как раз не интересуют.

– Еще больше радует! – с воодушевлением заявил Седой. – Так что ж тебя интересует?

– Волчара, – объяснил Гуров. – Илья Семенович сказал, что вы его кончили.

– Ты же сказал, что не по мокрым, – напомнил криминальный авторитет.

– Седой! Мне нужно быть уверенным в том, что вы, то есть не ты именно, а кто-то из ваших его точно кончил, – объяснил Лев Иванович.

– Точнее не бывает, – кивнул уголовник.

– Седой! От твоих слов сейчас очень многое зависит. Пойми меня правильно, – твердо сказал Гуров.

– Тьфу, ты! Да что ж ты недоверчивый какой? – воскликнул тот. – Ну, слово вора тебе даю! Это тебя устроит?

– Вполне, – ответил Гуров и незаметно для того с облечением вздохнул. – Только как же вы его нашли? При тех деньгах, что у него с собой были, ему пластическую операцию сделать, зубы подправить и цветные линзы купить ничего не стоило.

– Правильно сказал, он это все и сделал. Да вот только были у него две особенности, которые уже не изменишь, – явно радуясь тому, что может продемонстрировать свое превосходство над ментом, произнес Седой. – Кровь у него четвертой группы, резус отрицательный, мы через военкомат это выяснили.

– И вы по ней его искали? И всего год? – недоверчиво спросил Лев Иванович. – Не поверю!

– Правильно не веришь, – кивнул уголовник. – Это мы на всякий случай, для подстраховки выяснили. Но вот была у него еще вторая особенность, причем в штанах, и ее тоже, как ни крути, не изменишь. Волчара-то красивую жизнь любил, так что в дыре какой-нибудь хорониться не стал бы. Вот мы проституток по всем крупным городам и настропалили за хорошую мзду его искать – сам понимаешь, что это значит, когда смотрящего кончат и общак уведут, тут уж у нас со всех сторон подмога была. Вот в Питере его через год и нашли.

– И что же это за особенность такая?

– Да когда он голышом в детстве бегал, его собака какая-то за наше мужское хозяйство и тяпнула. И с тех пор у него член на сторону смотрел, причем совсем на сторону. Все наши шалавы об этом знали и между собой обсуждали.

– Как же его в армию взяли, тем более в спецназ? – удивился Гуров.

– Так в обычном состоянии он нормально выглядел.

– Почему же он не прооперировался?

– Да он еще здесь с врачами консультировался, и ему объяснили, что это опасно: одно неверное движение – и он на всю оставшуюся жизнь уже не мужик, вот он, видимо, и тогда, и после поостерегся.

– Но это был точно он? – все-таки еще раз спросил Лев Иванович.

– Блин! – не выдержал Седой и рассмеялся. – Расстрел отменили, так ты, Гуров, решил меня так угробить? – И повторил: – Да, точно! Точно! Тем более что он и меня признал, и еще кое-кого, да и цацки из тех, что он у мэра взял, еще не до конца спустил. Все мы, конечно, не вернули, но хоть часть привезли, все лучше, чем ничего.

– Тогда у меня второй вопрос, который к тебе тоже никакого отношения не имеет. Ты такого человека, как Геннадий Дормидонтович Шалый, знаешь?

– Сын Шалавы, что ли? Знаю, конечно. Он, как из армии пришел, все здесь крутился и про Волчару вынюхивал.

– И вы его пристегнули к поискам.

– Грех было не воспользоваться. Понимаешь, Гуров, одно дело, когда ищут по обязанности или за деньги, и совсем другое, когда из ненависти. Тут у человека, как у собаки, верхнее чутье появляется, он своего врага нутром почует. Сунули мы ему деньжат немного…

– Ствол паленый, на котором три трупа висят, – невинным тоном продолжал Гуров.

Седой смерил его тяжелым взглядом и сказал:

– Мы вроде договорились.

– Это я просто к тому, что чистый, незасвеченный пожалели.

– Слишком большая честь для него, – буркнул Седой.

– Скажи мне лучше, он знал, что вы Волчару нашли?

– А как же! Он же периодически звонил, новостями интересовался и сам сообщал, что выяснить сумел. Хотя, точнее, что ничего не сумел выяснить. Вот в последний раз я ему и сказал, что он может больше никого не искать, что мы сами Волчару нашли.

– А когда это было? – поинтересовался Гуров.

– Да месяца через два после того, как мы из Питера вернулись.

– Точнее не скажешь?

– Дай вспомнить… – Седой задумался. – В мае девяносто третьего это было, как раз после Дня Победы.

– Ну, тогда все! Я узнал, что хотел. Счастливо оставаться.

Гуров выключил диктофон и сказал собравшемуся что-то объяснить или возразить Шалому:

– Если ты хочешь сказать, что Седой врет, хотя ему это совершенно ни к чему и к тому же он дал слово вора, то я могу ему это передать, и тогда ты ни в одном ИВС под самой строгой охраной больше суток не проживешь. Так ты хочешь что-то сказать?

Гришка молча опустил голову, а Гуров повернулся к стоявшим у него за спиной мужикам и спросил:

– Я обещал вам рассказать, как все на самом деле было?

– Давно ждем, – нестройным хором ответили ему мужики.

– Ну, так слушайте. Шалый, я думаю, сначала действительно пытался искать Волчару, но, узнав, что того уже кончили, пустился в самостоятельное плавание. Мужик он беспредельно подлый и хитрый, но при этом глупый, отсюда все дальнейшее и проистекает. Я в своем ремесле больше тридцати лет, так что в людях научился разбираться и поэтому могу точно сказать, что вляпался Шалый во что-то уж очень серьезное. Кого он кинул, подставил или обокрал, не знаю, но, скорее всего, уголовников, потому что в розыск его никто, кроме нас, не объявлял, а это значит, что искали они его сами. И ему понадобилось спрятаться. И поехал он в Николаевку, где его никто не стал бы искать, потому что в паспорте в графе «Место рождения» был записан Стародольск. Да и кто на эту деревню подумает? И вот приехал он туда и увидел, что Лариса за это время не только выросла и расцвела, но и по-прежнему влюблена в него, как кошка. А еще она за эти годы многому у бабки Агафьи научилась, чему он сам был свидетелем, когда ее смертным боем били и чуть не утопили. И понял он тогда, что напал на золотую жилу! Что будет эта влюбленная дура зарабатывать ему на жизнь безбедную определенным местом. О том, что Волчары уже в живых нет, он ей, конечно, не сказал, а предложил искать его вместе, на что Лариса, пылая жаждой мести, естественно, согласилась. Но под собственным именем ему было разъезжать опасно, и он придумал, как все организовать, потому что планов у него было громадье. Он изменил отчество, а потом зарегистрировался с Ларисой и взял ее фамилию. Получать новый паспорт он отправился вместе с ней и на обратном пути специально перевернул лодку. Оба паспорта, и ее, и его, оказались испорченными, и им пришлось получать новые. Но вот штампов о браке именно Шалый предложил туда не ставить. Не знаю, как он ей это объяснил, да это уже и неважно, а важен сам факт – они получили чистые паспорта, а он еще и возможность выдавать Ларису за свою сестру, чем в дальнейшем и пользовался. Да и место рождения они себе сумели изменить на Николаевку, ну, это, скорее всего, для того, чтобы уже окончательно от Стародольска откреститься. Напакостничал Шалый, видимо, в Центральной России, потому что отправился он с Ларисой гастролировать по Сибири и Дальнему Востоку – и от места преступления подальше, и народ там попроще, не такой ушлый, как по другую сторону Урала. Лариса выступала в ресторанах с цыганскими песнями и танцами, а Григорий, выдавая себя за ее брата, подбирал клиентов поденежнее и подкладывал ее под них. Причем, строго следуя придуманной легенде, выбирал тех, кто недавно появился в городе, а необходимость спать с ними объяснял тем, что у Волчары, который, имея такие деньги, мог изменить внешность, была одна особая примета, которую можно увидеть только во время интимной близости. И Лариса ему верила и спала со всеми, на кого он ей указывал, зарабатывая деньги в первую очередь ему на безбедную жизнь и, кстати, на баб тоже. Как ты ей это объяснял? – Лев Иванович повернулся к Шалому. – Что покажется подозрительным, если сестра будет гулять напропалую, а брат монахом жить?

– Лариска вбила себе в голову, что она настоящая цыганка, а у них мужики не работают, только бабы зарабатывают. Так что все в их традициях, – поняв, что ему уже не выкрутиться, Гришка не стал ничего отрицать.

– Я уже говорил, что ты подлец, так что повторяться не буду. Ладно, не об этом сейчас. И вот что примечательно, – продолжал Гуров, снова поворачиваясь к мужикам. – Со всеми этими мужчинами она была белая и пушистая, причем явно не из-за денег и подарков, потому что она, выполняя поручения Шалого, с ними и бесплатно спала бы, и побои терпела. Эта подлая парочка, как выяснил Станислав Васильевич, нигде долго не задерживалась. Так, покрутятся месяца два, отымеют Ларису все состоятельные мужики, и они уезжают. Ларисе Гришка, наверное, говорил, что нужно в другом крупном городе искать, а на самом деле, думаю, боялся, что его все-таки найдут, если он долго будет на одном месте оставаться. И вот в Красноярске Шалый стал наводить справки о состоятельных мужчинах и узнал в том числе о господине Савельеве. И что же он узнал? А то, что Савельев мужчина очень состоятельный, не женат и вообще родственников никаких не имеет, живет вместе с хворым другом, женским полом не брезгует. Он быстро подсунул ему Ларису, чтобы вытянуть как можно больше денег, и господин Савельев ее снял, как самую обычную проститутку, которых у него было-перебыло. Они встретились раз, второй… И тут она увидела, что глаза у Николая Степановича разного цвета: правый – голубой, а левый – карий, а чтобы скрыть это, он носит цветные линзы. И она решила, что это и есть Волчара! А это значит, что она про убийцу своей матери практически ничего не знала, потому что у Волчары глаза были совсем не разными, они были голубыми, а с коричневым пятном был как раз правый глаз! Да и вообще она его вряд ли помнила, потому что перепутать этого садиста и господина Савельева невозможно!

Гуров достал из внутреннего кармана ксерокопию фотографии Волчары из уголовного дела и показал Гришке.

– Ну и как можно было принять одного за другого? Уж ты-то ошибиться не мог – большим был, когда тот куролесил, да и видел его не раз – город-то маленький.

– Нам покажи, – попросили сзади, и Лев Иванович сунул листок в одну из протянутых рук.

– Да тут и нос, и челюсть, и скулы, и уши разные! – раздались голоса мужиков. – Тут уж не пластическую операцию, а всю голову менять надо было.

– Вот и я говорю, что спутать их нельзя. Но ты, Гришка, услышав об этом от Ларисы, почувствовал, что вот он, твой шанс обеспечить себя на всю оставшуюся жизнь, тем более что все мужчины, под которых ты Ларису подкладывал, были хоть и приезжими в тех городах, но или женаты, или имели родственников, а Николай Степанович одинок. И ты убедил Ларису, что господин Савельев и есть Волчара, который себе не только внешность изменил, но и в штанах порядок навел, сделав операцию. А то, что группа крови и резус-фактор не совпадали, так Лариса о них и не знала. Лариса пустила в ход все то, чему научилась у бабки Агафьи, привязала к себе насмерть господина Савельева и в результате вышла за него замуж. И как только ты решился ее отпустить? Или она перестала обеспечивать тебя?

– Да истаскалась она за это время, – зло бросил Шалый. – А потом просто надоела со своей любовью.

– А то, что истаскалась она не по своей, а по твоей воле, это ничего? – гневно спросил Лев Иванович.

– А я ее не заставлял, – прежним тоном ответил Гришка. – Сама хотела Волчару найти.

– И подумала, что нашла! – Гуров опять повернулся к мужикам. – Но вот сдерживать себя она не стала и выплескивала на Савельева всю скопившуюся у нее за много лет ненависть, постоянно отравляя ему жизнь. Это и послужило для меня второй отправной точкой, потому что с другими мужчинами она вела себя иначе, а тут вдруг словно с цепи сорвалась, хотя причин для этого не было – господин Савельев на ней и женился, и ничем не обижал.

– А первой, отправной, точкой, что было? – спросил Погодин.

– То, что она после ухода няни сама все время возилась с детьми, что было, несомненно, трудно, потому что Лариса никого к ним не подпускала, но при этом, по словам Тимофеева, не делала ни малейшей попытки найти новую няню, которая, будучи принятой на работу, и спала бы в комнате малышей. А в этом случае организовать их якобы ночное похищение было бы невозможно. Причин такого поведения Васильевой я тогда не мог понять, но это значило только то, что я их еще не нашел, а вот когда выяснил, что Лариса сама участвовала в похищении, все встало на свои места. Так, на чем я остановился? Ах да! На том, что Лариса себя совершенно безобразно вела и всячески третировала мужа, но тут выяснилось, что не настолько уж он беззащитен, что у него очень преданные и решительные друзья. Шалый с Ларисой такого оборота дела никак не ожидали, но он и тут нашел выход, и Лариса заставила Савельева переехать в Москву, от них подальше. И, понимая, что с ней никто цацкаться не будет, притихла, потому что Ларисе пообещали, что за ней и в Москве будут приглядывать. А теперь поговорим о детях. План у этой омерзительной парочки был незамысловатый. Дети – официально граждане США, это, несомненно, Лариса с подачи Шалого заставила Николая Степановича оформить гражданство, и, таким образом, они в любое время и в любом возрасте могут въехать в Штаты и остаться там. Ну а их мать может присоединиться к ним в любой момент, для того им и американское гражданство оформили. Но вот, Шалый, – повернулся к Григорию Гуров, – кто решил, что пришло время осуществлять давний план?

– Лариска, кто же еще? Не знаю, почему ей это в голову взбрело, но мы смогли все быстро провернуть.

– Не сомневаюсь – вы же давно готовились. А теперь скажи мне, что ж ты сам с ними не вылетел?

– А с какой стати мне в Америку лететь? – сделал вид, что удивился, Гришка.

– Так у тебя же виза оформлена. Кстати, а на основании чего ты ее получил? Молчишь? Так я тебе скажу, что основанием являлся брак с гражданкой США. И безусловно, фиктивный, а иначе не требовала бы у тебя американка очередной платеж. Учти, что у меня есть вся твоя переписка с ней, а также письма от Шалых, которые остановились в ее доме, причем его адрес у меня тоже имеется.

– В общем, когда Лариска с Тамаркой и Генкой улетели в Майами детей заделывать, она там нашла одну бабенку из бывших наших, Ольгу, и сторговалась с ней, – вынужден был признаться Гришка. – Та прилетела в Москву, и мы тут с ней зарегистрировались, отсюда и виза. Только я ни разу не вылетал к Ольге.

– А почему платеж задержал? Причем уже не один.

– Лариска, сука, сказала, что у нее сейчас денег нет, потому что она все, что было, Тамарке с собой отдала. А еще посоветовала, чтобы я с Ольгой договорился, чтобы она подождала с оплатой до тех пор, когда я в Штаты прилечу.

– И когда же Лариса сказала, что у нее денег нет? – поинтересовался Гуров.

– Да уже после того, как Генка с Тамаркой и детьми улетели.

– Ну, хорошо, морочила Лариса всем голову своим мнимым горем, а потом, узнав о том, что я за это дело берусь, дала отмашку, что пришла пора господина Савельева убивать. Ты написал Шалым, те полили спящих детей кетчупом или еще чем-то и переслали фотографию тебе, а уже ты с соответствующей припиской отправил ей. Таким образом, ты выманил ночью Савельева из дома и совершил на него покушение. И не возражай, душевно тебя прошу, не зли меня, потому что после того, как Седой про ствол сказал, отпираться уже бессмысленно. А вот после похорон ты и собирался вылететь с Ларисой в Штаты, так? – Шалый, отвернувшись, кивнул. – Да, подготовился ты к этому мероприятию очень основательно, с толковыми юристами проконсультировался – одно завещание чего стоит! Ведь в нем господин Савельев не указал степень своего родства с Ларисой и детьми, а только написал их имена. Это было сделано на тот случай, если вдруг откроется, что, выходя за него, Лариса уже была официально за тобой замужем, и ее брак с Николаем Степановичем является недействительным, а дети не от него. А еще ты с завещанием самой Ларисы подстраховался – в нем ведь тоже степень вашего родства не указана. И вот, узнав о том, что господин Савельев мертв, ты, имея на руках ее завещание, и пошел в психушку, чтобы убить Ларису – она тебе стала больше не нужна. Только зря старался – тебя бы к ней просто не пропустили.

– А если бы по какой-то случайности ты мимо нас сумел проскользнуть, то, появись ты там, тебя бы тут же скрутили и мне позвонили, – добавил Погодин.

– Только не знал ты, что, даже если бы ты решил оставить Ларису в живых, никуда бы она тебя с собой не взяла!

– Это еще почему? – Шалый резко развернулся к Гурову.

– А все очень просто. Незадолго до якобы похищения на адрес господина Савельева пришло письмо из редакции передачи «Жди меня», в котором говорилось, что его ищут родные. Лариса письмо перехватила, ответила на него сама, что ее муж вообще родом из Сибири и родни в Средней Азии никогда не имел, хотя и знала, что это не так. Но, видимо, какие-то сомнения у нее в душе появились, и Васильева поехала в редакцию. Там Лариса сказала, что муж сейчас в отъезде, на письмо она ответила вместо него, не подумав, потому что в таких подробностях его прошлую жизнь не знает, и попросила показать ей письмо от родителей господина Савельева. А в нем родные очень подробно описывали его особые приметы, в том числе и шрам на бедре от давнего укуса собаки, которая ему кусок мяса вырвала, и шрам на левой руке от полученного тогда же открытого перелома. Вот тут-то Лариса и сложила два и два! И поняла, что господин Савельев совсем не Волчара. И тогда она сделала еще одну вещь – сумела найти домашний телефон Ильи Семеновича Мукосеева, следователя прокуратуры, который вел дело об убийствах ее матери и остальных. И узнала от него, что Волчара давным-давно мертв. Тут-то до Ларисы и дошло, как цинично ты ее все эти годы использовал. А от любви до ненависти – один шаг! И она его сделала! Так что завещание Лариса изменила, и ты в нем больше не фигурируешь. Она оставила все своим детям, причем оговорила, что их опекуншей становится Тамара Ивановна Шалая. Именно она, а не супруги Шалые, – видимо, цену твоему брату она хорошо знала. А вот в Тамаре была уверена! Знала, что эта бездетная женщина, которая ее детей выносила и выкормила, сможет о них позаботиться и никогда не обидит. Так что остался ты, Гришка, при пиковом интересе!

– Сволочь! Сука! Убью своими руками! – взвился Шалый.

– Заткнись! Сам себе яму выкопал! – прикрикнул на него Лев Иванович. – Да! Совсем забыт тебе сказать! Господин Савельев жив, находится уже совсем в другой больнице и скоро будет здоров. А еще вместе с ним его родители, сестра с мужем и двумя их сыновьями, и его бывшая девушка с их общим сыном. О Ларисе же и ее детях он даже не вспоминает, потому что приворот с него сняли, и он теперь снова принадлежит самому себе.

– Не верю! – крикнул Гришка. – Лариска говорила, что это невозможно, что подобное только она сделать в силах.

– Нашелся умелец! Так что остались вы все дружно у разбитого корыта! И ты! И она! – Лев Иванович повернулся к Крячко: – Станислав Васильевич, вызовите наряд, пора этого подонка на нары определять. А уж предъявлять ему найдется что и без покушения на господина Савельева. Тут и незаконное хранение, и применение оружия, на котором и без того три трупа, и стрельба на улице, что является общественно опасным деянием, ну и далее по тексту. Не мне вас учить!

– Сейчас позвоню, – пообещал Стаc.

Гуров выключил диктофон и сказал на прощание Гришке:

– Я видел очень много преступников, но такую гниду, как ты, мне встречать не приходилось. Какое счастье, что я больше никогда тебя не увижу.

И Лев Иванович был действительно твердо уверен в том, что эта нелюдь на свете не заживется, потому что Погодин или кто-то другой из этой компании точно об этом позаботится. Гуров первым вышел из гаража и направился к дому, а остальные – за ним.

– Ну и башка у мужика! – с откровенным восхищением проговорил сзади Виктор. – Ведь мы вроде бы все то же самое знали, ну, почти все, а вот свести все вместе и по полочкам разложить!

– Да-а-а! Это надо уметь! Действительно, лучший из лучших! – сказал Погодин.

– Вот потому-то он Гуров, а я так, погулять вышел, – безразличным голосом заметил на это Крячко.

– Да ладно тебе, Стаc! Нормальный ты сыщик! Брось! Не бери в голову! – утешали его со всех сторон мужики.

А вот Гуров даже не обернулся – он в этот момент уже думал о Ларисе и, осознавая, что сейчас судьба и женщины, и детей, по большому счету, в его руках, пытался представить себе ее реакцию на произошедшее, от которой будет зависеть все. Внезапно Лев Иванович остановился и повернулся к остальным:

– У нас осталось незавершенным только одно дело – разговор с Ларисой. Дайте мне машину, а еще лучше отвезите меня, а то я точно не знаю, где ее психдиспансер находится.

– Мы все с вами поедем! – решительно заявил Погодин.

– Ну, такой компанией мы у нее в палате просто не поместимся, – возразил Гуров. – Да, поговорить я с ней хотел бы наедине – так, я думаю, она откровенней и искренней будет.

– Ничего, мы люди негордые, мы и за дверью послушать можем, – проговорил Юрий.

– А кто же будет полицию дожидаться? – поинтересовался Гуров. – Станислав Васильевич ведь уже наряд вызвал!

– Не вызывал он еще, – сказал Виктор. – Ничего! Никуда Гришка не денется, пусть пока здесь посидит.

– Ну, смотрите, вам виднее, – не стал возражать Лев Иванович.

И они на нескольких машинах отправились в путь. Ехать пришлось не очень далеко, и встречены они там были весьма и весьма доброжелательно, особенно Погодин.

– Хотите поговорить с Васильевой? – переспросил дежурный врач. – Так, пожалуйста. Палата у нее одноместная, кормим-поим, уколов, как вы просили, не делаем. Врачи к ней каждый день заходят, чтобы оценить самочувствие, и должен вам сказать, что она совершенно адекватно реагирует на происходящее, не буянит, не скандалит. Тихо ведет себя.

– Она что-нибудь спрашивала? Просила кому-нибудь позвонить от ее имени? – поинтересовался Гуров.

– Нет, один только раз поинтересовалась, сколько мы ее будем у себя держать. А мы, как и просил Леонид Максимович, ответили, что до окончания расследования дела о покушении на ее мужа. А больше она ни о чем не спрашивала.

Погодин незаметно кивнул дежурному врачу, и он не стал возражать против того, чтобы Лев Иванович поговорил с Васильевой с глазу на глаз.

– Почему же нет? – пожал он плечами. – Она тихая, чудить не будет, но на всякий случай я бы поставил возле двери санитаров.

– Возле двери мы будем, – сообщил врачу Александр.

– Дело ваше, – согласился тот.

Палата, в которой содержалась Лариса, была все-таки закрыта, не иначе как по просьбе того же Погодина, и когда дверь открылась, она безразлично посмотрела в ту сторону, ожидая, что это войдет врач, но увидела незнакомого мужчину и мгновенно напряглась. Гуров до этой минуты видел Васильеву только на фотографии, где она была с детьми, а потом, когда приехали врачи из «Скорой», лишь мельком, поэтому сейчас он внимательно ее разглядывал. Ну, что сказать? Она отоспалась, отъелась, если это вообще возможно на больничной пище, и, главное, считая Савельева мертвым, успокоилась. Теперь ей оставалось только терпеливо ждать, когда его компаньоны обратятся к ней – наверное, Лариса считала, что раз есть завещание, то наследство от нее никуда не денется. Конечно, ее могли очень настойчиво попросить им поделиться, во всяком случае, не продавать акции на сторону, но это был уже решаемый вопрос. Но вот того, что Лев Иванович изо всех сил старался увидеть в ее глазах – раскаяния, сожаления, да просто жалости к загубленному ей человеку, – в них не было. Как оказалось, предположения Льва Ивановича по поводу ее рассуждений и планов были совершенно верны, потому что Лариса насмешливо спросила довольно низким и хрипловатым голосом:

– Я полагаю, что вы адвокат? – и, не дожидаясь его ответа, продолжила: – Что? Воронье уже слетелось? Ну и чего хотят от меня ваши клиенты? – с усмешкой спросила она. – Чтобы я отказалась от акций в их пользу? Или продала за гроши? Так знайте, этого не будет!

– Здравствуйте, Лариса Петровна, – сказал Гуров, проходя и присаживаясь на стул. – Мы с вами уже встречались, но продолжалось это так недолго, что вы вряд ли меня запомнили, да и не познакомились мы тогда. Только я не адвокат, а полковник полиции, и зовут меня Лев Иванович Гуров.

– Вы занимались поисками убийцы моего мужа?

– Можно сказать и так. И сейчас я хочу продемонстрировать вам результаты моей работы. А чтобы не тратить время на долгие пересказы всего, что произошло, я предлагаю вам послушать одну запись. А вот потом, если у вас возникнут вопросы, я на них отвечу, а вы затем ответите на мои.

Она не стала возражать, и Лев Иванович, достав из кармана диктофон, предусмотрительно поставил его подальше от Ларисы, чтобы у нее не возникло искушения вскочить и разбить его. Из динамика раздался голос Григория Шалого, и едва она его услышала, как тут же согнулась и, упершись локтями в колени, спрятала лицо в ладони. Васильева прослушала запись, не проронив ни слова. А когда диктофон отключился, Гуров спросил:

– У вас есть ко мне вопросы?

Лариса только молча помотала головой, по-прежнему пряча лицо в ладонях.

– Я понимаю, что ничего нового, за исключением того, что Григорий собирался вас убить, а Николай Степанович не просто жив, а еще и воссоединился со своими родными, вы не услышали. Но тогда, как мы с вами и договаривались, у меня будут к вам вопросы. Вот вы узнали правду о Савельеве и поняли, что он и Волчара – два разных человека, таким образом, ненавидеть вам его было больше не за что, так зачем вы все-таки устроили это якобы похищение детей? Боялись, что родные Савельева рано или поздно все равно найдут его? Но он же вас очень любил. Неужели только из-за того, что делиться его деньгами не захотели?

– Да, не захотела! – Лариса резко подняла голову и взглянула Льву Ивановичу прямо в глаза. – Я с ним пять лет промучилась не для того, чтобы потом с кем-то и чем-то делиться.

Гуров взгляд не отвел, он просто покивал в такт своим мыслям, а Лариса даже представить себе не могла, что этими несколькими словами, перечеркнула все то хорошее, что Лев Иванович готов был для нее сделать. Но то чувство пусть и брезгливой жалости, которое она вызывала в Гурове после рассказа Григория, мигом улетучилось, едва сыщик взглянул в ее горящие ненавистью глаза. Больше Лев Иванович ни жалеть, ни щадить Васильеву не собирался.

– Зато теперь потеряли все, – жестко сказал он. – Ну а зачем вы, зная, что дети живы-здоровы и в безопасности, целый месяц разыгрывали спектакль? Зачем потребовалось мучить человека? Чтобы властью своей насладиться, как тогда, в Николаевке над Матвеем?

– А хотя бы и так! – с вызовом ответила Лариса. – Я столько от мужиков натерпелась, что, когда появилась возможность отвести душу, грех было этим не воспользоваться. В доме за мной постоянно следили, так что приходилось сдерживаться, но зато потом я за все на Кольке отыгралась, глядя, как этот слизняк убивается, а сама в душе смеялась. Господи! – расхохоталась она. – Какие же вы, мужики, идиоты, и как я вас всех ненавижу! А еще презираю!

– Ну, слизняком его сделали вы и только по отношению к себе, а вот его деловая хватка как была при нем, так и осталась. А вы случайно не забыли, чем подобные развлечения для вас чуть было в Николаевке не закончились? Ведь вас тогда вполне могли утопить.

– Но ведь не утопили же! – рассмеялась сыщику в лицо Лариса.

– И вы решили, что вам всегда так будет везти? – спросил Гуров.

– Конечно! – уверенно заявила Васильева. – Я цыганка! Я свою судьбу наперед знаю!

– Думаю, что нет, – спокойно заметил Лев Иванович и спросил: – Скажите, отправляя своих детей в Америку, вы просчитали все последствия? А то я их вам сейчас перечислю. Я, конечно, не специалист по международному праву, но есть вещи, которые знаю точно. Итак, ваши дети – граждане США и могут находиться там столько, сколько захотят. А вот у Шалых всего лишь рабочая виза, которая скоро заканчивается, и тогда у них есть два пути. Первый – уходить в нелегальные иммигранты, у которых жизнь совсем не сахар, и второй – возвращаться в Россию для оформления новой визы, которую тоже больше чем на три года не дадут, если дадут вообще. Но даже если Шалые захотят выехать в Россию для оформления визы, то детей с ними не выпустят. На каком основании? Они им никто. Значит, детей нужно оставлять там. С кем? Где? У Ольги, фиктивной жены Григория? А они ей нужны? А если американским властям станет известно, что Шалые незаконно вывезли детей из России, то это уже киднеппинг, за который в Штатах дают такие сроки, что они в далеком далеке теряются. А ведь та нотариально заверенная доверенность, с которой они вылетели, – липа, потому что Николай Степанович ее не подписывал. И нотариус, которого вы подкупили, очень скоро перестанет таковым быть. Значит, Шалых арестуют, и заботу о детях возьмет на себя государство, но тогда их отдадут на усыновление. А что? Малыши они симпатичные, и желающие взять их в семью найдутся. Только какое будущее их ждет, неизвестно. Ведь в Америке постоянно проходят судебные процессы над родителями, которые издевались над своими детьми или даже убили их. По российскому телевидению частенько показывают такие репортажи, а сколько таких случаев на самом деле? Думаю, что в разы больше. Далее, когда станет известно, что в похищении детей принимала участие родная мать, то вас по нашему российскому законодательству очень легко могут лишить родительских прав. Николай Степанович никакого отношения к их появлению на свет не имеет, о чем уже знает, тем более что теперь у него есть родной сын, так что он тоже вряд ли будет копья ломать и судиться за право воспитывать чужих детей, заведомо зная, что американцы их не отдадут. Что еще? Ах да! Вы уже никогда не сможете получить визу в Америку. Вас ждет суд. А как же иначе? Двоемужество, подделка документов – подпись Савельева наверняка подделывали вы, соучастие в похищении детей, пособничество, если не организация убийства Николая Степановича… Да и еще что-нибудь найдется. Так что сядете вы всерьез и надолго. Ну и кто же вам, судимой, визу в Америку даст? Так что детей своих вы не увидите ни-ког-да! И даже не узнаете, где и с кем они живут, как живут и живы ли вообще! А вы говорите, что знаете свою судьбу!

Все время, пока сыщик говорил, Лариса смотрела на него остановившимися, полными ужаса глазами и явно не верила своим ушам, а потом с душераздирающим криком: «Не-е-ет!» – бросилась на Гурова с кулаками, норовя вцепиться в лицо. Ожидавший чего-то подобного Лев Иванович успел перехватить руки женщины и отбросить ее на кровать, но Лариса, абсолютно не владея собой, раз за разом вскакивала и бросалась снова, крича одно и то же слово «Не-е-ет», и казалась совершенно безумной. В комнату вместо санитаров на помощь Льву Ивановичу, в которой он, правда, совсем не нуждался, заскочили мужики, и при виде их она совсем потеряла голову. Шквал самой грязной ругани обрушился на их головы, но подоспевшие санитары, выгнав мужчин, сноровисто скрутили Васильеву. Прибежавшие врач с медсестрой с огромным изумлением посмотрели на ранее тихую больную и быстро положили конец ее буйству, сделав укол.

– Что вы с ней сделали? – спросил врач у Гурова, выходя к ним из палаты в коридор.

– Предсказал судьбу, – пожал плечами Лев Иванович. – А вам я порекомендовал бы все-таки обследовать Васильеву, потому что, со слов ранее знавших ее людей, она всегда отличалась некоторыми странностями, да и, на мой взгляд, кое-какие отклонения в психике у нее есть.

– А вы, простите, кто по профессии будете? – поинтересовался доктор.

– Я не медик, а просто старый сыщик, – устало ответил Гуров.

– Ну, что ж, в таком случае вашим ощущениям можно до некоторой степени доверять. Хорошо, мы ее обследуем, если вы, конечно, не возражаете, – обратился врач к Погодину.

– Думаю, что хуже от этого не будет, – согласился тот.

Когда они все, избегая смотреть друг другу в глаза – все-таки впечатление от этой сцены у всех осталось самое тягостное, – вышли к машинам, Погодин спросил:

– Гуров, насколько серьезно все то, что вы говорили Лариске о детях?

– Это худший вариант развития событий, – ответил Лев Иванович. – И вот о чем я хотел вас попросить. Я понимаю, что малыши никакого отношения к Николаю Степановичу не имеют, но это все-таки дети, которые ни в чем не виноваты. Так что проконсультируйтесь с юристами – они у вас наверняка есть, и неплохие, потому что я в американских законах не силен, – подумайте и решите их судьбу. Но это решение будет уже на вашей совести.

– Да мы тут уже прикинули и так, и эдак, в общем, отправим мы в Штаты нашего юриста, пусть там, на месте, все урегулирует. Надо сделать так, чтобы Тамарка с детьми там навсегда осталась, причем не опекуншей, а приемной матерью, и фамилию им уже свою дала – нечего Кольке таких наследников иметь. А уж мы деньжат им на жизнь подбрасывать будем, потому что правы вы, дети действительно ни в чем не виноваты, но пусть все-таки лучше живут подальше от Савельева. Да вот только наплачется Тамарка с ними при такой их наследственности.

– Ну, это уже ее головная боль, – заметил Гуров и предложил: – А теперь давайте подведем черту под нашими делами.

Он достал из кармана блокнот, вырвал оттуда все записи по делу Савельева и отдал Погодину. Потом вручил ему диктофон Николая Степановича, кассету из своего диктофона, флешку и листок с адресом Ольги.

– Это чтобы у вас уже никаких сомнений не осталось, – объяснил Гуров и спросил: – А теперь ответь мне, журналисты что-нибудь пронюхали? Скандал был?

– Нет, слава богу. Все тихо обошлось, – сказал Погодин, удивленно глядя на сыщика и пытаясь понять, к чему тот ведет.

– Претензии к моей работе есть? – продолжал Лев Иванович.

– Ты думай, что спрашиваешь! – возмутился Виктор. – Да тебе вообще цены нет.

– Значит, как я понял, она считается принятой? – уточнил Гуров.

– Вы к чему ведете? – не выдержал Леонид Максимович.

– А к тому, уважаемые, что звоните-ка вы немедленно тому человеку, который в нашем министерстве бучу поднял, и пусть он дает отбой, – весьма неприязненно сказал Гуров.

– Да это был… – начал объяснять Александр, но Лев Иванович перебил его:

– Меня не интересует, кто это был. Меня интересует, чтобы моего друга больше в высоких кабинетах, как щенка, не мордовали. Вы все на защиту Савельева горой встали, так вот, я ничуть не хуже вас.

– Да, позвоним, прямо сейчас позвоним, – пообещал Александр.

– Гуров, ты чего бесишься? Мы же тебя ничем не обидели? – удивился Виктор.

– Да я не на вас злюсь, а на себя! – раздраженно объяснил Лев Иванович. – Это же я практически спровоцировал Ларису на истерику! И теперь неизвестно, чем все это кончится. А то был случай, когда один парень с тараканами в голове после ареста отца и обыска в их квартире, которые я инициировал, окончательно с катушек съехал, хотя, честно говоря, слова доброго не стоил. Нервы стали ни к черту, вот я и не сдержался! Но как же она меня достала! – сквозь зубы процедил сыщик.

– Вот ты за своего друга переживаешь, – негромко сказал Погодин. – А каково было нам смотреть, как эта сука пять лет над Колькой издевалась? Над его лицом, руками и глазами смеялась? Так что по грехам ей и муки! Да я бы ее еще в Красноярске убил! Одно останавливало: Колька может за ней сам добровольно уйти – с приворотом действительно шутки плохи, никогда не знаешь, чем это закончиться может. Ты думаешь, мне было легко с ним в больнице разговаривать? Он за целый час, что я ему рассказывал и объяснял, ни разу глаза не открыл! Как отвернулся, так и лежал! Да, счастье это великое, что ты его родных нашел! Теперь-то он об этой стерве быстро забудет.

– Ну, раз мы все вопросы решили, то пойду я, – устало вздохнул Гуров.

– Погоди! – остановил сыщика Алексей. – Ты же когда по нашим делам ездил, то потратился, вот…

– Пусть у генерала Орлова голова и болит, как мне деньги возмещать, – перебил Алексея Лев Иванович. – Положу я ему на стол все билеты и счета, пусть как хочет, так и выкручивается.

– Гуров! Мы знаем, что ты денег не возьмешь, так, может, машину в подарок примешь? – спросил Андрей.

– А то на твою, ей-богу, даже смотреть больно, – поддержал приятеля Погодин.

– Понадобится мне новая машина, так сам заработаю, – отмахнулся Лев Иванович.

– Ты что ж, решил пешком отсюда идти? – поняв, что Гурова не переубедить, спросил Юрий.

– Сейчас частника поймаю и доеду, – заявил Лев Иванович.

– А ну садитесь в машину! – приказал Погодин и, переходя на «ты», буквально заорал: – Сядь, тебе говорят! А то силой усажу!

– Да, с вами я не справлюсь, – обернувшись, вздохнул Лев Иванович.

– И не думай! И не мечтай! – усмехнулся Леонид Максимович и опять не сдержался: – Достал ты уже нас всех своим «выканьем», своей ледяной вежливостью! Так и хочется тебе в морду дать, несмотря на все твои заслуги! Да что ты за человек такой! С тобой и холодильника в доме не надо! Ты одним взглядом все заморозишь! Уезжай, Христа ради! Не доводи до греха!

Под их отнюдь не ласковыми взглядами Гуров сел в машину, но тут же приспустил стекло и сказал:

– Вы только горничным новую работу найдите, а то у Николая Степановича теперь своих хозяек в доме много, на улице же женщины останутся.

– Об этом не волнуйся, – немного успокоившись, ответил Леонид Максимович. – Как Валька выздоровеет, они с Галиной поженятся, так что она при муже будет, а Олесю я с собой увезу. Она баба простая, душевная, для меня в самый раз. У нее двое детишек под Харьковом у матери остались, так мы их к себе заберем. Пора уже и мне свое гнездо вить, нахолостяковался, – и, махнув рукой водителю, приказал: – Ладно, поезжайте с богом! – А когда машина тронулась и поехала, сказал Крячко: – Да, Стаc! Тяжело тебе с ним приходилось!

– Так ему с самим собой еще тяжелее, – ответил тот. – Но что выросло, то выросло!

Гуров же попросил водителя остановиться возле арки своего дома, а не подвозить к подъезду, и остальной путь прошел пешком. На душе у него было так погано, как уже давно не было, потому что перед глазами все еще стояло перекошенное лицо Ларисы и ее горящие безумием глаза.

Дома Мария продемонстрировала ему крайнюю степень возмущения, но беззвучно, на открытые скандалы она уже давно не решалась: они потом слишком дорого обходились ей самой, но она и одним взглядом могла изобразить всю гамму чувств – недаром же была народной артисткой России. Не обращая на это внимания, Лев Иванович, переодевшись, налил себе полный стакан коньяка.

– Лева! У тебя же поджелудочная! – забыв про все обиды, воскликнула жена.

Не отвечая, он выпил коньяк в один прием и, пробормотав:

– Пойду прилягу, – направился в спальню.

– Левушка! Что-то случилось? – осторожно спросила супруга.

– Все плохо! Все вокруг плохо! И виноват в этом только я! – не выдержав, признался Гуров. – Стаc уходить собирается, причем опять-таки я в этом виноват, потому что не сдержался, ляпнул лишнее, а он на меня обиделся, причем не только за себя, но совершенно справедливо. А одна женщина, видимо, всерьез умом тронулась, и тоже из-за меня. Да что же я за человек такой, что со мной всем так трудно?

– Ты самый лучший на свете человек, – тихо и ласково, как обычно говорят с тяжелобольными, сказала Маша, а потом достала плед, укрыла им мужа и, поцеловав его, прошептала: – Отдыхай, Левушка, утро вечера мудренее.

А Гуров, засыпая, подумал, что так и не узнал, что же за постель такая у Савельева, на которой так сладко спится.

Утро было ясным и солнечным, но вот мудрым ли? Выйдя из дома, Гуров как бы со стороны, чужими глазами осмотрел свою машину и пришел к неутешительному выводу, что ее действительно пора менять.

На работе он грустным взглядом окинул их со Стасом кабинет, представил себе, как останется в нем один, и ему стало так тоскливо, что хоть плачь. Он неторопливо разобрал и соединил канцелярской скрепкой все билеты и счета – Крячко на работе так и не появился – и отправился к Орлову. Вид Петра Николаевича ему тоже не понравился – хмурый он был.

– Ну, колись, чем дело кончилось, – предложил Орлов.

Лев Иванович, хоть и не в мельчайших подробностях, но рассказал ему о проведенном им расследовании от начала до конца.

– Да, мерзкая история, – покривился Петр.

Гуров положил ему на стол свой якобы командировочный отчет, и тот, не глядя, смахнул его в урну для мусора.

– Тебе выписана премия в размере оклада, – сообщил Орлов. – А меня уж так благодарили, так благодарили! Хорошо, что не расцеловали – не люблю я эти телячьи нежности.

– А Стаc где? – поинтересовался Лев Иванович.

– В отгулах, где же еще? – ответил Орлов и грустно посмотрел на собеседника.

Тут Гурову стало совсем паршиво, потому что по издавна заведенной традиции человеку перед увольнением давались все ранее заработанные им отгулы, а это значило, что…

– Как дальше жить будем? – спросил Лев Иванович.

– Еще не думал, но так, как раньше, уж точно нет. Только на этом наша работа может закончиться, а вот дружба как была, так и останется. А уж хомут себе на шею ты, Лева, всегда найдешь. Тот же Болотин спит и видит, как бы тебя к себе залучить. Ну а мне и отдохнуть бы пора, не мальчик уже.

– И все это из-за меня, – с горечью сказал Гуров. – Все из-за характера моего проклятого.

– Тебе себя уже не переделать. А если даже сможешь, то это будет уже не Гуров, а так, не пойми что, – объяснил Орлов.

– Как ты думаешь, Стаса еще можно переубедить? – с надеждой спросил Лев Иванович.

– Если он уже жене сказал, то… – Петр только помотал головой.

И он был прав. Мадам Крячко была женщиной с непростым характером, но мужа любила беззаветно и всегда очень переживала, что ее Стасик при Гурове вечно вторым номером выступает, к чему, кстати, сам он относился совершенно спокойно, потому что понимал: ему со Львом Ивановичем тягаться не стоит. Впрочем, каждый из них был по-своему талантлив, но в разных областях. И вот теперь, когда ее мужу представилась возможность работать самостоятельно, да еще за очень большие деньги, она вцепится в него зубами и ногтями, скандалить будет круглосуточно – а это она умела, – но отказаться ни за что не позволит. В ногах будет валяться, рыдать день и ночь, но своего добьется.

– А давай-ка я к Стасу съезжу, – предложил Гуров. – Может, еще не все потеряно?

– Ну, рискни, – пожал плечами Петр Николаевич.

И Гуров, оставив машину на стоянке возле работы, пошел в находившийся неподалеку магазин, которым владел один его знакомый. Купив там две бутылки хорошей водки и закуску, Лев Иванович поймал такси и поехал к Крячко, обдумывая по дороге, как бы ему так выстроить разговор, чтобы убедить друга остаться на прежней работе. Открывший ему Стаc мгновенно понял, с какой целью прибыл Гуров, и только отрицательно покачал головой, показывая, что решения своего не изменит, но в дом все-таки впустил. Лев Иванович прошел вслед за приятелем на кухню и, выставив на стол свои покупки, задал самый главный вопрос:

– Жене уже сказал?

– А что он мне должен был сказать? – тут же возникла в дверях супруга Крячко – со слухом у нее все было прекрасно.

В ожидании ответа Стаса Лев Иванович напрягся, потому что одно только слово Крячко, и все будет потеряно.

– Понимаешь, у Левы и Маши скоро юбилей свадьбы, вот он и решил со мной посоветоваться, как бы получше его отметить, – ответил Стаc. – Только я в таких делах ничего не понимаю, вот он и попросил поговорить с тобой. Как ты думаешь, что лучше: кафе или ресторан?

Услышав это, Гуров чуть ли не заорал от радости, поняв, что шанс на то, что Крячко останется с ним работать, есть. Но одновременно Лев Иванович испытал и жгучий стыд оттого, что сам-то он о юбилее начисто забыт. Да что там юбилей? Он и дату свадьбы вспомнить бы не смог, не говоря уж о том, в каком году она была. Да и какая это была свадьба? Расписались, и все! Да и сделал это Гуров тогда исключительно потому, что заказали его такому киллеру, что шансов остаться в живых не было практически никаких, вот Гуров и решил тогда, что все должно Маше остаться, потому и поженились.

– А ведь и вправду юбилей! – радостно воскликнула мадам Крячко и, будучи не только большим специалистом, но и любительницей устраивать всяческие застолья, тут же перешла на деловой тон: – А насчет ресторана – это вы совсем обалдели! Или миллионерами заделались? Да там же половину своруют! А то, что останется, вы с собой забрать постесняетесь. Нет уж! Если праздновать, то только у нас на даче! Там и воздух свежий, и в речке искупаться можно, и рыбку половить. Вот уж действительно праздник будет! И поместимся мы там все! – но, подумав, ради справедливости добавила: – Ну, пусть не все, так мужиков и в машинах положить можно! А насчет стола и вовсе волноваться нечего – у меня и консервация, и соленья остались! А на горячее можно шашлыки приготовить или пельменей налепить! Выдумали тоже – ресторан!

– Вот ты пойди и прикинь, что да как, а мы пока с Левой тут поговорим, – предложил Стаc супруге.

– А по какому поводу вы пьянствовать решили? – с подозрением спросила хозяйка квартиры, только сейчас увидев и бутылки, и нарезку.

– Да дело мы с Левой одно очень серьезное закончили, вот и решили отпраздновать, – объяснил Стаc.

– Ну, вы уж не особо увлекайтесь, – строго предупредила друзей хозяйка дома и ушла.

Крячко поплотнее прикрыл за супругой дверь и, доставая из шкафа рюмки с тарелками, спросил:

– Что, Лева? Уговаривать пришел? – и начал разливать водку.

– Да нет, просто извиниться. Сволочь я, Стаc! Скотина грубая, бесчувственная, и названия другого для меня нет. Ты прости меня, что я тогда на тебя, и не только на тебя, сорвался. Просто взбесился я, что они себя хозяевами жизни чувствуют, что и Петра, и меня, да и тебя тоже по одному их звонку, сам знаешь, в какую позу поставили. И все ведь нужно было сделать тишком и молчком, чтобы, не дай бог, журналюги не пронюхали! Ну, давай! Только за что пить будем? За твой переход на новую работу?

– За то, что дело закончили, – ответил Крячко и, когда они выпили, продолжил: – Ой, вот только не надо мне говорить, что это в первый раз! Можно подумать, что мы с тобой до этого тишком-молчком ничего не расследовали! Тебя то задело, что это не шишки какие-нибудь, а простые работяги оказались. А еще то, что ты из-за Петра их на место поставить не мог.

– Ты еще скажи, что я с шишками когда-нибудь церемонился и не строил их так, как хотел, – возразил Гуров, сам разливая водку, и пояснил: – Между первой и второй перерывчик небольшой.

– Самой собой! – поддержал приятеля Стаc и, когда они выпили, возразил: – Строил! Но только отвечал за это собственной головой, никого не подставляя. А тут не мог, вот и взбесился. Ну, чем они тебе плохи? Относились уважительно, во всем помочь старались! Да уж за одно то, что они друг за друга горой стоят, их уважать надо.

– Не спорю, это у них есть, – согласился Гуров. – Только вот скажи мне, Стаc, какой цвет лучше: красный или синий? Да не напрягайся ты! Ни один из них не лучше, они просто разные! Вот и мы с ними разные – я сейчас не о тебе, а о себе. Да ладно! Дело прошлое! Они ко мне претензий не имеют, работу я сделал, так что – зад об зад, и разошлись. Это тебе с ними теперь работать, ну да ты и с чертом договоришься, если потребуется. Я-то сразу понял, что они тебя к себе уже пригласили, еще за столом, когда ты сказал, что твоя жена с Натальей Николаевной семенами поделится. Это чтобы твоя благоверная такое сделала? Да она же над ними, как Кощей над златом! Значит, должна быть очень веская причина, чтобы она их от сердца оторвала.

– А я всегда знал, что ты умнее меня, но никогда по этому поводу не переживал, – спокойно отреагировал на это Стаc.

– А я всегда тебе завидовал, – признался Гуров и, увидев обалделый взгляд Стаса, объяснил: – Да! Завидовал тому, как ты умеешь с людьми ладить, а вот мне этого не дано. И предлагаю за это выпить!

– Лева, ты решил сам напиться или меня споить? – уточнил Крячко.

– Напиться, потому что хреново мне так, что сил нет, – тоскливо проговорил Лев Иванович. – Ну, как я без тебя буду? Это же словно мне одну руку отрежут. Сколько же лет мы с тобой вместе проработали? Еще с МУРа.

– Ну, ты еще вспомни, сколько лет ты меня, когда я из района туда пришел, простым опером держал и старшего группы не давал. Вот скажи, чего ты меня тогда мытарил? – с застарелой обидой в голосе спросил Стаc.

– А я помню? – удивился Гуров. – Лет-то сколько прошло! Зато потом! И я тебе спину прикрывал, и ты мне! И ведь из таких ситуаций выпутывались, когда и в живых-то остаться невозможно было. Да, славное было время! Нет, я тебя не уговариваю…

– И не пытайся! – решительно заявил Стаc. – Вот ты скажи, что мы с тобой за все эти годы видели, кроме службы нашей окаянной?

– Да ничего, – согласился Гуров.

– Вот! А что видели наши жены? Ночи бессонные, когда неизвестно, придет утром муж домой или нет? А по госпиталям они сколько возле нас сидели? Да за одно это, за долготерпение их святое, им памятник из чистого золота поставить надо. И если у меня сейчас появилась возможность пожить как человек, на старости лет, я ее не упущу. Квартиру поменяю, машину… Жене шубу норковую куплю! Бриллианты в уши и на пальцы надену!

– Ну, и куда она в той шубе ходить будет? На рынок? А в бриллиантах на грядках копаться? – спросил Гуров и, посмотрев на свет бутылку, удивленно сказал: – Что-то она очень быстро кончилась!

– Давай сюда! – Крячко поставил пустую бутылку возле мусорного ведра и достал из холодильника вторую. – А пусть что хочет, то и делает! В Париж ее свожу!

– А ей тот Париж нужен? – спросил Гуров, открывая бутылку и разливая водку.

– Да пусть хоть посмотрит, а то и была-то только в Болгарии два раза еще при Союзе, а потом? Что она видела? Ну, давай за наших жен! Пусть они будут здоровы и счастливы!

– Поддерживаю! – согласился Гуров и, когда они выпили, продолжил: – Может, ты и прав, а вот я-то один что делать буду?

– К Болотину пойдешь! – утешил товарища Стаc.

– Э нет! – помотал головой Лев Иванович. – Хотел бы, так давно ушел бы. Или меня никогда к себе не звали?

– Звали, и не раз! – подтвердил Крячко.

– Вот! – выразительно сказал Гуров. – И тебя с Петром забрал бы. Потому что куда же мы друг без друга? Помнишь, как нас с тобой тогда уволили?

– Помню! Ты тогда к Южа… Южни… – начал вспоминать Стаc. – Как его фамилия? Хотя какая разница? Так ты тогда к нему устроился и меня с собой взял. А еще и Петру там платили. А за что платили?

– Какая разница? – отмахнулся Гуров. – Главное, что платили!

– Согласен! А потом Петр все переиграл, и нас обратно приняли, как будто ничего и не было.

– Так что не пойду я к Игорю! – решительно заявил Лев Иванович. – Не хочу я под кем-нибудь работать. Он мне, конечно, друг, но все равно не хочу! Я всегда был сам себе голова!

– Скажешь тоже! – хмыкнул Стаc. – Будто Орлов тебя никогда не прикрывал! Вот ты и выпендривался как хотел! А Петр потом на коврах за тебя отдувался!

– А ты вспомни, как мы с тобой его тогда вытащили, – возразил Лев Иванович. – Ведь сняли бы его с позором, если бы не мы. А потом сколько раз Петру плечо подставляли, когда ему совсем худо было?

– Что было, то было, – признал Крячко правоту друга.

– Вот и я о том же, трое друзей нас было, которые всю жизнь вместе держались и этим были сильны, а теперь распалась наша троица. Каждый дальше своим путем пойдет! Ну, давай помянем, что ли, нашу былую жизнь! – предложил Гуров.

– Давай! Только почему так песси-мис-тично? – по складам выговорил захмелевший Стаc. – Мы же не по разным городам разъезжаемся? И все еще живы?

– А ты сам подумай! – предложил Гуров и начал перечислять: – У тебя работы будет невпроворот. Петр в отставку уйдет, будет с внуками возиться.

– Так они у него уже большие, чего с ними возиться? – удивился Крячко.

– Ну, еще какое-нибудь дело найдет. Может, будет мемуары писать.

– Петр? Мемур… Мемуары? – совсем обалдел Стаc. – Это ты хватил!

– А что? Найдет какого-нибудь журналюгу, и тот все запишет как надо. Или Петру рассказать нечего? Да по этим мемуарам сериал можно будет снять длиной в год и даже больше, – заявил Гуров.

– Ну ты чего делать будешь?

– Сначала к родителям съезжу… – начал Лев Иванович.

– Давай за них! Чтобы были здоровы и счастливы! – предложил Стаc.

– Мы за это уже пили, – напомнил не менее его захмелевший Гуров.

– То было за жен! – поправил приятеля Крячко.

– А! Точно! Давай! – согласился Лев Иванович.

– Так чего делать будешь? – стал снова допытываться Стаc.

– Не знаю, я без работы не могу, а работы-то и не будет! – вздохнул Гуров. – Давай за то, чтобы я не у дел не остался!

– Да тебя с руками… – начал было Крячко.

– А я руками не хочу! – пьяно запротестовал Лев Иванович. – Я служить хочу! Но не смогу уже! Скажи, Стаc, почему жизнь такая беспощадная? – почти со слезой спросил он.

– Это просто жизнь, Лева! Давай за нее!

Вот за таким, казалось бы, бессмысленным и пьяным разговором они уговорили и вторую бутылку, а от третьей, припрятанной Стасом, Гуров отказался. Крячко проводил друга до такси, возле которого они распрощались так, словно на войну уходили, причем на разные фронты, даже обнялись, и Лев Иванович уехал. Водитель, очень недовольный тем, что ему попался пьяный клиент, который, чего доброго, мог и машину испачкать, страшно удивился, увидев в зеркале заднего вида совершенно трезвый взгляд Гурова. Лев Иванович был вообще на выпивку крепок, а уж сейчас, когда он был на нервах, она его вовсе не брала, он ехал и думал, сумел он, если не достучаться до Крячко, то хотя бы посеять в его душе сомнение. А вот не менее трезвый Стаc, которого было тоже не так легко свалить с ног, вернувшись домой, всерьез призадумался, а так ли уж верно его решение. И ведь оба, зная друг друга много лет, прекрасно понимали, что ни тот, ни другой пьяным не был. Оба притворялись и дурачили друг друга, но вести по трезвой такой разговор им было бы гораздо сложнее. А вот этот затеянный Гуровым вечер воспоминаний-размышлений мог и должен был напомнить Стасу о связывавшей их троих и выдержавшей все испытания многолетней службе-дружбе, о том, что старый друг – лучше новых двух, о том, что «без друзей меня чуть-чуть, а с друзьями много», и ни за какие деньги этого не купишь, хотя продать, точнее, продаться, можно. Но вот услышал его Стаc или нет, и что он решит, Лев Иванович мог только предполагать, потому что решающее слово оставалось за Крячко.

Увидев мужа, распространявшего вокруг себя стойкий алкогольный запах, Мария обомлела:

– Это еще что за явление? Лева! Как ты мог? При твоей поджелудочной?

– Маша, не ругайся. Я был у Стаса, – сказал Гуров и на вопрошающий взгляд жены развел руками. – Не знаю, хочу надеяться, что он одумается, а уж что получится? Кстати, его жена вовсю составляет меню нашего предстоящего юбилея свадьбы и слышать ничего не хочет ни о ресторанах, ни о кафе. Сказала, что отмечать его мы будем только у них на даче.

– Ты об этом помнишь? – ошеломленно воскликнула Мария. – Ты, который даже о собственном дне рождения вспоминаешь только тогда, когда я тебе его в ежедневник сама запишу? Нет, ни за что не поверю. Скажи честно, Стаc напомнил?

– И куда же мне от вас, таких умных, деваться? – вздохнул Лев Иванович.

Он прошел в спальню, переоделся и лег – ужинать не хотелось, хотя из принесенной им нарезки и наспех собранной Стасом закуски они почти ничего не тронули. Мария, понимая, что спать ей предстоит в зале, забрала из шкафа постельное белье и заранее отнесла его на диван, чтобы потом не будить мужа. Она прекрасно, еще лучше, чем сам Гуров, понимала, насколько они со Стасом нужны друг другу, как неразрывна эта многолетняя дружба, и теперь сильно переживала и за мужа, которому без Крячко, этой его третьей руки, придется нелегко, и за себя, потому что с уходом из их жизни Стаса она обязательно должна будет измениться, причем еще неизвестно, в какую сторону.

На следующий день, придя на работу и безрадостно обозрев безлюдный кабинет, Гуров пошел к Орлову. Похоронный вид секретарши его несколько озадачил – он считал, что хуже, чем есть, уже быть не может. В приемной ждали своей очереди на доклад к начальству сотрудники управления, причем по делам, и отнюдь не частным, как у него, и Гуров хотел повернуть назад. Но секретарша по внутреннему телефону сообщила Петру Николаевичу, что к нему Гуров, и, положив трубку, вздохнула и сказала:

– Проходи, Лева.

Гуров удивился и вошел. В кабинете, кроме Орлова, находился еще и Крячко, причем оба сидели с самым траурным видом: Петр Николаевич у себя за столом, а Стаc – за столом для заседаний. «Зря я вчера старался, – тоскливо подумал Лев Иванович. – Значит, ничего не вышло, и Стаc все-таки уходит». Он присел с другой стороны стола, напротив Крячко, и тоже понурился. Никто не решался нарушить стоявшую в кабинете тишину, и Гуров, вздохнув не хуже секретарши, поднял голову. И тут он увидел, что у Стаса в глазах черти водили хоровод, и он с трудом удерживался от смеха.

– Та-а-ак! – протянул Гуров самым грозным тоном, хотя сам был готов от радости пуститься в пляс. – Разыграли, значит! И ты остаешься!

– Да остается он! Остается! – весело подтвердил Орлов.

– Стас! Гад ты такой! Я тебе говорил, что однажды убью? – вскакивая, спросил Лев Иванович. – Так вот этот миг и настал! Трепещи!

– Младшенького завсегда обидеть просто, – со слезой в голосе сказал Крячко и тоже встал.

– Моли о пощаде, несчастный! – воскликнул Гуров, бросаясь к Крячко, а тот соответственно от него.

Несколько минут Лев Иванович гонялся за Стасом вокруг стола, и выражения, употребляемые им при этом, категорически противоречили хорошему тону и полученному им в детстве воспитанию. Наконец Орлов положил беготне конец:

– Ну, ладно вам! Что вы, словно дети малые? Два офицера, полковники-важняки, а ведете себя как путана переулочная! Что вам, делать нечего? Так вот! – Он подвинул им папку.

– У нас опять что-то горит? – спросил, остановившись и стараясь восстановить дыхание, Гуров.

– А когда у нас не горело? – удивился Петр Николаевич. – Покой нам только снится! Марш работать.

Гуров и Крячко вышли, конечно, не обнявшись, но с такими счастливыми выражениями лиц, что офицеры, которые не могли не слышать доносившиеся из кабинета топот и голоса, только недоуменно переглянулись, впрочем, удивлялись они недолго, потому что о дружбе этой троицы в управлении давно уже слагали легенды.

Вечером Лев Иванович пришел домой не только радостно-возбужденный – его лучезарное настроение не могло испортить даже порученное им Петром Николаевичем очень пакостное дело – да и когда у них другие были? – но и с букетом цветов.

– Маша! Стаc никуда не уходит! – улыбаясь, сообщил он супруге и вручил цветы.

– Нужно будет обязательно записать на память, что у нас появился новый семейный праздник – День возвращения блудного Стаса, – пошутила Мария, погружая лицо в большой букет своих любимых роз. – Пойду их в воду поставлю.

– Что у нас на ужин? – спросил Лев Иванович по дороге в кухню, принюхиваясь к витавшим там запахам и пытаясь угадать, что это будет на сей раз – кулинарка из Марии была та еще. – Учти, я готов съесть мамонта.

– Извини, мамонтятину в магазин не завезли, так что обойдешься курицей, – ответила, вернувшись, жена.

Ну, курица была уже опробованным вариантом, и от нее неожиданностей ждать не приходилось, потому что уж ее-то приготовление Маша освоила. Накладывая супругу в тарелку тушеную курицу с гречневой кашей – ничего жареного в доме с некоторых пор не водилось, – Мария сообщила как бы между прочим:

– А у меня тоже новость есть.

– Новую главную роль дали? – поинтересовался Гуров – других Марии уже давно не предлагали.

– Нет, машину купила, – небрежно ответила супруга.

Курица тут же встала Льву Ивановичу поперек горла, и он тяжело закашлялся, а потом, выпив участливо поданной женой воды, хрипло, а главное, жалобно спросил:

– Машенька! Зачем тебе машина? Из тебя же водитель – никакой?

– Буду ездить на работу, на рынок, да и вообще пригодится, – легкомысленно ответила она. – Твоя того и гляди сломается, вот и будем тогда на моей ездить.

– О боги! – покачал головой Лев Иванович. – Кредит взяла! Ну, и сколько же мы будем за него расплачиваться? – Жена в ответ пожала плечами. – Ну, показывай, что приобрела, – обреченно попросил он.

– Пошли покажу, она во дворе стоит, – позвала Маша, и он подошел к окну, которое выходило во двор.

Возле подъезда стояла маленькая красная двухдверная букашка, и Лев Иванович с огромным облегчением вздохнул – все-таки это их не разорит, но не удержался и язвительно спросил:

– Ты что, на корриду собралась?

– Какую корриду? – удивилась жена.

– А это разве не твоя, – он показал на красную машину.

Но тут из подъезда выбежала девушка, села в нее и уехала. А вот озадаченный Гуров принялся осматривать стоянку во дворе в поисках другой новой подходящей машины, но ничего не нашел и, повернувшись к жене, хмыкнул:

– Кажется, ее уже угнали.

– Да вот же она стоит, – не удержавшись, Мария ткнула пальцем, и Лев Иванович, проследив за направлением, куда указывал перст, наконец-то увидел новое приобретение жены – это был огромный белый джип.

– Это что? – потрясенно спросил он.

– «Lexus LX-570», – спокойно ответила Мария и, чуть нахмурившись, начала перечислять, словно урок отвечала: – Объем 5,7 литра, полноприводный, коробка-автомат, навигатор, мультимедийная система, спутниковая сигнализация, подушки безопасности, четыре кондиционера… Да, и еще кожаный салон! – радостно закончила она. – Кажется, все! Ничего не забыла! Или… – она засомневалась, пытаясь что-то вспомнить.

– Та-а-ак! – уже второй раз за день грозно протянул Гуров, потому что понял, что к чему. – Купила, значит! Не морочь мне голову, дорогая! Сибиряки тебе машину подарили! Не получилось мне подсунуть, так они его тебе всучили!

– Почему это всучили? – возмутилась Мария. – Я его сама, между прочим, выбирала! Если будешь себя хорошо вести, дам покататься, а доверенность на тебя уже готова!

– Ну, паразиты! – не сдержался Гуров.

– И никакие они не паразиты! – обиделась жена. – Нормальные русские мужики! – и демонстративно вышла из кухни.

– Да я к нему близко не подойду! – крикнул ей вслед Лев Иванович и тяжело вздохнул, поняв, что его, как выражался Степан Алексеевич, объехали на вороных.

Прошел год. Все это время Орлов, Гуров и Крячко по мере сил старались навести хоть какой-то порядок в том огромном бардаке, что творился в России. Стаc, несмотря на отказ возглавить службу безопасности Савельева, сумел сохранить и с этой семьей, и с друзьями-компаньонами Николая Степановича самые теплые отношения, чему немало поспособствовала его жена. Она, щедро поделившаяся с Натальей Николаевной и семенами, и советами по выращиванию разной разности, накрепко подружилась с Савельевыми на этой почве, да и по характеру, привычкам и взглядам на жизнь они были очень схожи. Великое счастье, что юбилей свадьбы Гуров и Мария очень весело отметили на даче Крячко еще до того, как его жена узнала, что это именно из-за Льва Ивановича и Орлова ее муж отказался от такой денежной и по сравнению с его службой безопасной работы. История умалчивает о том, что она высказала Стасу, но вот к Гурову и Орлову она с тех пор стала относиться с большой настороженностью – мало ли чего еще от них можно ожидать.

Григория в первую же ночь удавили в ИВС, чему Лев Иванович совершенно не удивился, потому что и так знал, что этим кончится. Лариса была помещена в психиатрическую больницу с весьма призрачной перспективой когда-нибудь выйти оттуда. Как выяснили врачи, у нее с самого детства была вялотекущая шизофрения, которая в зависимости от жизненных обстоятельств то обострялась, то стихала, а уж откуда она взялась, выяснить было невозможно. Но решающий удар по ее психике нанес действительно Гуров, сказав ей, что она никогда больше не увидит своих детей. Все, в том числе и врачи, в один голос уверяли Льва Ивановича, что он тут ни при чем, и финал со временем был бы таким же и без его участия, но вина за этот случай так и осталась лежать тяжким грузом на его душе.

Шалые остались в Америке, и дети вместе с ними. Лев Иванович не выяснял, что и как было сделано, но Тамара с Геннадием стали детям приемными родителями и дали свою фамилию, а родство малышей с Николаем Степановичем осталось в прошлом, даже никаких документов об этом не осталось. Савельев купил им в Америке дом, и сибиряки ежемесячно перечисляли на их счет вполне приличные деньги, на которые можно было, не роскошествуя, конечно, вполне достойно жить. Короче, все разрешилось к всеобщему удовлетворению всех заинтересованных сторон, кроме Ларисы, конечно, но о ней никто и не вспоминал, и вся большая семья Савельевых жила дружно и счастливо.

И вот, совершенно неожиданно, одним погожим летним днем Стаc с самым хитрым видом, который не мог не заинтересовать Гурова, появился на работе. Под угрозой немедленного расстрела на месте Крячко признался, что они все, понимай, семьи Гурова и его собственная, приглашены в дом Савельева на торжества по случаю крестин дочери Николая Степановича Натальи.

– Так Светлане же сорок! – воскликнул Лев Иванович.

– Да, но вот рискнула. И, как видишь, удачно.

– Ну, то, что ты туда поедешь, это естественно, но вот мы с Машей будем там не ко двору, – решительно отверг приглашение Гуров.

– Или мы едем все вместе, или не едет никто! – категорично заявил Стаc.

– Это шантаж? – вкрадчиво поинтересовался Лев Иванович.

– Да, самый наглый и неприкрытый, – охотно подтвердил Крячко.

– Черт с тобой! Поедем!

Сборы в тот день в доме Гурова были долгими. И вовсе не потому, что Мария бесконечно перебирала наряды, решая, что бы получше надеть, а потому, что они спорили до хрипоты, на какой машине ехать. В конце концов, было решено, что поедут они на новой машине, но за руль сядет Мария – ей же она принадлежит, ей автомобиль и вести.

Мария, потренировавшись за год, вела машину довольно уверенно, при виде какой-либо помехи руль не бросала, глаза не зажмуривала и не визжала, как это частенько бывает у женщин. Гуров же сидел рядом с женой как на иголках, готовый в любую минуту перехватить руль, если она не справится сама. Когда они подъехали к дому Савельева, Лев Иванович чувствовал себя как выжатый лимон и мысленно поклялся, что обратно в город он поедет с Крячко, пусть даже в багажнике, но с Марией, когда она за рулем, больше в одну машину не сядет.

На столь тожественное событие к Савельевым съехались все. Женщины из числа гостей сгрудились вокруг лежавшей в пеленках малышки и хором сюсюкали-агукали, в общем, вели себя соответственно случаю. Женщины из числа хозяек суетились, мечась между кухней и столовой, и даже Олеся, забыв о своем новом статусе, носилась вместе с Галей в их числе. Мужчины же в ожидании застолья собрались поодаль и с легкой усмешкой наблюдали за этой суетой.

– Ну вот, – напомнил Погодину Стаc. – А ты говорил, что тебе с Гуровым детей не крестить.

– Так жизнь – штука непредсказуемая. Ты вот тоже собирался к нам работать пойти, уже все твердо решил, а потом отказался. Гуров от машины как черт от ладана шарахался, а теперь ничего, ездит.

– Только сегодня и только в качестве пассажира, – поправил Погодина Лев Иванович. – А скажите мне, люди добрые, как вы додумались джип купить? Или не сообразили, что такая машина не для женских рук?

– На что Машенька пальчиком показала, то и купили, – объяснил Александр.

– А переубедить ее нельзя было? – язвительно поинтересовался Гуров. – Пусть бы это был какой-нибудь навороченный седан! А то она на джипе ездит, а я по вашей милости за нее постоянно переживать должен.

– Води сам, – невозмутимо предложил Леонид Максимович. – Доверенность на тебя мы прямо в день покупки оформили.

– Принципы не позволяют! – заявил Гуров.

– Ну, так ты либо крест сними, либо трусы надень, – усмехаясь, посоветовал Виктор.

– Да на вас самих креста нет после того, что вы сделали, – раздраженно буркнул Лев Иванович.

– Обижаешь, Гуров, – рассмеялся в ответ Погодин и вытащил из-под рубашки массивный золотой крест. – Мы люди православные! Нормальные русские мужики!

Content

Николай Леонов, Алексей Макеев
Гуров не церемонится