Виль Липатов

«Дом на берегу»

(очерки)

ПОПРАВКА К ПРОГНОЗУ

С мальчишеских лет его тянуло к воде; тяга была такой непреодолимой, что он старался жить только на Оке, как можно ближе к речке. Усталый, раздавленный очередной неудачей или бунтующий, он садился на кромке берега, подпирал крупную голову руками… Мир существовал в молчании и неподвижности черной ночи, только окские струи двигались, поплескивали, позванивали, словно кто-то задевал пальцем гитарную струну…

Спало государство Российское. В душных, курных избах на полатях или холодных полах, за семью замками купеческих деревянных крепостей, за гераньками мещан, за швейцарскими галунами, охраняющими покой вырождавшихся, взвинченных до эстетствующего или либерального истерического крика дворянчиков.

Спал в каменных подвалах, уронив тяжелые кулаки, молодой и еще не совсем понимающий самого себя пролетариат. Ночами на конспиративных квартирах приглушенными голосами спорили люди в темных косоворотках и снимали с гектографов влажные листы: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

Миллионы людей, сотни поколений, фараоны, ремесленники и крестьяне втягивали голову в плечи от страха, когда поднимали взор к небу — мерцающим планетам и звездам, таинственному Млечному пути, похожему на гигантское древо жизни и смерти. Они боялись неба. Сидящий на берегу Оки молодой еще человек просто и спокойно, как на землю, которую надо пахать, боронить и засевать, смотрел на бездонное небо. К. Э. Циолковский, умея мысленно раздвигать до бесконечности небо, крепко стоял на ногах в кабинете ученого.

О, эти губернские дома российских интеллигентов чеховско-гаршинского склада! Без ковров и портретов царствующих особ, без резьбы и лака на мебели — долго они будут жить, ибо на дверях многих таких домов теперь прибита табличка: «Здесь жил и работал…» В доме на Оке — жесткие деревянные кровати, сосновый стол, полотняные занавески, комод, плоский и незатейливый… Спине от волнения холодно, когда вспоминаешь, где ты еще видел такой дом, почти такой, доведенный до верха аскетизма.

Ульяновск! Целесообразно пустые комнаты, верх роскоши — рояль, верх украшательства — вырезанная лобзиком из фанеры Александром Ульяновым хлебница и, наконец, детская, где вместо игрушек — деревянные чурбачки. Здесь родился В. И. Ленин — человек, который, не будучи математиком, внесет поправочные коэффициенты чуть ли не во все математические реалии Земли и космоса…

Похожий на Менделеева, и на Тимирязева, и на Чайковского одновременно, а больше всего на самого себя, Константин Эдуардович Циолковский как ученый соединяет конкретные научно-технические исследования с глобально-масштабным мышлением космического навигатора, но и его смелое воображение все-таки не мешает возникновению, может быть, единственной, но серьезной ошибки.

Он исповедально пишет: «Основной мотив моей жизни сделать что-нибудь полезное для людей, не прожить даром жизнь, продвинуть человечество хоть немного вперед. Вот почему я интересовался тем, что не давало мне ни хлеба, ни силы. Но я надеюсь, что мои работы, может быть, скоро, а может быть, в отдаленном будущем принесут человечеству горы хлеба и бездну могущества…»

Какая высота духа, самоотверженность, подвижничество и… одиночество! Увы! Это часто бывает в чрезвычайно малонаселенной стране гениев.

Одинокий, как всегда одинокий, Константин Эдуардович Циолковский заканчивает строительство аэродинамической трубы, из таких в двадцатом веке станут подниматься в небо все летательные аппараты тяжелее воздуха. Труба не вмещается в самую большую комнату деревянного дома, изобретатель выбрасывает из комнаты мебель и переселяется жить на веранду — дело происходит зимой, отец мировой космонавтики спит на самодельном верстаке, головой к дверям, о которых космонавт Алексей Леонов много десятилетий спустя скажет: «Разные двери вели нас в космос, но без этой мы бы никуда не вышли…» А в утренний час Константин Эдуардович пьет из чашки с надписью: «Бедность учит, счастье портит!» Не слишком ли пессимистично для человека, который с самим собой наедине знает: люди не останутся вечно на Земле.

Какое счастье отвергает гений? Да то самое, что прет в глаза сразу за окнами, где счастье — это жратва, тряпки, особняки, чины и могущество столоначальников. Гений еще не может раздвинуть так широко окна своего кабинета, чтобы увидеть такой же бездонный, как небо, простор человеческого существования, открывающийся перед первой в мире социалистической революцией. Жизнь такова, какой видится из окна…

До гнева и отвращения не любящий «актерской» популярности, всегда, однако, окруженный людьми с блестящими от мечты глазами, стремительно проходит к знаменитому отныне броневику Владимир Ильич Ленин — человек естественно и открыто земной, и еще раз земной и поэтому, на взгляд, далекий в эти минуты от неба. Миру еще не известно, что человека в рабочей кепке несколько лет спустя назовут «кремлевским мечтателем», а потом на деле окажется, что самые романтические и фантастические его мечты станут нашими буднями.

Потеряв еще в детстве слух, Константин Эдуардович — Циолковский больше видит, чем слышит, так как слуховой аппарат купить было не на что — деньги уходили на эксперименты. Пришлось самому, потеснив главное дело жизни, изобрести жестяную трубу для усиления звука. Работа была, как всегда, блестящей, математически безукоризненно рассчитанной и физически обоснованной, но она родила горькие безысходные слова.

— Труба — это единственное мое изобретение, — сказал Константин Эдуардович, — которое принесло пользу людям, да и то одному человеку…

Формула Циолковского, на которой построено все ракетное воздухоплавание, так же гениальна и проста, как формула Эйнштейна. Она опережает свое время на десятилетия и столетия, но, вычерчивая последний знак формулы, Основоположник видел неустанное и плавное движение любимой Оки, мещан в рыжих тулупчиках и едва слышал звон колоколов. Медленно ползли рассохшиеся дроги нищей и безграмотной, богомольной и пьяной, тюремной и казенной России. Тащились по грязи и крови, тащились со скрипом и стоном, в которых только очень чуткое и всеслышащее ухо другого гения могло уловить будущий залп «Авроры».

И опускались руки Основоположника, и глаза застилал туман, и минутами не верилось, что формула живет и будет жить. Спасало единственное, похожее на прощание, слабое от отчаяния: «А все-таки она вертится!» И, наверное, в такой вот час, когда в тумане скрывалась Ока, когда было холодно и когда нудно скрипели рассохшиеся полы, когда не было денег на сахар, хотя жена скрывала скудность, весной 1917 года на странице научно-фантастической повести «Вне земли» написалось: «Первый полет в Космос произойдет в 2017 году…»

Тогда же Владимир Ильич Ленин, стоя на броневике, объявил миру, что рабочих и крестьян России не устраивает парламентарная республика, а только республика Советов… Стрелки Мировых Часов были переведены, чтобы время сверялось по первой в мире социалистической революции.

Понял ли это Константин Эдуардович в те дни — кто может теперь сказать? Но вот дату — 2017 год — на другую не исправил все-таки, дал сто лет впрок человечеству для того, чтобы подняться в космос. Великий фантаст за столом и в мастерской, он не верил, что могут произойти чудеса с медленно и скрипуче двигавшимися дрогами старой России.

…За окнами вместо рыжих тулупчиков шли серые шинели и матросские бушлаты, исчезли керосин, соль и хлеб, дрова и спички — независимо от этого с чертежей и со страниц книг Основоположника брали старты ракеты с косматыми хвостами и невесомо парили над самыми высокими облаками металлические дирижабли, неподвластные ветрам. Писалась Книга Воздухоплавания на все тот же — две тысячи семнадцатый год.

А время?

Время на новых и стремительных часах Революции, предсказанной и руководимой Владимиром Ильичей Лениным, перестает быть только физическим понятием: пришли к власти те, кто был никем, чтобы стать всем. В это надобно еще раз и повнимательнее вдуматься: стать всем… Всем! Не наркомом или шахтером, не директором фабрики-кухни или связистом, а всем — вот сущность народовластия! «Пришпоренное» революцией время, ставший всем пролетариат и его вождь, Владимир Ильич Ленин, хорошо видели, понимали, слышали, знали.

«Калужский сиделец», названный так одним из его ближайших друзей, аскет по природе, сущности и прожитой жизни, ученый со всеми атрибутами гения, Константин Циолковский продолжает существовать наедине со своим, добротно пропаханным и забороненным знанием небом. Могло бы ему, человеку, успевшему за долгие десятилетия жизни сделать только одно полезное изобретение, да и то для одного человека, могло ли ему прийти в голову, что голодная и терзаемая со всех сторон врагами Республика следит за ним бдительным оком пролетариата, ставшего всем для всех…

Пока еще не описано достаточно ярко впечатление, которое произвело на привыкшего к одиночеству и считавшего его нормой Константина Эдуардовича Циолковского появление в калужской обители эмиссара Владимира Ильича Ленина, одного из соратников вождя — Федора Николаевича Петрова.

Это был ноябрь 1921 года. Сибирь, Забайкалье и Дальний Восток, Средняя Азия еще охвачена огнем войны, звенит от раннего в тот год мороза пустопорожняя земля, в чанах для асфальта ночуют тысячи беспризорников, сирот войны и революции, паровозы молчат, дети и женщины вместо хлеба едят костру. Ноябрь 1921 года — это ведь только четырехлетие Советской власти.

Не знаю, мог ли Федор Николаевич Петров отличить на небе созвездие Близнецов от созвездия Рака, но, познакомившись поближе с Константином Эдуардовичем Циолковским, выслушав его рассказы и увидев грустное лицо одинокого человека, понял главное. Понял как человек, ставший всем для того, чтобы знать, кто нужен революции. С чистой совестью, радуясь тому, что слова Ильича вновь оказались пророческими, он передал Константину Эдуардовичу напутствие Ленина: «Вы ему обязательно увеличьте субсидии для работы. Обязательно! В его руках — ключ к будущему нашей ракетной техники. Космос? Замечательно!»

Точно известна и описана реакция Константина Эдуардовича Циолковского на признание его работ Владимиром Ильичем Лениным. Он воспринимает это признание как чудо, чудо такого порядка, которое с людьми его типа происходит раз в тысячелетие, а может быть, и за всю писанную историю. Как свежи еще в памяти человечества Галилей, Джордано Бруно, Лев Толстой! Пытали, сжигали, отлучали от церкви… Удивление — вот что вызывает историческое событие в деревянных стенах небольшого калужского дома. Удивление и — конечно! — радость. Ведь предписаны и даже увеличены субсидии для продолжения работ. Мало того, немедленно после визита Федора Петрова по настоянию Владимира Ильича решением Малого Совнаркома Циолковскому Константину Эдуардовичу «в виду особых заслуг изобретателя… в области научной разработки вопросов авиации… устанавливается пожизненная пенсия… 9 ноября 1921 года».

Придавая своим ракетам скорости почти световые, Константин Циолковский знает об «эффекте времени» Эйнштейна, но он до сих пор не догадывается, что выстрел «Авроры» надо принимать обязательным поправочным коэффициентом, и только легкое предчувствие счастливых перемен охватывает его на глазах у покорной и тихой Оки.

Жизнь не захотела и не могла ждать, пока великий Циолковский внесет поправочный коэффициент — «Советская власть» — в ряды своих сверхмудрых формул. Крепкая мозолистая рука пролетариата все чаще и чаще стучит в деревянные ворота того домишки, при виде которого американский космонавт Томас Стаффорд отказался верить очевидному. Он так и сказал, как только вошел в кабинет Основоположника, пославшего его в космос: «Не верю, что в такой убогой обстановке могли родиться такие великие идеи!»

Жизнь властно стучится рукой пролетариата в двери «Калужского сидельца». Институты, заводы, изобретатели-одиночки, государственные деятели, пионеры — им все охотнее и охотнее открывает двери узкая, тонкая, сухая, но очень сильная рука, привычная к металлу и камню… Прядет восьмой десяток лет жизни судьба-ткачиха, а на берегу Оки слышен звон металла, все более веселый, молодой и приветливый. Помолодение Константина Циолковского с приходом Советской власти признают все биографы и исследователи. Но можно точно назвать день, когда великий калужанин был предельно молод и завидно счастлив. Это было 1 мая 1935 года, когда на всю Красную площадь прозвучали записанные на пленку его слова:

— Уверен, что многие из вас будут свидетелями первого заатмосферного путешествия!

Сказать так — значит быть уверенным, что дело всей твоей жизни претворяется в плоть на твоих глазах. Сказать так — значит внести новый исторический поправочный коэффициент в свои расчеты. В данном случае можно назвать даже численное выражение поправочного коэффициента. Не через сто лет, не в 2017 году, как вначале рассчитывал Основоположник, а всего через сорок советских лет, в 1957 году, советская ракета вывела на космическую орбиту первый искусственный спутник Земли. Выигрыш — целых шестьдесят лет. Тех самых лет, отсчет которых ведется и будет вестись уже по календарю Великой Октябрьской социалистической революции.

ТОЧКА ОПОРЫ

О нем надо писать не рассказ, не повесть, не роман, а очерк. Именно очерк, чтобы разобраться в том, что сейчас происходит на нашей теплой и круглой земле. Поставить точки над «и», разместить акценты, развеяв дымку предположений, выявить невыявленное и все это сжать тугой пружиной обобщения.

А он сидит передо мной и курит вторую папиросу… Да, вторую папиросу! Видимо, все-таки чуточку волнуется, хотя он слишком крупный и сильный человек для того, чтобы волноваться в обычном смысле этого слова. Не могут же у него — черт возьми! — вздрагивать от волнения руки, прерываться дыхание, краснеть лицо. Это не такие руки, не такие легкие… Вот выкурить подряд две папиросы — это он может!

— Архимед! — улыбается он. — Великий Архимед… Чепуха какая-то получается! Если хочешь знать, гениальный Архимед был несчастным человеком!

— Архимед?!

— Угу, Архимед… — спокойно подтверждает он. — Я могу это доказать его же словами: «Дайте мне точку опоры, и я поверну землю!»

Он поднимается, медленно проходит из угла в угол комнаты, высокий, крутоплечий, с копной белокурых волос на гордо посаженной голове.

— Ты слышишь в словах Архимеда гордую силу человека! — задумчиво продолжает он. — Конечно, но… Ты попытайся услышать в них и другое. — Тут он останавливается, пристально смотрит на меня, но не видит, так как всматривается в другое. — Мальчишкой я жалел Архимеда! — с медленной улыбкой говорит он. — Мне представлялось, как Архимед стоит на возвышенности, как ветер раздувает его тунику, седые всклокоченные волосы. Глаза Архимеда устремлены вдаль, руки подняты к небу. Восклицая: «Дайте мне точку опоры!» — он с тоской глядит на холмистую равнину, печальный, одинокий, такой маленький на большой земле…

— Легенда! — говорю я. — Легенда этот вопрос трактует совсем в ином аспекте. Будет тебе известно, легенда…

— Мне пет дела до легенды! — неожиданно сухо перебивает он. — Мы сами создаем легенды и сами верим им!

— Вот уж… — говорю я, а сам пораженно смотрю на него: он так сказал о легенде, что…

— Ого-го! — говорю я.

— Но — так! — отвечает он.

У него, у Бориса Кочергина, длинный титул: «Бригадир бригады коммунистического труда, инициатор областного движения за пересмотр норм выработки, председатель заводского комитета по рационализации и изобретательству». Он — величество. Только в отличие от русского императора, не «Его императорское величество!», а «Его Величество рабочий класс!».

— Я понимаю тоску Архимеда по точке опоры! — задумчиво продолжает Борис Кочергин. — Чувствовать силы для свершения и не мочь свершить — одна из великих трагедий жизни! Ты перебери всю литературу прошлых столетий и увидишь, что трагедия ее героев в невозможности свершать.

Он опять смотрит на меня и опять не видит.

— Мне думается, — говорит Борис, — что счастье человека заключается в возможности свершать. Потому я и слышу в словах Архимеда не только гордую силу человека, но и тоску по несуществующей точке опоры.

Сказав это, он садится на место, вынимает пачку папирос, чиркает спичкой. Это уж будет третья папироса, которую выкурит он с тех пор, как пришел ко мне. Три папиросы — это много для него, и я настораживаюсь.

— Интересно, интересно, — говорю я. — Дальше?

— Пожалуйста! — улыбается он и пожимает плечами. — Мне хочется узнать, отчего ты думаешь, что я не все сказал.

— Папироса… Третья папироса! Когда человек собирается бросать курить, но выкуривает три папиросы…

— Ясно! — серьезно и тихо говорит он. — Я буду продолжать… Точка опоры, оперевшись на которую можно повернуть землю, есть…

— Так, так! — тороплю я его. — Точка опоры, оперевшись на которую можно повернуть землю, это…

— Советская власть…

…Мы некоторое время молчим. То есть я по-прежнему сижу и смотрю на него, а Борис опять ходит из угла в угол комнаты, заложив за спину руки.

— Вот так! — наконец говорит он. — Тут есть, по-моему, зернышко для раздумий о том, каким должен быть человек коммунистического общества. Тут есть что-то. Определенно есть!.. Ты пощупай-ка эту мысль. Может быть, хватит для затравки… А я, брат…

— А ты?

— А я, брат, пойду на работу… Мне сегодня в третью смену! Будь здоров!

— Будь здоров, Боря!

Он уходит, черт белобрысый, а я остаюсь наедине с теми мыслями, которые он оставил для завтрака и советовал «пощупать». Наговорил кучу отличных мыслей, поймал меня на крючок и пожалуйста: «А я, брат, пойду!.. Мне сегодня в третью смену!» Хорошо, что хоть ни на концерт художественной самодеятельности!

«Свин белобрысый! — ворчу я. — Если бы ты знал, как мне трудно ставить акценты, точки над „и“, сжимать тугую пружину обобщения!» Черт возьми, если бы он знал это, он бы не ушел так скоро, не завел бы разговора за полчаса перед своей третьей сменой. Но он не знает, что мне обязательно нужен собеседник для того, чтобы четко и точно мыслить. Один я, честное слово, не способен до конца довести ни одной мало-мальски путной мысли, а уж о пружине обобщения и говорить нечего — ее я могу сжать только на глазах собеседника.

Мне нужен собеседник. И я нахожу его… Это высокий черноволосый человек с немигающими строгими глазами. Зовут его Павел Павлович, работает он редактором одной газеты, ему сорок три года. Я мысленно беру Павла Павловича за руку, привожу его в свою комнату, сажаю на стул и говорю: «Начнем беседовать, Павел Павлович! Войдите в мое положение — я не могу настроить без вас эту самую пружину обобщения!»

Потом я начинаю думать о Борисе Кочергине. Сначала я думаю о нем так, как думает всякий человек о друге, который у него только что побывал в гостях, — о том, как интересно разговаривать с Борисом, какой он умный, начитанный, грамотный; какой отличный партнер в преферанс, прекрасный товарищ по рыбалке и охоте.

Потом — простите! — я начинаю думать о Борисе профессионально, то есть так, как может думать человек, который собирается написать о нем очерк, сжатый тугой пружиной обобщения. Я раскладываю Бориса — еще раз простите! — по полочкам и ящичкам сюжета, композиции, авторского отступления, портретной характеристики, психологического анализа и конфликта. «Вот! Хорошо! — думаю я. — Так и сделаю! Так и поступлю!»

На одну из полочек я положу титулы Бориса, на вторую — бережно опущу факт о том, что он учится заочно на четвертом курсе политехнического института, на третью — благоговея, поставлю цифру годовой экономии, которую дали заводу изобретения и рационализаторские предложения Бориса, на четвертую полочку, не дыша, положу документ, подтверждающий, что Борис Кочергин сам, по собственной воле и желанию, попросил дирекцию завода увеличить норму выработки, ибо старая норма была препятствием для движения вперед.

В ящичек конфликта я туго забью трудный спор Бориса с напарником по станку, который не хотел увеличения нормы и насмешливо говорил Борису: «Славы ищешь! В президиумах хочешь сидеть!»; в ящичек сюжета опущу любовь Бориса к машинам и природе, которая будет двигать повествование по дебрям психологического анализа.

После этого мне останется стянуть все это пружиной обобщения, расставив точки над «и». Вот это и есть самое трудное из того, что мне предстоит сделать. Тут-то и придет мне на помощь Павел Павлович, сидящий в кресле.

— Павел Павлович! — с вызовом обращаюсь я. — Вот что есть на полочках, вот что содержится в ящичках… Что вы скажете, строгий редактор, если я назову очерк «Человек будущего».

— Немедленно переменю заголовок! — сухо отвечает он. — Свойственный писателям перехлест, желание выдать обычное за нечто необычное, излишняя торопливость…

— Стоп, Павел Павлович! — пугаюсь я. — Секундочку… Поймите, что в очерке все необычно!

— Чепуха на постном масле… В вашем очерке нет ничего нового, а уж говорить о необычном… — Он усмехается и начинает загибать пальцы: — Ваш герой рационализатор… В области семнадцать тысяч рационализаторов! Ваш герой учится на четвертом курсе… На машзаводе есть цех, где все учатся. Ваш герой попросил увеличить норму выработки… На том же заводе это приняло массовый характер! Ваш герой любит технику и природу… Смешно было бы, если токарь не любил бы технику, а сибиряк — природу!

Нет! Нет! — энергично говорит он. — Что-то у вас не того не этого самого! А уж заголовок… Вычеркну!

— Борис Кочергин — это человек будущего! — восклицаю я. — Поймите, Павел Павлович!

— Если вы меня позвали для серьезного разговора, — говорит он, — то извольте говорить серьезно! Коли нет — у меня три нечитанных передовых статьи!..

Вот ведь что говорит этот строгий Павел Павлович, редактор. Он не только говорит, но и смотрит на меня строгими глазами из-под выпуклых очков: «Давай, дескать, доказывай, убеждай!» И я чувствую, что приходит пора браться за тугую пружину обобщений, скручивать ее, наполняя потенциальной энергией полемики. И только теперь я начинаю «щупать» мысль, которую оставил мне на прощанье Борис Кочергин. «Может быть, этого тебе хватит для затравки!» — сказал он.

Пожалуй, хватит! По крайней мере, вполне достаточно, чтобы повести борьбу с Павлом Павловичем, подкрепляя «затравку» цитатами и фактами, парадоксами и сравнениями, эпитетами и недомолвками. В сражение с Павлом Павловичем надо взять Бориса Кочергина — его мысли, одежду, молодую жену, друзей, сверловщицу из второго цеха, которая влюблена в Бориса. Придется пойти на Павла Павловича в штыки, так как поиски истины — это разведка боем.

Итак, наша тема «Будущее в настоящем». Итак, нам надо выяснить, какие черты облика Бориса Кочергина годны для коммунистического завтра, и есть ли он, Борис Кочергин, уже человек будущего, и что произойдет с ним при коммунизме, и как он войдет в него, и с чем он войдет в него.

Итак, начинаем!

26!

Хочется, чтобы вы подумали об этой арифметике, Павел Павлович, чтобы вы, вообще, поразмыслили о числе 26, которое стало теперь для нас необычным. Хочется, чтобы раздумья об этом числе вы начали с самого себя. Ну вспомните, Павел Павлович, каким вы были двадцать шесть лет назад!.. Вы были молоды, учились заочно на факультете журналистики, ухаживали за вашей теперешней женой Анной Васильевной, которая в ту пору была еще Аней. Как остро пахла тогда черемуха, какие были восходы, какие были закаты! О, это была молодость, говорите вы. Незабвенная молодость, которая пронеслась так быстро, что теперь уж и не верится, что двадцать шесть лет прошло с тех пор…

Поймите, Павел Павлович, Борису Кочергину, видимо, суждено дожить до коммунизма. А сейчас ему двадцать шесть и он уже вполне сформировавшийся человек. У него выработался характер, устоялись привычки.

Прежде чем прикурить папиросу, Борис легонько дует в мундштук; он привык и в будний день и в воскресный подниматься в шесть тридцать утра; он не может терпеть яркие галстуки, но любит цветные рубашки; на охоте он никогда не бьет сидячих уток, а стреляет только влет. Какие основания есть у нас, Павел Павлович, думать, что Борис полюбит яркие галстуки и разлюбит цветные рубашки. Он может бросить курить, но если ему придется взять в руки папиросу, то Борис непременно подует в мундштук.

Вы ухватили мою мысль… Прекрасно! Но мы говорили только о привычках Бориса, нам предстоит еще поговорить о его характере. С этой целью разрешите мне примерить к Борису моральный кодекс строителя коммунизма… А что в этом плохого, Павел Павлович? Коли вы уже согласились, что нет питомника, в котором бы специально для коммунизма выращивались люди, то почему бы вам не согласиться с тем, что моральный кодекс написан с такого человека, как Борис Кочергин.

Я не оговорился… «написан с такого человека, как Борис Кочергин!» Мы — марксисты, Павел Павлович, мы не должны забывать, что учение тогда становится материальной силой, когда… Понятно, не мне вас учить марксизму!

Примерим же моральный кодекс строителя коммунизма к Борису Кочергину.

— Преданность делу коммунизма, любовь к социалистической Родине, к странам социализма.

Это не надо доказывать?.. Отлично!

— Добросовестный труд на благо общества: кто не работает, тот не ест.

Тоже не надо доказывать — знаете из очерка…

— Коллективизм и товарищеская взаимопомощь: каждый за всех, все за одного.

Тоже знаете из очерка…

— Гуманные отношения и взаимное уважение между людьми: человек человеку — друг, товарищ и брат.

Тоже знаете из очерка; взяли из того ящичка, где лежит спор Бориса с напарником по станку, который в конце-то концов понял, что нормы надо повышать, ибо это полезно народу и государству. И понять это ему помог Борис.

— Взаимное уважение в семье, забота о воспитании детей.

В этом отношении чуточку сложнее, Павел Павлович. Дело в том, что жена у Бориса есть, а детей — нет. Но они скоро будут, что докажет следующий факт: Борис любит жену больше, чем сверловщицу, которая влюблена в Бориса. Ведь если бы Борис жену любил меньше, чем сверловщицу, то дети Бориса рождались бы у сверловщицы.

— Нетерпимость к врагам коммунизма, делу мира и свободы народов.

Ну, конечно, конечно…

Тогда разрешите спросить вас, Павел Павлович, не кажется ли вам, что обыватель — это человек, который необычное, удивительное очень быстро зачисляет в разряд обыкновенного, неудивительного. Обыватель сегодня, вытаращив глаза, вместе со всеми ревет: «Спутник Земли! Ура!» — завтра он уже цедит сквозь зубы: «Еще один спутник… Хм!» Дар жить удивленно, восторженно — большой талант… Точно! Это выпад против вас, Павел Павлович, — мы с Борисом предупреждали, что будем вести разведку боем.

Если вы, Павел Павлович, не научитесь удивляться сегодня, то и при коммунизме будете ошеломленно вертеть головой и спрашивать: «В чем же проявляются черты коммунистического человека?»

Не обижайтесь, Павел Павлович! «Сократ мне друг…» Лучше продолжим наши рассуждения. Не пришла ли пора, взять да и «пощупать» по-настоящему мысль, оставленную мне Борисом для затравки? Вспомнить Архимеда, его слова, представить, как это было…

Наверное, заходило солнце и дул ветер. Архимед стоял на вершине холма и протягивал руки к небу. Закат был красен, тревожен, а длинные волосы Архимеда седы, и на них лежал бордовый отблеск. Он был удивительно одинок, этот человек на вершине холма, освещенный догорающим солнцем. «Дайте мне точку опоры, и я поверну землю!» — с тоской воскликнул он.

Сколько их было на земле, тоскующих по точке опоры, по свершениям — великих и простых, смертных и бессмертных, смелых и робких! Поколение сменяло поколение, люди рождались и умирали с тоской по точке опоры, с печалью по тому, что они могли свершить и не свершили.

И опять шли года, десятилетия, пока не родился еще один человек, который заявляет во всеуслышание:

— Есть точка опоры… Это Советская власть! Человека зовут Борис Кочергин, место рождения СССР, партийность — беспартийный…

Когда Юрий Гагарин полетел в космос, Борис стоял за своим станком. «Есть точка опоры!» — думал он. Когда заседал XXII съезд партии, Борис тоже стоял за станком. «Есть точка опоры!»

— Чем же Борис Кочергин будущего будет отличаться от Бориса Кочергина сегодняшнего? — спрашиваете вы меня.

Он будет свершать то, что сейчас для него кажется недосягаемым.

Вот мы и добрались до главной мысли, Павел Павлович: коммунизм для каждого человека — это пора наибольших свершений. Гармония между желать свершать и мочь свершать — это, наверное, и есть счастье человека коммунистического общества. А трагедия людей прошлых поколений заключалась в том, что их возможности свершения были ограничены, ибо они не имели точки опоры. Без нее они не могли первыми в мире полететь в космос, поднять целину, перепоясать реки плотинами, быть такими, каков есть Борис Кочергин. Возможность свершать у Бориса Кочергина уже сегодня в тысячу раз богаче, чем было у его предков, а при коммунизме его возможности для свершения будут беспредельными.

Соглашайтесь, Павел Павлович, что у Бориса Кочергина уже есть все для того, чтобы войти в коммунизм! Уже есть, а возможности свершать увеличиваются с каждой минутой прожитого дня. Считайте смело, что главное отличие Бориса Кочергина от человека других эпох — в обладании им точки опоры. В этом его счастье! В этом его преимущество!

Не плохой же человек лондоновский Мартин Иден — он и умен, и талантлив, и честен, и добр, и любит людей, и смел, и силен. Но у него не было точки опоры, и он погиб. Поймите, Павел Павлович, что и до Советской власти жили хорошие люди. Они умели работать («Размахнись рука…»), любить («Я помню чудное мгновенье…»), бороться («Во глубине сибирских руд…»), были патриотами («Широко ты, Русь, по лицу земли…»), умели ненавидеть («А вы, надменные потомки…»), но не было на земле еще такого человека, как Борис Кочергин!

Знаете, Павел Павлович, за что нас особенно люто ненавидят враги? За то, что мы оптимисты и свято верим в неизбежность, закономерность исторического развития, которое приведет мир к коммунизму. Мистер Джон Джессеп в журнале «Лайф» так и пишет: «Самым главным источником силы коммунистов была их уверенность, основанная на убеждении в исторической неизбежности их триумфа…» Здесь все правильно, кроме одного — почему это «была»? Есть, остается и будет. Мы твердо знаем, что наступит коммунизм. Мало того, мы знаем, кто будет жить в нем. Фамилию знаем.

Борис Кочергин.

Нужны еще фамилии?.. А результаты переписи населения вы знаете, Павел Павлович? А сколько младенцев рождается в нашей стране ежесуточно? А сколько стариков по утрам делают зарядку, чтобы помолодеть и дожить до коммунизма? То-то же…

Нам пора кончать, Павел Павлович! Мы хорошо поговорили. Кажется, я смогу стянуть мой очерк пружиной обобщения. Спасибо вам за это! А то, что я вас выдумал, Павел Павлович, грех небольшой. Понимаете ли, я неспособен затягивать пружину обобщения, когда никто не спорит со мной. Вот потому я и выдумал вас, Павел Павлович.

Но Борис Кочергин не выдуман. Могу дать адрес: Советский Союз, Кочергину Борису… Этого достаточно! Найдут и по такому адресу.

НАШИХ ДУШ ЗОЛОТЫЕ РОССЫПИ

Года три назад я познакомился с токарем Петром Ильичом Вахрушевым, который жил со мной в одном доме. Он работал на электромеханическом заводе. Маленького роста, щупленький, с неярким лицом, он производил впечатление тихого, даже несколько робковатого человека. Петр Ильич очень боялся показаться назойливым, был застенчив в компании моих дружков-журналистов, которые громко говорили, острили напропалую, наизусть цитировали стихи, уверенно рассуждали о политике. Он же забивался в угол и лишь изредка вставлял слово.

Петр Ильич много читал, но он редко говорил о прочитанном, в его отношении к книгам я чувствовал ту же застенчивость, некоторую робость, которые он проявлял в шумной компании. Взяв книгу, он бережно проводил пальцами по корешку, неярко улыбался мне, говорил тихо: «Я медленно читаю. Поэтому, если долго задержу, вы не беспокойтесь». Он читал медленно оттого, что делал это так же основательно, добросовестно, как делал все.

На заводе Петр Ильич считался хорошим рабочим, его имя называли на торжественных совещаниях, но он не был выдающимся токарем, не ставил рекордов, как другие. Он неизменно выполнял норму на 120 процентов, но у него не было срывов, которые бывают у тех, кто порой дает 500 процентов.

Петр Ильич не любил говорить о войне, и, когда мои шумные товарищи начинали об этом, он еще больше затаивался, втягивал голову в плечи, молчал с таким видом, точно разговоры о войне неприятны ему, страшны.

Мои друзья — да что греха таить! — я тоже считали Петра Ильича средним, обыкновенным человеком, этакой равнодействующей между героями-рабочими и обывателями, мещанами, которых по долгу службы мы встречали немало.

Так мы и привыкли относиться к Петру Ильичу, хотя нам становилось скучно, когда он по каким-нибудь причинам не приходил в компанию — нам не хватало его внимательных, вопрошающих глаз, слушающего молчания.

Петр Ильич был женат, имел дочь, которую звали Наташей. Она походила на отца и, когда он сидел у меня, ждала его на улице. В комнату ее никак нельзя было затащить, от конфет она решительно отказывалась — брала не больше одной, когда мы приставали с угощением особенно настойчиво. Жена Петра Ильича работала медсестрой в городской больнице.

Мне случалось ездить с соседом на рыбалку. Я считал его страстным рыболовом — еще бы, не пропускает ни одного воскресенья, не боится ни дождя, ни лютого холода! — и был поражен тем, что увидел: Петр Ильич, собственно, не ловил рыбу, а просто сидел на берегу, грелся на солнце, дышал вольной грудью, разглядывал в траве перламутровых жучков. К природе у него было такое благоговейное, уважительное отношение, как к книгам. Я сам видел, как Петр Ильич подвязывал сломанную березку — вынул веревочку, привязал, полюбовался на дело рук своих и торопливо оглянулся: не видел ли кто его за этим занятием?

Я, конечно, притаился в ивняке.

Руки у Петра Ильича были большие, черные от мазута, с потрескавшейся кожей, а пахло от него хорошо — металлом, дымком и отчего-то чуть-чуть бензином. Это был запах большого завода, который не выветривался даже за месячный отпуск. Носил он черный костюм, а рубашку выпускал воротником на плечи, чтобы было вольно дышать.

Незадолго до Девятого мая, когда наша газета отмечала годовщину со дня разгрома фашистской Германии, произошло следующее.

Мой товарищ журналист Борис Ярин — рыжеволосый, шумный, восторженный — ввалился ко мне поздно вечером, уселся на стул.

— Слушай, — насмешливо сказал он. — Ты вот называешь себя журналистом… Скажи — называешь!

— Без вступления! — подозрительно попросил я, ожидая подвоха. Так оно и оказалось. Восхищаясь и бегая по комнате, Борис рассказал о том, что по поручению редактора он поехал на электромеханический завод за тем, чтобы написать очерк о рабочем, бывшем воине, в следующий номер. И секретарь партийной организации, не задумываясь, назвал человека, который был кавалером всех степеней ордена Славы, а на производстве отлично работал.

— Кого ты думаешь? — ликующе спросил Борис и сам ответил: — Петра Ильича! Эх, ты — журналист! Живешь с таким человеком в одном доме, на рыбалку ездишь, а…

Я перебил его:

— Ты разве не знаком с Петром Ильичом?

— Знаком! — грустно сказал он, думая, вероятно, о том же самом, о чем думал я, — о нашей нелюбопытности к людям, хотя мы и газетчики, о том, что мы порой проходим мимо того, что грандиозно и очень интересно. И еще я с печалью думал о том, что мне и в голову не пришло бы такое о Петре Ильиче — незаметным, скромным был он.

А ведь что оказалось! Петр Ильич форсировал Днепр, был в Германии, лично видел и знал сержанта Егорова, который водрузил знамя Победы над рейхстагом. Петр Ильич трижды был ранен, раз контужен, но возвращался в строй. Его жена, медсестра горбольницы, прошла путь до Берлина, служила в одной части с Петром Ильичом, где они и познакомились, поженились. У нее тоже два ордена, но я всегда видел ее в простом, скромном платье — озабоченную, занятую Наташей и домом, такую обычную, негероическую, незаметную. Она порой приходила к нам позвонить по телефону и долго, смущенно извинялась за беспокойство, а получив разрешение позвонить, говорила в трубку так тихо, что мне приходилось успокаивать ее, просить, чтобы не стеснялась говорить громко. Она ведь звонила в больницу, чтобы узнать о самочувствии своих больных.

При следующей нашей встрече Петр Ильич смущенно сказал:

— Просто не было случая рассказать о войне… Вы дадите мне «Шагреневую кожу»?

— Петр Ильич, какие могут быть вопросы?

Теперь я понимал все — почему он затаивался, молчал, когда мы говорили о войне, на которой из нас, юнцов, никто не был, и знали мы о ней из книг и рассказов людей. Он же, знавший войну, ненавидел ее; мы, не знавшие, видели в ней только героическое, возвышенное.

С тех пор прошло больше трех лет. Петр Ильич по-прежнему ездит на рыбалку, работает на своем заводе, его фотография висит у проходной, вечерами он занимается с Наташей и сам с удовольствием решает алгебраические задачи. А я постоянно вспоминаю о нем, когда встречаюсь с незнакомыми людьми, когда мне предстоит говорить с ними, общаться и жить. Страх перед тем, что новый человек может пройти мимо меня, не раскрыв душу, что я могу проглядеть в нем то, что когда-то проглядел в Петре Ильиче, терзает меня. И я стараюсь увидеть в людях то, что увидел в Петре Ильиче, и изумляюсь тому, что заложено в их душах. И когда я нахожу это, чувство открытия делает по-настоящему радостным.

Рядом с домом, в котором я живу, строится еще один дом. С раннего утра до вечера шипят штукатурные струи, гремит металл, сочно посапывает рубанок, снимая с дерева пахучую стружку. Изо дня в день я вижу в окно деловитую суету стройки, слышу шум подъезжающих машин, привык к этому, пригляделся и порой не обращаю внимания. Я знаю некоторых парней-десятиклассников, которые работают во дворе. В комбинезонах, в клетчатых рубашках, они ловки, сильны, веселы.

Один из них, Геннадий, хорошо знаком мне и порой смешит тем, что во время обеденного перерыва играет в футбол с ребятишками, которые, как и в каждом дворе, у нас от зари до заката гоняют мяч. Геннадий играет с ними старательно, серьезно, словно порох выдумывает. Женщины показывают на него пальцами, хохочут над ним без насмешки — такой он юный, непосредственный, какой-то уютный. Он не обращает внимания на их смех, хохочет сам:

— Угловой! Угловой! Ха-ха!

Обычно, в будни, мы с ним здороваемся, перекидываемся парой словечек о погоде, говорим о пустяках. Но сегодня я решительно поднимаюсь от стола, выхожу на двор, перепрыгивая через доски и ящики с цементом, иду на стройку. Озабоченный прораб бежит мне навстречу, что-то кричит, но я иду, не обращая внимания на то, что я здесь посторонний. «Не надо, товарищ прораб! — думаю я. — Сегодня нет посторонних!»

— Здорово, Гена!

— Здорово! Садись на доски!

Я сажусь на доски, достаю пачку папирос, но Гена делает страшные глаза, показывая на прораба, шепчет: «Курить запрещено!» Вот еще беда! Закурив, нам стало бы легче разговаривать, папиросы связали бы нас дымком откровенности, душевности, но делать нечего — прораб ходит рядом и косится на меня — и я прямо спрашиваю своего молодого приятеля:

— Гена, тебе нравится жить?

Я так откровенно спрашиваю потому, что знаю парня, видел, как он играет с ребятишками в футбол, слышал, что он работает легко, охотно, много. И он не поражается торжественности, философичности моего вопроса, он просто и искренне отвечает, видимо, поняв мое настроение:

— Да! Мне нравится жить! Мне хорошо строить дом, сидеть на самой верхушке, выше всех, и глядеть вниз.

— А дальше что, Гена? Что ты думаешь о будущем?

— Работать, учиться. Вопрос ясный!

— Станешь инженером?

— Стать бы человеком, а инженером станем! — говорит он, вероятно, не раз отвечая так на подобный вопрос и таким тоном, как о деле давно решенном, понятном, прочувствованном. — Ну, ладно, мне надо работать!

Ему действительно надо работать. А мне? Мне — тоже! Я поднимаюсь, иду сквозь шум стройки, гляжу на мир, мне светит неяркое солнце, мне навстречу идет бульдозер, разравнивающий землю двора. Могучий, рокочущий, неистовый. Я прихожу домой, сажусь за машинку, но долго, очень долго еще не могу писать, думая о Гене. Вот тебе и футбол с ребятишками, вот тебе и девичий румянец на щеках, и пушок на верхней губе, еще ни разу не бритый. Ни разу!

Стать человеком!

И я начинаю работать, подумав напоследок: «Дорогой Петр Ильич, как много в людях вашего — скромности, деликатности, простоты! Именно вы научили меня за семью замками душевной сдержанности, скромности наших людей находить то, что называется золотой россыпью души. Спасибо вам!»

Я работаю, изредка поглядывая на Гену, который карабкается по строительным лесам.

Мы оба работаем.

Как, ну как написать о вас, люди, чтобы вам стало так же счастливо от книги, как мне счастливо сейчас. Как написать о Петре Ильиче, о Гене, о всех вас? Как?

САМОЛЕТНЫЙ КОЧЕГАР

Он появился в конторе лесозаготовительного пункта в середине июня. Шло важное заседание. Час тому назад у дизельного трактора расплавили подшипники, и теперь начальник пункта Сухов, покрасневший и взъерошенный, искал виновных.

— Здравствуйте! Я вот… пришел, — сказал паренек, входя в комнату.

Шумный разговор прервался на полуслове. Сухов недоуменно посмотрел на свою руку, вытянутую вперед, и, вместо того, чтобы стукнуть ею по столу, согнул в локте и рассеянно поправил прическу.

— То есть как, — спросил он, — как это пришел?

— А из Радугина, — пояснил паренек. — Ждал, ждал машину, а ее нету, вот и пришел пешком…

Он полез рукой за пазуху, порылся в кармане, но ничего не нашел. Тогда он полез в другой карман, затем в третий, но безрезультатно. Паренек смущенно улыбнулся и стал торопливо шарить в заднем кармане брюк. Лицо его засияло, он шумно вздохнул.

— Вот она… — и протянул Сухову какую-то бумажку, — справка из детдома…

Сухов повертел бумажку в руках.

— Что же это делается, а, товарищи? — сказал он плачущим голосом. — Какая бумажка, из какого детдома?

— А из радугинского, — охотно ответил паренек, присматривая для себя место. Ему понравился стул у окна, и он сел на него, положил руки на колени и благожелательно посмотрел на окружающих.

— Да вы читайте, там все оказано…

И тогда раздался негромкий смех технорука Волошина.

— Слушай, — сказал он Сухову, — ты действительно читай. Видишь же, человек пришел.

За Волошиным засмеялись все. Уж очень не вязались маленькая, худощавая фигура, светлые, наивные глаза паренька с обстановкой комнаты, в которой сидели сердитые громкоголосые люди и спорили о расплавленных подшипниках.

Сухов развернул справку. Он вслух прочел о том, что Иван Иванович Пыж по собственному желанию пошел работать в леспромхоз и что детдом одобрил его решение, так как Пыж с детского возраста проявил любовь к машинам. В детдоме Пыж прошел полный курс семилетки с похвальными успехами (свидетельство прилагается). Там же он занимался в кружке юных техников и изобрел мотоцикл, который наверняка бы двигался, если бы Пыж достал некоторые детали.

После официальной части женским почерком было приписано, что Ваня Пыж имеет и некоторые недостатки. Например, он не всегда тщательно следит за собой, а в детдоме покуривал самосад, который выращивал в не известном никому месте.

Когда Сухов кончил читать, Пыж снисходительно улыбнулся: «Пишут же, черти, сами не знают, что!» — и протянул начальнику свидетельство об окончании семилетки.

— Вое пятерки! — объявил Сухов.

— А по физкультуре четверка, — поправил его Пыж.

— Да, по физкультуре четверка, — подтвердил Сухов.

Теперь это был другой Сухов, очень непохожий на того Сухова, который пять минут назад заявил, что если у дизеля еще раз расплавится подшипник, он отнесет стоимость простоя за счет виновного, влепит ему строгий выговор в приказе и вообще жизнь виноватого после этого станет очень тяжелой.

— Трактористом хочу быть, — сказал Пыж, поняв, что наступило время для делового разговора: всякие ненужные бумажки прочитаны.

— Как, товарищи, — обратился Сухов к присутствующим, — что ответим?

— Испытать можно… — заговорили мастера.

— Решено! — Сухов стукнул рукой по столу.

Такое случилось впервые: обычно кандидатуры новых учеников трактористов обсуждались долго и обстоятельно.

— Вот это по-деловому! — весело воскликнул Пыж, и быстро сложил бумажки в карман, и на прощанье протянул Сухову руку: — Спасибо!

— Слушай, Иван Иванович, — остановил его Волошин. — Ты хоть нам-то скажи, где выращивал табак?

— А за баней, в крапиве.

Так Пыж стал учеником тракториста. В общежитии, где ему отвели место, он аккуратно разложил вещи, красиво заправил кровать, затем нашел сторожиху тетю Машу, выпросил у нее березовый веник и отправился в баню.

Из бани он вернулся красный и очень довольный собой. Пыж сел на стул у печи и стал терпеливо ожидать своих товарищей по комнате.

Первым вернулся невысокий юноша с длинными, давно не стриженными волосами. Заметив Пыжа, он сказал: «Здорово!» — и стал что-то искать в тумбочке, но не нашел и потребовал:

— Дай-ка мыло… Опять уперли!

— Тракторист? — уважительно спросил Пыж, протягивая мыло.

Юноша посмотрел на него, зачем-то оттопырил нижнюю губу и хмыкнул:

— Держи карман шире!.. Так тут тебя и посадят на трактор! Помощник я, вот кто! — и ушел мыться.

Потом ввалились сразу двое — оба длинные, черные, в одинаковых промасленных фуфайках, пахнущих мазутом и хвоей. Каждый был в два раза выше Пыжа. Поэтому он уверенно подумал, что уж эти-то двое обязательно трактористы.

— Привет! — угрюмо оказал один из них, черным сердитым глазом рассматривая Пыжа. Второй глаз тракториста был прикрыт темной челкой. — Кто такой? — спросил он, сбрасывая фуфайку прямо на пол.

— Из детдома я, из Радугина, — ответил Пыж, — учеником тракториста буду. — И строго добавил — Подними фуфайку-то, ишь разбросался!

Вошедшие переглянулись. Тот, что молчал и казался особенно сердитым, свирепо поворочал глазами и скорее удивленно, чем зло, сказал:

— Смотри-ка, Петро, еще один указчик выискался! Ну прямо житья от них не стало! Повесь фуфайку, назло всем повесь!

Захватив полотенца и мыло, они тоже ушли.

«Здорово попало им от кого-то!» — подумал Пыж, стараясь представить того человека, который мог сделать это.

Вскоре явился пятый жилец комнаты. Дверь с треском распахнулась, стекла в окнах дрогнули, и на пороге выросла фигура парня лет двадцати. Одет он был чисто, даже немного франтовато: рабочий комбинезон был из добротной новой материи, фуражка из блестящей кожи, а из расстегнутого воротника коричневой рубашки выглядывали сине-белые полоски тельняшки. Он обвел комнату большими серыми глазами и, не мигая, уставился на Пыжа.

— Здрасте! — насмешливо протянул он. — Откуда бог послал?

Это не понравилось Пыжу. Он тоже, не мигая, стал глядеть в глаза вошедшему.

— А ты откуда выскочил как бешеный? — спросил Пыж.

Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза: Пыж — со спокойной уверенностью, а парень — с вызовом и угрозой.

Первым не выдержал парень в тельняшке. Он отвел взгляд и пошел к Пыжу.

— Ты смотри, ты знаешь… — пригрозил он.

— Я и так смотрю…

Неизвестно, что произошло бы дальше, если бы в комнату не вошли два сердитых тракториста. Увидев их, парень сразу же забыл о Пыже.

— Знаешь, Левка, так работать нельзя! — сердито заговорил парень. — Я тебе сто раз петь об этом не стану… А по часу чокеровать[1] лес тебе никто не позволит!

Левка стал оправдываться: в разговор вмешался второй тракторист; они заговорили о каком-то мастере Павле Ивановиче, то ругая его, то восхищаясь его твердой линией, потом опять заспорили о чокерах, и Пыж из разговора понял, что все живущие в комнате не трактористы, а такие же, как и он, ученики. И еще узнал он, что парня в тельняшке зовут Емельяном.

Доругавшись с товарищами, Емельян внезапно повернулся к Пыжу и насмешливо бросил:

— Рот закрой! Ворона залетит!

Пыж смутился. Оказалось, что действительно, увлеченный спором, открыл рот. Как это заметил Емельян, разговаривавший с товарищами, Пыж понять не мог.

Но он быстро справился с собой и, как будто ничего не произошло, отвернулся к окну.

— Так-то лучше! — торжествующе заметил Емельян и с обидной снисходительностью спросил у вихрастого юноши — Кого это к нам прислали?

— Не знаю… учеником тракториста, говорит, будет…

— Учеником! Ну, знаешь, прицепи корове седло! — с издевкой заметил Емельян, окидывая взглядом щуплую фигурку Пыжа. — Это же не ученик. Это же самолетный кочегар, — нашел он выражение, которым механизаторы называли людей, непричастных к технике.

В этот момент открылась дверь, и в комнату вошли знакомые Пыжу начальник пункта и загорелый человек, который спрашивал в конторе, где Пыж выращивал самосад.

— Здравствуйте, товарищи!

Они медленно обошли комнату, заглянули в тумбочки, проверили постели. Окончив обход, загорелый внимательно посмотрел на Емельяна.

— Поздравляю вас, Емельян Прохорович! Вы, говорят, сегодня чуть-чуть нормы не выполнили.

Краска бросилась в лицо Емельяну. Не поднимая глаз на загорелого, он забормотал:

— Смешно, конечно… Вам, товарищ парторг, только шутки…

— Не то, не то, Емельян, — улыбнулся загорелый, — растерялся ты, право слово, растерялся!

Затем начальник пункта и загорелый внимательно посмотрели на Пыжа. Парторг вдруг весело подмигнул Пыжу.

Пыж понял его так: «Попался, брат, Иван Иванович! Ну, ничего, бывает и хуже! Вое перемелется, мука будет!»

Когда на следующий день Пыж явился в лесосеку, Емельян сразу же заметил его. Он громко закричал:

— А, самолетный кочегар пришел!

Пыж и бровью не повел. Перепрыгивая через толстые бревна, он поднялся на эстакаду — так называется в лесосеке площадка, на которой распиливаются на бревна деревья. Слева на эстакаду поднимался трелевочный трактор. Лязгая гусеницами, машина с трудом втаскивала большой поз хлыстов. Деревья точно за что-то зацепились, так ощутимо было их сопротивление усилиям трактора. Тракторист высунулся из кабины, громко выругался и дал такой газ, что трактор приподнялся на дыбы, как норовистый конь. Ветки затрещали, хлысты медленно поползли за трактором.

— Силища! — восхитился Пыж.

Позади него вдруг появился маленький человек в очках, привязанных за уши цветными веревочками. Он сердито посмотрел на тракториста и закричал:

— Так-с, товарищ Дутов, трактор перегружен!

Тракторист, пожилой, сутулый, с висячими украинскими усами, проворно выскочил из кабины и потребовал, чтобы пересчитали бревна. Бревна пересчитали, даже измерили толщину каждого небольшой палочкой с зарубками, и человек в очках разочарованно заявил, что нет, трактор не перегружен, а то, что он с трудом поднял хлысты на эстакаду, объясняется просто: эстакада высокая. Собственно говоря, это он знает давно и даже предупреждал кого следует, но ведь есть люди, которым хоть кол на голове теши, ничего не понимают.

Тогда тракторист рассердился. Он поднял с земли газогенераторную чурочку, сунул ее под нос человеку в очках и ехидно спросил:

— Сырая?

Человек в очках взвесил чурочку на руке, вернул ее трактористу и озабоченно согласился:

— Сыровата…

— Да не сыровата, а сырая! И вот я тебя спрашиваю: будет на такой чурочке трактор тянуть на все сто? Будет, спрашиваю?

— Ты не суй чурочку-то! Сам вижу… Мне бы только узнать, кто эту чурочку принял! — стукая кулаком о кулак, свирепо продолжал он. — Ты кто? — Это уже относилось к Пыжу. Его обнаружил, обернувшись назад, человек в очках. — Почему не работаешь? Дутов, возьми-ка его в оборот… Это ученик.

Человек в очках убежал, и Пыж остался наедине с сутулым трактористом, который бесцеремонно его разглядывал.

По-видимому, осмотр не удовлетворил тракториста. Дутов кивнул головой в сторону лесосеки и спросил:

— Это они тебя… самолетным кочегаром-то?

— Меня, — просто ответил Пыж.

— Ты, говорят, с детдому? — продолжал Дутов, свертывая самокрутку толщиной в палец.

— Да.

— Так, так… Кличут как?

— Иван… Фамилия — Пыж.

— Ишь ты, Пыж!.. Чем патроны забивают… Технику безопасности проходил?

— Нет еще. Велели к мастеру Павлу Ивановичу.

— Значит, к нему и надо. Вон он, Павел Иванович-то, в очках… Вот что, парень, ты давай-ка пока садись в трактор. Я тебе на ходу объясню пятое-десятое…

Обо всем забыл Пыж, забираясь в кабину трелевочного трактора. Впереди, поблескивая медью, гудел источающий тепло мотор. Пыж не мог оторвать восхищенного взгляда от многочисленных ручек и приборов, которыми уверенно орудовал Дутов. Прямо перед глазами было окно, по которому, если надавить маленькую кнопочку, задвижется плоская щеточка-дворник, очищающая стекло. Дутов выжал сцепление, хрустнули шестерни, коробки передач: вздернувшись на дыбы, трактор быстро взял с места. Пыж обеими руками вцепился в сиденье и, затаив дыхание, смотрел то в окно, то на рычаги управления, которые передвигал Дутов. Бледноватое лицо Пыжа покраснело от волнения. Дутов искоса посмотрел на него, тихо засмеялся:

— Ишь ты!.. Чем патроны забивают!.. Ну, парень, смотри да слушай! Первое твое дело — чурочка. С нее любой тракторист начинается…

Они оказались несложными, эти первые обязанности Пыжа. Когда трактор вернулся на эстакаду, Дутов показал ему большую плетеную корзину, в нее набирали чурочку.

— Чурочка, она легкая, если сухая, — заметил Дутов, снова, как в прошлый раз, окидывая Пыжа оценивающим взглядом. — Топить бункер, парень, — это тебе не печку шуровать. Пока ты этому делу не выучишься, не будет из тебя тракториста, хоть ты всю математику назубок пройди.

Пыж выжидательно молчал, но Дутов так и не оказал главного: когда начнет учить управлять трактором. Пыж вздохнул, потом поплевал на руки, взял корзину и направился к навесу, под которым лежала чурочка.

— Правильно, — одобрил Дутов. — Я рейс сделаю, а ты заправочку приготовишь…

Пыж быстро наполнил корзину чурочкой и от нечего делать стал собирать топливо, разбросанное около навеса. Занятый этим делом, он все дальше и дальше уходил к разделочной эстакаде.

Неожиданно он наткнулся на мастера Павла Ивановича. Мастер держал в руке блокнот и шевелил губами, видимо, подсчитывая что-то. Он рассеянно пробормотал:

— Смотреть надо!

Но, увидев, что Пыж собирает чурочку, поджал губы и сердито ткнул пальцем.

— Это что, чурочка или нет, спрашиваю?! — он немного подумал и застучал кулаком о кулак. — Мне бы только узнать, кто это чурочку рассыпает на дороге? Только бы узнать!..

Он какого быстро успокоился и приказал:

— В семь часов занятия на курсах трактористов. Быть без опоздания! Понятно?

Подъехал Дутов. Он похвалил Пыжа за собранную чурочку, легко забрался на трактор и открыл крышку бункера.

Густой, удушливый дым повалил из него.

— Давай! — крикнул Дутов.

Взвалив корзину на плечо, Пыж осторожно пошел к трактору. Да, чурочка была сыровата — это хорошо понял он, когда стал подниматься на трактор, держась одной рукой за погрузочный щит. Правая нога еле достала до верхней гусеницы, он качнулся и схватился рукой за обжигающий металл бункера.

— Скорее! — торопил Дутов. Когда первую корзину высыпали, он успокоил: — Еще три-четыре корзины — и хватит…

Не успел Пыж набрать вторую корзину, как к заправочному пункту подъехал Емельян. Он оглянулся по сторонам: есть ли зрители — и, увидев, что два парня работают поблизости, уселся на высокий пень. Пыж в этот момент забирался на трактор с тяжелой корзиной.

— Да, — громко начал Емельян, — без подъемного крана не обойтись. Давай, ребята, шуруй до Павла Ивановича. Пусть автокран пришлет!

Пыж даже не повернулся к Емельяну. Он высыпал чурочку и, подхватив пустую корзину, пошел за следующей порцией топлива.

Емельян еще острил, расспрашивал об устройстве самолета, осведомлялся, какое давление следует держать в котле во время посадки на землю, но все напрасно: Пыж точно не видел Емельяна. Он расторопно — руки так и мелькали — набирал чурочку, с усилием, но уже ловко поднимал корзину на трактор и, когда бункер был заполнен, уехал вместе с Дутовым в лесосеку, так и не взглянув в сторону Емельяна.

Рабочий день кончился неожиданно.

— Пошабашили! — оказал Дутов.

Через полчаса Пыж на лесовозной машине ехал в поселок. Он боялся опоздать на занятия и поэтому, наскоро поев, побежал в красный уголок лесопункта, где занимались трактористы. В гулком прохладном помещении еще никого не было.

Стены комнаты сверху донизу увешаны схемами, плакатами, цветными диаграммами. А у окна на широком столе самое интересное — настоящий тракторный мотор. Но когда Пыж пригляделся, то оказалось: это вовсе не мотор, а разрез двигателя, искусно сделанный из дерева и тонкой жести. Пыж узнал карбюратор, цилиндр, поршни, коробку передач. Он провел рукой по мотору и смущенно оглянулся. В дверях стоял молодой человек с портфелем в руках. Он смотрел на Пыжа, приподняв подбородок.

— Итак, — сказал молодой человек, — здравствуйте!

Пыж понял: это преподаватель. Так оно и оказалось, когда собрались все слушатели.

— Начнем! — строго сказал преподаватель.

И началось неожиданное. Пыж думал, что преподаватель подойдет к модели мотора и станет рассказывать об устройстве заманчиво поблескивающих загадочных вещей. Но — увы! Преподаватель заглянул в тетрадь, испытующе посмотрел на слушателей и голосом, в котором чувствовался скрытый подвох, произнес:

— Итак, Александр Пилипчук, расскажите-ка нам, как нужно соединять вольтметр и амперметр и источник тока. Так, прекрасно! А не напишете ли вы, Александр Пилипчук, формулу емкости конденсатора?

Пыжу было невдомек, что манеру спрашивать с «подковыркой» недавний выпускник Красноярского лесотехнического института перенял у профессора Королева — грозы всех студентов. Об этом Пыж не знал. Соскучившись, он рассеянно слушал ответы и думал, что ему определенно не везет. И вдруг Пыж насторожился.

— Емельян Кузьменко, — вызвал преподаватель, и Пыжу показалось, что его голос прозвучал еще более иронически, — идите к доске!

— Что же вы медлите, Емельян Кузьменко? — спросил он, увидев, что слушатель продолжает сидеть на месте.

Емельян вышел к доске. Он поднял бровь и хмуро посмотрел на преподавателя. «Давай, придирайся!» — говорила его поза.

— Итак, Емельян Кузьменко, напишите-ка нам формулу Джоуля-Ленца.

Емельян взял в руки мел. Мел не поправился ему, он выбрал другой кусок, взял тряпку и начал старательно вытирать доску. Вытирал он долго, натер до блеска и шумно выдохнул воздух.

— Пишите же, — торопил преподаватель. — Как начинается формула?

— Кю… — быстро сказал Емельян, — кю равняется…

— Чему же равняется?

Емельян переступил с ноги на ногу, взгляд его пробежал по рядам и неожиданно наткнулся на взгляд Пыжа.

— Ничему не равняется! — вдруг грубо сказал Емельян.

Тогда преподаватель заявил, что с него хватит: он достаточно возился с Кузьменко. Загибая пальцы, он стал перечислять грехи Емельяна: пропустил три занятия, к ответам не готовится, грубит, нарушает тишину. Подытоживая сказанное, преподаватель пообещал пожаловаться на Емельяна секретарю партийной организации лесопункта. «Это тому, загорелому», — вспомнил Пыж.

Урок продолжался.

Спросив еще двух человек, преподаватель вызвал к доске Пыжа.

— Вы отстали на семь занятий. Посмотрим, сможете ли нагнать группу… Итак, Иван Пыж, напишите нам формулу Джоуля-Ленца!

Ломким сероватым мелом (в школе таким и писать не стали бы!) Пыж написал формулу.

— Извольте объяснить значение букв.

Пыж объяснил.

— Мгу! — многозначительно произнес преподаватель. — Будьте добры теперь рассказать о диэлектриках и электриках.

Пыж рассказал. Тогда преподаватель попросил изложить как можно поточнее определение напряжения тока. И на этот вопрос Пыж ответил.

— А что такое диэлектрическая постоянная?

Оказалось, что и о диэлектрической постоянной Пыж знает.

Это даже немного обескуражило преподавателя, он перестал иронически щурить глаза и повернулся к Пыжу всем телом.

— Как выведен коэффициент в формуле Джоуля-Ленца?

— Опытным путем, — ответил Пыж, споткнулся и по слогам произнес: — Опытным, или эмпирическим (это слово он слышал от старшеклассников).

— Садитесь, Иван Пыж! — весело сказал преподаватель обыкновенным голосом двадцатичетырехлетнего молодого человека. — Хорошо!

Ночь прошла спокойно. Пыж ворочался на кровати, разговаривал с кем-то, называл неизвестную Марию Федоровну, а под утро, вскрикнув, проснулся. Ему приснилась гигантская плетеная корзина. Она висела в воздухе и очень медленно переворачивалась. Пыж долго размышлял, почему корзина не падает на землю, удивлялся этому обстоятельству и не заметил, как корзина перевернулась. С громом и свистом полетели на него четырехугольные куски дерева с очень острыми краями. Он хотел убежать, но ноги точно примерзли к земле, и ему оставалось думать одно: что чурочка сырая и никто не может помочь ему. Когда все из корзины высыпалось, Пыж проснулся с чувством облегчения. В комнате было светло, как днем. В графине, стоящем на тумбочке у окна, порозовела вода.

Пыж стал перевертываться на бок и почувствовал, что все тело болит. Ныли руки и ноги, покалывало в боку.

Спать не хотелось. Пыж тихонько поднялся и стал одеваться. На цыпочках он вышел на улицу. Занимался день.

Кругом все розовело, а сигнал на кузове автомобиля горел ярким красным огнем.

Вчера утром Пыж заметил несколько старых корзин, валявшихся у механической мастерской. Корзины были на месте. Пыж внимательно осмотрел их. Хорошие еще корзины, целых четыре штуки. У одной, правда, немного подносилось дно. Перевязать его веревочками — дело пяти минут. Вот только где достать веревочки? Пыж вспомнил сторожа, с которым он познакомился в первый день приезда на лесозаготовительный пункт. Сторож сидел на лавочке у входа в мастерские. Он обрадовался возможности поболтать с Пыжом.

— Веревочки? Как же не быть веревочкам! У хозяина, который всегда при деле, да не быть веревочке? Мы это дело мигом! Мы это дело сейчас…

Старик принес несколько старых обрывков каната. Они распустили их, и старик помог Пыжу отремонтировать корзины.

Теперь оставалось главное — увезти корзины в лесосеку. Пыж понимал, что шофер лесовозной машины откажется взять громоздкий груз. Поэтому он отправился в диспетчерскую. Здесь еще никого не было. Пыж сел на лавку и привалился к стенке. Вдруг оказалось, что мучительно хочется спать. И он быстро уснул.

— Вставай! Слышь, вставай! — Над Пыжом наклонилась усатая физиономия Дутова. — Ты почему, парень, здесь спишь?

— Я нечаянно, — стал оправдываться Пыж. — Хотел вас подождать и уснул… Я штуку одну придумал. Корзины тут нашлись какие-то лишние. Вот посмотрите.

Еще ничего не понимая, Дутов послушно пошел за Пыжом, а когда узнал, в чем дело, радостно потрепал своего ученика по плечу.

— Дело, парень. А шофера мы мигом уговорим. Пошли-ка!

Шофер долго не соглашался. Он упирал на то, что в машине для людей не место всяким корзинам. Он очень гордился, этот шофер, своими почетными обязанностями возить пассажиров, но с Дутовым ничего сделать не мог. Сдался он после того, как тракторист вышел из терпения и закричал:

— Ты, Сенька, смотри! Ты хоть и шофер, а я сниму ремень и так тебя обработаю!..

Пыж от удивления вытаращил глаза: шофер оказался родным сыном Дутова. После нахлобучки шофер с ворчанием вылез из кабины и побросал в кузов все три корзины, приговаривая сквозь зубы, что будет жаловаться самому директору леспромхоза Сутурмину на самоуправство разных там отцов, которые лезут не в свое дело.

Но он скоро успокоился. Рабочие между тем собирались. Рядом с Пыжом уселся сосед по комнате, который просил у Пыжа мыло. Его звали Ефимом. Протирая заспанные глаза, Ефим рассказал Пыжу, что Емельян вчера куда-то ходил. Было это после занятий, и все предполагают, что Емельян бегал упрашивать преподавателя не жаловаться на него парторгу Волошину. Парторга Емельян боится больше огня. И не то, чтобы тот был слишком сердитым, нет, дело в другом. Волошин неделю тому назад заступился за Емельяна перед директором леспромхоза, который хотел перевести Емельяна из учеников в обрубщики сучьев. Емельян тогда здорово проштрафился. Он без разрешения тракториста сел в кабину и давай ездить по карчам. Чуть погрузочный щит не поломал. Вот Волошин и заступился за Емельяна. Он сказал директору, что ручается за Емельяна, а Емельян обещал больше не безобразничать.

Потом Ефим сообщил, что ему здорово понравилось, как Пыж вчера срезал преподавателя. Так ему и надо, пусть знает, какие люди живут в сорок четвертой комнате общежития! Подумаешь, зазнался со своим Джоулем-Ленцем!

Болтая с Ефимом, Пыж и не заметил, как машина пришла в лесосеку. На эстакаде было тихо. Только что кончилась ночная смена. Тракторы стояли в ряд, легкий парок клубился над ними; казалось, тяжелые машины отдыхают. Изредка из бункера какого-нибудь трактора вырывался тоненький язычок огня: догорал газ. Только слева на передвижной электростанции раздавался визгливый звук напильника. Там точили цепи для электропил.

Неизвестно откуда появился мастер Павел Иванович. В руке он держал знакомый Пыжу блокнот.

— Выгружайся! — закричал Павел Иванович.

Кричал он зря: все и без команды попрыгали на землю. Пыж сошел последним. Он подавал Дутову корзины.

— Ты, однако, сегодня не завтракал? — подозрительно спросил Дутов, а когда Пыж сознался, что да, не ел, распорядился: — Я машину проверю. Иди завтракай!

Пыж зашел в передвижную столовую и попросил гречневой каши. Буфетчица удивилась:

— Это что за мода? В поселке надо завтракать, молодой человек! Мы, молодой человек, завтраками не кормим.

Из маленькой, отгороженной фанерой кухни появилась белобрысая официантка и что-то зашептала на ухо буфетчице. Та слушала ее, строго поглядывая на Пыжа.

Наконец буфетчица сказала:

— Гречневой каши нет, молодой человек!

Пыж понял, что с буфетчицей шутить нельзя: такая это строгая и неприступная женщина. Он надвинул фуражку на лоб и пошел к двери.

— Постойте, молодой человек! — вдруг заволновалась буфетчица. — Вам же сказано, что гречневой каши нет! Придется минут пять подождать, пока каша будет готова.

Через десять минут Пыж вышел из столовой, ощущая тяжесть в желудке. Ему наложили огромную порцию каши, но Пыж не ударил в грязь лицом: на тарелке осталось ровно столько, сколько полагается для приличия. Теперь можно было смело приступать к работе. Пыж так и сделал. Он подошел к складу чурочки и быстро наполнил все четыре корзины. В ожидании Дутова он присел на бревно. Солнце висело высоко над лесом. Кроны сосен из темнозеленых стали бирюзовыми. На иглах еще вздрагивали разноцветные капельки росы. Где-то далеко в лесу тонко посвистывала пичужка. Но вот робко, словно пробуя силу, фыркнул тракторный мотор, на секунду затих, а затем уверенно, торжествующе зарокотал, оглашая лес бодрым, веселым голосом. И лес ответил ему задорным эхом. А когда эхо, перекликаясь, затихло, заработали моторы сразу всех тракторов. Перебивая друг друга, они спешили увериться в собственной силе и здоровье.

Вспыхнул и заклубился над выхлопными трубами передвижных электростанций голубоватый дымок. Змеевидные кабели ожили, с шуршанием поползли по земле, чтобы впиться черным раструбом контакта в электрические пилы. Щелкнули выключатели. Крошечные моторы пил запели звонко, досадливыми осиными голосами.

Дутов первым подъехал к заправочному пункту.

— Начинай, парень! — радостно крикнул он.

Пыж подал Дутову одну за другой четыре корзины чурочки. Никогда еще трактор так быстро не заправлялся. Это привело тракториста в восторг.

— Н-н-о-о, Иван Иванович! — Дутов покрутил головой. — Парень ты башковитый! Ведь чего проще этого, а никто не додумался!

Он уехал в лесосеку, а Пыж быстро набрал в корзины еще одну заправку и пошел к трактору. Дутов посадил Пыжа в кабину и, пока чокеровщики зацепляли хлысты, рассказывал ему о хитроумном устройстве тракторной лебедки, которая оказалась сильнее самой машины. Если трактор не может взять с места воз хлыстов, то лебедкой их сдвинешь, как пушинку. Однако пусть Пыж не думает, что в лебедке сила берется невесть откуда. Очень хитрое это дело — хорошо отрегулировать лебедку. Правда, Пыжу повезло: Дутов научит его так регулировать лебедку, что другие трактористы завидовать будут.

Первый воз хлыстов они привезли на эстакаду, когда работа была в разгаре. Мастер Павел Иванович был тут же. Он велел Пыжу немедленно вылазить из машины и следовать за ним. Они остановились у заправочного пункта. Здесь стоял трелевочный трактор, на котором работал Емельян. Тракторист, степенный, очень высокого роста латыш, что-то горячо объяснял своему ученику. Емельян упрямо качал головой. Но тракторист настаивал, жестикулировал и даже погрозил пальцем, поднеся его под самый нос Емельяна. Затем он увидел мастера Павла Ивановича.

— Ага! — обрадовался тракторист. — Вот и Павел Иванович пришел! Павел Иванович, послушайте-ка!

Емельян схватил тракториста за рукав.

— Ладно, ладно! — торопливо сказал он.

Павел Иванович подозрительно посмотрел на Емельяна. В руках мастера появился знакомый блокнот. Он помахал им в воздухе.

— Нам все известно! И все-таки опять фокусы!

— Да я же согласен, — угрюмо ответил Емельян.

Павел Иванович вынул старинные массивные часы, щелкнул крышкой, обернулся к Пыжу и недовольно сказал:

— Порядок подачи рационализаторских предложений строго определен в положении. То, что внесли вы, товарищ Пыж, — это, конечно, не рационализаторское предложение, но сие не значит, что мастер должен узнавать о нем через третьи руки. Так-то! Применение нескольких корзин для загрузки бункеров чурочкой, при всей простоте и даже наивности идеи, дает определенный экономический эффект. Что это значит? А то, что я должен провести хронометраж. Порядок установим такой. Оперируя только одной корзиной, ученик товарищ Кузьменко загрузит бункер трелевочного трактора номер семь. Затем товарищ Пыж, применяя четыре корзины, загружает бункер трактора номер два. Приступаем!

Обступившие заправочный пункт рабочие сдержанно улыбались, а Дутов — тот открыто смеялся, хитро посматривая на Емельяна.

— Приступаем! — грозно повторил мастер.

Тогда Пыж решительно вышел вперед и, чувствуя, как горло перехватило волнение, заговорил:

— Я не понимаю… ну, что такого… Подумаешь, четыре корзины! А Емельян, он при чем? Не надо никаких хронометражей… Вот, честное слово, не надо! — Пыж покраснел, его тонкий голос дрожал.

Мастер Павел Иванович снял цветные веревочки с ушей, сунул очки в карман и, близоруко щурясь, смотрел на Пыжа. Без очков лицо мастера казалось незнакомым: оно было моложе и добрее.

— Мы принимаем ваше предложение, — сказал oн.

ДОМ НА БЕРЕГУ

Было такое время, когда несколько длинных лет — после напряженной корреспондентской работы — жизнь моя замыкалась в тесной городской коробке. Ночью по стеклам окон скользил тревожно-суматошный свет автомобильных фар, теплый паркетный пол вздрагивал, за тремя стенами гундосили саксофоны и били африканские тамтамы, а днем живое трепетное небо то и дело взрывалось: это реактивные самолеты преодолевали звуковой барьер. Я работал над большой книгой, писал ее на городском материале, медленно, трудно, уже, к сожалению, зная, чем повесть кончится, и, наверное, поэтому каждый день выкраивал счастливую минуточку, когда под вечер вынимал из папки неоконченный рассказ. В нем все было не так, как за сплошным — без переплета — окном: там текла медленная и толстая Обь, шли белоснежные тихие пароходы, в темноте похожие на светящиеся грозди винограда, на берегу сказочным теремом стоял домик бакенщика Артемия Семеновича — человека веселого, бородатого и фантастически здорового.

За теремом, в полутора километрах, на яркой горушке лежала деревня Яя. Ах, какая это была деревня! Как только за высоким обским берегом показывались ее первые домишки, сразу думалось о человеке, который основал Яю. Он, наверное, шел куда глаза глядят с легкой котомкой за плечами, постукивал по земле тальниковой палкой и насвистывал громко, лихо, разгульно, как дрозд на рассвете. Он шел да шел и вдруг остановился. «Я-я-я!» — громко удивился человек и замер: так прекрасны были сосняк, поляна, серп зеленой Оби за березами, озеро, потом названное Чирочьим… Вот так и встала на родное место деревня Яя, а человека с тальниковой палкой звали Артемием Семеновичем.

На семидесятом году жизни Артемий Семенович по утрам просыпался с детской улыбкой. Раскроет тяжелые выпуклые веки, хватит первую порцию утреннего речного воздуха и улыбнется так, что хочется вместе с ним свистать по-птичьи. А он уже на ногах, он уже стоит прямой, как тростинка, и гудит свежим басом:

— Теперь, парнишша, самое время — чайку!

Старик говорил громко, но тишину реки, земли, неба не нарушал, хотя только один господь-бог знал, как это ему удавалось. Однако именно сквозь голос Артемия Семеновича, сквозь его движения, смех и даже хохот заполняла дом сладостная утренняя тишина, и всегда в те минуты, когда он спускался умываться под речной яр, над головой — постоянно в одном и том же месте — зеленела большая уютная звезда. А когда мы пили чай, на широком обском плесе в тумане, дымке и утренней желтизне электрических огней появлялся пароход «Козьма Минин» — большой, как дом, ленивый, неторопливый, как его капитан Гребнев-старший.

Мы вместе ехали тушить бакены, и начинался день — голубой, счастливый, такой длинный, какой бывает только в детстве, когда от рассвета до заката солнца — месяц. Все было радостью: ужение рыбы, речи Артемия Семеновича, его борода, ровное веселье, одежда — холщовые штаны, выкрашенные в темно-голубой цвет, войлочная шапка такого фасона, в которой ходил за плугом Микула Селянинович. А часам к двенадцати начиналось самое большое веселье: приходила из Яи жена Артемия Семеновича с одним или с двумя внуками. Она была моложе мужа лет на десять — пятнадцать, и была еще ох как хороша! — с громадными черными «хохлацкими» бровями, в украинской одежде: радужной раскраски фартук, белая вышитая кофта, яркий полушалок. Мария Николаевна лебедем вплывала на утоптанный пятачок земли возле избушки, весело и добродушно поздоровавшись с нами, вешала полушалок на колышек — и начиналось такое, что вызывало у меня черную зависть и восхищение: работа так и кипела в руках Марии Николаевны. Вот она, казалось, еще только начала чистить рыбу, а рыба уже аппетитно шкворчит на сковородке; вот она еще только спешит за веником, а уже в избушке чистота; вот, казалось, еще только младший внук Витька сорвался с обрыва, а уже Мария Николаевна хлещет его рукой по тугому заду. А как солидны были внуки старого бакенщика! Витька, этот мужичок с ноготок, когда начинали есть уху, расчетливо подставлял под ложку кусочек хлеба, значительно прищуривался и говорил баском: «Вечно в ухе перцу мало! Говоришь им, говоришь, а толку нету».

Светило солнце, облако, похожее на льдинку, висело над зеленой Обью, над головой млели в истоме загнутые саблями листья старой ивы, покой, первозданность, тишина, в которой слышно, как бьется собственное сердце, как радостно струится кровь в розовых от солнца пальцах. А вечером, когда мир делался маленьким и уютным, и мне наутро предстояло уезжать, сами по себе приходили на ум строчки, заканчивающие пушкинскую поэму «Руслан и Людмила»:

Пора сердечных вдохновений! Восторгов краткий день протек, И скрылась от меня навекБогиня тихих песнопений.

…Одним словом, я написал рассказ о бакенщике Артемии Семеновиче, вернее, набросал на машинке черновик, который требовал вторичной переписки на той же машинке. Увы! Не помню уж, по каким причинам, но рассказ так и остался в первом, отвратительном машинописном материале, а журналистская судьба забросила меня снова в деревню Яю.

Я подсчитал, что не был в Яе три года и два месяца. Сормовский теплоход на подводных крыльях за добрый километр от деревни начал опускаться на выпуклое брюшко, чтобы на огромной скорости не врезаться в крутой берег. Присев на днище, стремительный, похожий на ракету теплоход превратился в некоторое подобие большого катера прежних времен и в таком смиренном виде прилип к темному дереву двухэтажного дебаркадера, которому, ей-богу, на мой взгляд, нечего было делать возле яйского берега. Какого черта, на самом деле, поставили здесь дебаркадер, если на него с теплохода вместе со мной сошли только три человека, и… я прикусил губу от неожиданности, так как по второму, заднему трапу перебиралось на дебаркадер человек двадцать-тридцать, а за памятной мне ивой стоял средних размеров автобус.

Я к автобусу не пошел. Я стоял неподвижно на том месте, где когда-то была избушка бакенщика, а теперь высился небольшой курганчик, заросший густой травой. Автобус, призывно погудев специально для меня, наконец ушел. Сормовский теплоход, по-орлиному медленно приподнявшись на подводные крылья, улетел за излучину реки, а я все стоял неподвижно: «Артемий Семенович, Артемий Семенович, дорогой, где ты? Понятно, что электрические бакены зажигаются и гаснут автоматически, сормовские теплоходы ни черта не боятся, но где же ты, Артемий Семенович?..» Потом я обнаружил, что, оказывается, тихонько иду прочь от холмика земли, похожего на могильник, что приближаюсь к Яе, которая тут же и открылась во всю ширь, да такая, что мне от удивления и оторопи пришлось сесть на замшелый пень. Господи, откуда эти буровые вышки? Кому это понадобилось построить в центре деревни десяток двухэтажных домов, разбить дурацкий сквер с недомерками-березами, и кто это придумал — поставить на площади стеклянный гастроном типа «Радуга» или «Рассвет»?

— Я-я-я! — прошептал я в ту секунду, когда по главной улице деревни пропылила «Волга» и остановилась возле магазина — «Радуги», «Рассвета», «Светланы» или «Чародейки», леший их побери! А еще через минуту из переулка серым слоном вылез огромный пыльный вездеход, дыша соляркой и жаром, прополз мимо меня, и из него, как из бронетранспортера, посыпались мужчины геологического вида. Столпотворение! И нет здесь места ей, «богине тихих песнопений…»

— Я-я-я!

Дом Артемия Семеновича был цел, стоял на месте. Свежий забор обнимал двор и палисадник, куда-то исчезла толстая скамейка, вкопанная обочь ворот. Судя по всему, дом ремонтировали недавно, забор был плотный, однако низковатый для Артемия Семеновича, и я почувствовал страх: «Новые хозяева?!» После этого я бесшумно открыл калитку, на цыпочках прошел до знакомого крыльца, хотел уж было подниматься, как сенная дверь отворилась и раздался радостный рев:

— Да ты это куда запропастилси, парнишша? Да что это с тобой подеялось, что от тебя — ни слуху, ни духу, ни комариного писку! Ну, а теперь давай-ка почеломкаемся, парнишша… Аи, да ты, парнишша, в седину вдаряешься!

Живой, веселый, ничуть не изменившийся Артемий Семенович по-медвежьи схватил меня, до слез обрадованный моим приездом, обнимая и тиская, кричал на всю улицу Марии Николаевне, чтобы она, перво-наперво, бежала в сельповский магазин за тем, за чем положено, чтобы, во-вторых, на приезд гостя из области собрала дружков хороших и, в-третьих, чтобы стол ломился…

— Артемий Семенович, дорогой человечище…

Я не вошел, а ворвался в дом, когда старик пригласил меня проходить, ожидая увидеть привычную картину, замер на середине комнаты, которая раньше называлась горницей, а теперь… теперь ее надо было назвать гостиной. Куда исчезла, словно испарилась, печка, где лавки из толстых кедровых досок, с трех сторон опоясывающие стены; что случилось с окнами, отчего они сделались большими? И наконец, кто это такой сидит в кресле с цветной книгой в руке? Ба! Да это — весь в бархатистом вельвете — готовит уроки солидный внук Витька.

— Да ты проходь, проходь, Владимирыч!

Немного успокоившись, мы сели за современной работы стол, задумчиво оглядывая друг друга, замечали обоюдные перемены: Артемий Семенович за три года, конечно, немного постарел, борода сделалась почти белой, укоротилась, поредела, кожа на лице обвисла, хотя на щеках лежал прежний веселый стариковский румянец. За восемьдесят было Артемию Семеновичу — срок в двадцатом веке немалый, а что касается меня, то старик сказал:

— Ты заматерел, Владимирыч! Однако наседел шибко…

Полетывала, пошумливала, бурлила вокруг нас Мария Николаевна: раз — и белая скатерть покрывает стол, два — и появились на нем огурцы, помидоры, сало, консервы, колбаса, копченая и соленая рыба, три — и встала посередине блестящая бутылка «Московской», четыре — и начали входить один за одним в дом наши общие приятели-старики, все сплошь охотники, рыбаки, пчеловоды, конюхи да сторожа при магазинах и колхозных амбарах. Собиралась старая гвардия!

И начался неторопливый сладкий пир. Потом же, когда первый аппетит был приглушен, потихонечку да полегонечку начался по-сибирски неторопливый и обстоятельный разговор. Поначалу о том, что у Чаусовых корова третий день не может отелиться, а у Мурзиных картошка до сих пор не окучена — вот лентяи-то, — а затем беседа пошла о другом: о нефти, которая «вдарила» еще в одной скважине, об инженере, который месяц назад купил себе «Москвича», а вчера разбил его так, что теперь и не собрать… А сам Артемий Семенович, закуривая трубку, рассказывал о том, что старший сын Николай перевелся на работу в Томск, дочь Людмила теперь — директором десятилетки в Яе, младший сын Петр подался к геологам, хотя каждую ночь спит дома. «Главная беда, Владимирыч, что Колька, который в Томске, с бабой живет плохо. Она, пойми ты, инженер, а он еще на заочном, еще по первому курсу старается… А теперь без образования — зарез!»

В двенадцатом часу ночи мы с Артемием Семеновичем, распрощавшись с гостями, дружно решили переночевать на сеновале. Ночь вокруг была настоящая, нарымская — глубокая, мелкозвездная, низконебая, безлунная. Самыми крупными «звездами» казались огни на вершинах двух буровых вышек, зажженные для того, чтобы на вышки не натыкались самолеты, которые то и дело пролетали над деревней или поселком — бог знает, как теперь именовала Яю районная власть! Не бакены, а звезды на буровых вышках — вот что произошло за три года, и мы не успели покурить, как над Яей прогремели два реактивных самолета, прожужжал АН-2.

Мы курили, молчали, слушали звуки новой Яи, и думалось мне о том, что я отойду сердцем, когда, вернувшись домой, достану рукопись рассказа и обязательно — клянусь Обью! — доведу его до журнальных страниц. Вот там-то, за письменным столом, я опять войду в избушку бакенщика, хвачу жадными ноздрями запах дегтя, взяв в руки иглицу, помогу Артемию Семеновичу довязать сеть «трехперстку» или сяду на бревнышко, чтобы дождаться появления белоснежного красавца «Козьмы Минина». А сейчас…

— Избушки-то нет! — тихо сказал я, повертываясь к Артемию Семеновичу. — Холмик торчит, а кругом трава да трава…

— Избушка-то, вон она! — неожиданно громко произнес Артемий Семенович и трубкой показал в темноту, где возле знакомого мне сеновала смутно белела небольшая пристройка. — Как электрические бакены поставили, а меня на пенсию послали, так начальствие и говорит: «Бери себе дом-то! Может, чего и сладишь!» Ну и сварганил себе заводишко… Там у меня и столярка, и слесарка, и моторы электрические, и вся рыбачья снасть… Большое удобствие получилось!

Он еще раз взмахнул трубкой, словно погрозил избушке, и залился прежним мальчишеским неудержимым хохотом, покачиваясь из стороны в сторону, как мусульманин на молитве. А над его белой пышной шевелюрой стрекотал шестой вертолет — что-то экстраординарное происходило у геологов!

— Артемий Семенович, — еще тише прежнего спросил я, — а не жалеешь ли ты о том, что избушка во дворе? А Яя?..

И чувствовал я, что раздирает меня тоска и жалость к Артемию Семеновичу, жизнь которого так резко поломала цивилизация, заполонившая Яю в космически короткие сроки. Я глядел на старика, который несколько секунд сидел тихо, неподвижно, переваривая мои слова.

— А чего же, — задумчиво сказал он, — бывает, что и вспомню бакены-то… Ране, конечно, и рыбы в реке водилось поболе… А избушку не жалею. Скучная она была, избушка-то. Вот ты попробуй-ка посиди целым днем бирюком… Я, бывало, до того доходил, что гляжу на ясное небо, а на нем всякая хреновина рисуется. Нет, избушку я не жалею! И за Яю я довольный. Говорят, что она может и городом стать, если нефти поболе найдут…

Трубка вспыхнула ярко, погасла, протянулась над ней сизая полоска дыма и исчезла. Потом на небе что-то вспыхнуло, покатилось, тоже погасло — это упала звезда. Ведь было начало августа, когда по всей России часто падают на землю звезды. А потом по небу пронесся реактивный самолет, и сторожевые огни на нем так помаргивали, что казалось: машина взмахивает огненными крыльями…

Я рассказал эту историю потому, что часто думаю о своей творческой судьбе и судьбе моих коллег — писателей, которых с чьей-то нелегкой руки называют «деревенщиками». Не слишком ли мы порой увлекаемся одинокими избушками, забыв спросить хозяев: нравятся им они или не нравятся?

ПЯТАКИ ГЕРБАМИ ВВЕРХ

О рабочем заводе «Текмаш» Георгии Семеновиче Перелыгине можно написать серию очерков. Например, о том, как он добровольцем строил Магнитогорск и построил его; о том, как строил и тоже построил орловский завод «Текмаш», а потом в годы Великой Отечественной войны собственными руками взрывал его. Очень бы драматической получилась сцена, в которой Георгий Семенович тяжелым ломом разбивает те самые уникальные трансформаторы, что были предметом его гордости, как монтажника. Радостным получился бы очерк, рисующий возвращение Георгия Семеновича на родную Орловщину — о том, как он восстанавливал завод, как поднялись новые корпуса, много выше и просторнее прежних.

Отличный, полный бодрости очерк можно было бы написать о послевоенной судьбе Георгия Семеновича — о том, как он был выбран и стал бессменным депутатом райсовета, как поднялся в своей квалификации на большие высоты, как отпраздновал рождение пятого ребенка. Можно было бы рассказать о том, что Георгий Семенович в коллективе родного цеха стал тем самым пожилым рабочим, который есть в каждом цехе и которого молодые за глаза ласково зовут «батей». К «бате» идут за советом, ему подражают, его слова передают из уст в уста. Начальники цехов и даже директора заводов и уважают и побаиваются «батю».

Можно было бы, наконец, рассказывать о том, какую большую общественную работу ведет Георгий Семенович как член исполкома райсовета Железнодорожного района или как председатель цехового комитета профсоюзов (теперь уже бывший) — об этих вечных заботах о судьбе родного завода — быть ему мощнее и краше, — о постоянных тревогах за судьбу некоторых сбившихся с панталыку людей, о борьбе за чистоту человеческих отношений. Можно было бы, наконец… Впрочем, достаточно перечислений! Вместо них хочется рассказать историю не о монтаже кранов и не о депутатской работе Георгия Семеновича, а о яблоках, кровельном железе и цементном растворе.

Говоря о яблоках, кровельном железе и цементном растворе, мы пытаемся скрыть то главное, что стоит за ними, ибо каждому понятно, что яблоки, кровельное железо и цементный раствор — это лишь вторичное, а первичное суть то, что ведет к ним. Иными словами, речь пойдет совсем о другом, хотя будем рассказывать о яблоках, кровельном железе и цементном растворе. Итак…

* * *

Когда в Орле цветут яблони, то кажется сверху, что на Оку прилегло белое облако. Недвижно лежит оно, разрезанное синей лентой реки. А в том районе, где живет Георгий Семенович, в белом облаке — самая яркая, самая чистая белизна: «здесь море яблоневых садов.

На рассвете, разбуженный птичьим щебетаньем, грохотом пролетающего самолета и ощущением радости, Георгий Семенович выходит в сад. Останавливается среди буйства и тесности деревьев, щурится, сонно улыбается. Потом вдыхает яблоневый дух полкой грудью и как бы сразу приходит в себя — мир проясняется, становится цветным и резким. Цветут яблони, вишни, груши, ветки тянутся к лицу Георгия Семеновича, и он губами прикасается к прохладному лепестку. Сок сладок, как глубинная колодезная вода. В городе еще тихо, и он слышит тайное дремучее шелестенье деревьев да птичьи голоса… Тихая, привычная и глубокая охватывает его радость. Это не восторг молодости, не ликование зрелости, а та самая радость, которая дается человеку, прожившему такую жизнь, в которой труда и счастья было больше, чем бесцельности и неудач. Эта та самая высокая радость, которую дает человеку чистая совесть.

С легкой улыбкой, с блестящими глазами Георгий Семенович оборачивается к своему дому. Просторный, сложенный из добротного кирпича, с широкими окнами, дом облит розовыми лучами восходящего солнца. В доме ни звука (даже жена Анна Васильевна еще спит), но дом не кажется мертвым. Он как бы дышит сладким утренним сном ребят, безмятежностью их покоя, отдыхом жены после трудных дневных забот. „Славно!“ — думает Георгий Семенович.

Большому просторному дому всего несколько месяцев. Он еще младенец — этот большой дом, облитый лучами розового солнца, но яблони прилегают к нему уже по-родственному тесно и ласково. И как им не прислоняться, когда новый дом много больше старого и он сам как бы приблизился к яблоням, когда занял место старого дома. И стоит теперь в тесноте белизны и ядреного яблочного духа. „Славно! — опять думает Георгий Семенович. — Славно! Славно!“

А ведь не так давно Георгий Семенович вот так же стоял в саду и печально смотрел на голые ветви яблонь. Пуржился под ветром вчерашний снег, деревья тихонько скрипели, окна старого дома смотрели хмуро, исподлобья. Он был маленьким, старый дом, и таким дряхлым, что по ночам разговаривал хриплым усталым голосом — скрипели доски, вздыхала кровля, жаловались балки. И было на что жаловаться — Георгий Семенович купил дом уже старым. За два века почти домишко совсем скособочился и стал меньше, чем был. Не от того, конечно, что одряхлел, а от того, что пятерых детей родила с тех пор его хозяйка.

Да, дом был дряхлым, и в то зимнее утро Георгий Семенович с печалью думал о том, что наверное, придется расставаться с ним. И с садом тоже придется прощаться. Ветерану завода, многосемейному человеку, ему дадут квартиру в многоэтажном доме. Это, конечно, не плохо — будет газ и паровое отопление, но сад. Как быть с садом?.. Ему уже поздно вступать в кооператив, сызнова садить деревья, лелеять и ждать плодов. В холоде, среди молчащего снега и свистящего ветра смотрел он на черные голые ветви, и сердце сжималось. Он знал каждую яблоньку в лицо, ведал о ее привычках и болезнях.

Город и родной завод вставали из руин, и он выращивал сад. С опухшими от усталости руками приходил из цеха затемно, но шел к деревьям. И теперь все бросать! Отхолодится зима, сникнут ветры, и распустятся по весне белые яблони, но он уже не выйдет к ним на зорьке, не поздоровается мысленно: „Привет, ребята!“ Как-нибудь, наверное, будет устроено так при коммунизме, чтобы человек на рассвете мог выходить из своей квартиры прямо в сад. Будет, наверное, так устроено, а вот теперь…

Обычным — веселым, бодрым, энергичным — приходил Георгий Семенович в те дни в цех, но, верно, было что-то такое в его лице, что приковывало внимание. Рабочие — то один, то другой — подходили к нему, постояв, спрашивали о здоровье, о делах.

— Порядок»! — отвечал он. — Все здоровы!

Георгий Семенович не замечал того за собой, что замечали товарищи, и удивлялся их вниманию. И уж совсем не догадывался он о том, что происходит в цехе втайне от него. Ему и на ум не приходило, что печаль его о саде и доме известна товарищам. Он очень удивился, когда председатель завкома Степан Яковлевич Логутов завел с ним странный разговор:

— Присаживайся, Георгий Семенович, отдохни, поболтаем… Про дела в цехе, конечно, знаю, что новенького по-домашности? Спасибо за привет от Анны Васильевны, ей кланяйся! Ты вот что мне скажи, старый дружище, жилплощадь расширять не собираешься? Шутка ли дело — пятеро! Есть у тебя такие задумки?

— Есть! — просто ответил Георгий Семенович, — Маракую!

Степан Яковлевич откровенно обрадовался, но повел себя странно — вместо того чтобы предложить помощь, содействие, вдруг забегал по кабинету, замахал руками:

— Маракуй, маракуй, Георгий Семенович… Старшего-то сына, слышал, в армию скоро отправляешь… Вот видишь как! Так ты скорей маракуй… — и перевел разговор на другое: — С краном-то как дела? Смонтируем вовремя?

Совсем удивленный ушел от председателя завкома Георгий Семенович, а дома сказал жене печально:

— Придется, Аннушка, переезжать нам в большой дом… Сегодня Логутов насчет расширения жилплощади поговаривал, да странно как-то… — Подумал, вздохнул и добавил: — Новый дом на наши деньги не поднять!

— Где уж там! — вздохнула жена и посмотрела в окно, за которым стыл на морозе сад. — Это ведь прорву денег надо!

Весь вечер Георгий Семенович думал о странном поведении Логутова, но наутро все прояснилось. Наверное, часов в двенадцать к нему вдруг подошли разом молодые монтеры — ученики и друзья — Володя Извеков и Валентин Сычев. Поздоровались, как-то неловко потоптались на месте, словно не знали, с чего начинать разговор. Посматривали, черти, странными глазами друг на друга и маялись. «И эти тоже чего-то…» — с недоумением подумал Георгий Семенович и ворчливо приказал Извекову:

— Болтай, если пришел… Языки, что ли, прикусили?

— Да мы так! — смущенно сказал Володька. — Что, и постоять рядом нельзя!

— Разговаривай! — совсем рассвирепел Георгий Семенович.

И тогда Володя Извеков тихо сказал:

— Слышали мы, Георгий Семенович, что вы дом будете новый строить… Так мы согласны помочь! Кирпичную кладку мы вести, конечно, не умеем — за это другие ребята возьмутся, а что другое — мы поможем…

— В свободное от работы время! — тоже тихо произнес Валентин Сычев. — А по воскресеньям целый день можно работать…

Так вот оно что! Георгий Семенович стал серьезным, даже строгим. Сразу вспомнилось ему все прошедшее — как его товарищи в последние дни все шептались за его спиной, как хитренько поглядывали в его сторону, как ходили в завком, а, возвращаясь, опять советовались меж собой. И поведение председателя завкома стало понятным — ах, старый хитрец, ах, бестия!

— Материал на дом завод поможет достать, — продолжал Володя Извеков. — Кирпич уже есть, тес — тоже, а окна, рамы, другие мелочи ребята сделают… Надо строиться, Георгий Семенович…

— За неделю дом поставим! — объявил Валентин. — А то и за три дня. Всем миром навалимся…

Георгий Семенович строго молчал. Не понимал еще того, что происходит, но уже нутром чувствовал, что происходит событие серьезное и очень важное для него. Важное и серьезное не тем, что ребята хотят помочь построить дом, а тем, что решили сделать это. И когда стали подходить к ним другие товарищи по работе, он уже почему-то не думал о том, что происходит с ним сейчас, а был где-то в прошлом, в своей длинной биографии. Словно бы опять строил Магнитку, завод, опять завод, словно бы шел по годам, и лица тех людей, что окружали его, шли тоже вместе с ним. Пожилые шли с довоенных годов, молодые из близкого вчера, но они шли вместе с ним…

Вокруг Георгия Семеновича уже было людно. Смеялись, кричали, спорили, и он так плотно был окружен людьми, что поневоле согнал с лица суровость и стал улыбаться, сначала неловко, потом смущенно-радостно.

— Стройся, Жора! — солидно говорили пожилые.

— Сад любишь — не уходи в квартиру. Стройся!

— За три дня сгрохаем! — говорили те, что помоложе.

Потом вдруг пришагал председатель завкома Степан Яковлевич Логутов. Знал, такой-сякой, что делается в цехе, и вот появился в самую нужную минуту. Был он стремительный, деловой, даже суховатый, точно сидел на торжественном собрании и в центре президиума.

— Завод поможет со стройматериалами, — официально заявил он. — Так что смело начинайте строительство, товарищ Перелыгин…

— Помаракую! — привычным словом ответил Георгий Семенович.

Вечером, успокоившись, все обдумав, он говорил жене:

— Они, черти, все заранее спланировали, предусмотрели… Хочешь не хочешь, а придется строиться! Пожилой народ, он понимает, что значит сад, если ты его вырастил собственными руками! Пожилой народ это понима-ет! Так что, Аннушка, будь готова к большому делу… Одним словом, Аннушка, придется строиться!

Жена, отвернувшись, глядела в сад и только согласно кивала головой. Она так и не сказала ни слова… «Понимающая она у меня!» — ласково думал Георгий Семенович и тоже смотрел через окно на зимний грустный сад.

Тепло уже было, но еще ветрено, когда пришло памятное воскресенье. Деревья покачивались, шумели, разговаривали: с утра вылезло на небо яркое солнце и словно замерло. Георгий Семенович в этот день поднялся часов в пять, взволнованный, все ходил по саду, шептал что-то про себя, улыбался сам себе. По-хозяйски поглядывал на горы кирпича, досок, перетащил с места на место мешки с цементом. Время до семи часов тянулось долго, но, наконец, на улице раздались голоса.

В рабочей одежде, деловые, серьезные, шли к его дому товарищи. В руках держали мастерки, через плечи были перекинуты брезентовые фартуки. Они шли той же рабочей утренней походкой, которой ходили всегда на памяти Георгия Семеновича на работу — строить завод, жилые дома, школы. Шагал Иван Иванович Смирнов, Василий Иванович Поляков, Николай Александрович Бакин, Василий Иванович Полунин, Иван Александрович Логвинов — все опытные мастера, доки в своем деле. Эти кирпичи кладут под расшивку, работают без отвеса, на глаз. Шли и молодые — Володя Извеков, Валентин Сычев — эти готовы делать все, лишь бы быстрее, стремительнее. Кричали же: «За три дня сгрохаем!»

— Бывай здоров, хозяин! — поздоровались пожилые мастера. — Теперь тебе самое время за поллитрой бежать…

— Здоров, грамодяне! — в тон им ответил Георгий Семенович. — За бутылкой бегать нечего — давно ждет!

— Молодца!

Для кладки фундамента большого просторного дома все уже было готово, и Иван Иванович Смирнов молча достал из кармана четыре медных пятака. Так же молча протянул их Георгию Семеновичу и коротко кивнул головой, так как Георгий Семенович уже знал, что надо делать. Во все четыре угла будущего дома он положил по пятаку — гербом вверх. Потом принес бутылку водки и стаканы.

— Стоять дому тысячу лет! — торжественно произнес Иван Иванович. — Живи счастливо, Георгий Семенович! Живи радостно, Анна Васильевна!

Шумел на теплом ветре, переговаривался, радовался теплу и солнцу сад…

ПИСЬМА ИЗ ТОЛЬЯТТИ

Письмо первое

«РАБОЧИЙ»

Вот что я слышал на Волжском автомобильном заводе от рабочего главного конвейера Андрея Андреевича Зубкова.

Отцы и дети. Ну, меня молодым назвать нельзя: мне двадцать семь, большинству ребят в бригаде едва перевалило на третий десяток, а Косте Варенцову три недели назад стукнуло… девятнадцать! Двадцать один, двадцать два года — для конвейера самый типичный возраст, а я скоро заочно политехнический институт кончаю, из рядов Его Величества рабочего класса могу в инженеры… Нет, вопрос ваш я понял: «Чем интересен сегодняшний молодой рабочий, что его отличает от вчерашнего?» Я вас, пожалуй, огорошу парадоксом, если скажу, что слово «молодой» вы употребляете напрасно. Почему?.. Нет, я не вашему вопросу улыбаюсь, а воспоминанию. Был я нынче дома, родителей ездил навестить, и вот отец как-то вполне серьезно у меня спрашивает: «Андрей, лозунг читал?» — «Какой лозунг, отец?» — «А такой, — отвечает: — „Коммунизм — это молодость мира, и его возводить молодым!“ — И глядит сердито, исподлобья: — А нас куда, спрашивается? Старших возрастом куда? Нам коммунизм возводить не разрешается?..» Ну, отец есть отец, ему я по-сыновьи ответил: «Всем места хватит — старым и молодым», — а вам говорю так: слово «рабочий» ныне имеет нередко синоним молодой, и если не единственный, то уж непременно — главный. И хочется при этом заметить — заранее прошу прощения, — что литература, на мой взгляд, это обстоятельство просмотрела, что литература по-прежнему живет еще образом того рабочего, который мог бы быть и не молодым. В литературе, на мой взгляд, образовался некий вакуум.

Вакуум. О вакууме в литературе можно говорить только в том случае, если мы разберемся в терминологии. Скажите, пожалуйста, можно и нужно ли называть рабочим наладчика? Да, того самого человека, который за станком уже не стоит, в работе конвейера ежесекундного участия не принимает, а сидит себе на стуле, время от времени прислушиваясь, как звучит работающая наи-слож-нейшая автоматическая линия, скажем, по обработке блока цилиндров; время от времени лениво проходит вдоль этой линии, поглядывая на сотни мерцающих индикаторов, стрелок, указателей? Он кто? Рабочий? Инженер?.. Вы скажете: «Рабочий!» — когда увидите, как наладчик с ключами и отвертками возится с закапризничавшей автоматической линией, но через полчаса заявите: «Инженер!» — так как наладчик снова безмятежно сидит на стуле и перелистывает книгу с таким мудреным техническим названием, которое и прочесть-то с ходу трудно… Вот-вот! Это новый рабочий, рабочий-интеллигент, и таких становится все больше. Здесь-то в литературе и образовался вакуум, так как литература, мне думается, пропустила наиважнейший для современности процесс. Формирование рабочего-интеллигента скажем наладчика. Хорошо! Давайте вспоминать вместе. Где? В какой книге? Какого автора? Герой — наладчик? Трижды убежден, что сейчас, когда в стране развертывается научно-техническая революция такой силы и значимости, что ее последствия трудно предугадать, постепенно складывается следующая расстановка сил… В двадцать пять лет — рабочий, в тридцать — наладчик, рабочий-интеллигент, после тридцати — нередко инженер… Сегодня это типично для такого предприятия, как наш завод и многие другие предприятия, завтра — общее явление.

Предшественники. Герой, героическое… Вы не задумывались над тем, насколько было легче, чем нам, сделаться героем рабочему всего пятнадцать-двадцать лет назад?.. Головастый, энергичный и добросовестный парнишка заканчивал ремесленное училище, приходил на завод, становился к токарному станку ДИП-200. Неделю, месяц, полгода обрабатывал он какую-нибудь втулку, а потом однажды замечал, что втулку можно обработать быстрее, если установить на станок простенькую, как грабли, оправку. На огрызке бумаги плохоньким карандашом он рисовал не то скобу, не то шнеллер, озабоченно почесав в затылке, шел к соседу по станку. «Дядя Вася, — говорил парнишка. — Ты вот погляди, дядя Вася, на эту штуковину!» А дяде Васе лет под шестьдесят, он, дядя Вася, он — потомственный рационализатор… «Молодца, Петька, — говорил дядя Вася. — Молодца! А ну, шпарь-ка со своей оправкой в БРИЗ!» И шел мой предшественник со своей скобой в бюро по рационализации и изобретательству, демонстрировал свою оправку и… В газетах о нем пишут! На Доске почета он висит! И уже ходит вокруг Петьки ваш брат-писатель, высматривая в нем черты для героя своей будущей книги… Все это было естественно, правильно, необходимо, но теперь-то, сегодня, мы понимаем, что эти события могли происходить только в условиях технически несовершенного производства. Петька, собственно, изобретал велосипед, но он был силой активной, нужной и, следовательно, героической… И ваш коллега-писатель по-своему был прав, когда делал Петьку героем книги, когда писал: «Та заводская проходная, что в люди вывела меня…» У нас, рабочих середины семидесятых годов, положение другое. Многое изменилось, происходит известная переоценка ценностей… Герой, героическое… У японцев есть пословица: «Герой рождается, когда дует ветер». Вот мы и оказались перед вопросом: кого же можно назвать героем-рабочим сегодня, когда дует не ветер, а ураган научно-технической революции?

Герои, героическое. Согласитесь, что такой же прописной истиной, как дважды два — четыре, ныне является факт: герой — это прежде всего коллектив… Давненько что-то не слышно о новых Эйнштейнах и Ньютонах… Даже вы, писатели, спокойно называете себя «коллективным Максимом Горьким». Наука, техника так усложнились, что коренные перемены могут быть вызваны только и только усилием коллектива — отчего же нельзя предположить, что аналогичный процесс наблюдается и в среде рабочего класса?.. Вернемся к Петькиной оправке. Кто герой? Раньше — он, а теперь — мы, коллектив! Назовите нас условно Петькой, сделайте героем своей книги, но… Конечно, конечно! Здесь-то мы и натыкаемся на проблему из проблем — личность и коллектив. Человек среди людей! Поразмышляем, пофилософствуем, хорошо?

На одной и той же операции работает бригада из трех человек. В первой люди таковы: все учатся заочно на третьем курсе одного и того же института, играют в одной футбольной команде, живут в общежитии, все — потомственные рабочие, все — вот совпадение! — обладают ровными, веселыми, общительными характерами, все — это я довожу мысль до абсурда — любят блондинок… Вторая бригада такова: первый кончает заочно политехнический институт и занимается теннисом, второй еще учится в вечерней средней школе и ненавидит спорт, третий заочно учится в юридическом институте, из всех видов спорта признает только классическую борьбу; первый весел и общителен, второй — человек замкнутый и себе на уме, третий — степенен, солиден, честен беспредельно, работоспособен, как вол, но такой зануда, что от одного его присутствия мухи дохнут… Вот такие две бригады! Какая, на ваш взгляд, окажется более стабильной, производительной и перспективной при условий, что ребята в обеих бригадах — честные труженики? Опыт показывает, что вторая, как это ни странно на первый взгляд… Повторяю: на первый взгляд, и только на первый взгляд, так как индивидуальность всегда индивидуальность, а однообразие хорошо только в обойме патронов… Я об этом говорю так уверенно потому, что мне приходилось работать в бригаде, где ребята были одинаковы, как семечки в подсолнухе… Бригада развалилась…

Все, что я сейчас скажу, субъективно, наверняка неполно и обидно куце, но, на мой взгляд, героем сегодняшнего дня я бы назвал человека, обладающего такими качествами… Первое и главное: умение воспринимать успех коллектива, всей страны как свой собственный успех, а свой успех без позы отдавать коллективу, стране. Второе: испытывать естественную потребность в труде, как в способе оправдания собственного существования в роду человеческом. И третье: обладать культурой, быть интеллигентом в том смысле слова, когда интеллигентность не только следствие интеллекта и эрудиции, а проявление духовности. Все другое — этого «другого» препорядочно много! — будет, мне думается, производным от трех первых величин, если выражаться математическим языком… Ну, скажем, настоящий рабочий, то есть такой, каким я его понимаю, грибной дождь от негрибного дождя отличить сумеет, ибо не хлебом единым жив человек… Что? Угадали: оче-е-ень хочется поговорить на тему — физики и лирики…

Физики и лирики. Время идет — стрелой. Кажется, совсем недавно поэт написал: «…что-то физики в почете, что-то лирики в загоне…» Не так уж, собственно, много времени прошло, а положение-то меняется, да столь быстро, что только руками развести. Сегодня ни для кого уже не секрет, что девушки при слове «физик» не вздыхают так элегически, как раньше барышни вздыхали при слове «гусар»… Да и в технических вузах заметно, что абитуриентов стало поменьше… К чему это я все говорю? Потому, что хочется еще раз обратить ваше внимание на слово «духовность». Физики и лирики… И первое, и второе — вот что характерно для современного рабочего, если говорить о лучших представителях. Грибной дождь и автоматическая линия! Одно без другого лишено смысла, ноль и нищета духа…

Деньги и гайки. Социологи сейчас уже без всяких восклицательных знаков и взрывов эмоций, как о привычном, пишут о том, что заработная плата — его преподобие рубль, — оказывается, не играет самой главной роли, когда речь заходит о том, хочет или не хочет человек работать на каком-нибудь станке… Интересность, содержательность, престижность труда — вот что, оказывается, важнее его преподобия рубля, хотя деньги — это вещь серьезная… И все-таки среди моих товарищей вы не найдете человека, который отказался бы перейти на более интересную операцию — при одинаковой степени трудности, — зная, что потеряет на этом десять-двадцать рублей… Никто и секунды думать не станет, так как это равносильно тому, что выбирать между красивой любимой девушкой и просто красивой.

Звучать гордо. Эти слова произносятся шутливо, они, когда их произносят применительно к самому себе, смешны, но… Да вы сами послушайте: «Я тоже человек и тоже хочу звучать гордо!» Нет на земле, не существует такого человека, который не хотел бы звучать гордо, и большинство людских несчастий, на мой взгляд, начинаются тогда, когда человек перестает чувствовать свое «гордое звучание»… Мы с вами говорим о рабочем, мы с вами стараемся разобраться в том, кто сегодня герой-рабочий, и нам никуда не уйти от того явления, которое философы и социологи скучновато называют престижностью труда… Я буду не только гайку крутить, я буду с голубыми глазами и счастливой улыбкой каменным топором деревья тесать, если буду знать, что мой труд нужен людям, что они без меня обойтись не могут… Я бригадиром третий год работаю, ребят в бригаде сменилось немало, разные человеческие судьбы прошли перед моими глазами — вывод серьезный: легко обмануться в человеке, если не разберешься, почему он хорошо работает. Ох, как это важно! Хорошо работает человек, а почему? Деньги, самолюбие, тщеславие, карьеризм, расчетливость? Или… Здесь ошибаться не моги, ошибка в таком деле дорого стоит, так как не того человека за героя принять можно, а уж чего хуже: карьериста в герои произвести! Этого-то ему и надо, он этого-то и добивается, он и ждал, что ему ступеньку вверх под ноги подставят… Настоящий герой хорошо работает по одной-единственной причине: для других, для всех, для социалистического общества. И главный стимул у него идейный, то есть самый высокий и благородный…

Обеденный перерыв кончается, идемте в бригаду.

Письмо второе

«ЧЕТЫРЕЖДЫ КОРОНОВАННЫЙ»

Мы — я и драматург Семен Табачников — на Волжский автомобильный завод в течение нескольких недель ходим точно, как на работу. Июньские дни стоят погожие, солнце с пяти часов утра сияет электросваркой, воздух прозрачен и сух, короткая трава на территории завода нежно зеленеет.

Время — двадцать минут седьмого, и на скамейках, стульях, контейнерах расположились наши ребята… Бородатый — растительность на нем прегустая — Слава Меньшиков сидит бочком на ярко-оранжевом контейнере, в зубах дымится длинная. прямая трубка, он чему-то улыбается, поглядывая на молчащих «охариков» — так он окрестил коллег, хотя человек весьма образованный: учится заочно на втором курсе местного политехнического института.

Галина Чистова — моя землячка, забайкалка — сидит на кончике дерматиновой скамейки и сосредоточенно занята ногтями; на Славу Меньшикова она поглядывает иронически. У нее скуластое лицо забайкальской аборигенки, волосы — густые и длинные — собраны на затылке в тугой пучок; ресницы, простите, накладные, лицо на волжском пляже успело загореть так, что белки глаз по-негритянски посверкивают… Костя Варенцов и Миша Сметанин, как обычно, играют в шахматы — счеты у них давние, Миша играет значительно сильнее Кости, но Костя вечно хорохорится и грозит отыграться. Склоненные над шахматной доской их затылки — вихрастые и драчливо напряженные — кажутся совсем ребячьими.

— Они объявили тотальную войну косынке! — не вынимая трубки изо рта, насмешливо говорит в пространство Слава Меньшиков. — Они предпочитают шляпы от Диора…

Возле Галины Чистовой на дерматиновой скамейке действительно лежит крохотная, откровенно пижонская шляпка — то ли самодеятельное творчество знакомой шляпницы, то ли иностранного происхождения, но шляпа, во всяком случае.

— Зря не балабонь, Слава, — хорошая шляпа! — откликается «Папуля». Так в бригаде прозвали самого «пожилого» слесаря-сборщика и бригадира Андрея Андреевича Зубкова. Папуле двадцать семь лет, он хранит армейскую выправку, на коллег иногда строго, но справедливо и заслуженно прикрикивает, в каждом случае обнаружения брака произносит расчетливо нужную и язвительную тираду, в которой то и дело звучит слово «сачок». Папуля — бригадир, то есть второе, после мастера, руководящее лицо в бригаде.

Мастер Юрий Семенович Хлопов — в голубоватом, специально предназначенном для инженеров и техников халате с изображением ладьи на нагрудном кармане — молча сидит рядом с шахматистами. Подле мастера свободно развалилась на скамье Неля Губанова — коренная волжанка, рабочая косточка, наследница славы и благополучия огромной рабочей династии; росточком Неля отчего-то в свою крупную родню не вышла, фигурка у нее миниатюрная, брови на маленьком лице кажутся нарисованными кисточкой терпеливого китайского художника.

— От такой шляпки не только лошади, автомобили шарахаться будут, — гнет свое Слава Меньшиков. — Клянусь бородой!

— Слава, выбирай эпитеты! — добродушно советует Папуля.

Два неразлучных друга, два земляка-харьковчанина, два отъявленных брюнета — Саша Фотиев и Сергей Уваров — на глазах у всей бодрой и уже веселой бригады спят; без зазрения совести похрапывают, сладко причмокивают толстыми губами, что-то непонятное бормочут в сонном блаженстве… На них Папуля глядит откровенно неодобрительно.

— Добро было бы, — въедливо говорит он, — если бы ночью прогуливались с девчонками, грызли гранит науки или гоняли теннисный мяч, а ведь они, сачки, по семь часов отираются в бильярдной… В игре ни черта не смыслят, кия в руках держать не могут, а, разинув рты, просиживают в бильярдной за полночь. Ах, сачки, ах, чертовы сачки!

Вот почти и вся бригада, в которой мы с утра до вечера торчим ради того, чтобы разобраться в непривычной для писательского уха ученой мудристике… Микроклимат в бригаде, влияние монотонии, то есть однообразности труда человека на конвейере; психология конвейерного рабочего, текучесть рабочей силы, лабильность и регидность, то есть способность индивидуума приспосабливаться к окружающей среде, в данном случае к конвейеру, или, наоборот, полное отсутствие этой способности, при стремлении приспособить среду под себя… Одним словом, черт, дьявол, философия с колокольчиками и разноцветной бахромой… Но больше всего и наиболее дотошно мы интересуемся так называемой престижностью работы, а это выглядит так — ко всем и каждому мы пристаем с вопросом: «Интересно ли вам работать на конвейере? Не гнетет ли треклятая монотония? Не хочется ли выбросить к чертям свинячьим шипящий воздухом гайковерт и так далее?»

Нда-а-а! Вокруг высокопроизводительного конвейера и его особенностей в условиях развитого социализма ныне бурлят страсти. Ведь в годы отрочества и юности мы твердо знали, что конвейер — это исчадие ада, что это он, злодей, превращает человека в придаток машины, это он, ненавистный, лишает рабочего возможности числиться в рядах уважаемых рационализаторов и изобретателей… Одним словом, на конвейере в те времена, когда и кибернетика официально признавалась лженаукой, навешано было столько собак, что торчали одни куцые хвосты…

В нашем пузатом портфеле, набитом до отказа заполненными блокнотами, философскими и социологическими трактатами, вырезками из газет и журналов, есть такая вещь, которая не только нас ласково греет, но и подвигает на бесцеремонную настырность в поисках истины… Это статья заместителя редактора журнала «Ла ви увриер» — органа Всеобщей конфедерации труда Франции. Автора зовут Роже Гибертом (Гарбертом), он поочередно побывал в американском автомобильном городе Лордстауне, где расположены заводы компании «Дженерал», и в Тольятти, где отлично работает теперь всемирно известный ВАЗ. Свою статью Роже Гиберт (Гарберт) начинает полемикой с буржуазной газетой «Фигаро», которая безапелляционно и голословно утверждает: «Советский рабочий, который занят на сборочном конвейере самолетов ТУ, не видит преимущественных отличий своей судьбы от судьбы французского рабочего, который занят на конвейере заводов „Сюд-Авиасьен“…» («Фигаро» от 21 марта 1973 года). Значит, так! Ничем, видите ли, не отличается, хотя сам Роже Гиберт, изучивший пристально существо вопроса, справедливо приходит к выводу, что никакой, даже отдаленной параллели меж Тольятти и Лордстауном провести нельзя, ибо труд на ВАЗе качественно и даже количественно отличается от американского. Ведь вот что пишет Роже Гиберт, проливая воду на нашу мельницу:

«Прославление роли важности труда для коллектива вызывает совсем другой отклик и результат, чем прославление прибыли и ее необходимости…» Это он, объективный человек, имеющий возможность сопоставлять, сравнивать, проводить параллели, вызывает у нас энтузиазм астронома, уверенного в существовании звездного скопления, но еще не нашедшего его… Конечно же, конечно! Советские социологи давно доказали, что в социалистическом обществе оплата труда (при всей ее преогромной важности) зачастую решающей роли, оказывается, в заинтересованности трудом не играет, что из всех преходящих и непреходящих факторов главным являются интересность, занятость, престижность — вот оно, наше кровное! — работы.

…И вот мы приходим на ВАЗ рано, словно работаем на конвейере, и вот сидим на дерматиновом диване за пять-шесть минут до начала первой смены… Друзья-харьковчане еще не проснулись, по-прежнему похрапывают, Костя и Миша привычно ссорятся над шахматами, но уже в цехе-гиганте произошли заметные изменения; зафиксировав их, выколотил о каблук выкуренную трубку Слава Меньшиков, надела — чуток набекрень и лихо — свою необычную шляпу Галина Чистова, Папуля прохаживается вдоль конвейера шагом ротного командира, мастер Юрий Семенович (ему всего двадцать пять, он, как видите, моложе Папули) шагает с ним рядом, чуточку отставая и как-то забавно кренясь набок. Мастер и Папуля, как повсеместно выражаются на ВАЗе, «создают производственную обстановку», то есть проверяют наличие инструмента и комплектность деталей, из которых предстоит собирать автомобили; лица у них серьезные, даже суровые, как у хирургов перед сложнейшей операцией.

Пахнет в цехе не то ацетиленом, не то специальной краской; к этому запаху примешивается специфический вазовский запах, доселе нам неведомый; сквозь прозрачный синтетический потолок пробивается радужный свет; уже бегут по «проспектам» и «улицам» цеховой громады автопогрузчики и рабочие «Жигули», уже на невзрачном перекрестке переругиваются два водителя, один из которых первым сделал поворот, хотя имел помеху справа; и уже в абстракционистском разноцветье и сложности конвейера движется, разговаривает, смеется и гневается Его Величество рабочий класс, пришедший на завод в гомерическом количестве: несколько тысяч одновременно. И уже слабенько потрескивают куда-то тщательно запрятанные радиодинамики.

— Будите болельщиков-бильярдистов! — сурово приказывает Папуля. — Черти окаянные, опять наверняка не позавтракали… Будите, будите, не церемоньтесь…

На расталкивание харьковчан уходит целая минута, они наконец продирают удивленные глаза: «Где это мы? Почему?» — затем на заспанных, измятых лицах появляется нечто осмысленное: «Ах, да! Начинается рабочий день!»

Бородатый здоровяк Слава Меньшиков носит чуточку торжественное звание «дефектчик», возле него уже щебечет крошечная девушка из отдела технического контроля — существо в бригаде постороннее и, по мысли администрации бригады, враждебно-чуждое, хотя — вот она, жизнь! — по серым глазам контролера Веры Федосеевой, техника-автомобилестроителя, ненависти и враждебности к дефектчику Славе Меньшикову и его друзьям не заметишь. Напротив, Вера старается заглянуть в невозмутимое лицо Славы и весело попискивает:

— А почему вы вчера не были на танцах, Вячеслав? Танцы выдались такие удачные, такие удачные, что… Просто не знаю, какие… Вы опять, наверное, сидели над своей противной теормеханикой?

— Опять! — с пустой трубкой в зубах, по-своему иронически отвечает Меньшиков. — Теормеханика — тот же сопромат. Сдашь — жениться можно…

— Жениться! Ах, ах, как вы смешно говорите, Вячеслав!

Между тем оживает и заводское радио — сначала слышен проверочный щелчок, потом бумажное шебуршанье, а уж затем бодрячок диктор начинает знакомое:

— Доброе утро, дорогие товарищи! Поздравляем с наступающим рабочим днем, желаем хорошего настроения, больших и радостных трудовых достижений.

Льется спокойная и приятная музыка, несколько секунд конвейер неподвижен, и члены бригады проделывают то, от чего мы ежедневно по утрам приходим в недоумение и восторг… Они становятся в кружок, голова к голове, то есть так, как это делают хоккеисты перед ответственным матчем, и что-то клятвенно шепчут, что-то полумистическое произносят, кого-то или что-то гипнотизируют… Беда в том, что нас в «хоккейный» кружок систематически не приглашают, а мы люди гордые — сами не лезем, а только со стороны наблюдаем за колдовски загадочным действом. Семидесяти секунд шептанья достаточно для того, чтобы прояснились лица друзей-харьковчан, шляпка на Галине Чистовой оказалась сидящей совсем набекрень; Неля Губанова — рабочая косточка — деловито хмурит рисованные брови, Слава Меньшиков прячет трубку в карман комбинезона, а контролер ОТК. Вера Федосеева достает что-то блестящее, стеклянно-металлическое, ясно приспособленное для проверок, контроля и устрашения. С мастером Юрием Семеновичем тоже произошла перемена — все заняли законные на сегодня рабочие места, а он, напротив, сел за шахматный столик и неторопливо расставил смешанные обиженным Костей фигуры.

— Пошел конвейер! Пошел!

Двухкилометровая махина на самом деле пришла в движение — поплыли разноцветными ладьями полуготовые и почти готовые автомобили, приглушенно зазвенел металл, взвывали гуще моторы «Жигулей» и автопогрузчиков на проспектах и улицах завода, запели, зашипели и завыли электрические и пневматические гайковерты… Звуки ВАЗа, как и запахи, ни с чем знакомым сравнить нельзя, следовательно, описать невозможно; их надо специально послушать, чтобы узнать, как разноголосно, но не утомительно погуживает автогигант.

— Шайбу, братцы, шайбу! — «хоккейным» голосом призывает Папуля, держа на отлете самый крупный и тяжелый в бригаде гайковерт. Папуля, как было сказано, бригадир, но он имеет рабочее место; чаще всего выбирает для себя наиболее трудоемную операцию, так как умеет выполнять на конвейерном этапе бригады все производственные операции.

— Поехали, поехали, мальчики, поехали! — подбадривает Папуля ребят. — Шайбу, братцы, шайбу!

В свои двадцать семь лет, пройдя суровую армейскую школу, Папуля идет по жизни уверенным чеканным шагом — учится на последнем курсе политехнического института, по этой причине давно мог бы работать мастером, но по тайным стратегическим соображениям этого предложения пока не принимает.

— Шайбу, братцы, шайбу! Мо-лод-цы! Мо-лод-цы!

Жадно, внимательно, плотоядно следим мы за работой бригады… Ну к чему же, к чему приводит монотонность, чем чревата напряженность однообразного беспрерывного труда, на каком этапе на лицах ребят появятся скука, отвращение, печаль мышечной усталости? И когда, наконец, исчезнут эти улыбки, полуулыбки, улыбочки, шуточки и прибауточки, которыми парни и девушки то и дело обмениваются. А ведь это так и есть… Миша Сметании деланным басом объявляет во всеуслышание, что Костя Варенцов обыграет его в шахматы только после того, как Слава Меньшиков сбреет бороду, а в ответ на это Костя — он слегка заикается — ворчит обиженно:

— Т-тебе бы все ост-т-т-рить, а сам сицилийскую с Нимцовичем путаешь… Т-ты, птенец ж-ж-елторотый, а от страху п-проиграть хорошо подумать не разрешаешь… А Слава? Не вечно же ему при бороде ходить? Так что п-п-пого-ди еще, п-п-огоди!

Сергей Уваров — один из харьковчан, окончательно проснувшись, косится на Галю Чистову и при удобном случае старается быть к ней поближе:

— Хорошая шляпа, Галка, очень, поверь, хорошая!.. Такой на ВАЗе не найти… Нет! И к лицу тебе, Галка, а не сходить ли нам сегодня на велогонки?..

Неля Губанова — рабочая косточка — свою производственную операцию производит аккуратно, незаметно, чистенько, словно миниатюру рисует; движения у нее экономные, как будто она боится что-то расплескать внутри самой себя; лицо деловитое, но губы — в усмешке. Неле интересно, чем дело кончится с приглашением Гали Чистовой на велогонки. Она, наконец, даже изменяет своей обычной несловоохотливости.

— На велогонках Сережа сатанеет, — сдержанно сообщает она. — Никого и ничего, кроме велосипедистов, не замечает…

Час прошел — два, а ребята продолжают работать по-прежнему легко, свободно, словно играючи, словно танцуя некий танец, поставленный пресыщенным танцмейстером; улыбки и полуулыбки не кончаются, а, наоборот, набирают силу, так как конвейер уже работает на «всю катушку», и потому голоса ребят повышаются, шутки становятся крепче, решительнее.

Брака в работе на протяжении двух часов почти нет, и дефектчик Слава Меньшиков, оперевшись спиной на металлическую стойку, тщательно набивает «Нептуном» вместительную трубку, контролер ОТК Вера Федосеева следит за каждой машиной, но стоит рядом со Славой, так как и отсюда опытный глаз все неладное заметит.

— Не понимаю я людей, — философствует она, — которые принципиально отрицают танцы… А где вырабатывается легкость и грациозность движений? Где люди учатся корректности? А с чего начинается понимание серьезной музыки… Ой, Слава, этот глушитель плохо подогнан… Отлично, Слава, глушитель на месте, но отчего вы… отрицаете танцы?

Мастер Юрий Семенович Хлопов в своем голубовато-сером «инженерском» халате сидит сиднем над шахматами и сам с собой что-то непонятное даже Семену Табачникову — он перворазрядник и шахматный судья Всесоюзной категории — сосредоточенно разыгрывает… Кажется, это как раз тот предельно удобный момент, когда мастера можно взять «в оборот», и мы, естественно, не теряем времени.

— Юрий Семенович, хватит темнить, довольно играть в кошки-мышки, извольте нам, гражданин хороший, рассказать, о чем это шепчутся ваши питомцы, когда перед сменой собираются в якобы хоккейный кружок?.. Да вы поймите, что мы ради этого две недели сидим в бригаде — так что не темните, голубчик, пожалуйста!

Юрий Семенович для своего возраста, на наш взгляд, излишне серьезен и суховат, держится прямо, подбородок волево приподнят, словно мастер боится забыть о том, что он мастер… Тем не менее Юрий Семенович вскоре «раскалывается».

— Все это вам может справедливо показаться ребячеством, — осторожно говорит он, — но члены бригады в работе на конвейере как бы имитируют игру в хоккей… О чем они шепчутся? Произносят заклинания и дают клятвы. Какие? А те, что близки к обыкновенной и банальной психологии. Папуля ребят шепотом спрашивает: «Что вы делаете, друзья?» — они тоже шепотом отвечают: «Автомобили!» — «Какие?» — снова спрашивает Папуля, а они дружно отвечают: «Самые лучшие, самые лучшие!» — «А кто мы такие?» — опять спрашивает Папуля. «Молодцы! Молодцы!» — шепотом скандируют ребятишки. «Наша цель?» — вопрошает Папуля. «Шайбу! Шайбу! Шайбу!» Вот и весь секрет — ничего особенного…

Как это ничего особенного, если мы от удивления прилипаем к дерматиновому дивану? Ведь вот он, вот он лежит на ладони во всей оголенности — один из самых главных секретов успешной работы уже родной нам бригады!.. Мы торопливо роемся в томах, статьях и вырезках, так как — книжные души! — спешим жизненное явление подтвердить наукой.

— Вот оно! Вот!.. Все так, как и полагается… Гляди, гляди — она!

Это довольно объемистая статья доктора философских наук, профессора В. Ядова, опубликованная в «Литературной газете». Статья называется заманчиво: «Кто не любит работу и почему?», и в ней мы действительно находим научно обоснованное объяснение на первый взгляд несерьезной игры в воображаемый хоккей. Он, то есть профессор В. Ядов, после того как основательно разбирает два важных принципа заинтересованности в труде — стремление к творчеству и материальную заинтересованность, — пишет такое, что проливает на наши усталые головы освежающую струю: «…есть немало и других социально-психологических мотивов. Например, престижность работы, причем это понятие для нас качественно иное, чем на Западе, где престиж почти всегда можно выразить в получаемой зарплате…» Замечательно! Отлично! Разве не то же самое и почти такими же словами писал Роже Гиберт?.. Ученый и французский профсоюзный деятель! Неплохая компания для внушительного подтверждения наших жизненных наблюдений. А?

— Шайбу, братцы, шайбу! — подает, как и прежде, голос Папуля.

«Шайбы» так и влетают в ворота противника от рук ребят, уверенных в том, что они — молодцы и делают лучшие в стране автомобили. Одна шайба за одной, одна за одной…

— Слушайте, братцы, товарищи, граждане, — восторженно вопим мы, обрадованные сообщничеством профессора В. Ядова. — А как же с монотонией, как же с перегрузками, как быть с человеком — придатком проклятой машины?

— Простите! — изысканно, но предельно холодно кланяется нам Папуля. — Миллион раз пардон, но не сможете ли вы, дорогие наши гости, столь серьезные вопросы перенести на не-ра-бо-чее время? Еще раз — пардон.

— Да-с! Папуля есть Папуля, — и Семен Табачников досадливо лезет пальцами в затылок: чесать густую волосню от оплошности, а я… Я — понахальней и поэтому кричу Папуле с вызовом:

— Не стройте из себя хирурга в момент разреза на сердце, Папуля! Минуту назад вы, бросив гайковерт, делали прогульон в те места, куда и цари пешком ходят, а теперь… Одним словом, бросьте ваши глупости…

— Наблюдательный товарищ! — сдержанно улыбается в ответ Папуля. — Впрочем, пока вы старались поддеть меня, исчез в энном направлении сам дефектчик Слава — борода из бород…

Дефектчика Славы Меньшикова на самом деле нет на ответственном рабочем месте; он исчез так внезапно, словно сквозь землю провалился, и контролер Вера Федосеева уверенно орудует сама — вот закрепила гайку, видимо, недовинченную разгневанным Сашей, поправила чуть скошенную трубу глушителя, что-то доделала в передней подвеске. При всем этом обильный пот ее лицо не орошает, ноги у нее от усталости не подламываются — шустрая, такая, по-прежнему легкая, ждущая (по своим личным мотивам, конечно) скорейшего возвращения Славы Меньшикова. И он появляется, на ходу вытирая носовым платком бороду оперного Черномора.

— Газированная водичка сегодня, братцы, хороша, — делится он открытием. — А для тебя, Мишенька Сметанин, в ларьке персональные сигареты «Варна» появились… Я, доброхот и гуманист, прихватил для тебя пачечку… Держи, а пятаками потом расшвыриваться будешь…

Поймав на лету пачку сигарет, Михаил Сметанин вешает на условленное и удобное место гайковерт, отойдя в сторонку, неторопливо вскрывает пачку, размяв сигарету, прикуривает ее от газовой зажигалки… А как же уникальный гайковерт? Им, оказывается, потихонечку орудует Костя Варенцов, который теперь выполняет две производственные операции — свою и Мишину.

— Как же так получается, братцы, что на столь высокопроизводительном конвейере, столь (при полной проектной мощности ВАЗ будет выпускать 10, 5 автомобиля на одного работающего в год, а высшее мировое достижение — 11, 0) Как же так получается, что на высокопроизводи…

— Вечером, товарищи, вечером! — снова ставит нас на место неумолимый Папуля.

Молодежные холостяцкие общежития на ВАЗе так хороши, что им может позавидовать столичный институт, обучающий студентов самой модной и необходимой сегодня отрасли знаний. Модерные комнаты на двоих, всяческие удобства сангигиенического порядка, окна — во всю стену, мебель — последнего фасона, а главное — можно, не выходя из общежития на свет божий, безбедно существовать холостяку-одиночке. На нижних этажах многоэтажного здания — столовая, комнаты бытового обслуживания, красный уголок, холлы для отдыха и прочее, и прочее.

Комнаты в общежитии, естественно, несколько теснее Георгиевского зала, но в одной из них сегодня вполне хватает места, чтобы в жизненном пространстве поместились все до единого члены «нашей бригады». Каждый занимает место согласно своему характеру и привычкам. Слава Меньшиков чуть иронически созерцает шумное и веселое общество с подоконника, Галина Чистова — моя землячка — устроилась так, чтобы было можно украдкой заглядывать в настенное зеркало, шахматисты Костя и Миша сидят сейчас дружным рядком, харьковчане Сергей и Саша вольготно — они хозяева комнаты — развалились на кровати, Неля Губанова со строговатыми бровками сидит на отдельном стуле, Вера Федосеева — представительница ОТК — от Славы Меньшикова большую дистанцию не держит, а что касается мастера Юрия Семеновича Хлопова, то он занял единственное в комнате удобное кресло — начальство все-таки!

Речь, как и следовало ожидать, идет снова и снова о так называемой престижности труда, о болезненной на всех всемирно известных конвейерах Запада монотонии, о том — исчадие ли ада само конвейерное производство и не обречен ли каждый из сидящих в комнате ребят до дряхлого пенсионного возраста крутить гайки. Одним словом, разговор серьезный, философский, социологический. Слово, так сказать, в текущий момент имеет контролер ОТК Вера Федосеева. Она, оказывается, только на рабочем месте да наедине со Славой Меньшиковым щебечет да попискивает, а здесь — техник автомобилестроения! — голос у нее крепкий, глаза серьезные, движения сдержанные.

— Я так для себя — кустарно — определяю понятие микроклимат в бригаде, — задумчиво говорит Вера. — Дружба, взаимовыручка, взаимопонимание, необременительная, естественная терпимость друг к другу, подбор ребят по характеру, хотя… чесслово, лучше и целесообразнее, когда в бригаде каждый человек представляет собой неповторимую индивидуальность. Я в нескольких бригадах контролером ОТК работала и заметила, что, если соберутся люди с похожими характерами и темпераментами, ничего хорошего не вытанцовывается… Скучно и нудно в такой тщательно причесанной бригаде!..

Вера шутливо бросает в Сашу Фотиева, который пытается перебить ее, скомканный использованный билет в кино и продолжает:

— Никто тоньше, чем контролер ОТК, не чувствует, благоприятен или нет микроклимат в бригаде… Вы, голубки, умоляю вас, не зазнавайтесь, но наша бригада — уникальная. Я сегодня обнаружила всего шесть незначительных недоделок в автомобилях, а это — уникально…

За окном-стеной урбанистически шумит самый молодой и современный город автомобилестроителей. Мчатся во все концы и по всем дорогам — плохим и хорошим — стремительные «Жигули», возвращаются в гостиницы туристические «Икарусы» и автобусы-иномарки с заграничными гостями, сияют неоновые рекламы, цепочки фонарей дневного света образуют ожерельеподобные нитки, мокрый асфальт — недавно прошел короткий теплый дождь — романтически посверкивает, нарядная молодая толпа в разноцветных одеждах неторопливо плывет по «Бродвею», как молодежь называет центральный проспект почти в любом городе. Улицы — широкие, дома-скалы, архитектура разнообразно-неутомительная, «попахивает» порой папашей Корбюзье… Повторяем: ультра двадцатый век!

Бригадира Андрея Андреевича Зубкова — Папули — среди нас пока нет, он, бедолага, сидит на обзорной лекции по теоретической механике, но и без него — самого опытного и авторитетного — ярых полемистов в комнате предостаточно. Миша Сметанин, который год назад кончил техникум и теперь готовится к поступлению в институт, — человек начитанный и умный, в разговоре солидно нетороплив.

— С монотонией мы боремся легко, — объясняет он, — как картошку окучиваем… В сотне толстых книг утверждается, что однообразие труда человека отупляет, что он превращается в робота… Правильно! По существу абсолютно верно, но мы нашли рецепт против пресловутой монотонии… Мы боремся с ней постоянной сменой производственных операций… Вы уже, наверное, заметили, что каждый из нас умеет выполнять все работы в бригаде. Сегодня я, например, кручу гайку, завтра — ставлю ограничители, через неделю вожусь с глушителем… Именно поэтому проблемы монотонии, губительной однообразности труда у нас почти не существует. Да вы ведь еще не знаете, почему Папулю называют «Четырежды коронованным»… Слава, поразговаривай — ты любишь иногда…

Цыганская опереточная борода Славы Меньшикова окутана сизым дымом, среди буйной растительности маленькая трубка — на работе он курит большую, чтобы часто не набивать табаком, — почти не заметна. Сидит он на открытом окне, на высоте восьмого этажа.

— Признаюсь! — знакомым вальяжным басом произносит он. — Сдаюсь на милость победителей! Люблю, грешник, поговорить о профессиональном росте, так как дефектчиком навечно оставаться категорически и бесповоротно отказываюсь… А суть этой проблемы тоже отнюдь не сложна… Знаете ли, на заводе разработана точная и научно обоснованная система прохождения конвейерных рабочих по профессионально-техническому и даже административно-начальственному продвижению… Сегодня я — дефектчик, завтра, после окончания института, я, например, — бригадир, через годик-другой выбьюсь в наладчики автоматов на более сложных конвейерных линиях. А годиков этак через шесть-семь никто мне не помешает сделаться начальником участка или даже начальником цеха, если я… сам себе какой-нибудь неблаговидностью не помешаю… Такая вот продвиженческая система заинтересовывает человека в труде, создает, простите за наукообразность, мощный дополнительный стимул, мобилизует, вдохновляет, радует… Какие там еще есть трибунные торжественные словеса? А?!

— А Четырежды коронованного до сих пор нету! — меланхолически вздыхает Галина Чистова. — Грызет свою теормеханику, как легированную сталь.

Мы не выдерживаем:

— Друзья, товарищи, братцы! Отчего Папулю кличут Четырежды коронованным?

— А вот придет, расскажем… — доброжелательно обещает Галина Чистова. — Как-то неловко петь дифирамбы человеку в его отсутствие — поневоле случится перебор… Да он скоро появится, Папуля-то! Лекция кончается через десять минут, а от его аудитории до общежитки — рукой подать…

Десять минут — это так долго, что мы опять истязаем ребят животрепещущими вопросами: «Устаете? Выматываетесь? Не хочется ли переменить напряженно-скоростной урбанизм города на бескрайнюю ниву с трактором-одиночкой на туманном горизонте?» Ответы поступают так быстро, что невозможно понять, кто говорит:

— Не только не устаем, но уходим с конвейера физически недогруженными… Я, например, пудовыми гирями балуюсь, а Саша в футболишко после смены гоняет…

— Темп конвейера — гуманный, в бригаде существует всегда один лишний человек, который обязан подменить того, кто, предположим, устал или ушел по разным тайным делам…

— Добавлю: тот, кто любит бескрайнюю ниву, на ней и остался, а мы… Мы научно-техническую революцию собственными пальчиками пощупать желаем, понимаете ли…

— Я, братцы, разные там революции люблю! Меня хлебом не корми, а дай что-нибудь техническое переиначить, перекроить, иногда и подпортить…

— Были любители бескрайной нивы, были, но через месяц смотались в деревню, и — молодцы! Правильно сделали: здесь от них пользы, как от козла молока, а там они — первейшие люди… Человеки, они разные бывают, ох, какие разные! Я, например, без асфальта и теннисного корта на белом свете не жилец. А другим ниву вынь да положь!

Ребята горячатся, перебивают друг друга, руками размахивают, сигареты вместо пепельниц в подцветочники суют, а вот мастер Юрий Семенович Хлопов по-прежнему помалкивает с таким видом, словно и здесь сам с собой в шахматы играет. Только иногда он вскинет глаза на говорящего, изогнет вопросительным знаком левую бровь, непонятно улыбнется и опять — молчок! Отчего это он, а? В одной из столиц союзной республики специальный автостроительный институт кончил, машину от брызговика до «штанишек» знает, а молчит, точно к немости судом приговорен… Характер такой? А может быть, считает ниже своего достоинства с подчиненными полемику вести?

— Папуля! — радостно вскрикивает потерявшая бдительность Галя Чистова и даже в зеркало поглядеть забывает. — Папуля — собственной персоной — пришел!

У Папули цветут на щеках красные пятна величиной с блюдечко для варенья, глаза возбужденно блестят, рабочую одежду он сменил на серовато-черный строговатый костюм, галстук — отменно модный, туфли — зеркала. Красив, элегантен, изыскан даже, этот долгожданный Папуля! А от армейской выправки, от командирской строгости не осталось и следа.

— Нападающие и защитники, уважаемый вратарь, — торжественно и непривычно взволнованно восклицает Папуля. — Команда «Загни гвоздь»! Вашего мизерного интеллектишки, вашей смекалки и худенькой интуиции не хватит даже на сотую часть того, чтобы догадаться, что со мной час назад произошло! Это что? Это коробка замечательных куйбышевских конфет — лучших в СССР. А кому она будет выдана, прежде чем к ней приступят все остальные? Тому, кто догадается, что со мной случилось… Ну-ка, команда «Загни гвоздь», что исторически важного произошло?

Пауза. Кашель. Пожимание плечами, любопытное хмыканье, и девичьи взгляды на коробку на самом деле уникальных и превкусных куйбышевских конфет.

— Граф Калиостро, Мессинг — вот кто я! — после некоторого молчания басит с подоконника Слава Меньшиков. — Гони сюда конфеты, гони, варвар!

— Да ты сначала…

— Ни слова, Папуля, ни звука… После обзорной лекции по теормеханике ты Павла Игоревича, то бишь лектора, на лестнице споймал, на колени перед ним брякнулся и уговорил его тут же, в соседней крохотной аудитории, принять у тебя досрочно экзамен, ибо ты, Папуля, родной дом с открытыми глазами видишь и об отпуске даже в тот момент грезишь, когда Сашку за плохо затянутую гайку разносишь… Ну, гони конфеты, не разевай рот, Папуля! Девушки, мальчики, товарищи писатели, прошу обратить внимание не девятирублевые конфеты — пальчики оближете… Папуля, садитесь, вы мне больше не нужны!

Папуля первым охотно хохочет, хотя его разоблачили с обидно-иронической легкостью; смеется навзрыд и вся прочая аудитория, а особенно охочий до смеха Саша Фотиев хохочет до колик в животе. Когда же конфеты съедаются, Папулю быстренько вводят в курс дела — разъясняют, с чего сыр-бор разгорелся, откуда полемическая страсть возникала, кто «за», кто «контра» и по какому поводу.

После удачи с теоретической механикой Папуля разговорчив, возбужден, склонен до дискуссий и в наш разговор охотно вмешивается, а мы… Мы на своем стоим:

— Андрей Андреевич, Папуля, отчего вас прозвали Четырежды коронованным? Отвечайте, о вы, досрочно снявший с плеч теормеханику!

— Минуточку, товарищи, минуточку! — увлеченный другим, отмахивается Папуля. — Если я правильно понял ребят, то нас интересуют не только причины благоприятного микроклимата в нашей бригаде, то бишь в команде «Загни гвоздь», но и другие, сугубо теоретические вопросы…

Он по-прежнему взволнован удачей и воодушевлен, и строй речи у него еще, если можно выразиться, по-прежнему экзаменационный.

— Итак, мне чудится, что полемика развернулась вокруг наикрупнейшего вопроса — как сопоставить и совместить благополучие индивидуума с благополучием других, то есть коллектива. Человек и коллектив — не так ли стоит вопрос? Так? Моменто — так выражаются наши друзья-итальянцы… Папулю слушают так охотно, как велеречивого лектора, разглагольствующего на тему «Любовь и дружба в нашем обществе», и даже мастер Юрий Семенович Хлопов вперяет в Папулю тускловато-грустный взгляд.

— Статью Роже Гиберта в «Ла ви увриер» мы читывали, его комплименты в наш адрес принимаем, но Гиберт забывает об одной наиважнейшей вещи! — горячится Папуля. — Вот мы, сидящие перед вами, рожденные в пятидесятые годы и в конце сороковых годов, невольно для себя воспитаны так, что способны стимулы для работы на общество воспринимать как личную, индивидуальную потребность… Перевожу на простачка! Лучше раз увидеть, чем сто раз услышать, а ведь мы выросли в обществе, где все трудятся…

— В точку, Папуля, — серьезно поддерживает его Вера Федосеева. — Судак клюнул — не упусти!

— Постараюсь, Вера, — обещает Папуля. — Нам ведь вот что важно — все вокруг меня работали с тех пор, когда я под стол ходить пешком перестал и выводы делать научился… Отец и мать работают, да и хорошо, знаете ли, работают, соседи по дому на завод в седьмом часу укатывают, весь город, короче, трудится, и мне, мальчонке, это с младых ногтей кажется таким же естественным, как дышать, есть, спать, умываться… А ведь в обществе Роже Гиберта полным-полно официально от труда освобожденных субчиков — рантье, бездельники-наследники, жучки с бегов, спекулянты и так далее… Вот он, Роже Гиберт, наш искренний, кстати, поклонник, и поражен тем, что мы не можем без общественно полезного труда существовать… Пусть это звучит преувеличенно-торжественно, но наш брат привык и стремится реально отрабатывать свое собственное право на существование, а без ежедневно приносимой пользы для общества права у человека на счастливое существование нет и быть не может… Вот! Я лекцию прочел — прошу простить за сие безобразие… Слава, подвинься, рядом с тобой сяду, чтобы охладиться… О, дождишко-то кончился, и звезды во все лопатки сверкают — в воскресенье, граждане, всей когортой валим на пляж…

После выступления Папули наступает тихая думающая пауза, которую опять нарушает иронический бас Славы Меньшикова:

— Вы только не подумайте, что на всем конвейере такая же тишь и благодать, как у нас в бригаде! Вы не сделайте ошибочного вывода, что и в нашей бригаде все тишь и благодать… О! Трудностей — вагон и маленькая тележка. Вера Федосеева его тут же поддерживает:

— Правильно! Мне довелось работать в бригаде, где дня не было, чтобы ребята меж собой не перецапались и чтобы брак не шел кошмарным потоком… Дрянной, отвратительный был микроклимат в этой бригаде — смотреть на работу было мерзко… Ух!

Влажный уличный воздух, что проникает сквозь окно-стену, шевелит волнистые легкие волосы Папули, его возбуждение постепенно проходит, и мы с Семеном Табачниковым опять дружно наседаем:

— Так за что вас, Папуля, прозвали Четырежды коронованным?

За бригадира отвечает Галина Чистова — опять вдруг серьезная и даже глубокомысленная.

— Андрей знает производственные операции в четырех смежных бригадах конвейера, — говорит она. — Он умеет и мотор поставить, и кардан с задним мостом смонтировать, и переднюю подвеску поставить, и тормозную систему отрегулировать, и амортизаторы установить… Четыре бригады — это полкилометра конвейера, пожалуй… За это Папулю и прозвали Четырежды коронованным… Просто ведь, а?!

Да, на словах — просто, а на деле… Мы-то уж знаем, что это значит — поставить мотор и смонтировать кардан с задним мостом! Ох, не просто это, весьма не просто… А Папуля сидит на окне — этот бригадир по прозвищу Четырежды коронованный — и спокойно выслушивает, как Костя Варенцов добавляет:

— Папуля хочет до окончания института все операции на главном конвейере освоить, а мы… Мы тоже не лыком шиты. Каждый из нас на две соседних бригады работать может — от этого труд еще веселее и легче кажется… Знать, уметь и мочь — это быть почти счастливым или просто счастливым…

Эрудиты, интеллектуалы, слесари-сборщики с дипломами и еще без дипломов, хорошие и простые ребята, такие, одним словом, каких на ВАЗе сотни. Уютно в комнате, светло, модерно, но тесновато, да теснота-то эта — благодатная… А вот мастер Юрий Семенович Хлопов продолжает молчать, хранит такую невозмутимость и такое выражение лица, словно по-прежнему сам с собой играет в шахматы. Отчего он помалкивает? Почему за два с половиной часа не обронил ни слова? Почему ни разу одобрительно или отрицательно не помотал крупной породистой головой?

…А это, читатель, тема уже следующего письма из Тольятти: почему и отчего молчит и редко улыбается дипломированный инженер, мастер Юрий Семенович Хлопов.

Письмо третье

«МАСТЕР, МАСТЕР, ГДЕ ТВОЯ УЛЫБКА?»

Юрий Семенович Хлопов закончил автодорожный институт, два с половиной года проработал в техническом отделе Горьковского автозавода, потом внезапно для самого себя решил поехать на Волжский автомобилестроительный завод, о котором тогда писала вся советская и зарубежная пресса. Его решение было одобрено молодой женой Галиной Сергеевной.

— Правильно, Юра! — решительно сказала она. — В Тольятти уже через год мы получим отдельную квартиру, а здесь…

Юрий Семенович поразился:

— Умница! О квартире-то я и не подумал.

Юрия Семеновича на ВАЗе привлекало другое — огромный размах технического прогресса, новейшая техника, хорошие, по его мнению, автомобили, перспективность, наконец, знаменитое Куйбышевское море, куда люди ездили отдыхать с таким же энтузиазмом, как на черноморское побережье.

— Итак, двинули?

— Двинули, Юра!

Приехав в Тольятти, молодой инженер и его жена сняли в «старом городе» комнату и уже на следующий день, побывав в маленьком и неуютном заводоуправлении (новое, грандиозное, еще только строится), получили назначение: Юрий Семенович — мастером на главный конвейер, Галина Сергеевна — в отдел экономики и планирования. На ВАЗе все делалось быстро: прием, оформление, выдача пропусков на завод. Одним, словом, на третий день Юрий Семенович пришел в бригаду, где становился самым главным лицом. Привел его на рабочее место начальник участка; поводив вдоль конвейера, сказал:

— Вот и все производственные операции. Недельку-другую поучитесь, попривыкайте, а потом… Не боги горшки обжигают…

И ушел, посвистывая. Молодой, тоже недавно окончивший институт.

— Не боги горшки обжигают…

Через три-четыре недели Юрий Семенович разобрался в делах бригады, начерно, как он считал, познакомился с людьми…

Высокий образовательный ценз — вот что в первую очередь поразило Юрия Семеновича в бригаде.

— Понимаешь, Галка, — рассказывал он жене, — Папуля заканчивает заочно политехнический институт, близок к окончанию его же бородатый Меньшиков, а все остальные — то на третьем, то на четвертом… И все, черт побери, спортсмены, а я… Я, Галка, брюшко отпускаю…

— Отпускай на здоровье! — засмеялась жена. — А вообще, как у тебя дела в бригаде?..

— А пока никак… — задумчиво ответил Юрий Семенович. — Бригада по себе, я по себе… Точек соприкосновения пока не намечается… Бригада работает, я наблюдаю.

— А народ какой в бригаде?

— Народ отличный! — искренне ответил Юрий Семенович. — Замечательный народ!

— Чего же тебе еще надо, Юрочка! Живи и наслаждайся жизнью.

Так оно и было на первых порах — молодой мастер испытывал радость от встречи с бригадой, с нетерпением ждал начала рабочего дня, ни секунды не скучал в течение смены. Он действительно чувствовал радость от того, как работали ребята, любовался их дружбой, искренне смеялся шуткам, следил за шахматным поединком Кости Варенцова с Мишей Сметаниным. И между Юрием Семеновичем и бригадиром Андреем Андреевичем Зубковым отношения сложились прекрасные. Папуля умел сделать как-то так, что мастер чувствовал себя мастером, а бригадир — бригадиром. Одним словом, дела шли хорошо, и бригада мастера Хлопова заслуженно считалась одной из лучших в цехе…

Беда пришла, как всегда, неожиданно и не оттуда, откуда в цех приходят беды. Как-то вечером, кончив хлопотать по хозяйству, жена присела на диван, взяла в руки вязанье, ласково посмотрела на Юрия Семеновича.

— А редко мы с тобой встречаемся, — с улыбкой сказала она. — То тебя нет, то — меня, словно живем на разных планетах… Ну, рассказывай, пришелец, как ты живешь, чем занимаешься?.. Из чего, например, состоит твой рабочий день…

Она засмеялась.

— Меня нельзя отделить от счетной машины, а с тобой что происходит?

Юрий Семенович тоже улыбнулся в ответ, открыл было рот, чтобы рассказать, что он делает на работе, как на ум пришла неожиданная мысль: «А я ведь ничем не занимаюсь, ничего не делаю!» Это было так поразительно, что он нервно стиснул руки, а Галина Сергеевна удивленно приподняла брови:

— Что с тобой, Юра?

Он ничего не ответил, а только прикусил губу… Нет, на самом деле, чем он, инженер Юрий Семенович Хлопов, занимается на протяжении целого рабочего дня? Кем и чем руководит, что организовывает, что направляет, какие изменения вносит в производство, над какой проблемой ломает голову, как применяет свои профессиональные знания?.. Он невидящим взглядом смотрел на жену, она отложила вязание, тормошила его, но Юрий Семенович в ответ твердил одно и то же:

— Погоди, погоди, мне надо подумать… Ты мне задала такой вопрос… Такой вопрос… Погоди, погоди! Мне надо подумать…

Следующим утром Юрий Семенович начал пристрастно и по-иезуитски тщательно наблюдать за самим собой… Вот он пришел в цех за двадцать минут до работы, приблизился к дерматиновому дивану, на котором обычно отдыхали ребята, и увидел Папулю, который уже сидел над раскрытой книгой — он все свободное время тратил на заочную учебу. Увидев мастера, Папуля поднялся, радостно пожал руку ему:

— Доброе утро, Юрий Семенович!.. Вот догрызаю гранит науки… Присаживайтесь, пожалуйста!

Юрий Семенович огляделся… Гайковерты, динамометрические ключи, отвертки, прочий инструмент находились на своих местах; поднявшись, он прошелся по участку — комплектация деталей была полная, то есть имелось все, что было необходимо для производства всех операций, выполняемых бригадой. Юрий Семенович вернулся на дерматиновый диван, сел рядом с Папулей, который был опять углублен в чтение.

Через минуту, торопясь и посмеиваясь, прибежали шахматисты Костя Варенцов и Миша Сметании, сели за шахматную доску; еще через минуту неторопливо пришла Неля Губанова — рабочая косточка, — сев на отдельный стул, перед карманным зеркалом начала наводить красоту. Дефектчик Слава Меньшиков, бородатый и спокойный, пришагал вместе с харьковчанами Сергеем Уваровым и Александром Фотиевым — они на ходу незлобиво ссорились, а Слава над ними посмеивался. Затем пришла Вера Федосеева — контролер отдела технического контроля. Последней торопливо прибежала Галина Чистова — видимо, проспала немножко.

— Ох, мальчики, я чуть не опоздала!

— Все пришли? — подняв голову, спросил Папуля. — Ну, что же, начнем, пожалуй…

— Доброе утро, товарищи! — раздался добрый и веселый голос диктора. — Поздравляем вас с началом нового рабочего дня, желаем больших производственных успехов… Включаем конвейер! Скорость — четыре целых две десятых метра в минуту.

Пришли в движение тысячи людей, станков, приспособлений; потекла многоводной рекой двухкилометровая лента главного конвейера, ожили другие конвейерные линии… Легкий скрежет металла, гудки машин и автокаров, позванивание цепей, мелодичная музыка, сопровождающая все это.

Юрий Семенович продолжал сидеть на дерматиновом диване, неподвижный, задумчивый, грустный. Вот уже прошло около часа, как он пришел на завод, а не произвел ни одного необходимого действия, не произнес ни одного значительного слова, а бригада была занята своим делом. Работал на самом трудном участке — с огромным гайковертом в руках — Папуля, шахматисты Варенцов и Сметанин закручивали и шплинтовали гайки, занимались глушителями друзья-харьковчане, ставили блестящие молдинги (декоративные накладки) Галина Чистова и Неля Губанова. Бородатый Слава Меньшиков и контролер ОТК Вера Федосеева напряженными глазами провожали каждую машину, иногда обменивались короткими репликами.

— Слава, глушитель сдвинут.

— Поправлю.

— Гайка недовернута.

— Довернем.

— Эта машина в полном порядке, эта тоже…

Работали ребята спокойно, несуетно, споро и — главное — весело. Харьковчане Сергей и Александр по-прежнему подтрунивали друг над другом, «шахматисты» и во время работы вели счеты; сам Папуля умел улыбаться хорошей спокойной улыбкой; весело трудились и девушки — обе были привлекательны, знали об этом и были оживлены.

Юрий Семенович понимал, что ребята работали легко от того, что все были отличными специалистами. Каждый знал не только свою операцию, но и все остальные операции в бригаде, и время от времени ребята менялись местами, чтобы не заедала так называемая монотония — однообразие трудового процесса. Именно знание дела, умение производить операцию автоматически давало возможность ребятам работать легко и весело, почти не делать ошибок, и дефектчик Слава Меньшиков вместе с Верой Федосеевой утверждали, что им почти не приходится «подчищать» машины за друзьями.

Все это так. Но какую роль играл в этой сработавшейся, слаженной, дружной и веселой бригаде мастер Юрий Семенович Хлопов? Он научил чему-нибудь хоть одного из членов бригады? Нет! Он улучшил настроение ребят способностью быть веселым, оживленным, умением шутить? Нет. Мастер Юрий Семенович Хлопов был человеком уравновешенным, довольно ¦ медлительным, не склонным к легкости и веселью.

Юрий Семенович остановился напротив работающего динамометрическим ключом Александра Фотиева. Слесарь проверил затяжение гайки, положил на место ключ, взял гайковерт: шипенье воздуха, дробный стук и — гайка на месте. Теперь ее надо тоже проверить динамометрическим ключом, и Саша Фотиев потянулся за ним. Он уже держал в руках ключ, когда его взгляд нечаянно встретился со взглядом мастера. Все это длилось лишь одно мгновение, но Юрий Семеновичу вдруг показалось, что в глазах Фотиева мелькнула усмешка: «А ты почему ходишь и ничего не делаешь? Бездельник ты — вот кто!»

Юрий Семенович за последнее время по-своему подружился с Александром Фотиевым, знал, какой это добрый и отзывчивый парень, не способный ни на подлость, ни на двоедушие, но вот мастеру показалось… Нет, Юрий Семенович не верил в то, что Саша Фотиев способен так подумать о нем, но все-таки почувствовал, что бледнеет. «Я ошибаюсь, я взвинчен, не способен правильно оценивать свои поступки…» — уговаривал самого себя Юрий Семенович, но ничего с собой поделать не мог — все мерещилось: «Бездельник!»

Мастер торопливо отошел от Фотиева, вернулся к дерматиновому дивану, хотел посмотреть, как работает Папуля, и… остановился. «А вдруг и в глазах Папули мне померещится то же самое?» — подумал Юрий Семенович.

Далее события развивались сами собой, диктуемые мыслями, поисками, настроением и самоанализом Юрия Семеновича. На третий день, кажется, он зашел к начальнику участка, попросил у него синюю книжицу под названием «Положение о мастере». Он раньше, конечно, читал «Положение», но теперь хотелось посмотреть на него с новой точки зрения.

Юрий Семенович самым внимательным образом проштудировал «Положение о мастере» и нашел, что в нем для него нет ничего утешительного. Было много общих фраз, ничего не значащих положений, невыполнимых требований. Авторы «Положения о мастере», видимо, и сами понимали недостаточность своей работы, так как в предисловии было сказано прямо: «„Положение“ не охватывает полностью специфику отдельных линейных подразделений (цехов, участков, бригад) и поэтому требует своего развития… „Положение“ не является окончательным и будет периодически переиздаваться по мере накопления и обработки замечаний, поступивших от работников линейных и функциональных подразделений заводов…» Одним словом, чтение тоненькой синей книжицы не внесло ясности в сознание Юрия Семеновича.

Несколькими днями позже Юрий Семенович встретился со своим бывшим однокурсником, тоже мастером Константином Ивановичем Засухиным, который работал не на главном конвейере, а на участке по обработке блока цилиндров. Поболтали о том о сем, повспоминали прошлое, потом Юрий Семенович откровенно и подробно рассказал Константину о своих трудностях. Тот выслушал его с недоуменным лицом.

— У меня полно работы, — сказал Константин Иванович. — Все оборудование автоматическое, очень сложное, приходится собственными руками принимать участие в наладке, регулировке. Иногда возникают такие закавыки, что перероешь всю техническую библиотеку, а ответа не найдешь… Однажды пришлось обращаться в столичное НИИ. Нет, нет, у нас дел полон рот…

После этого разговора Юрий Семенович пригляделся к работе мастеров и на других участках завода — побывал на кузнечно-прессовом производстве, поинтересовался алюминиевым литьем, работой цеха номер сорок шесть, где производилась окончательная доводка автомобиля. На всех этих участках мастера не сидели без дела, не стояли истуканами за спинами работающих членов бригады.

Юрий Семенович не торопился делать выводы, но жизнь сама наталкивала его на мысль о том, что все его терзания объясняются местом работы его бригады. Главный конвейер!.. Главный конвейер — вот где мастер значил так мало, что возникло чувство собственной неполноценности, неудовлетворенности. Главный конвейер — вот где мастер, человек с высшим образованием, не мог реализовать и тысячной доли своих знаний и способностей. И все это имело очень простое объяснение — на главном конвейере производственные операции были упрощены до предела, расчленены предельно, и все действия работающих диктовались жесткой волей перечисленных обстоятельств. Именно на главном конвейере в распоряжении мастера не было сложного оборудования и инструмента.

— На главном конвейере должность мастера не нужна! — решительно сказал Юрий Семенович жене после того, как в одну из смен прошел почти весь конвейер. — На главном конвейере вполне достаточно иметь хорошего бригадира, такого, например, как наш Папуля… Мало того, я могу доказать, что на главном конвейере мастер иногда мешает бригаде работать…

Галина Сергеевна удивленно глядела на мужа. Так вот почему он был так мрачен последнее время, совсем перестал улыбаться, плохо спал и почти ничего не читал? Галина Сергеевна уже подумывала о том, не болен ли Юрий, а он, оказывается, занят грандиозными проблемами… Долой мастера с главного конвейера — это было неожиданно, невероятно. Как же жить и работать без мастера, когда чуть ли не с рождества христова мастер существовал на любом производстве?

— Я могу доказать, — упрямо продолжал Юрий Семенович, — что иной мастер вреден на главном конвейере… Вот что мне рассказали знакомые ребята-социологи. Они выработали анонимную анкету увольняющегося с завода, и в одной из них я прочел такое… — Он вынул из кармана записную книжку. — На вопрос: «Просим Вас искренне указать причину увольнения», неизвестный отвечал так: «А желание работать на главном конвейере отбили у меня и у многих других такие мастера, как мастер Еськин А. М. с первого участка, цех 42-2. С такими людьми очень трудно работать…»

К этому времени Юрий Семенович успел познакомиться с мастером Еськиным, узнал, какой это грубый, нетактичный человек. Он без причины и нужды кричал на рабочих, командовал, когда не надо было командовать, отдавал распоряжения, когда в них не было нужды; одним словом, мастер, Еськин старался быть мастером в очень старом понятии этого слова, и дела в его бригаде шли отвратительно — люди убегали из нее, а те, кто еще оставался, давали много бракованной продукции.

— На главном конвейере мастер не нужен, — тихо и медленно повторила слова мужа Галина Сергеевна. — Звучит так, что не веришь в произнесенное.

В один из обеденных перерывов, когда члены бригады отдыхали, Юрий Семенович попросил Папулю выйти вместе с ним на заводской двор.

День был жаркий и душноватый, там, где располагалось Куйбышевское море, висели сизые неопасные облака, трава зеленела ярко, настырно; шумели автомобили, пролетая по заводским магистралям.

— Андрей, — сказал Юрий Семенович, — послушайте, Андрей, удивит ли вас вот такая мысль… — Он помолчал, прищурился на солнце. — Мне думается, что в производственных бригадах главного конвейера должность мастера не нужна, так как с его обязанностями вполне может справиться бригадир… Что вы скажете в ответ на это? — Юрий Семенович увидел такие же удивленные глаза, какие были у жены.

— Не нужна должность мастера? — тоже повторил Папуля. — Вы говорите, должность мастера не нужна…

Юрий Семенович улыбнулся.

— А вы не заметили, Андрей, — негромко сказал он, — что в течение последней недели я не дал ни единого распоряжения, ни разу не вмешался в дела бригады, а просто просидел шесть дней на дерматиновом диване… Ну-ка, вспомните события этой недели! Слышали ли вы от меня хоть одно указующее слово? И видели ли вы, чтобы я хоть раз улыбнулся?.. Нет, нет, про улыбку я говорю к тому, чтобы вы поняли — мне не до улыбок…

Теперь на мастера смотрели серьезные, задумчивые, напряженные глаза. Папуля, то бишь Андрей Андреевич Зубков, думал о словах мастера…

Возможно, ставить вопрос — нужна ли должность мастера в производственных бригадах главного конвейера — преждевременно. Вопрос этот не простой и требует всестороннего рассмотрения. Наверное, многое зависит от самой фигуры мастера, от отношений, в которые он ставит себя с людьми, от задач производства и многого другого.

Письмо четвертое

«ЭРГОНОМИКИ»

1

Этот человек никогда не будет полным; поджарый, с горящими глазами, стремительный, с растянутыми в улыбке губами, он за день появляется в десятке мест. Минуту назад Виктора Степановича Мацука видели на главном конвейере, через полчаса он сидит на профсоюзном заседании, а вот уже полный идей и нетерпения делает два дела — разговаривает по-итальянски (не очень уверенно) с фиатовским специалистом и диктует машинистке теоретическую часть доклада, цитируя наизусть целые куски из малоизвестных широкому читателю изданий.

Виктор Степанович Мацук родился под Киевом, в его речи без акцента все-таки слышна украинская мягкость, поэтому, согласно утверждению чеховского Беликова, представляется, что «малороссийский язык по звучности напоминает греческий». Улыбка у Мацука открытая, говорит он складно, его рассказ увлекает сразу, так как говорит Виктор Степанович о делах необычных, неординарных, новых даже для специалиста широкого профиля. И лаборатория, которой он заведует, носит экстравагантное название — на одном из участков главного конвейера видна на белой двери загадочная табличка «Лаборатория эргономики». Что за эргономика? С чем ее едят?

Перед дверью кипят страсти — работает главный конвейер, один из самых производительных в мире, мчатся «Жигули» — пикапы, автопогрузчики и черные машины руководящих товарищей; иногда медленно проходят автобусы с туристами, которым теперь завод показывают только из окна машины; главный конвейер струится в три могучих полноводных ручья, на глазах у пораженного наблюдателя каждые 42 секунды сходит с конвейера готовый автомобиль; два конвейерных километра автомобиль сопровождают спокойно работающие люди в спецовках с эмблемой на груди — ладья с туго надутым парусом.

Первый разговор с Виктором Степановичем Мацуком скучноват. Дверь кабинета начальника лаборатории эргономики заперта, слышно, как стучит машинка секретарши, как погуживает главный конвейер… Так с чем же ее едят, эту самую эргономику?

— Объектом изучения эргономики является трудовая деятельность человека, а предметом исследования — система: человек, орудия труда, производственная среда, — мягко, напевно, но соответственно моменту серьезно рассказывает начальник лаборатории. — Эргономика изучает функциональные возможности и особенности человека в трудовых процессах с целью создания таких условий, которые делают труд человека высокопроизводительным и вместе с тем способствуют его всестороннему духовному и физическому развитию…

Он говорит в такой манере, наверное, оттого, что сотни раз повторял в статьях и докладах эти слова, объясняя неразумеющим предмет своего увлечения. Однако, как и следовало ожидать от человека страстного темперамента, через полминуты Виктор Степанович переходит на человеческий язык. Он умудряется расхаживать по тесной комнатенке, не умеющий долго сидеть на одном месте, обильно жестикулирует.

— Вот вы говорите машины, научно-техническая революция, стремительное наступление будущего, — восклицает он, — а опыт высокоразвитого производства показал необычное… — Он загадочно прищуривается. — Как это ни парадоксально, во время свершения научно-технической революции человек не мельчает, не заслоняется машиной, а, наоборот, значительно заметнее и впечатляюще, чем в прошлом, выходит на первый план, занимает место у самой рампы, где его обильно поливают светом мощные «юпитеры»… А?! Каково? У рампы ныне человек… Человек, живой человек — с мускулами, нервами, любопытными глазами, огромной жаждой поспеть за событиями…

Начальник лаборатории с каждой секундой веселеет.

— Дело, видите ли, в том, что в системе человек — орудия труда — производственная среда человек представляет собой ту единственную часть системы, которая не может быть изменена. И мы, эргономики, как раз тем и занимаемся, что приспосабливаем все части системы к Его Величеству Человеку… Да, да, так обстоит дело только в нашей социалистической системе, где поставлена задача сделать человека пупом Вселенной…

Мы обстоятельно беседуем о тейлоризме и фордизме. Ныне и школьнику известно, что цель системы Тейлора состоит в максимальном использовании рабочего времени при максимальной интенсификации труда. Квалификация рабочего, физиология и психология труда, отношения между людьми на конвейере сознательно и целенаправленно игнорируются. Мистер Форд и его предшественники — старшие Форды довели принципы тейлоризма до абсурда, стремясь до конца использовать все «поры» рабочего времени, и поэтому, естественно, наткнулись на бетонную стену — на физиологическую границу производственных возможностей рабочих.

— Они бы глаз отдали за то, — утверждает Виктор Степанович, — если бы какая-нибудь потусторонняя сила могла бы помочь человеку преодолеть его физические возможности… Абсурд! Ах, какой абсурд! Голова пухнет, понимаете ли…

Он взволнованно подбегает к настольному телефону:

— Сейчас я вас познакомлю с преинтереснейшим человеком. Его зовут Пахрутдином Магомедовичем Магомедовым, занимает он должность психолога лаборатории эргономики, по специальности он — психиатр… Ага! Впрочем, я привык к тому, что люди поражаются, когда узнают, что у нас работает психиатр… Пахрутдин Магомедович, будьте ласки, забегите на минуточку…

В кабинет входит человек приметной внешности. У него красивая вавилонская борода, всепонимающий взгляд психиатра, несколько сдавленный голос с восточным акцентом. Пахрутдин Магомедович Магомедов начинает разговор с неожиданной и забавной фразы:

— Вы не удивляйтесь, если я, пожилой человек, скажу, что мне хуже работается, если по дороге на завод я не встречу двух красивых незнакомых девушек… Спасибо за искренний смех, но вы прислушайтесь к гудению главного конвейера… Не правда ли, что он похож на шум морского прибоя?

Минуту спустя мы разговариваем о вещах, казалось бы, невозможных на автомобильном гиганте. Мы говорим о еде…

— Любопытная штука, — вслух рассуждает Пахрутдин Магомедович. — Современный человек употребляет примерно столько же пищи, сколько употреблял неандерталец, хотя физическая нагрузка снизилась в сотни раз, а калорийность пищи возросла в десятки раз… Мы все переедаем, мы едим, можете себе представить, за пятерых…

Виктор Степанович всплескивает тонкими руками.

— Мы не только переедаем, а лишаем себя этим самым равномерной физической активности в течение рабочего дня, отказываемся от радости бытия во имя переполненного до отказа желудка… Пахрутдин Магомедович, подтвердите!

Психиатр роется в записной книжке.

— Еще недавно трехразовое питание было приемлемым, — говорит он, — но сегодня — это анахронизм. Почему?.. Научно-техническая революция, переизбыток информации, перенасыщенность жизни событиями, сенсорный голод… Сенсорный голод — это недостаточность физической нагруженности… Как надо питаться? Есть следует небольшими порциями через каждые два часа…

Шум конвейера на самом деле кажется похожим на морской прибой, и хочется слушать его так же долго и умиротворенно, как шум настоящего моря. Но за дверями все-таки самый крупный в мире автомобильный конвейер, и от этого хочется встряхнуть головой, чтобы освободиться от наваждения… А как же, а как же! Приехать к дверям лаборатории на автомобиле по заводским проспектам и улицам, попасть в эгоистическое царство машин и механизмов, а разговаривать о… еде! Не наваждение ли действительно?

— Мы рекомендуем перевести весь завод на дробное необременительное питание, — продолжает Пахрутдин Магомедович.

Оказывается, что конвейерных рабочих нужно кормить по рекомендациям сотрудников лаборатории эргономики. До семи тридцати утра должна быть организована торговля завтраками для тех легкомысленных молодых людей, которые не успели позавтракать дома; в девять тридцать утра должно подавать второй завтрак для всех стоимостью в 15–17 копеек, в обеденный перерыв — комплексный обед облегченного типа при условии продажи дополнительного блюда для желающих, в час тридцать тонизирующие напитки — чай, кофе и т. д. Позаботились эргономики в своих разработках и о витаминизации пищи аскорбиновой кислотой из расчета 0, 1 единицы на человека в день. Полагают, что рабочий ВАЗа получит элеутерококк — это возбуждающий жажду жизни и деятельности дешевый и распространенный препарат, забытый человечеством совсем напрасно. Трудно удержаться, чтобы не привести меню рекомендуемых вазовских завтраков: булка с колбасой (100/50), булка с конфитюром (100/50), печенье с молоком (100/200), соки — яблочный, сливовый, абрикосовый с булкой, слойка (200/50), чай с сахаром (200/20), пирожки с компотом (2/200).

Ей-богу, хочется думать, что за дверью не существует автомобильного гиганта… Какие там вторые завтраки, когда текучесть рабочей силы до сих пор потрясает завод, как Южную Америку ураганы и наводнения! И тем не менее Виктор Степанович Мацук возбужденно бегает по комнатушке.

— Будет ошибкой, — волнуется он, — если вы подумаете, что мы занимаемся только завтраками или беседами с желающими получить совет у Пахрутдина Магомедовича…

— Как? Простите! Рабочие обращаются к психиатру?

— И очень часто! — посмеивается Пахрутдин Магомедович. — Вчера у меня была Екатерина Лабазова из цеха 45-3. Что интересовало ее? Она, понимаете ли, робеет на танцах… Другие девушки, ее подружки, не жмутся к стенке, выходят поближе к танцующим, а она прячется от робости за их спины… Понятно, что Катерину не приглашают танцевать… Травма серьезная, и мне пришлось туговато… Впрочем, думаю: еще после двух-трех визитов ко мне Лабазова отклеится от стенки танцзала… Будут ее приглашать роскошные кавалеры!

Мацук подтверждает:

— Беседы Пахрутдина Магомедовича популярны среди рабочих… Однако вы о своем, а я, как сорока, все про Якова. Знаете: эргономика выходит на конвейер, вмешивается в производство, своеобразно организует его… Хватит кабинетов, товарищи! Хватит…

2

Виктор Степанович впереди, я — отставая, следуем вдоль главного конвейера, который еще стоит, так как до начала первой смены пятнадцать минут… Странно видеть махину конвейера неподвижной, без человеческого многолюдья — он похож на фантастическое абстрактное изображение будущего в таком виде, каким его представляли некоторые художники двадцатых годов; переплетение разноцветного металла, бесконечно уползающие в невидимую даль монорельсы, воздушно-легкие носители автомобилей, покрашенные в оранжевое, чтобы быть наиболее заметными; призрачный утренний свет из прозрачного потолка, дорожные указательные знаки, горы, груды тоже оранжевых контейнеров; уставив в пол рога, замерли автопогрузчики, на которых работают девушки с пышными прическами и в кокетливых комбинезонах; почти готовые, наполовину готовые, еще мало похожие на автомобили машины, разноцветные, как оперение павлина, тянутся бесконечной вереницей. Фантастика! Супердвадцатый век!

Виктор Степанович садится на скамейку возле шахматного столика (их много на двухкилометровом протяжении конвейера), посмеиваясь, наблюдает за мной — пораженным ротозеем… Он, несомненно, предугадывал, какое ошеломляющее впечатление произведет на меня неработающий конвейер. И вот теперь похохатывает.

— Скорость конвейера — этот вот кит, на котором стоит заводская земля! — говорит он в непривычной тишине. — И здесь мы опять натыкаемся на Его Величество Человека — диктатора технического прогресса.

А ведь думалось, что положение обстоит по-другому. Спроектированный советскими и зарубежными специалистами конвейер представлялся диктатором, Молохом, той неизменной силой, которая, подобно вращению земли, задает человеку и темп работы, и психологическое состояние, и эмоциональный настрой.

— Наблюдайте! — звенящим шепотом советует Виктор Степанович.

Вошли в стеклянный вестибюль два молодых рабочих, торопясь, словно опаздывали, расставили шахматы на доски, подперли подбородки руками; минутой позже вбежали сразу четыре девушки, похихикивая, вынули из кармашков комбинезонов маленькие зеркала — причесались, подпудрились, кокетливо повязали форменные косынки. На одной из них косынки не было, и Виктор Степанович негромко засмеялся.

— С косынками — беда… Мы считаем ее наиболее оптимальным головным убором для девушек, но процентов сорок модниц объявили войну косынке… Знаете, что теперь модно у некоторых? Парик… Сто двадцать рублей выкладывают и стоят на конвейерной ленте в париках… В сущности, я должен бороться с париками, я сам, собственно, принимал участие в рекомендации косынок, но и девчонок надо понять… Человек проснулся поздно, до работы считанные минуты — есть ли время на то, чтобы сделать прическу из собственных волос? А парик — удобство! — Он оживился до своей привычной кондиции. — Но косынки все-таки нужны, к тому же они веселее, разнообразней по цветовой гамме. О, вы еще не знаете историю с комбинезонами, вернее, с лямками комбинезонов… Дело, знаете ли, в том, что лямка комбинезона имеет, высокопарно выражаясь, тенденцию сползать с плеча. Вот она сползает один раз — девушка ее поправляет, вот сползает второй раз — девушка ее поправляет…

Уже не пары, не маленькие группки молодых людей, а поток рабочих проникает в двери стеклянного вестибюля, большинство подходит к рабочим местам, что-то проверяет в металлических шкафчиках, осматривает замершие коробки будущих автомобилей. Некоторые садятся за шахматы или разваливаются на скамейках.

— Когда работающая на конвейере девушка поправляет сползающую лямку комбинезона в двадцатый раз, шутки кончаются, — продолжает Виктор Степанович. — Теперь внимание девушки сосредоточено уже не на установке, например, молдинга, а на треклятой лямке… Короче говоря, мы рекомендуем другой костюм, внедрение которого поможет уменьшить количество брака на конвейере на два-три процента… Не верите? Докажем… Разве вы не помните вот это: «Гвоздь в моем сапоге ужаснее, чем сто тысяч трагедий Гете…» За пять минут до начала работы цех-гигант наполняется бодрой, по-утреннему свежей музыкой… Льется она неизвестно откуда, множеством радиодинамиков создан эффект стереофонии, музыка кажется плывущей, скользящей, как-то ненавязчиво необходимой абстрактному переплетению металла… Цех уже полон народом — комбинезоны; комбинезоны, иногда — клетчатая ковбойка, иногда — рабочая женская одежда собственного изобретения.

— Самодеятельные портнихи! — комментирует Виктор Степанович. — Мы приглядываемся к фасонам их изобретения… Коллективный ум, понимаете ли…

Уже бегут по цеху автомобили с деталями, урчат первобытно автопогрузчики, мелькают там и сям голубовато-синие халаты мастеров, начальников участков, но вот — опять неожиданно — музыка обрывается, раздается приветливый, веселый, бодрый голос диктора.

— Доброе утро, товарищи! Поздравляем вас с началом нового рабочего дня, желаем больших трудовых успехов и хорошего настроения… До пуска конвейера осталось полминуты.

Люди становятся на рабочие места, быстрее обычного снуют между ними голубоватые халаты мастеров, потом все замирает в ожидании.

— Пуск! — объявляет диктор, и опять из невидимых радиодинамиков льется музыка — на этот раз не маршевая, не диктующая темп и ритм, а сладковатая, элегическая, на мой взгляд, расслабляющая и демобилизующая. Виктор Степанович понимает мои мысли и отрицательно качает головой:

— Музыка сейчас должна быть именно такой… Наблюдайте, наблюдайте!

Конвейер трогается; он так медленно начинает движение, что кажется неподвижным, но привычные звуки уже наполнили цех, жужжат пневматические и электрические гайковерты, приглушенно погромыхивает металл, позванивают и слегка поскрипывают цепи; рабочие уже находятся в движении, уже совершают производственные операции, но медленно, очень медленно.

— Учтено утреннее состояние человека, — снова комментирует Виктор Степанович. — Утром человек расслаблен, рассеян, полон сонной лиричности… Поэтому мы не можем начинать рабочий день с высокой скорости.

— Скорость конвейера — четыре целых четыре десятых метра в минуту, — вмешивается в музыку голос диктора.

Выясняется, что наращивание темпов движения конвейера происходит в течение целого получаса — каждые пять минут она наращивается на одну десятую метра, до тех пор, пока не достигнет требуемой.

— Скорость конвейера задана, — опять вмешивается в сладкую музыку голос диктора. — Хорошей работы, товарищи!

Завод работает. Плывут разноцветные кузова, движутся вслед за конвейерной лентой рабочие, раздаются писклявые гудки проезжающих автомобилей, автопогрузчики уже не ездят по цеху, а носятся, и уже можно увидеть осторожно пробирающийся вдоль конвейера автобус с ранними туристами.

— В конце первой смены скорость конвейера снова замедлится, — деловито сообщает Виктор Степанович. — Это делается для того, чтобы снят? с рабочих нагрузку перед уходом домой. В конце первой смены мы снижаем скорость в течение десяти минут, а вот в конце второй смены тратим на это целых двадцать… Почему? Вторая смена кончается в одиннадцать часов вечера, и мы не имеем права отправлять рабочего домой в возбужденном состоянии — он же, как вы сами понимаете, не уснет сразу…

И только после этого Виктор Степанович показывает мне документ, который называется длинно: «Почасовой график выпуска продукции и изменения скоростей главных конвейеров для трех линий при плане (742 + 742 + 742 = 2226) автомобилей в сутки». Кто составил его? Служба главного инженера, технологи, проектировщики конвейера? Нет! Черным по белому написано: «Расчет произвел инженер лаборатории эргономики В. Н. Корнеев». А вот и росписи заводских «китов». Документ утверждает собственноручным автографом заместитель директора по производству О. Обловацкий… Я уже знаю инженера-эргономика В. Корнеева. Он молодой, быстрый, широко образован, склонен к шутке, любит хорошо и модно одеться.

— Нет, нет, — кипятится Виктор Степанович, — было бы ошибкой думать, что эргономики занимаются только завтраками, музыкой, комбинезонами да расстановкой людей по росту… Что? Вы незнакомы с системой распределения рабочих по физическим данным? Ну, это дело пятиминутное! Айдате-ка вдоль конвейера…

Он по-прежнему стремительно движется спереди — тонкий, сутуловатый, как бы запрограммированный и созданный для высоких ритмов двадцатого века; волосы на затылке у него смешно топорщатся, ему бы надо давно посидеть в кресле парикмахера…

— Наблюдайте, наблюдайте, — на ходу требует Виктор Степанович, — заметьте, что чем ниже идет кузов по конвейеру, тем ниже ростом рабочий… Не так ли? А вот место, куда мы поставили долговязых и длинноногих… — Он внезапно останавливается. — Мало-мальски разумному человеку расстановка людей по росту кажется само собой разумеющейся.

Мы продолжаем двигаться. Конечно (в этом и заключен смысл конвейерной системы), рабочие производят мелкие монотонные операции, конечно, готовой продукции слесарю-сборщику рулевой колонки не увидеть, конечно, за семь часов жужжащий шмелем гайковерт может надоесть хуже горькой редьки, но вот факт, который подтвердит любой турист большого автобуса, — за конвейерной лентой ВАЗа редко увидишь мрачное лицо. Поэтому был совершенно прав заместитель редактора французского журнала «Ла ви увриер» Роже Гарберт (Гиберт), когда после визита на ВАЗ писал в своем журнале: «…ровно год до того как приехать на завод в Жигулях, я побывал в США в Лордстауне и разговаривал со специализированными рабочими фирмы „Дженерал“, которые бастовали против ужасающих ритмов труда… Я не мог не сравнить атмосферу, царящую здесь и там: раздраженность, возбужденность, гнев рабочих Лордстауна и улыбчивое спокойствие этих советских специализированных рабочих, разговаривающих со мной в то время, когда конвейер продолжал работать; они прикуривали сигареты, угощали меня, соглашались сфотографироваться вместе со мной, и все это — продолжая работу…»

— Я беседовал с Роже Гарбертом, — сообщает Виктор Степанович. — Он, простите за нескромность, пишет в своем журнале и обо мне и даже, опять — простите, хвалит службу эргономики… Но главное: он усмотрел отличие нашего конвейера от лордстаунского… Впрочем, для этого большой наблюдательности не надо… Глядите, как этот парнишка хитроумно устроился…

Молодому рабочему действительно нельзя было отказать в смекалке — он ехал на автомобиле, вместо того чтобы идти рядом, и преспокойными движениями прикручивал ручку дверцы, напевая под музыку… Он был длинноволосым, тонкие усики едва пробивались над полной верхней губой; рот у него был девственный, пожалуй, деревенский; от молодого человека вообще попахивало деревней — рощицами, речками, березами над тихим омутом.

— Беседы с рабочими — выборочные и сплошные — тоже наша епархия, — разулыбался Виктор Степанович, заметив мой интерес к длинноволосому парню. — Его зовут Владленом Стронгиным, он из деревни, кончил десять классов, мать у него учительница истории, отца нет, сестра работает врачом в Тамбове… Парнишка учится на втором курсе политехнического института…

3

На следующий день мы беседуем с людьми по той особой программе, которая разработана лабораторией эргономики. Я сижу в уголочке, Виктор Степанович расхаживает по комнате, рабочий сидит на диване, погрузившись в его поролоновую благодать. Это Виталий Николаевич Степанов, рождения 1951 года, холостой, член ВЛКСМ, образование среднетехническое, работает бригадиром, живет в молодежном общежитии, в бригаде № 351 работает два с половиной года. Одним словом, ветеран, свойский вазовский парень с уверенными движениями и безмятежными глазами человека, знающего, почем дюжина гребешков.

— Работа у нас тяжелая, ответственная, — говорит он уже устоявшимся, но еще не прокуренным басом. — Мы крепим передние подвески — очень ответственная операция… Хе! Передняя подвеска! От нее зависит судьба водителя… Ошибись-ка хоть на одну гайку — жизни рад не будешь, отдел технического контроля заест… Что? Работа мне, естественно, нравится, меня несколько раз приглашали идти служить в отдел, сесть за канцелярский стол, но не на того напали… К коллективу я привык, ребят люблю, они ко мне как к бригадиру относятся отлично. Они по-человечески верят мне, и я отвечаю ребятам той же монетой… Да, летом работать труднее — жарко, хотя и включена на всю катушку вентиляция. Жаркое лето нынче на Волге — вот какое положение… Отдых во время обеденного и других перерывов? Читаем, играем в шахматы, слушаем музыку… Кстати, Виктор Степанович, по какой это причине во время обеденного перерыва музыка играет пятнадцать минут, во время которых мы обедаем, и молчит сорок пять минут, пока мы отдыхаем? Не хотите отвечать на этот вопрос?.. Не любопытны, подождем перемен… Как я провожу свой досуг? Элементарно просто… Хожу купаться на Куйбышевское море, загораю, бываю в кино и готовлюсь поступить заочно в юридический институт… Почему в юридический? Наверное, оттого, что начитался детективных романов и насмотрелся детективных фильмов. Но думаю, что конвейеру не помешает моя учеба на юридическом… Город свой я, несомненно, люблю. Современная архитектура, современные молодые люди, блестящее будущее. Как я отношусь к научному обследованию нашей 351-й бригады? Положительно. Неужели я не понимаю, что теперь труд, наука и человек неразрывно связаны… Спасибо за внимание… Нет, бригада работает, меня подменил Юрий Корнеев… До свидания!

Научное эргономическое обследование бригады № 351 ведется планово, методически настырно, и потому ровно через пять минут на поролоне сидит второй молодой человек — этот помрачнее первого, глаза у него чуточку усталые, поза на диване — расслабленная. Он, по-видимому, смущен еще и тем, что два человека, один из которых абсолютно незнаком, внимательно наблюдают за каждым его движением. Второго товарища зовут Владимиром Николаевичем Казаковским, родился он в 1950 году, образование среднетехническое (это почти норма для ВАЗа), работает на заводе всего год, имеет четвертый разряд, женат, но живет в общежитии, так как жена и сын остались в Кузнецке. Он довольно вяло отвечает на вопросы Виктора Степановича…

— Работа у нас нелегкая, первое время я уставал оттого, что имел слабые трудовые навыки, все делал не автоматически, а после напряженного обдумывания; теперь мне легче, уставать почти перестал. В общем, потихонечку привыкаю и думаю, что скоро буду устраивать небольшие перекуры при работающем конвейере… Музыки мне мало! Кто это распорядился, чтобы после обеда в течение сорока пяти минут радиоузел молчал?.. В шахматы я играть не люблю, домино на конвейере почти нет, поэтому в обеденный перерыв мне скучно, мне в обеденный перерыв делать-то нечего — сижу на скамейке или лежу на травке в скверике… Позвольте и мне высказаться. Нужно больше концертов, лекций, встреч с интересными людьми, передовиками производства, артистами, писателями, художниками… Да, город у нас отличный, город будущего, а раз есть будущее, значит, жить интересно… Отчего у меня грустное выражение лица? Все жду, когда придет очередь на квартиру. Теперь уже скоро… Перевезу жену и сына — тогда вы меня не узнаете… Нет, кто это все-таки распорядился прекращать трансляцию музыки во время обеденной сорокапятиминутки?.. В свободное время много читаю, хожу на пляж, в кино, изредка занимаюсь спортом… Как я смотрю на научное обследование нашей бригады? От этого нам хуже не будет, а лучше — да… Так как с обеденной музыкой? Счастливо оставаться! До свидания! Все-таки как насчет обеденной музыки?

После ухода Владимира Казаковского начальник лаборатории хохочет навзрыд, до слез, до того, что начинает хвататься за живот.

— Нет ни одного человека в бригаде, — наконец сквозь хохот произносит он, — который бы не требовал музыки в течение всего обеденного перерыва… Ну уж нет! Дудочки, товарищи хорошие, дудочки!

Он наконец становится серьезным:

— Видите ли, в чем дело. Функциональная музыка во время трудового процесса должна не слушаться, а только слышаться, а вот во время обеденного перерыва, согласно науке, мы не только должны, но и обязаны дать отдых человеческому уху… Эти музыколюбивые голубчики даже и не догадываются, какую порцию дополнительного отдыха они получают за сорок пять минут всеобщей заводской тишины… Итак, музыку они не получат… Только через мой труп! Только через мой труп…

Он перебирает на столе кипу исписанных бумаг — результат научного обследования бригады № 351. Это довольно толстая пачка отличной бумаги (В. Мацук плохую бумагу не терпит), любовно прикладывает страничку к страничке.

— Вам сегодня повезло, — задумчиво говорит он. — Печаль из глаз Владимира Казаковского уйдет в ту же секунду, как в новую квартиру войдут его жена с сыном, а ведь на этом диване сидели и по-настоящему неблагополучные хлопцы… Кое-кто захлебнулся в спиртном, кое-кто по психологическим причинам — такое случается в нашей практике — не может приспособиться к конвейеру, так как не лабилен… Да, да, есть такой термин — лабильность, то есть умение приспосабливаться к среде. Люди, обладающие этой способностью, на конвейере чувствуют себя как рыба в воде, но существует и тип человека с ярко выраженной регидностью, то есть стремлением приспосабливать любую микросреду «под себя»… Таким людям на конвейере трудно, как человеку, страдающему морской болезнью в десятибалльный шторм… Позавчера здесь сидел Гравцов Сергей Васильевич — гигант, с боксерским подбородком, с глазами, в которых так и светится воля, а на конвейере он не может выполнить в срок простейшую операцию… Не лабилен! Напрочь не лабилен… Ну и настрадался же я, глядя на жалко ссутуленные плечи древнегреческого атлета!

Гравцов не одинок. Таким людям мы говорим правду: не рекомендуем работать на конвейере, помогаем устраиваться в подсобных цехах и производствах… Собственно говоря, одна из целей научной проверки бригады номер 351 в том и состоит, чтобы выяснить степень лабильности ребят…

Он стряхивает анкеты опросов, как рачительный хозяин мешок с добром.

— Вот что огорчительно! — сердито заявляет он. — Огорчительно, что я уже не задаю ребятам вопрос о спорте… Это не беда, это несчастье, это бедствие, что на молодежном заводе спортом занимаются единицы… Вы уже знаете о том, что ребята с конвейера уходят домой, испытывая сенсорный голод? Да, да, как ни странно, а конвейерный рабочий получает мизерную физическую нагрузку… Впрочем, не хотите ли вы вообще побалакать о физкультуре и спорте, в разрезе эргономики и автомобильного производства в частности… Будьте ласки послушать…

Для начала, к чему я уже привыкаю, Виктор Степанович огорошивает фактами, цифрами, цитатами… Современному человечеству, сообщает он лекторским голосом, примерно 40 тысяч лет, девяносто девять процентов этого времени «гомо сапиенс» прожил в условиях наитяжелейшего физического труда и других физических нагрузок; таким образом, сердится начальник лаборатории, физическая активность стала естественной составной частью нормальной жизнедеятельности человека, так как наследственно закреплена за ним.

— Без движения нет жизни! — по-настоящему сердится Мацук. — В середине прошлого столетия ДЕВЯНОСТО ШЕСТЬ процентов мировой продукции производилось человеческими мускулами, а уже сегодня — времени-то прошло смехотворно мало, — а уже сегодня мышечными усилиями производится на свет не более одного процента продукции… Ох, как прав академик Петровский, когда пишет об этом… Минуточку!

Министр здравоохранения СССР Б. В. Петровский вопрос ставит широко, глобально. Он пишет: «…мне кажется, что вообще нужно пересмотреть расписание жизни советского общества, с тем чтобы гармонично сочетать умственный труд и физическое напряжение. А как это важно для человека! Ведь дольше живет тот, кто силен, кто в течение всей жизни закаляет себя и тренирует…»

Министр прав, тысячу раз прав, — бегает по кабинету Виктор Степанович. — «Пересмотреть расписание жизни советского общества…» А мы… Простите, я попью воды, я взволнован, черт побери нашу неразворотливость…

Оказывается, что на заводе работают семнадцать методистов по производственной гимнастике, обремененных специальным высшим образованием, им помогают 300 общественных инструкторов, а с производственной гимнастикой…

— Куры дохнут от смеха — вот как обстоит дело с производственной гимнастикой… Впрочем, у этого вопроса есть один тончайший аспект…

Виктор Степанович садится в свое кресло, как делает всегда, когда речь заходит о делах сложных; он привык все-таки больше говорить сидя, перебирая в пальцах канцелярские скрепки.

— Тонкость такая, — озабоченно говорит Мацук. — Не только мы, завком и дирекция виноваты в том, что производственная гимнастика пока не прижилась… Есть серьезные трудности психологического порядка, а это пострашнее нашей бюрократической неразворотливости… Вот как стоит вопрос! Можно ли, нужно ли, целесообразно ли заниматься производственной гимнастикой по принуждению, по приказу? С одной стороны, наука нам говорит «Нет!», а с другой стороны, практика, то есть жизнь, показывает, что гимнастика имеет дисциплинарный элемент и, следовательно, подлежит внедрению. Ведь желание заниматься производственной гимнастикой часто приходит во время занятий. Что же делать, находясь между двумя такими яркими огнями? Бороться, бороться и еще раз бороться! Надо бросить весь пропагандистский аппарат на то, чтобы добиться от каждого рабочего жажды заниматься производственной гимнастикой… А теперь я не удержусь, чтобы не процитировать вам один кусочек из академика Ивана Петровича Павлова, который… Знаете, эта цитата и вам пригодится для того, чтобы лучше понимать и осмысливать современную жизнь…

Академик И. П. Павлов писал: «Физиология научит нас чем дальше, тем полнее и совершеннее, как правильно, то есть полезно и приятно, работать, отдыхать и есть, но этого мало, она научит нас, как правильно думать, чувствовать и желать».

После паузы, которая мне необходима для того, чтобы переварить значительность цитаты, Виктор Степанович замечает:

— Вот таким образом, как говорится, в таком разрезе… Слова Павлова вы перепишите, вы их не в свой корреспондентский блокнот перепишите.

4

На вопрос, какое образование имеет Виктор Степанович Мацук, придется ответить, хотя жалко перед рассказом о том, как работники лаборатории эргономики вошли в область чисто инженерную, технологическую, раскрывать карты… Так вот — Виктор Степанович Мацук имеет медицинское образование. Он закончил на пятерки Киевский медицинский институт имени академика Богомольца, несколько лет работал на санитарно-эпидемиологической станции, заинтересовался промышленной санитарией и гигиеной, увлекся ею так, как он умеет, усидчивый, когда надо, стал грызть инженерные дисциплины, возиться с формулами, толкаться на предприятиях среди станков и механизмов, читать переводную литературу. Его портфель до сих пор набит толстыми мудреными книгами, а уж на первых-то порах… Он ночами просиживал, прежде чем попасть на строительную площадку Волжского автомобилестроительного завода, откуда и начинается его путь к белой двери с табличкой «Лаборатория эргономики».

Своим крестным отцом на ВАЗе, инициатором создания лаборатории эргономики Виктор Степанович считает человека в Тольятти почти легендарного. Речь идет о теперешнем заместителе министра автомобильной промышленности СССР Евгении Артемьевиче Башинджагяне, а тогда — одном из главных строителей ВАЗа. Виктор Степанович рассказывает, что он впервые услышал о Евгении Артемьевиче от ребят, приехавших из теплого Турина. Евгений Артемьевич — будущий строитель завода — проделывал там фантастические вещи.

Башинджагян возвращается на строительство в Тольятти вооруженным до зубов: он изучил не только итальянскую автомобильную промышленность, вник во все ее тонкости, но сфокусировал в сознании те зачатки научной работы, которая велась в «стране макарон» вокруг конвейерного производственного рабочего. С ходу, не теряя ни минуты, Евгений Артемьевич включается в жизнь строителей завода, становится одним из главных центров всего нового, интересного, занимательного. Знаменитый автомобилестроитель, моторных дел мастер, Башинджагян и на строительстве оказывается «зверем», как выражается один из начальников участка.

Да, руководящая верхушка строителей через месяц-другой уже побаивается «оперативок», которые проводит Евгений Артемьевич, так как на них ни шила в мешке не утаишь, ни сошлешься на объективные и субъективные трудности, ни зацементируешь прорыв гладкой речью. Башинджагян уже все знает, все видел, во всем разобрался.

Темпераментный и требовательный, фанатически преданный делу, Евгений Артемьевич, естественно, замечает человека, который увлеченностью и энергией похож на него самого, да притом еще и невольно подражает шефу.

— Что, было, то было, — сознается Виктор Степанович. — Евгению Артемьевичу невозможно было не подражать. Вы, наверное, и сами знаете тип людей, которые заставляют тебя невольно подражать им и внешне, и внутренне…

Завод только строился, а Евгений Артемьевич Башинджагян уже работал на будущее: еще месяцы и месяцы оставались до того дня, когда первый автомобиль сойдет с конвейера, а Евгений Артемьевич уже создает лабораторию физиологии и психологии труда, закупает для нее оборудование, заботится о ее становлении ничуть не менее энергично, чем о строительной площадке. Башинджагян становится непосредственным руководителем лаборатории, утверждает планы ее работы, принимает отчеты у Виктора Степановича, поправляет ошибки — вот они, туринские библиотеки взамен дорогих обедов под голубым итальянским небом! В период становления завода, в те дни, когда конвейерная лента проходит первые сантиметры, Евгений Артемьевич указывает главный путь сотрудникам эргономической лаборатории:

— Из стен кабинета — на конвейер! И точка! И ша!.. Вот так создавалась лаборатория эргономики, которая — одно из многочисленных чудес ВАЗа… О ней можно говорить долго. Например, о том, как эргономики переиначивают на свой лад работу бригады слесарей-сборщиков на участке установки автомобильного мотора, какую огромную экономическую и социальную выгоду дает это новшество… Впрочем, есть еще один важный вопрос…

— Послушайте, Виктор Степанович, а как относится к деятельности эргономиков заводская инженерия — эта сила, в руках которой вся полнота власти?

Вместо ответа начальник лаборатории делает такой жест, который можно истолковать лишь однозначно: «Следуйте, пожалуйста, за мной, и вы все узнаете!» Я послушно стараюсь поспеть за ним…

…Солнечно и уютно в большом кабинете и. о. технического директора ВАЗа, а попросту и. о. главного инженера Алексея Сергеевича Евсеева. Хозяин славной комнаты — кандидат технических наук, лауреат Ленинской премии, признанный авторитет на ВАЗе. За столом Алексей Сергеевич сидит уверенно, прочно, голос у него сдержанный, движения экономные, телефонную трубку он поднимает не сразу, плавным вальяжным движением. Вообще Алексей Сергеевич Евсеев на тех людей, кто его не знает, производит впечатление человека несколько сдержанного, неразговорчивого. Но я уже знаком с Алексеем Сергеевичем и знаю, что все это — крышечка, маскировочка, защита от заводской суматохи и жизненной скорости, которым поддаться так же опасно, как волжскому стрежню. На самом деле Алексей Сергеевич человек увлекающийся, горячий, порой даже нетерпеливый; он склонен к созерцательности и в то же время к действию, любит тонко поговорить о сложностях двадцатого века, полон идей и неожиданных подходов, казалось бы, к простым, давно изученным вещам, которые в его интерпретации приобретают внезапную новизну.

Алексей Сергеевич Евсеев — давний друг эргономиков, понимает их так же хорошо, как своих заместителей, выводы и предложения лаборатории эргономики принимает так же охотно, как предложения проверенных временем и делом «технократов». Он говорит неторопливо:

— Да, да… Техника шагнула вперед так стремительно, прогресс во всех отраслях настолько разителен, что инженерная косточка в своей законной увлеченности машиной порой забывает о человеке… Это понятно, но не простительно… Колесо истории и прогресса назад повернуть невозможно, и поэтому проблему «человек — машина — среда» надо решать только и только научными способами. Это могут сделать лишь специалисты, объединенные под эгидой новой отрасли знания — эргономики…

…Ах, да! Вас интересовал вопрос: «Есть ли враги и недоброжелатели у эргономиков? Не считает ли кто-нибудь их службу вздорной ошибкой?» Отвечу так: врагов и недоброжелателей нет, а вот равнодушные люди встречаются… От интеллекта многое зависит, от того, любит ли человек цветы и пение птиц на Волге… Таким образом, есть еще инженеры, которые на службу Виктора Степановича Мацука смотрят как на пятую спицу в колеснице… Бог их простит! У вас, у писателей, любят цитировать Шолом-Алейхема: «Талант — это такая вещь, если он есть, так есть, если его нету, так нету». У нас ведь тоже — в семье не без урода… А ты садись, Виктор Степанович, хватит тебе бегать по кабинету…

Итак, у эргономиков нет идейных врагов, есть только люди, которые еще не понимают их значение. Равнодушие, естественно, порой тормозит дело, иногда хорошие задумки эргономиков откладываются в долгий ящик без всяких причин, но кто, где и когда видел, чтобы новое катилось в жизнь по шоссе, смазанному сливочным маслом, покрытому слоем варенья? Это хорошо понимает Виктор Степанович Мацук, но он считает, что под лежачий камень вода не течет, и иногда борется даже с ветряными мельницами. Он полон планов, перспектив, мыслит широко, на всю катушку, как сам выражается.

— Чтобы эргономика получила права полного гражданства, — горячится он, — необходим единый методический центр в стране. Его, может быть, надо создать при Центральном научно-исследовательском институте охраны труда ВЦСПС… По этому вопросу было бы уместно посоветоваться с профессорами Б. Ф. Ломовым, В. М. Муниповым, В. П. Зинченко и другими. Я считаю, что так же целесообразно создание отраслевых эргономических центров — вначале на базе крупных промышленных объединений типа ВАЗа, АВТОгаза, «Светланы» и т. д. И последнее, самое последнее — службы НОТ, промышленно-санитарные лаборатории, психологии, физиологии и социологии — они тоже, тоже! — должны быть объединены под началом самых крупных руководителей предприятий, а свою работу строить только и только на эргономическом принципе… Это все!.. Сегодня надо ехать на Волгу, черт возьми, ведь уже воскресенье, ведь уже воскресенье, день выходной…

Он и на Волге-матушке ведет себя по-мацуковски. Заплывает бог знает куда, играет с юношами в волейбол, выпивает с удовольствием две кружки пива подряд и ложится вздремнуть на теплый песок. Он только что лег, а жена Мацука — человек хлебосольный и ученый — уже толкает меня в бок.

— Посмотрите-ка на Виктора.

А чего глядеть на спящего человека? Мацук уснул ровно в то мгновение, когда прикоснулся худыми лопатками к теплому песку — устал за неделю, набегался, наволновался, наполемизировался с первым встречным-поперечным…

Виктор Степанович похрапывает на глазах Куйбышевского моря. Это на самом деле море — голубое, порой зеленоватое, с противоположным берегом, который едва угадывается в сизовато-розовой дымке. Стоят жаркие дни, и берег моря покрыт бронзовыми телами ничуть не менее плотно, чем крымский или кавказский.

Вазовский народ загорает и купается. Звенят гитары, наяривают транзисторы, бухают волейбольные мячи, а Виктор Степанович сладко посапывает — грудь у него уже здорово загорела, как и длинные быстрые ноги.

КОРАБЕЛ

Анкетные данные.

Петр Степанович Бондарев, год рождения 1930, член КПСС, бригадир слесарей-монтажников, кавалер ордена Трудовой Славы III степени, место работы — Балтийский судостроительный завод имени Орджоникидзе, жена Мария Алексеевна — штукатур высшей квалификации.

Родина.

Где родился, спрашиваете, давно ли был на родине? Ро-ди-на… Деревня Плетни Невельского района Псковской области. Девять лет назад, наконец, поехал: дядя Илларион Мартынович, тетка Прасинья да тетка Мария давно в гости звали. Выхожу из автобуса, замираю на месте… Понимаете, дома показались маленькими-маленькими, игрушечными, а лес, наоборот, — громадина. Вот так! Ясно выражаюсь?.. Минут пять на месте стоял, пока не понял, что произошло. Я вырос, лес вырос, а дома-то прежними остались… Они ведь и без того маленькие, деревенские дома нашего детства!

Родители.

Отца убили в сорок втором, в похоронке сказано, погиб смертью храбрых, а мама наша, Марфа Филимоновна, с четверыми осталась бедовать на станции Елизаветино — это километров семьдесят от Питера. Я — самый старший, дальше совсем малышня: брат Николай, сестры Нина и Валя. Ясно выражаюсь?.. Ленинград в осаде, мать работает в сельпо — дрова в лесу заготавливает. Приходит с работы, валится на топчанчик, а мы — боевая готовность, мы на высоте! Щи из крапивы давно готовы, даже салат из разных трав сварганили. Конечно! Это мама нас научила в травах разбираться. Мы же деревенские, плетневские, в лесу и в поле как дома… Ну, мать отдышится, за стол садимся, и мать мне, старшему, тарелку наливает с краями. А я и глазом не моргну — съедаю. Ясно выражаюсь?.. Я — глава семьи, мне надо дом на ноги ставить…

Двадцать два года в общежитии.

Женился я на Маше в свои тридцать семь лет, а до этого жил в общежитской комнате — печальной или веселой, раз на раз не приходится… Минутку! Все разъясню… Я, как только достиг фезеушного возраста, взял фанерный чемоданишко и отправился в ленинградскую школу ФЗО, которая корабелов готовит. Почему я эту школу выбрал? Проще пареной репы: после второго месяца работал на монтаже, а через полгода получил первую зарплату. Ясно выражаюсь?.. Первая зарплата — это не деньги, это небольшая часть телки, которая со временем станет коровой. Точно не помню, но меньше года прошло — купил я своим телку: матери и этой малышне, которая на крапивных щах живет. Понятно, мне работы да забот прибавилось. С утра до сумерек монтирую корабль, а после работы — на поезд, домой! Хорошо, если луна есть, а то и без луны кошу сено, чтобы телку в коровы вывести. Ночь напролет траву вокруг кустиков обкашиваю, а развиднеется — опять на поезд. Корабль ждет у заводского мола. Ясно выражаюсь?.. Телка стала коровой, сама отелилась — ура, ура, ура! Молоко есть, масло появилось, простоквашей или творогом живот набить славно. Я по кораблю — это уже другой был — хожу гоголем. У брата и сестренок щеки толстеть и румяниться начали, а мама из сундука второе платье достала — это взамен первого, черного. Теперь, думаю, дело времени, теперь ждать надо, когда из малышни толк выйдет. Ох, как много воды утекло, пока брат Николай тоже рабочей дорогой пошел: выучился на электрогазосварщика. И вот опять я по судну — это уже был рефрижератор — гоголем хожу! Теперь не я, а брат Колька днем арматуру варит, а ночью при луне сено косит. Ясно выражаюсь?..

Двух сестренок на ноги поднять нам теперь — пустяк, растереть да плюнуть! И мать, заметьте, мы от поперечной пилы освободили, да еще раньше, чем хлебных карточек не стало, а магазины повеселели. В пятьдесят втором я себе первый костюм купил — пиджак, брюки, все, как полагается. Галстук, думаю, одевать погожу… А годы идут, годы, как якорная цепь из клюза, звено за звеном убегают, быстро убегают. Уж на что сестренка Валька малышкой была, так и она пошла в обувщики — на знаменитую фабрику «Скороход». Сестра Нина замуж вышла и укатила в Хабаровск. У нее руки золотые: сама знатная портниха да еще и на курсах кройки и шитья преподает. Ясно выражаюсь?.. Посчитаем, сколько на это времени ушло. Пятнадцать лет я ушел в училище, в тридцать семь женился — двадцать два года получается…

Последние дни в общежитии.

Комната считается малонаселенной для общежития, если в ней, кроме меня, не больше трех приятелей располагается. Жена Маша, когда первый раз в общежитие пришла, села, молчит, в пол смотрит. Вижу, сама не своя! «Маш, — спрашиваю, — ты уж прямо скажи, что тебя по сердцу резануло?» Молчит, потом: «Ничего, Петя, ничего, ничего! Только я за нас с тобой боюсь. Ты гордый, самостоятельный. А ведь у нас любовь…» Что такое? Откуда такие речи? «Маша, — говорю, — это почему же общежитие и любовь в одну шеренгу встали? Может, тебе голые картинки на стенах не нравятся?» Она по-прежнему в пол смотрит, но говорит: «Ты же не знаешь, Петя, что у меня отдельная комната есть… В коммунальной квартире, но отдельная, большая. Нам, строителям, в первую очередь дают… Я боюсь, что ты от гордости…» И замялась, ресницы мокрые, голову еще ниже опустила. А?! Шутки шутками, как мне теперь кажется, но тогда я не то что растерялся, а как бы… Нет, не могу объяснить, что со мной было! Ведь я и вправду — Маша меня верно понимала — так гордился независимостью, что нос задирал выше положенного. Дескать, сам в рабочие люди вышел, семью на ноги поставил, а придется жить в комнате Маши. Она, вообще, во мне все понимала и понимает… Ясно выражаюсь?.. В конце двадцать второго года жизни в общежитии в новогоднюю ночь сломалась моя гордость. Ведь любовь, дорогая вещь — любовь!

Что мы делаем.

Мы — корабелы, мы делаем корабли. Десятки судов бороздят моря и океаны под нашим флагом. Встретите в море рефрижератор «Курган» — наша работа, услышите сообщения с атомного ледокола «Арктика» — наша постройка, заинтересуетесь работой научных судов «Гагарин» и «Комаров» — наши руки их построили, будет швартоваться в Черноморском порту танкер «София» — мы его в дорогу снарядили. Десятки кораблей, понимаете, кораблей! А мне всего сорок семь лет. Ясно выражаюсь? Что? Больше сорока мне дать нельзя. Возможно. Мать всю жизнь говорит, что человек молодеет, если работает не только на себя и работает с душой. Ясно выражаюсь? Объясню, все объясню, если это можно понять не корабелу…

Итак, мы с вами находимся на атомном ледоколе «Сибирь» — близнеце «Арктики». Будьте внимательны, трапы узкие и крутые, нельзя шага сделать, чтобы не натолкнуться на кабель, трубу или целый металлический блок. Пока мы все участки работы нашей бригады осмотрим, раза три-четыре поднимемся и опустимся, примерно, с первого этажа дома на восьмой, да еще как бы по стремянкам. Сюда, сюда! Здесь мы ведем монтаж дифферентной системы, которая дает возможность судну изменять наклон… Вниз, еще вниз и вниз! Это балластная система, необходимая для изменения осадки корабля… Опять вверх, вверх и вверх! Очень сложная и тонкая система водоотлива, которую — поплюйте через левое плечо — применять не хочется: включается только во время аварии… Опять — вверх! Голову ниже, осторожнее, двигайтесь боком. Вот здесь и начинается система осушения корабля. Каждый отсек, каждая каюта, любое местечко на корабле снабжено таким устройством, которое позволяет в считанные секунды откачать воду — откуда бы она ни появилась… Может быть, постоим на месте, и я просто расскажу, что мы делаем на корабле, внутренность которого сейчас похожа на паутину, в нитях которой могут разобраться только опытные корабелы. По себе знаю: закружилась голова, когда впервые увидел корабль вот таким… Ясно выражаюсь?

Комиссар.

А что бригадир? Это только говорят и пишут «бригадир», а если я заболею и, предположим, слягу в больницу месяца на три, монтаж атомохода «Сибирь» ни на секунду не замедлится: каждый знает, что делать… Нас — двенадцать, дюжина, любой дорого стоит, хотя все разные. Ясно выражаюсь?.. Молодой Анатолий Антонов, не молодой и не старый Вячеслав Минин, подошедший к отметке пятьдесят лет Петр Корнеевич Дорохин — любого ставь бригадиром. А вот комиссар! Думаю, что есть все-таки незаменимые люди… Первого марта, первым нынешним весенним днем мы проводили на пенсию Николая Митрофановича Ерошенко. Военный моряк, политработник в прошлом. Его в бригаде все называли Комиссаром, да он и был комиссаром — справедливый, требовательный, добрый, щедрый на отдачу. Ясно выражаюсь?.. Если в бригаде происшествие, Николай Митрофанович всегда весело прикрикнет: «Тихо! Комиссар думать будет!» Он совестью бригады был, а я, бригадир, за ним — как за каменной стеной. Комиссар хорошо умел думать: «Ну вот. так будем жить, братцы! Напортачили здорово — начинаем жить наново. Мы — новорожденные. Договорились?» Сейчас Комиссар на пенсии. Что? Как это так — не появляется на заводе? Недели выдержать не может, чтобы вдруг в отсеке не раздался голос: «С пенсионным приветом, братцы!» Седьмого марта, под праздник, приходил, пятнадцатого появлялся, двадцать третьего… Слушаю вас? Понятно. Этот вопрос надо выделить…

Ниже ватерлинии.

Значит, вы подсчитали, что Комиссару пятьдесят пять лет, и спрашиваете: почему ушел на пенсию? Это — грустное дело. Мы, корабелы, уходим на пенсию в пятьдесят пять лет, так как работаем ниже ватерлинии. Минутку! Ватерлиния — это тот уровень, ниже которого корабль сидеть в воде не может: произойдет несчастье! Ясно выражаюсь? Нет, это не воображаемая линия. Когда спустимся с атомохода, я вам покажу ватерлинию — нанесена на корпус яркой, бросающейся в глаза краской… Да! Пятьдесят пять лет — наш пенсионный возраст. Мне сорок семь, а годы бегут так быстро, как в ранней молодости месяцы. Конец марта на дворе, а ведь прошлогодняя весна вчера была. Вот так же серело небо над Невой, солнце проглядывало… Мы работаем ниже ватерлинии. Ясно выражаюсь?.. Комиссар двадцать третьего марта отвел меня в сторонку, негромко сказал: «Вот что, бригадир, вернусь к вам скоро. Подремонтируюсь, подлечу старые раны и — вернусь! Ты чего молчишь?» — «Как чего? От радости молчу. Плохо бригаде без Комиссара, ты скорее, Николай, ремонтируйся, но только капитально ремонтируйся!» Вот такие дела. Тридцать два года живем без войны, а старые раны у Комиссара болят, а у меня в непогоду колено ноет, едва заметно хромать начинаю… Сейчас все объясню.

Война.

Сорок второй год, летом мне двенадцать исполнилось, живем мы на станции Елизаветино, которая под немцами. Как я сейчас понимаю, им не до нас было! Немчура проклятая Питером занималась, но жил на станции один немец — про него и рассказ. Высокий такой, в очках, всегда на ремне всякие фляжки, ножики, брелки, цепочки болтаются. Одним словом, немец как немец, но этот в людей время от времени постреливал. Одного ранит, другого. Ясно выражаюсь?.. Значит, сорок второй год, лето, а нам, мальчишкам, хоть и голодные, дома не сидится — на речку надо. Ну, пошли купаться, разделись, хотели уж было в воду, как на горке появился немец-очкарик. Поднимает карабин, в нас целится. Бах-тарарах! Что дальше было, не помню. Очнулся я после того, как у меня из колена пулю вынули… Теперь слушайте внимательно, очень внимательно! Пуля была необычная: немец из нее свинец выплавил и стрелял одной оболочкой. Это он эксперимент такой производил — интересовался, можно ли убить пулей без свинца? Ему крупно не повезло — были только раненые. Ясно выражаюсь?.. Да я и не скрываю, болит нога, и не только при плохой погоде. Иногда просто болит, а плохой погоды в Ленинграде, малышу известно, больше, чем хорошей…

Контроль и учение.

Вот за этой стенкой — атомный реактор. Чужая епархия, единственное место на корабле, куда мы не имеем доступ. Мы — это бригада, а вы спросили, как я обучаю рабочих и как контролирую труд бригады. Начнем с последнего, а? Так и запишите, что никакого за-мет-но-ro контроля нет и быть не может: полное доверие и еще раз доверие. Но человек есть человек, бригадир есть бригадир. Скажем, появляюсь на участке работы Анатолия Антонова — глаза в карман не спрячешь. Искоса, но посмотрю, что и как делается, и если плохо, сразу не скажу. Я дождусь следующего утра, когда составляется план работы бригады на день, и только походя, мельком замечу, что в шестнадцатом отсеке трубу надо сделать выше уровня кабеля. Вот! Через два-три часа труба на месте, а Анатолий, понимая игру, мне благодарен. Ведь можно было его, как кутёнка, сунуть носом в производственный ляп. Есть большие мастера этого паскудного дела. Ясно выражаюсь?.. Теперь об учебе. Только и только личным примером. Обязательно личным примером.

Игольное ушко.

Решено! Чтобы лучше понять, иногда полезно простое дело довести до абсурда. Вот послушайте. Посылаю однажды Вячеслава Минина исправить кое-что в системе сепарации трюмных вод. Он через полчасика возвращается сконфуженный: «Не могу добраться до стекла измерительной колонки, никак не могу добраться…» Смотрю на него сочувственно. Кто не смутится, если корабль уже проходит швартовые испытания, а стекло измерительной колонки лопнуло и ты его заменить не можешь. «Пошли!» — говорю Вячеславу. Молча добираемся до места, я секунду-другую молчу, чтобы сдержать смех, а потом говорю: «Корабль, Слава, — это целое государство. Конструкторы, технологи головы до боли ломали, чтобы монтажникам было работать удобно, но еще остались на корабле закутки и закуточки. Ясно выражаюсь?» Вячеслав отвечает: «Ясно!» Тогда я продолжаю: «Самый сложный закуток перед нами. Монтаж закончен, ходовые испытания, а стекло лопнуло. Случай уникальный, но на моей практике, Слава, не первый!» После этого я раздеваюсь до трусов и на глазах пораженного Вячеслава сквозь лабиринт труб, кабелей и стоек пробираюсь к измерительному стеклу. Ха-ха! Видели бы вы лицо Вячеслава, стоящего с моей одеждой в руках. Потом пришел в себя и кричит: «Петр Степанович, выбирайтесь обратно. У вас своя работа, у меня — своя. Сменю стекло в кратчайшие сроки, там и работы-то на час…» Вот такое образовалось игольное ушко, в которое и верблюду пролезть невозможно. Личным примером, только и только личным примером! Ясно выражаюсь?

Праздник.

Диалектика. Есть еще на корабле-жизни закутки и закуточки, и, кто знает, может быть, снова лопнет — один случай из ста тысяч возможностей — стекло измерительной колонки системы сепарации трюмных вод и опять придется раздеться, но думаю, что на памяти моего поколения кто-то в последний раз продерется сквозь металлический лабиринт. Ясно выражаюсь?.. Праздники, спрашиваете? Корабелы — избранный народ. У нас, кроме календарных, есть свои большие праздники, да такие, когда чувствуешь себя помолодевшим лет на десять с довеском… Представьте: приходит из одного, из черноморских или северных портов скорый поезд, выходит на перрон, скажем, вся команда мощного танкера. Тельняшки, золото на черном сукне, колышутся ленты бескозырок — это будущие хозяева еще мо-е-го корабля. «Привет корабелам!» — «Привет тем, кто в море!» И начинаются ходовые испытания, когда мы из корабелов временно превращаемся в моряков. Какие могут быть шутки?! Сдаточная команда завода, а это мы и есть, становится ко всем механизмам судна и — на всех парах в сторону моря. Мы вахту держим, а «соленые» моряки стоят рядом и глаза с машинерии не спускают. В руках у «соленых» — блокнотики, шариковые ручки так и нацелены на белую страницу. Чуть чего: «Ага, друзья-корабелы, стекло измерительной колонки системы сепарации трюмных вод с трещиной. Нехорошо, ох, как нехорошо!» И так по всему кораблю, да еще с шуточками-прибаутками, с морской подначкой. По целому блокноту испишут, но корабль-то на ходу, корабль-то живет, и потому ходовые испытания — праздник, праздник и еще раз праздник!

Грусть.

После ходовых испытаний, согласно записям в блокнотах, проводится ревизия механизмов корабля, то есть мы, корабелы, устраняем все недоделки, которые могут заметить только бывалые моряки. Впрочем, со стороны всегда виднее. Ясно выражаюсь?.. Остается последнее — подъем флага. Торжественное молчание, торжественные слова, а потом, потом все корабельные вахты занимают моряки. Это называется контрольным выходом в море, и мы, корабелы, тоже уходим в плаванье. Только роли переменились: стоим рядом с «солеными» и за ними теперь во все глаза наблюдаем. Из Ленинграда мы обычно идем до Таллина, и обычно ничего на судне не происходит чрезвычайного. «Спасибо от всего Черноморского флота, корабелы! Доброй дороги, корабелы!» — «Счастливого пути, товарищи моряки! За тех, кто в море!» Мы сходим на берег, покупаем билеты на поезд Таллин — Ленинград — и все это грустно, здорово грустно! С кораблем, как с ребенком, которого родил, расстаешься. До полуночи стою в тамбуре вагона, смотрю в кромешную темень — мелькнет фонарь, домишки засветятся, станция промелькнет. Грустно.

Лирика.

Вы спрашиваете, заметил ли я слова, написанные мелом на стенке отсека кормовых дефферентных насосов? Как не заметить? «Я люблю, сказала ты…» Знаю, кто это писал, для кого писал, только никому не расскажу. Ясно выражаюсь?.. Да вы, наверное, сами знаете, как это бывает у молодых, когда любовь взаимная, любовь на всю катушку, а ссорятся из-за пустяшинки: кино или парк? Ребята хорошие, скоро на свадьбе пировать станем. Ясно выражаюсь?..

Открытие.

Что? Как? Минуточку! Вы говорите, что я слишком часто повторяю слова: «Ясно выражаюсь?» Вот новость… Еще минуточку. А ведь кажется… Кажется, действительно часто произношу эти два слова. Отчего бы это, а? Честное слово, никогда не задумывался. Помолчим немного?.. Значит, слова: «Ясно выражаюсь?» А не от того ли это… Минуточку! Может быть, это от того, что я в бригаде… Понимаете, ведь учишь не только примером, а и говорить приходится. Интересно дело получается. Выходит, я у ребят часто спрашиваю: «Ясно выражаюсь?» Озадачили вы меня, честно слово… Ясно выражаюсь?

ЛЕС РАВНОДУШНЫХ НЕ ЛЮБИТ

В конторе Северодвинского леспромхоза сказали: «Хороший человек есть! Николай Иванович Ершов… Бригадир раскряжевщиков, передовик, большой мастер своего дела… Что? Любит ли рассказывать о себе? Разговорчив ли? Он из каргопольских, а это такой народ…»

И вот мы идем с Николаем Ивановичем Ершовым по нижнему складу Северодвинского леспромхоза. Справа от нас светится матово и холодно само Белое море, за спиной пересвистываются паровозы, а слева высится современнейший город Северодвинск. Море, первобытность спиленной сосны и неоновый свет над городом.

Понимание

— Одного я смекнуть не могу: чего меня начальство поперед других выставляет? То в президиуме сиди, то перед школьниками выступай, то вот с корреспондентом беседу веди… Работаю я не лучше других, грамоту имею среднюю, ростом тоже невелик… Ты, однако, товарищ корреспондент, на меня не обижайся! Я тебе все, что надо, расскажу. Ты ведь ко мне не за пирожками-шанежками приехал, а по делу; у тебя тоже план. У меня тоже случается — приедешь на склад, а лесу нету! Сидишь на бревнышке, посвистываешь, а вечер придет — сам бы на себя не глядел! Так что задавай вопросы, выполняй свой план, я тебе в этом деле помощь дам. Рабочий человек рабочего человека всегда поймет. Вот и вынимай свои ручки-блокноты, пиши, что тебе требуется… Ничего записывать не будешь? Все запомнишь? Но ты, парень, молодец! Тебя, видать, хорошо учили! Учителя, говорю, у тебя хорошие были…

Работа

— Это ты правильно делаешь, что первый вопрос задаешь про работу. Вот если живет такой человек, что к тебе — с улыбкой, со вниманием, с добротой, то его и спрашивать не надо, как он работает. Он хорошо работает! Ну, конечно, бывает, что и злыдень в деле от других не отстает, но это, на мой аршин, редко случается… Вот ты послушай, как в жизни получается. Приезжаешь ты на работу, лесу на эстакаде полным-полно, паровозишко с платформами готовый стоит и дымком попыхивает. Берешь в руки пилу, на край моря поглядишь — и пошла писать губерния! Инструмент у тебя веселый, руки у тебя от этого веселые, воздух — сладкий! Один хлыст раскряжевал, второй, вдруг кричат: «Обедать!» Глянешь на часы — на них двенадцать, а над Белым-то морем солнце совсем уж высоко висит… Ах ты мать честная! Как же это так: полсмены прошло, а ты и не заметил? И вот весело тебе, хорошо тебе, славно тебе! В столовую с ребятами идешь, думаешь: «Ну до чего же хороший народ!» А за стол сядешь, удержу нет — все подряд метешь, что поварихи наварят! И сам чувствуешь, какой ты добрый, компанейский, для других открытый… А про пятилетку так скажу: «Мы ее выполнили месяц назад!» Немало, я скажу, у нас еще дней припасено — теперь что наработаешь, то сверх плана пятилетки.

Корни

— Род наш, ершовский, издалека идет. Прапрадед мой из кантонистов царя Петра Первого был, он и сел на каргопольскую землю, он и зацепился за то место, что теперь — моя родина… Село Выдрино хоть и недалеко от вологодской земли, но у нас почему-то не окают, у нас букву «а» твердо произносят, хотя цокают… Вот и ты, наверное, удивляешься, когда прицокну: «Цто, дескать, где тебя церти носили?» Так все выдринские говорят, это наше кровное, от этого мне до конца жизни не отойти, да и не надо, думаю, себя ломать. Дед мой Евсей, тот, бывало, говаривал: «Какой ты есть, такой и живи! Не через себя в высоту прыгай, а в самом себе повыше прыгай!» Он мудр был, Евсей-то, его слова я берегу… Северный народ дружбой крепок, без этого мы пропали бы. Вот этим наша земля стоит и стоять будет… Особенно хороший народ — поморы. Этот больше молчит, но лучше друга, чем помор, нету: все тебе до нитки отдаст, если ты в беде. А работает помор как песню поет — на вид негромко да неторопливо, а догнать его трудно: ловок помор на работу! Вот в нашей бригаде Федор Карельских есть — так не парень, а золото! Меня много моложе, жена у него учительница, живет по-теперешнему, культурно, все знает — я у него учусь, хоть и моложе он меня…

Грусть

— Я с родины в другие места охотно еду, но долго без нашенских мест быть не могу — тоска у меня и бессонница. Так что каждый отпуск еду в родное свое Выдрино, бреду до старого дружка Василия Ципина, сажусь подле него и молчу. А что мне сказать, когда я в деревне человек лишний, к крестьянской работе уже негожий. Сено теперь косят тракторными сенокосилками, жнут и молотят комбайнами, стоги, и те мечут машинами, а я в этом деле неграмотен. Ну разве не смешно? Работаю в леспромхозе, живу в городской квартире, техники вокруг меня полным-полно, а от крестьянской работы отстал. Мне одно в деревне осталось — по грибы да по ягоды. В прошлом году пять ведер брусники набрал, всю зиму морс пили да варенье ели, хоть этим родную деревню вспоминали. А рыбу я в озере ловлю, Лача называется, большое такое озеро, рядом с родной деревней; вот в этом деле ничего нового нет — удочка или сетичка. На это дело я еще способен!

Коллектив

— Бригада — это как бы рука. Все пальцы по раздельности торчат, а сложишь — кулак получается. В бригаде каждый от товарища зависит, и если один в сторону тянет, то нет бригады… Мы в кулаке живем, дружбой славимся, кого из бригады ни назови — все молодцы! Виктор Зеленин, Николай Баталов, Федор Карельских… С этими не пропадешь: легкой работы не ищут, ответственности не боятся, общее дело как свое понимают… А вот Константин Прунцов не таков был и кончил плохо — в тюрьме он теперь, вот беда какая! Прунцов бригаду не понимал. Вы, говорит, сами по себе, а я сам по себе, в душу ко мне не лезьте. Да мы тебе в душу и не лезем, отвечаем, мы тебе руку протягиваем — так жить легче. А ему нашей руки не надо. Злой, ленивый, на весь мир обиженный. Ну и хлебнул же я с ним лиха! Бывало, говорю: «Николай, надо бы вот это сделать», — а он сразу на дыбы: «А почему я, почему не другой?» Месяца не прошло, как со всеми ребятами перессорился, ни с кем не разговаривает, никогда не улыбнется. И кончилось тем, что начал хулиганить. Милиция, суд, и нет Константина Прунцова… Трудно живется человеку, если он коллектив не понимает, ох как трудно!

Семья

— У нас на Севере такая присказка есть: «Треску не поешь, как работать будешь!» Моя жена треску хорошо готовит… Как это делается? А просто. Покупается свежая треска, подсаливается, держится день-другой, а потом и в кастрюлю — тут уж дело женское… Ой, как же треску-то не подсолить: в ней вкусу нет, если неподсоленная. Это так по-нашему, по-северному едят, а женка-то у меня землячка, из того же Выдрина, что и я. До нее я долго шел — через войну и всякие препятствия. Вот потому и хорошо живем, двоих сынов воспитываем, разногласий не имеем. Витька в седьмом классе учится, легко учится — вот это нас с женой беспокоит. А как же, товарищ корреспондент, об этом деле не беспокоиться, если Витьке легко учеба дается, если он по учебе слабо загруженный… Ты вот мою электропилу возьми да посмотри, что с ней произойдет, если ее включить, а нагрузку не дать. Сама себя разнесет пила, на кусочки разнесет, если ты пилить не станешь. Так и человек — он без нагрузки в разгон идет. А в общем-то мальчишки у нас хорошие, вот только от телевизора не оттянешь — так мальчишки теперь все такие… Жену мою Анной Михайловной зовут, разногласие у нас с ней одно: не любит, когда в сапогах дальше коридора пойдешь, большой скандал устраивает. Наши северные женщины очень чистоту любят. Дома-то раньше были нештукатуренные, полы некрашеные, а все блестело. Стены с песком протрут, полы ножом выскоблят — что твой паркет! А так дружно живем, в достатке. У нас на четверых в месяц четыреста рублей заработку — хватает…

Забота

— Чем я доволен, так это тем, что на нижнем складе погасли костры. А сколько, бывало, горело лесу, сколько народного добра превращалось в дым! Сучья горели, тонкомер, комли. Сердце ныло, когда такое приходилось видеть. Вон плакат висит: «Лес — наше богатство, берегите его!» Это я так понимаю, что ни сантиметра древесины пропадать не должно. Иногда посмотришь на море — лесовоз идет. Архангельский лес по всему миру славится, он нашему народу золото дает, значит, его правильно называют зеленым золотом… А я стою на эстакаде, держу пилу в руках, на хлыст гляжу и весь в заботе: как так сделать, чтобы взять из хлыста все? Да, да! От меня зависит, что из хлыста выйдет. От глазомера, от опыта, от старания. Так что равнодушного человека к дереву подпускать нельзя: он из него одни дрова получит. А я — пиловочники или судострой! Вот какое дело. Труд у нас тяжелый, физический, как говорится, а я ребятам без устали твержу: «Без головы, на одной силе не проживешь! Техника дурака не любит!» Так и выходит, что я народными деньгами командую: глаз острее — денег больше! Лес равнодушных не любит!

Культура

— Самый опасный ветер шелонником называется. Когда он дует, мы на нижнем складе не работаем — краны от ветра двигаются, шевелятся. Их в это время нагружать нельзя: перевернутся. Ну, я тогда — за книжку. Что вечерами не успеешь, с шелонником наверстать можно — он ведь такой же упрямый да настойчивый, как наш северный народ. Если уж начнет дуть, так это не на один день… Последнее время я Отечественной войной увлекаюсь — все про нее читаю. Понять хочется, как это мы в этой войне не только выстояли, а после нее еще крепче прежнего стали. Симонова читаю, Чаковского, Чуйкова, Жукова на несколько дней доставал — это мне все интересно. Сам в ленинградской блокаде был, есть что вспомнить… Телевизор люблю не шибко — легкого много, несерьезного. Для мальчишек это, может быть, и хорошо, а мне другое надо. Вот международный обзор — это я посмотрю. В литературе тоже люблю серьезное, без выдумки, чтобы все как в жизни…

Прощание

— Ты еще спрашивай, не стесняйся — я уже разошелся, мне уже легко разговор-то вести, коли ты ничего не записываешь… Выполняй свой план по валу и ассортименту! Только вот что — ты не шибко меня украшай-то! Нет, в память я верю, а вот вдруг вздумается тебе меня в герои произвести, так этого не надо… Попроще, полегче, а главное — поправдивей. Как я тебе на вопросы отвечал, так ты и пиши — от этого нам с тобой больше веры будет… Не приукрашивай меня — не жених. Встречают по одежке, провожают по уму.

Теперь давай присядем. Это перед дорогой никогда не лишнее — может, вспомнишь еще что… Ладно! Тогда тебе счастливого пути! До свиданья, товарищ корреспондент! Заскакивай, коли в наших краях еще бывать случится…

КАРЬЕРА

Анкетные данные.

Худяков Игорь Александрович, год рождения 1932, образование высшее, директор леспромхоза, член КПСС, депутат областного Совета депутатов трудящихся, член райкома партии, жена — учительница, двое детей.

Для затравки.

Вот извольте полюбоваться: произнес слово «карьера» и сам почувствовал, как оно прозвучало чужеродно и осудительно, а ведь я только и сказал: «Виктор Мельников сделал карьеру!» Нет, в самом деле, что произошло со словом «карьера», если люди его не хотят и боятся употреблять, словно в нем самом уже содержится криминал? Почему, ну почему нельзя сказать о человеке: «Сделал хорошую карьеру!» — и при этом не оскорбить? Попробуйте-ка спросить даже хорошего знакомого: «Как ваша карьера?» — поймете, что меня волнует… Отчего мы стали бояться слова «карьера», и уж если применяем его, так непременно к негодяю-карьеристу? Рабочий, сделавшийся министром, — это что такое: карьера, талант, продвижение по службе? А лейтенант, поднявшийся до генеральских погон? Слушайте, почему бы нам немножко не пофилософствовать?

Немножко философии.

А что еще остается делать человеку, если он хочет слову «карьера» вернуть нормальное звучание?.. Мы живем в эпоху развитого социализма, формула пока остается прежней: «От каждого — по его способностям, каждому — по его труду». И человек, не сумевший полностью реализовать свои творческие способности, — в долгу перед обществом. С другой стороны, он обкрадывает самого себя, если получает от общества меньше, чем мог бы получить по своим способностям…

Обыкновенный карьерист.

Обыкновенного карьериста — героя фельетона, сатирических пьес и анекдотов — определить, как мне кажется, достаточно легко. Карьерист — это человек, который всеми ему доступными средствами — только и только неправедными — старается занять место, не соответствующее его способностям. Можно и короче: некомпетентный на место компетентного. А коли это так, коли некомпетентность — первый и главный признак обыкновенного карьериста, то мне думается, что обыкновенный карьерист, то бишь карьерист-вульгарис, в эпоху научно-технической революции обнаруживает свою некомпетентность, простите за вольность, при легком взбалтывании. Есть более сложные виды карьеристов, но сейчас хочется рассказать о Тимуре Васильеве.

Тимур Васильев.

Да, да, речь пойдет о том самом Тимуре Ивановиче Васильеве, которого вы прекрасно знаете. Это наш главный инженер и это один из лучших главных инженеров в области, но годиков этак семь назад Тимур Васильев пришел на должность начальника производственно-технического отдела с ярко-красным ярлыком на спине: «Карьерист и пролаза!» Высокий, сероглазый, независимый до злой холодности, он первую беседу со мной начал, примерно, так: «Из двух леспромхозов меня выжили, из третьего я ушел со словами: „Не хочу работать с мамонтами!“ Думаю, что вы это знаете, но решили все-таки ужиться с этаким чудовищем, как Васильев. Значит, мы должны найти пути мирного сосуществования, если они существуют!»

Вы, конечно, понимаете, что такое вступление мне отчаянно нравится, но я храню невозмутимость и тоже прохладновато говорю: «Я думаю, Тимур Иванович, надо сделать единственное — реализовать лозунги!» Он смотрит на меня уже с интересом, затем поднимается и молча уходит. Ну и пошла веселая катавасия! Для начала Васильев отказался от услуг единственной женщины в отделе: «Свитеры полагается вязать дома!» — затем бывшего заместителя начальника отдела Лебедева сделал рядовым сотрудником: «Вы за два года не прочли ни одного нового технического издания!» — а на его место призвал молодого Виктора Панькова. Но все это — ягодки! Двух месяцев не прошло, как на очередной летучке Тимур Иванович просит руководство и общественность леспромхоза «разобраться в нездоровых отношениях» главного инженера с работниками производственно-технического отдела…

Главным инженером тогда был Яков Константинович Стрельчук — надо было видеть его лицо, когда он услышал просьбу Васильева. «Да как он смеет, этот мальчишка?! Да его надо выпороть. Да его надо…» А Тимур Иванович поднимается, раздельно, точно диктует, говорит: «Вмешательства в работу отдела, то есть мелочной опеки, не претерплю — это раз! Отсталого инженера Лебедева на должность заместителя не верну — это два. Производственный отдел аппендиксом при главном инженере не будет — это три… А теперь по мелочам. Начальник Кедровского лесопункта на месяц ложится в больницу. Считаю, что его должен замещать технорук участка, а не мой заместитель Виктор Сергеевич Паньков, как решил главный инженер. Между прочим, именно этот факт доказывает, что с производственно-техническим отделом на предприятии обращаются, как с необязательным бантиком на шляпе. Этого больше не будет!»

Смотрю на Якова Константиновича: трясется от ярости, но глаза — растерянные, так как Тимур Иванович Васильев за два месяца работы начальником отдела сумел организовать труд на нижнем складе, освободив четверть рабочих, вместе с отделом главного механика пересмотрел схему движения автолесовозов и предложил более выгодную, возобновил испытание сучкорезных машин и так далее и тому подобное — представляете картину! «Яков Константинович, обращаюсь я к главному инженеру, все-таки хотелось бы услышать ваше мнение…» И вот что происходит — главный инженер поднимается, медленно выходит из кабинета, и на его спине крупно написано: «Выскочка, карьерист и пролаза!» А выскочка, карьерист и пролаза Тимур Васильев грустно глядит ему вслед и огорченно качает головой, словно говорит: «Вот и в четвертом леспромхозе мне не удержаться!» Я же, представьте себе, тоже думаю о грустном. «Сидит, — думаю, — передо мной одаренный богом главный инженер, такой инженер, какого надо искать днем с огнем, а два леспромхоза его выжили — какие все-таки пентюхи! И как ограничен мой старый друг Яков Стрельчук, если не использует во благо такой гранитный столб, каким был и есть начальник производственно-технического отдела Тимур Васильев!» Ведь горы можно было свернуть, если работать в одной дружной упряжке, а не закусывать удила, как это сделал Стрельчук. Он мне: «Васильев — карьерист и пролаза!» Я ему: «Васильев — потомственный лесоруб, талант и работяга!» Грустная это история, а вот повеселее. О рядовом карьеристе, о карьеристе вульгарис…

Инженер Говорков.

Он был экономистом, начал работать в финансово-плановом отделе, который возглавляла Рита Ивановна Семенова — умница из умниц, но большая любительница тряпья. Работала она, когда нужно, сутками, дела в отделе шли прекрасно, мы были ею довольны, однако все перекосилось, как только появился Говорков. Не поверите, но в конце второй недели он, выбрав момент, внедряется в мой кабинет, интимно наклоняется и доверительно шепчет: «Все-таки всему есть предел, Игорь Александрович! Третий раз звонят из комбината, а Рита Ивановна занимается личными делами. Ушла в… магазин!» Вот чертовщина! Вместо того чтобы выставить его за двери, я теряюсь и лепечу в ответ: «Спасибо, товарищ Говорков! Примем к сведению!» Он уходит, а я, опомнившись, от ярости на себя и Семенову ломаю карандаши — нельзя действительно в рабочее время ходить по магазинам! Часика через два Семенова является на мой вызов. «Рита Ивановна, ваш новый сотрудник — подлая душонка!» Она спокойно отвечает: «Поняла, Александрович! В конце концов обойдусь без французской пудры!» Ах, как хорошо! Но еще через две недели Говорков устроил нам новый сюрприз. Нежданно-негаданно приезжает из Карташево инструктор райкома партии, Васин, интересуется тем и этим, потом с каким-то ерническим видом говорит: «Знаете, а инженер Говорков произвел в райкоме довольно хорошее впечатление!» Секретарь нашей партийной организации, естественно, спрашивает: «А зачем его вызывали в райком?» Васин деланно удивляется: «Никто не вызывал — вот странный вопрос! Сам зашел. Посоветоваться, поговорить…» После этого Васин — умница, эрудит, знаток леса — подчеркнуто бесстрастно спрашивает: «По какой причине была задержана отчетность? Не потому ли, что некоторые товарищи в рабочее время ходят по магазинам?» Я поднимаюсь, со всего размаха грохаю кулаком по столу: «Уволю немедленно!» После чуть ли не трагической паузы Васин с ясной улыбкой отвечает: «Уволить — не фокус! Фокус…» Он так и не закончил, а только махнул рукой… Где теперь работает подхалим, наушник и карьерист Говорков, знает только милиция. Простой, ясный, фельетонный случай с карьеристом вульгарис. А вот существует тип карьериста, когда никто не разберет, где карьера, где карьеризм…

Сложный случай.

Знаю я такого человека, давно и хорошо с ним вожусь, как говорят дети, но фамилию назвать не могу. Мои сокурсники по Красноярскому лесотехническому, конечно, догадаются, о ком идет речь, но я все-таки рискну… Он еще на первом курсе института нацеленно пробился в старосты, на третьем был секретарем факультетской комсомольской организации, на пятом — стал коммунистом. Умный, энергичный, честолюбивый, предельно грамотный, знающий и усидчивый парень, он еще на втором курсе сказал мне уверенно: «К сорока годам буду директором крупного леспромхоза, в пятьдесят — директором комбината… В тридцать стану кандидатом технических наук…» Он на два года моложе меня и, согласно его плану, занимает сейчас как раз такое положение, чтобы в пятьдесят сесть в кресло главы комбината. Он — главный инженер… Тот ли это случай, когда человек стремится реализовать все свои возможности на службу обществу? Отвечаю категорически: нет!

В лесотехнический институт он пошел потому, что конкурс сравнительно невелик: достаточно мало существует людей, любящих лес и лесное хозяйство так, чтобы нацеленно и заведомо отказаться от лакомых плодов цивилизации. И он безошибочно высчитал, что его бесконечному честолюбию откроется больше возможностей среди прирожденных лесозаготовителей, пришедших в институт за знаниями, а не чинами. Меньшая конкуренция и большие возможности — это привело его в лесотехнический, а не любовь к лесу. Вот такие пирожки! А лес он теперь знает, работает много и умно, творя карьеру, движется вперед этаким сверхтяжелым тараном, не нуждаясь пи в подлости, ни в жестокости. Это и есть — сложный случай, когда подлинного карьериста не можешь с легкостью назвать карьеристом, а раздумываешь, как было бы хорошо, если бы он еще и любил свое дело… Повторяю: это и есть довольно сложный случай.

Где выход?

Вспомним вторично: «От каждого — по его способностям, каждому — по его труду». В соседней комнате лежит на диване с книжкой в руках мое длинновязое чадо — Володька. Ему — двадцать пятый, он учится в аспирантуре, прошел год, скоро начнется второй, а он еще не решил, будет ли учиться дальше. Приехал Володька на каникулы неделю назад, весь в миноре. «Папулечек, подбрось четыре сотни на маг фирмы „Филлипс“ — музычки охота!» И я его понимаю, я его прекрасно понимаю. Кончает Володька аспирантуру, став кандидатом наук, получает место младшего научного сотрудника — это хорошо, думается вам! Сначала хорошо, потом предельно плохо. Дело в том, что после защиты диссертации и получения места младшего научного сотрудника для моего сына на долгие годы путь вперед практически закрыт. Мест старшего научного сотрудника нет, получить «добро» для работы над докторской диссертацией он не может. «Дорогой Владимир Игоревич, ваше желание стать доктором наук прекрасно, но у нас еще не стали докторами Иван Иванович (сорок пять лет), Петр Петрович (пятьдесят лет), Римма Николаевна (сорок лет), Сергей Сергеевич (шестьдесят лет) и так далее». Одним словом, Володька оказывается в самом хвосте длиннющей очереди…

Еще сложнее история со старшими научными сотрудниками. Нужно долететь на фанерном планере до Марса, чтобы выбиться в заведующие лаборатории, чтобы стать заведующим отделом… Вот и сидят над кроссвордами разнокалиберные научные сотрудники, ждут очереди, чтобы им «разрешили» сделать плановое научное открытие. Где выход? Может быть, научных сотрудников слишком много потому, что мало институтов, а, может быть, наоборот, научные сотрудники толпятся потому, что много институтов, где каждый желающий при минимальной усидчивости может защитить диссертацию, чтобы стать вечным младшим научным сотрудником или… расталкивать толпу локтями. Уж где-где, а в науке-то человек должен себя полностью реализовать, иначе ему нельзя называться ученым.

О себе.

Если вы зададите вопрос: «Сделал ли я карьеру?» — не обижусь и не покраснею. Сделал! Пришел в лесосеку с девятиклассным образованием, взял в руки электропилу К-5, вечерами ходил в десятый класс. После этого еще три года работал старательно: копил деньги, чтобы добавлять понемногу к стипендии. Кончил институт, вернулся в лес: мастер, технорук лесопункта, начальник лесопункта, главный инженер леспромхоза, директор леспромхоза… Пойду и выше, если смогу обойтись без леса, без любимой реки, без запаха сырых кедрачей. Поживем — увидим!.. Слышите, Володька насвистывает из сверхмодного теперь в его ученых кругах «Крестного отца»? Он не карьерист, мой сын, но я понимаю его печаль: заведомо знать, что ты можешь и не сделать карьеру, — это грустно и больно. Грешно отцу хвалить сына, но Володька помешан на кибернетике, способен на многое…

Деловой человек

К истории вопроса.

Мы ни к чему не придем, если не разберемся, почему все чаще и чаще разгораются страсти вокруг этих двух слов — «деловой человек». Вы уже раз десять произнесли их, однако мы ничего не добьемся, если не спросим: почему о деловом человеке вдруг заговорили так часто? Вот именно! Деловых людей много, советская промышленность создавалась и их руками, но, видимо, научно-техническая революция вызвала к жизни необходимость говорить о деловом человеке в новых условиях… Чтобы полнее раскрыть понятие «деловой человек», позвольте ввести рабочий термин «честный работник»…

Честный работник.

Понятие «честный работник» вводится как рабочий термин. Надо заметить, что ваш брат — журналист и писатель сплошь да рядом принимают честного работника за делового человека времен научно-технической революции. А это далеко не равнозначно…. Честный работник является на службу за полчаса до начала рабочего дня, честный работник сидит за столом до сумерек и исправно делает все, что надо. Но, обратите на это внимание, преимущественно он заботится о том, чтобы НИЧЕГО НЕ СЛУЧИЛОСЬ! Обладающий воловьей работоспособностью, он, как у нас выражаются, развяжет «узкое место» на производстве, бросит сюда поистине могучие силы, но ему и в голову не приходит, что само появление «узкого места» — сигнал ЧП. Дело в том, что обыкновенный честный работник из-за немасштабности мышления воспринимает производство как данность, в которой существуют и не могут не существовать пресловутые трудности.

Теперь можете записать в свой блокнот нечто афористичное: «Честный работник — это работник, который успешно справляется с пресловутыми трудностями!»

Есть еще один тип работника, которого не следует путать с настоящим деловым человеком. Для себя называю его «коммутатором»…

«Коммутатор».

Со стороны «коммутатор» производит впечатление не только работящего и делового человека, но и подвижника. Признаки такого человека: вечно звонящие телефоны, поминутно вбегающая в кабинет секретарша. «Коммутатор» работает лишь с девяти до шести. И как только рабочий день кончается, устало откидывается в кресло и вопросительно смотрит на стол. Тут лежат сорок клочков бумаги с телефонными номерами и фамилиями. Половину телефонов и фамилий он с недоумением выбрасывает в корзину для бумаг, так как не помнит, кто скрывается за фамилией или, наоборот, за номером телефона. Чем занимался весь трезвонящий день, «коммутатор» сам не знает, но считает, что «горел» на работе… С грустью замечу, что «коммутатор» иногда высоко котируется у вышестоящего руководства, тогда как честный работник остается в тени. Ларчик открывается просто! Телефонная жизнь «коммутатора» происходит, простите за каламбур, «на ушах» у начальства.

Есть и другие типы работников, но из двух уже можно конструировать модель «делового человека», хотя и далеко не полную… Придется заняться сложением и вычитанием.

Сложение и вычитание.

От честного работника мы берем ЧЕСТНОСТЬ, от «коммутатора» — НЕУЕМНУЮ ЭНЕРГИЮ. На них, признайтесь, можно уже кое-что построить, если приплюсовать еще и новое… Для начала зададим вроде бы смешной вопрос: для чего нужен директор леспромхоза? Кому он нужен?

Кому нужен директор.

Вы улыбаетесь? Вопрос на самом деле риторический, но все-таки попытаемся ответить, кому и для чего нужен директор леспромхоза. «Отвечать за все!» — говорите вы, но ведь отвечать за все — это значит ни за что не отвечать! Собственно говоря, так и есть. Главный инженер отвечает за решение инженерно-технических проблем производства, главный механик — за безотказную работу техники, начальник планово-экономического отдела — за экономику, бухгалтер — за кассу, сторож — за сохранность помещения и так далее. Что остается директору? Печать, право первой подписи, руководство работой главного инженера, механика, бухгалтера и сторожа. Но ведь мы договорились, что все подчиненные — честные работники. Для чего их контролировать? Что мне делать? Расшивать «узкие места», чем честный работник и занимается? Кончилась на складе солярка — бегут с бумагами к директору, вышли из строя краны на нижнем складе — врываются в директорский кабинет. Но в подчиненном мне производстве «узких мест» и непредвиденных трудностей не существует и не может существовать…

Трудности.

Если на лесопункте вышли из строя трактор и две электропилы, а директор хватается за телефонную трубку, то этого директора нужно немедленно снимать. Дело в том, что трактора и пилы могут выходить из строя, но в хорошо отлаженном производстве ликвидация прорыва должна произойти автоматически. Если этого не случилось, значит, нужно искать исходный пункт, с которого началось великое несчастье, то есть отсталость предприятия. Простите за нескромность, но ко мне в кабинет не врываются с криком: «Остановился трактор!»

Что такое директор.

Можно представить такую картину. Кабинет, тишина. Телефон действительно звонит редко, сам я за трубку берусь и того реже. Секретарь — молодой парень, готовится в институт, мимо него в кабинет с никчемной бумажкой не пройдешь. Чем же я занимаюсь в тиши своего кабинета? Простите за напыщенность, в тишине я ДУМАЮ. Да, от производственников редко слышат: «Думаю!» От производственников привычно ждут «действую», «принимаю меры», «выбиваю» и так далее. Нет и нет! Я директор, значит, я ДУМАЮ. Главный инженер — умный молодой человек, начальник производственно-технического отдела — тоже, но они думают о своем, а я о своем… О чем?

О чем думает директор.

Не верьте директорам, если они говорят: «Каждого рабочего помню в лицо!» При наших огромных масштабах производства это невозможно. Однако первое и самое главное, о чем я думаю в тиши кабинета, — рабочий. Сотрудники отдела кадров давно стали расхожими персонажами «Крокодила» и эстрадных конферансье, но отдел кадров — единственное место, где моя директорская власть давит, гнетет, где я беспощаден. Каждого человека приглашаю к себе и уж времени на него не жалею. Не отвяжусь до тех пор, пока не скажу самому себе: «годен!» или «негоден!» Людей вечно не хватает, но я нередко вежливо произношу: «В ваших услугах, простите, леспромхоз не нуждается!» Пусть это звучит банально, но директор — это кадры, кадры и еще раз кадры… Теперь расскажу, о чем думает директор, когда спокоен за кадры.

Завтра.

Отличные кадры, отлаженное производство, самоликвидация «узких мест» — понемногу приближаемся к предприятию, которым руководит современный деловой человек… Значит, трактора дружно идут, пилы добросовестно воют, главный инженер решает инженерные вопросы обеспечения производства, думает о технике, которая потребуется завтра леспромхозу, плановики планируют, бухгалтер считает, сторож по ночам охраняет контору. Отлично! Директор спокойно открывает стол, достает карту лесных массивов, толстую клеенчатую тетрадь, три густо исписанных блокнота. Телефон совсем отключается, и начинается сладкое — завтрашняя жизнь, которую видишь сегодня…

Возле левого локтя книга с описанием нового трелевочного трактора, справа — перевод статьи из зарубежного журнала, перед глазами — справочники, таблицы, книги и книги… Приятно, волнующе, когда сидишь за письменным столом и заглядываешь в будущее. Вот тогда-то и понимаешь, для чего нужен директор, кто он, и, значит, живешь полной жизнью.

Похвастаюсь. Я сегодня знаю, сколько машин и людей где и как будут работать в семьдесят девятом году. Это я говорю о глобальном, общепроизводственном будущем, но ведь за столом, в тиши кабинета, я думаю и о среде, если сегодня — вторник.

Знаете, почему в нашем леспромхозе отсутствуют знаменитые «трудности»?

Трудности.

Сразу договоримся: современный деловой человек слово «трудности» не признает и признать не может. Ну хорошо, давайте порассуждаем вместе… Какие трудности могут возникнуть в нашем леспромхозе? Вышли из строя тридцать тракторов из шестидесяти — этого при нашем механике и слесарях быть не может! Участки не выполняют план — этого быть не может. Вы опять улыбаетесь, но всего этого быть не может, так как все заранее продумано, просчитано, сто раз проверено. Почему не останавливается производство, если в одном из звеньев отказали трактор и две бензопилы? Потому, что нами этот случай предусмотрен как реальное завтра, и едва трактор выходит из строя или отказывают две бензопилы, на соседнем участке начинает работать резервный трактор, на другом — две бензопилы.

Никак не понимаю, почему такие реальные случаи надо называть пышным словом «трудности» да еще и рапортовать помпезно об их ликвидации? В технически безукоризненно отлаженном производстве энтузиазм и самоотверженность должны выражаться только и только в том, чтобы не нарушать эту самую безукоризненную отлаженность, А хорошо отлаженное производство — высшее проявление самоотверженности и энтузиазма рабочего коллектива, которым руководит современный деловой человек…

И все-таки вы хотите, чтобы я дал четкое определение современному деловому человеку? Один литературный герой сказал запальчиво: «Для меня вопрос решается просто. Знаешь дело, хорошо и много работаешь — партиен! Не знаешь дела, не умеешь работать — не партиен!» К этому многое надо, конечно, добавить, но современный деловой человек в первую очередь истинно партиен. Значит, умеющий видеть сразу сегодняшний и завтрашний день, знающий, чего хотят и что могут сделать люди. В этом, я думаю, главное определение сущности того, о чем я рассказал.

Трудовые мозоли

Продолжение.

Если помните, мы хотели поговорить о трудовых мозолях, которыми гордится один хороший, но еще очень неопытный молодой рабочий. Итак, повторяю: трудовые мозоли должны, по-моему, рассматриваться в рабочем коллективе как чрезвычайное происшествие. Трудовые мозоли — это тревожный сигнал; надо срочно пересматривать технологию, строго спросить с руководителей, отвечающих за техническое совершенствование производства.

Валентин Платков.

Так звали славного — ироничного и умного парня, который появился у нас после десятилетки, получил соответствующую выучку и пошел на валку леса, то есть взял в руки бензопилу. Не шедевр, но инструмент неплохой. Принимая его, Валентин, естественно, получил и рукавицы, великолепные рукавицы… нашей собственной, только что изготовленной модели. Разыскали мы сметливую швею-пенсионерку, разжились брезентом и создали рукавицы, о которых, по данным нашего профсоюза, чокеровщики и трактористы отзывались категорически похвально, то есть, конечно, благодарственной манифестацией не приходили, но на прямой вопрос отвечали: «Порядок!» И вот Валентин Платков отправляется на лесосеку, час орудует бензопилой, затем находит мастера и говорит: «Наверное, эти рукавицы — очень хорошие рукавицы, но только не для бензопилы. Набиваю мозоли, что мне, естественно, не нравится. По вечерам я работаю автоматической ручкой…»

Мастер — на нем, как говорится, висит сменный план — организует ответную атаку. Он говорит: «Уж очень мы нежные, товарищ Платков. Все вальщики работают в наших руковицах и не нахвалятся!» А Валентин Платков спокойно отвечает: «Думаю, вы ошибаетесь. Нет жалоб — это еще вовсе не значит, что нет мозолей».

Это уже типичное чрезвычайное происшествие, и на моем столе звонит телефон. Приезжаю срочно на лесосеку, дождавшись перерыва, извиняясь, прошу ребят-вальщиков, словно в начальной школе, показать руки. Мама родная! Руки допотопных дровосеков. «Друзья, а рукавицы где, где наши прогрессивные рукавицы?» — «Повыбрасывали, Игорь Александрович, давно повыбрасывали… Не пришлись они нам по душе…» Выдерживается самая длинная мхатовская пауза, после которой мастер Граев, глядя в небеса, печально говорит: «Так вот почему постоянно отставала валка леса. Я с вальщиков глаз не спускаю. По поводу каждого неправильно поваленного хлыста устраиваю производственное совещание на двоих. С оргвыводами. А ребята, оказывается, рукавицы по кустикам развешивали!»

Одним словом, начинается скандал. Все предприятие изучается на предмет мозолей, а ваш покорный слуга из областного центра получает депеши типа: «Вторично требуем объяснения снижения темпов вывозки леса. В случае непринятия мер выезжает группа работников комбината. Батманов». Однако мы держимся, так как для уничтожения мозолей делаем заведомо толстые рукавицы. Ребята в них орудуют, чтобы потихонечку-полегонечку трудовые мозоли сделать достоянием истории… Но послушайте, что дальше было!

Бог и Адам.

Понятно, что Валентин Платков стал центром бурных событий. И вот как-то выбрал я момент, когда Валентин в разговорчивом настроении, а во мне ничего такого директорского нет: хожу по делянке, питаюсь брусникой. «Валентин, — говорю, — вы были правы с рукавицами, сто раз правы, но откуда такая быстрота реакции, откуда, я бы сказал, такой опыт? Ведь к нам прямо из школы… В чем дело, а, Валентин?» Он тоже брусникой занимался, вытер губы, улыбнулся и сказал: «А у меня дед верующий. В церковь ходит и библию наизусть цитирует». — «Информацию принял, — отвечаю я, — только связи пока, простите, не улавливаю». Он еще раз улыбнулся, хорошо так и открыто улыбнулся. «А вот что, Игорь Александрович, бог сказал Адаму: „В поте лица своего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят; ибо прах ты и в прах возвратишься…“» Смотрю на Валентина: бледен, глаза сверкают, зубы стиснуты. «Никогда не примирюсь! — говорит он. — Не для того миллионы людей погибли, чтобы человек оставался прахом. Не для того строим коммунизм! Торжественных слов не хочется, но „созидатель“ — это все-таки точно, Игорь Александрович. Вот почему я не хочу набивать на руках мозоли. Не хочу, понимаете!»

С чего начинается армия.

«С меня, то есть старшины. И — внимание — с портянки!» — грассируя, говорил мой родной артиллерийский старшина, раздавая новенькие фланелевые портянки. «Кладете портянки под сорок пять градусов к ступне, пальцы расслабляете, коротким концом мягко обертываете ногу. Мягко, повторяю! Туго будете натягивать длинный конец…» Ребята возятся с фланелью, а на лицах читается: «Какие портянки? Где бронетранспортеры, танки, тягачи с небольшими, но все-таки ракетами?» И старшина представляется этаким мамонтом… Нет, действительно, какие могут быть портянки, когда казарма вдруг вздрогнула — это перешел на сверхзвуковую скорость истребитель с соседнего аэродрома. Одним словом, не пользовался старшина успехом: не слушали мы его, затаив дыхание, и дело кончилось бедой.

Было учение. Сидели в непролазной грязи танки и бронетранспортеры, вертолетное сообщение нарушило б секретность, и рядовой Волкоморов, получив приказ, отправился на КП полка с донесением, но не дошел — растер в кровь обе ноги, набил кровяные мозоли… Нда-а!

А в армии народ серьезный и понимающий, бдительно следящий за тем, чтобы у солдата все было сверхнормативным — спортивная и бодрая подтянутость, рациональное питание, переменные нагрузки, создающие устойчивое хорошее настроение. А здесь — мозоли, а здесь — недоставленное донесение и два «подследственных» человека. «Кто старшина? Гладков. Старшину Гладкова сюда! Почему не проверили экипировку рядового Волкоморова? Отвечайте!»

Повторяю, военные — люди суровые, полутонов в разговоре с теми, кто поставил под угрозу судьбу учения, не признают, но они правы, так как, в конечном счете, заботятся о человеке. Будь у Волкоморова хорошо навернута портянка, пришел бы он на КЛ своевременно, получил бы благодарность да еще и нашивку на погоны, а вместо этого сидит без ремня в малосимпатичном помещении… Минуточку! Сейчас вы поймете, почему мне понадобился экскурс в армейские дела.

Этого не должно быть.

Наша эпоха, советский образ жизни родили слова, которые истории не были известны: «самоотверженный труд». Как человек деловой, произносящий слово «труд» не реже, чем «хлеб», я, поверьте, гипнозу слов не поддаюсь и потому понятие «самоотверженный труд» знаю и признаю только в его истинном и единственном смысле… Представьте! На некий трудовой участок выходит группа рабочих, вооруженная следующими необходимыми вещами: знанием конечной цели труда, пониманием связи своего труда с предыдущими и последующими звеньями, умением трудиться и, наконец, уверенностью в точности материальной оценки труда в случае производственной удачи. Вот условия, при которых, как я выражаюсь, лесосека поет…

Увидите хороший зимний или летний день, услышите беспрерывный вой бензопил, ровное тарахтение тракторов, заглянете в разрумянившиеся лица ребят, и вам придет на ум единственное слово: «вдохновение», причем то же самое прекрасное вдохновение, которое, по обывательскому мнению, переживают только служители муз или ученые, открывающие закон всемирного тяготения. Вот и мы тоже — вдохновение, радость, улыбка. Рабочий час для ребят кажется пятиминуткой, а в конце смены раздается сожалеющий вздох: «Пересменка!» Вот это и есть самоотверженный, вдохновенный труд… Так всегда должно быть, думаю я, и так, в конечном итоге, всегда будет, но ведь еще существуют рядом люди, из-за которых жизнь моделируется иначе. Речь идет о тех руководителях производства, которые понятие «самоотверженный труд» опошляют, усматривая прямую связь между ним и трудовыми мозолями. Этого не должно быть!

Спекулянт.

Он любит употреблять ученые слова, на его письменном столе как бы небрежно разбросаны свежие технические журналы. Надо сказать правду: много утечет воды, пока ты однажды поймешь, как он дико, дремуче, непроходимо невежествен.

Этот человек удерживается в кабинете благодаря бессовестной спекуляции двумя понятиями: «план» и «вдохновенный труд». Мать родная, как он спекулятивно использует все это! Как? Каким образом? Да очень просто! Он прекрасно знает, что если бригаде или коллективу всего участка скажешь, что под угрозой производственный план, то немедленно появятся к жизни могучие силы. Ребята понимают: план — это закон, план — это престиж, план — это, наконец, деньги. А такой горе-руководитель пафосно восклицает: «Ударным трудом преодолеем трудности!»

А трудности вот такие. Он, технически грамотный человек, плохо расставил рабочую силу, трелевочные волоки не расчищены. Мало того, вчера послал на лесосеку вместо двух вальщиков трех — хлысты лежат так, словно их специально запутали. И последнее: он две недели не был на лесосеке и не знает, что подъездной автомобильный ус к эстакаде превратился в ров, который при песчаных почвах нечем засыпать, — автомобили садятся на передние и задние мосты…

Вот такая обстановочка на лесосеке, когда спекулянт за восемь дней до окончания квартала призывает «упорным трудом выполнять и перевыполнять план»!

Приезжают парни на лесосеку, грустно переглядываются, а потом садятся за рычаги тракторов и кранов, берутся за баранки буксующих МАЗов, канатоходцами пробираются между спутанными хлыстами. И начинается! Набиваются мозоли от чокеровочных тросов, машины вытаскиваются буквально руками. И лес идет, и работа не останавливается, и если попадет в лесосеку несведущий человек, то невзначай подумает: «Как отлично трудятся люди!»

Ох, расскажу про конец карьеры вот такого «деятеля». Было это в леспромхозе моего друга Ивана Шерстобитова, картина была подобна описанной, план не только выполнили, но и перевыполнили, и начальник участка влез на трибуну: «К своему удовлетворению докладываю, товарищи, что благодаря принятым мерам со стороны руководства и самоотверженному труду план второго квартала…» Больше он ни слова не произнес — зал зашумел. Ровно, могуче и грозно зашумел, и это продолжалось до тех пор, пока спекулянт не покинул клуб…

В порядке дискуссии.

Я, конечно, не настаиваю, я, так сказать, в смысле прощупывания мысли, но… армейским бы опытом воспользоваться, а, товарищи! Старшину, я вам забыл сказать, за портянку в запас уволили, рядового Волкоморова на гауптвахте выдержали, а вот спекулянта только перевели на другую работу…

Конечно, большинство наших командиров производства — прекрасные специалисты. Они делают все, чтобы людям работалось хорошо, весело, легко, понимаете, легко. И горе пустозвону, вроде того, о котором шла речь. А для начала, товарищи, перестанем, наконец, умиляться на рабочие мозоли и носить их как нагрудный почетный знак.

Откровенно о «рабочей злости»

Сразу полемика.

Категорически не согласен: перечисление достижений нашего или какого другого хозяйства — это скорее всего финал лекции, беседы, но только не начало… Советские люди многого достигли, успехи велики, перечисление их занимает столько разговорного времени, что у тебя не остается нужных минут для анализа недостатков… Начнем с критики, а?! Смотрю недавно телевизор, выступает мой однокашник, говорит: «Были трудности, но мы закатали рукава, мобилизовались. Рабочая злость — она помогла…» Мне стало грустно, очень грустно.

Терминология.

Не обговорим терминологию — истину не отыщем, ей-ей. Товарищ сказал: «Рабочая злость!»

Слово «злость» — имя существительное, играть с ним и Зевсу не положено… Дайте прикурить. Спасибо! Итак, злость — это злость, имя существительное, обозначающее одно из негативнейших состояний человека, его психики! Предвижу возражение: «Дело не в терминологии!» Вам кажется, что выражение «Обозлился на самого себя, перестроился, изобрел полутораколесный велосипед!» — правомерно. Не могу согласиться. Велосипеды обычно, то есть в типичной ситуации, изобретают не от «злости на самого себя», а в состоянии вдохновения, воодушевления, творческого подъема. Будь оно неладно, творчество, если начинается со злости. Нет, слова «рабочая злость» — такие привычные по годам первых пятилеток — теперь, мягко говоря, звучат странно, и, когда мой однокашник их употребил, мне подумалось: «Ох, какое же отсталое производство у тебя на предприятии, дружище!»

Труд.

Здесь у нас с вами разногласий быть не может: святое, возвышающее, поэтическое дело — труд. Сладостное, воодушевляющее, поэтическое дело — труд. Сладостное, воодушевляющее, если человек не ошибся в выборе профессии или он — не лентяй… Три года назад меня начал «возить» молодой шофер Павел, в июле ему полагается отпуск — парень грустнеет, ходит точно в воду опущенный. «Что такое, шеф?» Отвечает: «Не хочу в отпуск! Скучно без машины…» И только после этого я, бесчувственный человек, замечаю, как меняется Павел, едва включит первую скорость. Короче, три дня назад, услышав товарища по телевидению, разговариваю с шофером: «Павлик, только откровенно… Испытываешь иногда вот такое: рабочую злость? Для того, чтобы добиться высших производственных показателей?» Понял мгновенно и… обиделся. «Какая рабочая злость, если машина у меня всего семьдесят тысяч километров прошла? Обижаете! И знаю, за что!» — «За что?» — «А за то, что у меня всю дорогу „Маяк“ поет. Вот вы и морщитесь!» И пришло мне в голову, что у моего «телевизионного» товарища, употребившего слова «рабочая злость», машина прошла миллион километров или до сих пор не тронулась с места? А?! Павел меня тогда же спросил: «А вот про интеллигенцию не говорят „интеллигентная злость“ — почему?» Я отвечаю: «Не обгоняй этот самосвал, жидкий бетон плещется…» Он отвечает: «По вдохновению гоню — будет порядок!» Вдохновение! А не рабочая злость…

Еще о труде.

Не будем мелочными, не станем фетишизировать терминологию. «Рабочая злость» находит и еще будет находить сторонников, но все-таки категорически утверждаю: «рабочая злость» вещь в годы НТР вредная. Рабочая злость. К чему? К кому? К бездарному начальнику цеха или директору завода? Но ведь такие ныне редкость. Помните, в телефильме «Обретешь в бою» героя заставляют пускать домну, когда нет для металла изложниц? Знаете, на кого должна была бы направиться рабочая злость героя? На Госплан, министра отрасли, директора завода — не много ли для одного молодого инженера! Но главное не в том, что он — один, а их — много, главное в существенном: никакой пользы «рабочая злость» дать литейному производству не может — нет же изложниц! О другом, видимо, тут речь. Критика снизу, спокойная от уверенности в полной победе борьбы с бюрократизмом, право апеллировать, наконец, возможность призвать на помощь партийный аппарат — имеет ли это отношение к «рабочей злости»? Злость, по литературе, кровавой пеленой застилает глаза, мешает хорошего работника отличить от плохого, истину от кажущейся правдушки… Нет, товарищи, злость делу не помощник, особенно в таком радостном деле, как труд, творчество. Они на разных полюсах, труд и злость!

Зло и добро.

Ей-ей, ломимся в открытые двери? Кто лучше и быстрее валит лес: злой отчего-то машинист бензопилы или счастливый от молодой любви? По фронтовому прошлому отца знаю, что злость, как он рассказывал, и на фронте до добра не доводила: разозлился, высунулся из окопа — лоб пробит! На фронте любовь побеждала вернее, чем ненависть. Любовь к Родине, свободе, братству, равенству… Однако вернемся к нашей теме. Эстетика труда стала предметом изучения, обучения. Эстетическое удовольствие, получаемое от труда, — вещь безусловная, и не говорите мне, что может получать от работы удовлетворение человек, который пришел на делянку, переполненный «рабочей злостью»!

Сущность.

Вы правильно меня останавливаете и насмешливо улыбаетесь… Какого черта, дескать, Худяков привязался к такому условному термину, как «рабочая злость»? Говорили же так, когда строили Магнитку? Во-во! Магнитку строила отсталая страна в окружении зубастых Чемберленов, с Магниткой — дело ясное. Но почему, спрашивается, в эпоху НТР, в годы, когда мы первыми вывели спутник и человека в космос, продолжаем по-прежнему взывать к рабочей злости? На кого, спрашивается, может злиться рабочий — ведущая сила страны развитого социализма? На самого себя — единственный ответ! Странно, а?!

Рабочая злость на конвейере.

«ВАЗ — это качество»! Под таким заголовком печатала серию очерков о заводе одна газета. Но ВАЗ — конвейер, система контроля, подбор кадров, исключающие ошибки устройства и так далее. Создан он для получения высококачественной продукции. Понятно, что убеждать рабочих вазовских конвейеров, а потом читателя, что ВАЗ — это качество, так же наивно, как утверждать, что самолет должен летать… Если на конвейер ВАЗа придет сборщик, переполненный «рабочей злостью», мастер, присмотревшись, должен отправить его домой; кучу дров наломает злой человек на конвейере.

Неторопливо, монотонно, на вид скучновато работают ребята на главном конвейере ВАЗа, одетые в чистенькие спецовки с ладьей на груди, но монотонность — бич конвейера — редко «берет» молодых вазовцев: они почти все хохмачи, шутники и подначники. Работа — это работа, но на двух километрах главного конвейера улыбок в сто раз больше, чем непроспавшихся лиц. Злых почти нет — злые не вышли на работу, решая вопрос, увольняться или не увольняться с завода, где его — злого — черты характера не монтируются с веселым и общительным народом. Эх, похвалюсь! На лесосеках нашего леспромхоза в бодрящий морозец или солнечным днем угрюмого лица не увидишь…

Понимаете, отчего воюю с «рабочей злостью»? Ее некоторые выдают за… стимул, который, можете себе представить, двигает вперед производительность труда. Вот уж чушь!

А где и когда вообще возможна так называемая рабочая злость?

«Богово производство».

Так у нас, лесозаготовителей, называют участки, где творится несусветное. Приходит человек на делянку — трактор с «помощью» сменщика увяз в канаве, хочет заправить машину — горючего нет, начинает работать — трелевочные волоки не пробиты… Вот именно на таком «боговом производстве» слова «рабочая злость» по отношению к конкретным виновникам «богова действа» применимы. Необходимо быстро идти к трактористу, загнавшему технику в канаву, к мастеру, не сумевшему организовать труд, созывать производственное собрание, чтобы такого мастера с работы снять… Вот такую рабочую — нужную — злость понимаю, но, товарищи, «богово производство» с каждым днем откатывается назад, кончается, исчезает. Честное слово, из десяти наших леспромхозов восемь хорошо организованы… Минутку! Недостатки есть: перебои в снабжении материалами, нехватка рабочей силы и так далее. Но представьте себе, если рабочая злость будет направлена против нехватки рабочей силы! Смешно? Имен-н-но! Сегодняшняя моя задача: бороться с неправедными словами «рабочая злость», не подвергая остракизму саму идею рабочей злости на недостатки, на трудности объективные и субъективные.

Самоотверженный, вдохновенный, облагораживающий труд — это прекрасно. Без этого нет жизни и быть не может. Мне кажутся очень важными слова товарища Л.И. Брежнева, сказанные в городе-герое Туле, о том, что всем нам надо трудиться еще лучше, интенсивнее, вдохновенней.

Образ рабочего.

Он, то есть образ, моделируется довольно просто при всей его гигантской сложности. Никакой «злости» — ни рабочей, ни домашней, высокая квалификация и доведенные до виртуозности производственные навыки, интеллектуальность, общественная активность и добро во всех проявлениях — вот сотая часть облика рабочего новой формации, рабочего эпохи развитого социализма. Кроме всего прочего, этот человек хорошо воспитан. Например, если на лесосеке появятся признаки «богова производства» и у нашего героя появится необходимость вместе с другими рабочими поставить вопрос о нерадивом мастере, он кричать и стучать кулаком по столу не будет — существует двести методов спокойно и необидно перевести мастера на работу «по плечу»… Еще минуточку! Рабочий вот такого типа силен ощущением добра и гуманности нашей системы и нашего государства — отсюда он черпает силы для добра и самоотверженного труда.

КОГДА ДЕРЕВЬЯ НЕ УМИРАЮТ

Великий Сервантес, надо полагать, не случайно наделил рыцаря Печального образа высоким ростом и худобой, а его спутника Санчо Пансо сделал толстым коротышкой. Духовное начало и приземленность, идеализм и практицизм, готовность помочь всем страждущим и суетная забота о безмятежной сытости ехали на тощем Росинанте и прожорливом осле, ссорясь и мирясь, мирясь и ссорясь. Собственно, это было непримиримое столкновение двух мировоззрений, разделяющих человечество чуть ли не со времен Адама, когда одни с копьем наперевес бросались на чудовища, а вторые под скрежет боевого металла набивали переметные сумы отборным зерном.

Если с прославленного на весь мир гидальго снять рыцарские доспехи, одеть его в скромный серый костюм, обуть в туфли сорок пятого размера, распушить воинственно закрученные усы да еще и сделать поэтом — получится Валентин Давыдович Динабургский, для завершения образа которого надо назначить его директором Брянского городского парка и посмотреть, чем это дело кончится…

Прямой, спокойный, всевидящий, как и полагается артиллерийскому офицеру с двадцатилетним сроком службы, еще не переменивший гимнастерку на пиджак, очень поздно демобилизованный, Валентин Динабургский ходил по родному городу неприкаянный и печальный, глуховатый и разговаривающий чуточку громче положенного, как это часто бывает с артиллеристами. Воспитанный и вынянченный армией и войной, он ничего не умел делать на мирной земле, где отслужившие артиллерийские орудия и танки превращали в памятники самой кровавой войны в истории Человечества, а за его спиной остались Старорусские болота, голубые льды Ладоги. Временами отчаявшийся Валентин Динабургский нашептывал про себя строчку будущего стихотворения: «Километры ночей возвращаюсь с войны, но дойти не могу — окаянные сны!» Он чувствовал себя, как позже признавался, незваным гостем в городе, где девяносто два процента зданий были разрушены войной, но уже возрождались из руин, помолодевшими и по-новому красивыми. А он не умел строить, его научили только разрушать, и разрушать основательно, чтобы лишь одна выжженная земля оставалась после артиллерийского шквала. Но для чего разрушать? Демобилизованный артиллерийский офицер в силу поэтической привычки шептал: «Чтобы отстоять! Чтобы сохранить! Чтобы уберечь! Чтобы спасти!»

Валентин Динабургский не помнит, где и когда — в городском парке или на берегу Десны — зазвучали в ушах стихи Пабло Неруды: «Почему все мы должны посвящать наши книги людям? Почему бы не посвящать их деревьям? В России, стойкие в бурю, в метель и пожары, они тоже были солдатами, они тоже были поэтами…» Холодок волнения пробежал по спине артиллерийского офицера, отнявшего жизнь у стольких русских деревьев, что воображение — богатое поэтическое воображение — в бессилии отступало и даже трезвая логика: «Уничтожали, чтобы спасти, отстоять, уберечь!» — не могла затмить картину выжженной дотла русской земли и ту молодую березу, что приняла в себя осколок, предназначенный ему самому.

Биография складывалась в судьбу — поздно демобилизованный кадровый артиллерийский офицер принимает предложение директорствовать в Брянском городском парке; долго — недели — Валентин Динабургский знакомится в лицо с каждым деревом, судьба которых была подобна его собственной. Деревья парка тоже воевали, тоже получали ранения, тоже лечились и выздоравливали. От зари до полуночи Валентин Динабургский с помощниками, подобно медсестрам, дежурят возле еще больных деревьев, пуще глаза берегут молодые, но уже буйные саженцы.

Это были хорошие годы: парк разрастался, стихи писались, горожане охотно ходили в парк, и уже считалось чрезвычайным происшествием, если какой-нибудь пьяный убийца поднимал руку на зеленую ветвь дерева, и это, как поговаривали, объяснялось тем, что в любое время суток из-за дерева мог неожиданно выйти человек двухметрового роста и… Нет, страха перед директором парка не было, а просто не было сил видеть, какой болью за дерево отуманятся его глаза, какая скорбь осутулит атлетические плечи, и пьяный убийца трезвел, и трепетал от страха, и пятился, чтобы уже никогда не вернуться в парк или прийти в него другим человеком. В эти благополучные дни перо ученической ручки выводило: «Брат мой и друг мой, обстрелянный лес! Ты — ратная слава России. В тебе растворяюсь до капельки весь, сильней становлюсь и красивей!»

Человек не суеверный, Валентин Динабургский как-то вернулся домой, не снимая армейского зеленого плаща, заглянул в комнату.

— А ты знаешь, Наталья, — сказал он жене, — у меня сегодня хоть небольшой, но праздник… Старик Лавров, которому недавно исполнилось восемьдесят два, торжественно сказал: «Такого красивого парка в Брянске никогда не было!» Каково?

Несчастье не заставило себя долго ждать: прошло не более недели, как простоволосый, постаревший, скорбный, словно на похоронах близкого человека, Валентин Динабургский стоял подле могучего вяза, листья которого начали желтеть и свертываться в трубочку в разгар прекрасного, обещающим быть урожайным лета. Директор парка к этому скорбному дню прочел десятки специальных книг о жизни деревьев и в консультации не нуждался. Дерево поразила голландская болезнь, которая в начале пятидесятых годов стригущим лишаем уничтожала леса центральной части России. Удар был нанесен по деревьям семейства ильмовых — вяз, берест, карагач, сам ильм. Требовалось всего два коротких года, чтобы огромный вяз, начиная с вершины, потерял всю кору и превратился в сухостой — страшное подобие дерева, в дерево из кошмарного сна. Ильмовые обречены, так как против голландской болезни, или микоза сосудов, вызванного несовершенным грибом, наука не знает действенного средства.

Это были трудные годы: погибшие вязы спиливали по ночам, в тайне от горожан, раскорчевывали, высаживали молодые липы, рябины, широколистные клены, березы, но это была не равноценная замена; под пером ученической ручки рождались строки о войне, смерти, бренности мира: «…не хочется верить, что атом урана затем приручили люди, чтобы оставить в звездном тумане Землю с обугленной грудью…» Офицер, храбрый воин, Валентин Динабургский временами терял веру, отчаивался, короткие летние ночи были наполнены кошмаром — погибающие деревья протягивали голые ветви, молили о спасении. Минуты слабости и отчаяния сменялись верой, кипучей деятельностью, жизнь была подчинена единственному: спасению деревьев. Книги, переписка с учеными, сотни километров, нахоженных по аллеям парка в мучительных раздумьях. Постепенно вступал в свои права закон, существующий только для сильных, только для тех, кто умеет бороться и ждать: «Кто ищет, тот всегда найдет!»

Валентин Динабургский и на этот раз не может вспомнить, когда и каким образом в его руках оказалась фотография: деревянная скульптура, у подножия которой было написано: «Остановись, путник! Узникам „Глазхаузена“ это скорбное дерево, вбитое в каменистую землю Карельского перешейка, посвящается». Он вслух повторил:

— Вбитое в землю!

А что, если не вбивать, а что, если… Если прямо на корню, отбросив за ненадобностью пилу и топор, пустить в ход резцы и стамески? Мысль казалась дерзкой и неосуществимой — виданное ли это дело резать скульптуру из дерева прямо на корню!

— Резец и стамеска!

Такие люди, как Валентин Динабургский, люди больших страстей и непрестанных забот о ближнем своем, издалека узнают друг о друге, знакомятся, дружат. Осененный дерзкой мыслью Валентин Динабургский бросился во Дворец пионеров и школьников, где кружком резьбы по дереву руководил Константин Иванович Могут — бывший архитектор области, а теперь пенсионер и добровольный наставник талантливых ребят. С третьего слова он понял взволнованного директора парка, мгновенно загоревшийся идеей Валентина Динабургского, назвал две фамилии своих бывших, самых талантливых учеников — ныне модельщиков Брянского завода дорожных машин.

Так в городском парке появились Игорь Жданов и Виктор Михайлов — самородки из той плеяды русских умельцев, которые и блоху подковали. Но какими они были разными внешне. Игорь — коренастый, плотный шатен, подвижный, разговорчивый, а Виктор, напротив, сухощавый, немногословный блондин, но с такими же большими и темными руками, как его товарищ. Роднили их не только руки…

— Мне думается, что надо делать что-то крупное, значительное, напоминающее исполинов с острова Пасхи, — говорил Валентин Динабургский, стоя возле громадного, но уже мертвого вяза. — Скульптуры должны наводить на мысль о вечности…

Резчики сами не знали, что будут делать, но энергично, в один голос отказались от подражания знаменитым камням. Это не было неожиданностью для Валентина Динабургского — он был много наслышан о ненависти к подражанию знаменитых резчиков с завода дорожных машин. Первая встреча завершилась сухими, неопределенными словами Игоря Жданова:

— Ну чего же, подумать можно, если есть над чем думать…

Валентин Динабургский внутренне, чтобы не заметили резчики, ликовал. Он ведь пригласил ребят только для того, чтобы узнать, можно ли превратить дерево на корню в скульптуру, а Игорь и Виктор — это было видно по лицам мастеров — уже мысленно затачивали резцы и стамески, видели что-то живое, близкое, свое в обнаженном теле погибающего дерева. Происходило все это зимой, и, забегая вперед, скажем, что только зимами всегда будет твориться очередное чудо. Чтобы горожане очередной весной видели уже законченную работу…

Ровно через три дня и три ночи, как это бывает в сказках, по свежей пороше Игорь и Виктор пришли в тихий и сонный парк. Мастера загадочно сказали директору парка:

— Всякая сказка начинается со сказочника.

День, короткий зимний день уже был на исходе, когда впервые прикоснулись к дереву резцы и стамески — ведь мастера могли работать только после того, как кончится служебный день на заводе дорожных машин. И они, конечно, не могли предвидеть, что их любительский бесплатный труд принесет им всемирную известность. Тяга к гармонии, красоте, ненависть к злу, убившему прекрасные деревья, — только это руководило Игорем Ждановым и Виктором Михайловым, когда они работали, забыв обо всем на свете, а чаще всего — об ужине.

Не было никаких делегаций и многочисленных зрителей, ничья рука эффектным движением не срывала со скульптуры покрывало, когда резец снял последнюю стружку, и в Брянском городском парке поселился «Сказочник». Изборожденный мудрыми складками лоб, всевидящие добрые глаза, патриаршья борода и руки, положенные на посох странника, с которым пройдено столько дорог, сколько их есть на Руси Великой. Много людских и жизненных тайн знал деревянный провидец, часами и сутками мог рассказывать сказки и были, не зная, где кончается выдумка и начинается жизнь.

Игорь Жданов сказал:

— Старичок-то у нас получился компанейский, как бы не заскучал ненароком…

Два мастера и поэт понимающе переглянулись, сдержанно — не могут же взрослые мужчины ликовать, как мальчишки, — улыбнувшись, посмотрели в ту сторону, куда глядел «Сказочник». Это была даль, где было много места для людей, зверей, птиц, с которыми умел неторопливо беседовать «Сказочник». Вот отсюда и начали рождаться сказки Брянского парка, так как горожане, теплой и зеленой весной заглянув в свой парк, подолгу молча стояли возле «Сказочника», хотя еще и не догадывались, какие чудеса вызовет к жизни деревянный старец.

Мудрый и добрый «Сказочник» рассказывал такие привлекательные сказки, которые в одно ухо входили, а из другого не выходили. Казалось, по его зову из обреченного на гибель дерева вставал на твердые ноги «Лесной музыкант», что все наигрывал да наигрывал на свирели, а откликался на имя Лель. И совсем недалеко от него сантиметр за сантиметром освобождался из деревянного плена лукавый, добрый-предобрый «Емеля», и как раз в тот момент, когда ему удалось, изловчившись, вытащить из проруби щуку. «По нашему веленью, по моему хотенью…» Веселый получился парень, но уже стояла величественно на главной аллее парка «Деснянка» — красавица из легенды о том, как голубоглазая и русоволосая девушка заманила тысячу татарских головорезов под началом Темника в непроходимое болото, где они остались навечно.

После двенадцатого апреля 1961 года в парке произошло самое памятное событие — появилась деревянная скульптура, прославляющая человека, который первым в мире преодолел земное тяготение. Это был гражданин Союза Советских Социалистических Республик Юрий Алексеевич Гагарин. К нему были обращены мысли и взоры всего человечества, и ничего случайного не было в том, что итальянский художник Тите Бресане прислал в «Литературную газету» снимок своего рисунка, посвященного историческому подвигу советского звездопроходца. Это была мадонна с младенцем, заключенные в сложную форму параболической кривой. Проще это выглядит так: обыкновенная цифра 8 положена набок, и теперь это уже математический знак бесконечности, в данном случае — Вселенной, жизни, существования человечества.

Игорь Жданов и Виктор Михайлов взволнованно молчали, когда Валентин Динабургский показал фотографию работы Бресане. Для них не было вопроса: да или нет? Их интересовало, как воссоздать из дерева скульптуру мадонны? Пять лет понадобилось, чтобы тысяча эскизов, набросков и чертежей начали превращаться в огромную скульптуру. Из земли винтообразно выходил трехгранный косоугольник, вершина которого венчалась как бы поставленной на попа цифрой 8 с мадонной и ребенком, слегка, для лучшего обзора с земли, развернутой относительно своей оси. Это и была «Брянская мадонна», получившая мировую известность, которая началась с паломничества граждан Брянска. Люди шли к скульптуре так густо, что возникла опасность гибели всего газона и пришлось срочно проложить к «Мадонне» дорожку и заасфальтировать вокруг нее смотровую площадку. Существует прекрасная фотография — возле «Брянской мадонны» стоит улыбающийся Юрий Гагарин. Этого человека никогда не забудет история, и знак бесконечности тому подтверждение.

И потекли опять, казалось бы, хорошие годы: создавались новые скульптуры, писались стихи, почта приносила письма и толстые бандероли. О спасенных от гибели деревьях руками искусства писали все центральные советские газеты, газеты социалистических стран, появились фотографии и публикации в Америке, Франции, Англии и других капиталистических странах. Появились и подражатели: парк «Поляна сказок» в Крыму, парк имени Вити Черевичкина в Ростове-на-Дону и так далее. Да, известность была, были и лавры, но ведь и розы оснащены шипами. С каждым годом Валентин Давыдович Динабургский чувствовал все большее беспокойство, перо ученической ручки выводило: «Мы покорили космос, Земли тяготение осилив, но косность людскую с корнем вырвать еще не в силах…»

Время показало, что в условиях среднерусского, довольно влажного климата деревянные скульптуры под открытым небом, увы, недолговечны. Те из них, которым уже более двенадцати лет, «чувствуют себя неважно». Есть десятки предложений, как спасти великие ценности, но все пожелания пока остаются наукообразными фразами на хорошей бумаге… И опять в тревоге мерит почти двухметровыми шагами аллеи парка Валентин Давыдович Динабургский, нашептывает то грустные, то полные надежды стихотворные строки. Похожий на снявшего боевые доспехи Дон-Кихота, директор парка не сдается — посмотрите, какие у него глаза. Прищуренные, артиллерийские…

ТЕЧЕТ РЕКА ВОЛГА…

Анкетные данные.

Грустливый Николай Сергеевич, год рождения 1914, мастер-ювелир Красносельского завода Костромской области, четверо детей, жена Ксения Матвеевна — ювелир.

Родословная.

С прапрадеда, как в роду рассказывают, стали мы Грустливыми, а какую фамилию раньше носили — совсем забылось, хотя род наш второй век ювелирными делами славится. Такая байка до меня дошла: будто призывает прапрадеда барин, наводит на него строгие очи и спрашивает: «Чего же ты такой грустный, Влас? Аль тебе за своим барином плохо живется? Отвечай, пес смердящий!» Ну прапрадед будто бы и ответил: «Есть у меня улыбка, барин. Только ее тебе не увидать: она моему рукомеслу предназначена. И не пес я смердящий, а ювелирных дел мастер, от которого твоя слава, барин, идет!» Секли прапрадеда на конюшне или не секли — тоже неизвестно, но пошли с тех пор Грустливые ювелирных дел мастера. Правда, род мой в самом деле на улыбку скуп был, а вот прадед мой Семен Власович — я его помню — такие слова сказал, которые в памяти на всю жизнь гвоздем застряли: «Если человек на мир, то есть народ, работает, он строгой и правильной жизни должен придерживаться!» Таким человеком и был Александр Семенович, мой дед. Нетороплив в жизни и в ремесле несуетен, неправды не терпел, к людям был добр, хотя улыбки зря не раздаривал. Учеников держал в строгости, но большими людьми делал. Дед и сына своего, то есть моего отца Сергея Александровича, всем тайнам ювелирного дела обучил и, мало того, заветные слова нашего мастерского рода Грустливых мертво-намертво закрепил в душе. Какие это слова, потом скажу, — мне трудно и долго их высокий смысл постигать пришлось.

Родина.

Село наше зовется Красным, по-старинному это значит — красивое, и нет в этом даже самой малой придумки, потому что близ великой русской реки Волги да среди сказочных лесов с восемнадцатого века живут и процветают красносельские ювелиры. Не славился бы издавна наш промысел на весь мир, если бы не было перед глазами мастеров крутого волжского яра с одинокой березой на взлобке, мшистых лесов, льняных просторов, загадочно поблескивающего золоченого полумесяца-поперечины на высоком кресте храма Богоявления, построенного при Борисе Годунове… Нет, словами нашу красоту не передашь! В Красном надо пожить: остановиться, прислушаться, приглядеться, и тогда понятно будет, почему сейчас широко известны в Англии и Бельгии, во Франции и ФРГ, Польше и Чехословакии, в других странах мира бокалы, кубки, броши, кольца, брелоки, подстаканники, другие изделия мастеров из села, что стоит на берегу Волги.

Волга.

А Волга-матушка в роду Грустливых так живет, словно и не река она вовсе, а живое существо — большое и доброе. Прапрадед прадеду говорил, прадед — деду, дед — отцу, что своего человека, то есть красносельского мастера, Волга от всяких напастей лечит. Устал ли, приболел ли, любовь тебя больно ранила или людская молва обидела — иди к Волге. Садись на крутояр, смотри и слушай: волна плещет, кусочек глины в воду упадет, чайка прокричит, рыба взыграет, а Волга течет и течет, и вот ты чувствуешь, что нет уже печали или хвори, словно волжская сила в тебя волной переливается, и ни одной мелкой суетной мысли на ум не приходит.

Время.

Мне давно на седьмой десяток перевалило, как многие пожилые люди, пофилософствовать люблю, и вот иногда самому себе не верю: неужели все это на моей памяти произошло? В газетах пишут: вошла в строй Усть-Илимская ГЭС, а я… Вспоминаю, как под прищуренным взглядом отца составлял электрическую батарею для гальванопластики. На улице холодище, окна в изморози, в избе темно, а керосин жечь — накладно. Составил батарею, повернулся к отцу, он мне руку на плечо положил: «Запомни, Никола, сделанное — померло, дело всегда впереди!» Мне тогда всего восемь лет было, слова отца понять не мог. Вот… И не было тогда ни Усть-Илимской ГЭС, ни реактивных самолетов, ни телевизоров. Подумаешь об этом, и жизнь такой длинной кажется, что и себе не веришь, как это ты от примитивных электробатарей до атомного ледокола протоптал дорогу. А иной раз посмотришь на свои черные руки — жизнь коротка, как детская распашонка. А это, думаю, потому, что ремесло, если оно искусство, спешки не терпит, требует от человека полной отдачи, и жизнь, наверное, потому и кажется короткой, что ушла незаметными месяцами и годами в искусство… Что? Почему руки черные? От серебра они черные, ведь так и говорится: «Мастер серебряных дел, черные руки!»

Работа.

Спрашивать, как работаю, — смешное дело! Да мне и самому-то иногда непонятно, как работаю. Вот почему, к примеру, этот серебряный завиток я сюда положил, а не ниже или выше? Почему? И нет ответа, хотя завиток — это позже выяснится — как раз в том месте лежит, где ему по роду искусства лежать положено. Нет, нельзя объяснить, как работает ювелир, легче рассказать, как учится.

Учение.

Я специальное училище кончил. Но в общем-то нет учению конца — вся жизнь прошла в учении. С пяти лет помогал отцу калачи-серьги собирать, в десять лет работал с простой сканью, а на тринадцатом году меня к чеканке по стали потянуло. Пришел в училище, кругом народ — знакомый. Самый знаменитый гравер Константин Иванович Осипов мне прямо сказал: «Низкорослый ты, Никола, в кости тонкий, комплекция, одним словом, не граверная. Иди, брат, по скани работать!» Вот после этих слов сам себя понял, объяснил себе, почему меня на граверное дело потянуло, и сказал Константину Ивановичу твердо: «Все выдержу, не сомневайтесь!» И так на него посмотрел, что мой будущий учитель только рукой махнул: «Настоящий Грустливый! В вашем роду все вот такие хлесткие». Теперь, через пятьдесят лет, скажу: учиться было трудно, здорово трудно, но я, бывало, все хорохорюсь, вида не подаю, что скриплю от напряжения. Так три года прошли, стал законным мастером, работал ровно и, как говорили, хорошо, но вот однажды…

Событие.

В тот день я обыкновенный портсигар работал, делал русский орнамент — ничего вроде бы особенного, но вдруг почему-то остановил руку, задумался, и что дальше было, точно не помню, будто во сне это произошло: словно сам собой вплелся в орнамент тонкий стебелек льна, расцвел неяркий цветок, и сразу все вокруг меня как-то изменилось. Почувствовал: это я наедине с работой улыбаюсь. Вот оно как, думаю, бывает! И, конечно, вспомнился прапрадед, который говорил, что его улыбка рукомеслу принадлежит… Отодвинул в сторону портсигар, подошел к окну и почувствовал такое, словно мне на плечи воз булыжника опустился. Стою, думаю: «Уж не мастером ли я становлюсь?» И звучат в ушах слова моего учителя Константина Ивановича: «Станешь мастером, если руку не испортишь!» А потом и отцовские слова пришли на ум: «Сделанное — померло, дело всегда впереди!» Что это все значит? Как можно руку испортить? Почему сделанное — померло?.. Много лет с того дня прошло, а до мелочей помню, каким счастливым и одновременно трудным был тот час, когда стоял у раскрытого окна. Теперь за скань возьмусь, решил я.

Скань.

Понять, что такое скань, — проще простого. Нужно взять знаменитое вологодское кружево и представить его нити серебряными, твердыми. Металлическое кружево — так можно назвать скань, прославившую наше Красное на весь мир. Пока скань не изделие, она — проволока, и мой сын Сашка, тоже теперь ювелир, небольшеньким мальчишкой как-то спросил у меня: «Батя, а скани конец есть?» Такой вопрос задал, шельмец, что я спервоначалу обомлел — вот дела так дела! Я как раз тогда по скани много работал, по своим собственным эскизам работал. Свисают со старого замшелого плетня белые колокольчики скромного вьюна — идут в сканевый узор, вьется причудливо дикий хмель — задушевная его красота застывает в серебряных нитях. Живая жизнь стекает с конца сканевой нити, а родной сын-малышня спрашивает, есть ли у скани конец? «Сашка, — говорю, — нет у скани конца! Подрастешь, так сам отвечать станешь. Пока течет Волга, растут травы, распускаются цветы, пока батюшка-мороз расписывает стекла сказочным узором… Да что там говорить, сын, нет конца у скани — серебряной нити!» Потом подвожу мальчишку к верстаку, подкладываю под стул толстый чурбачок, а в руки даю пинцет — самый простой наш инструмент. «Бери в руки начало скани, сын, клади завиток, а к нему — второй. Вот так, Сашка, вот так он и расцветает, дикий цепляга-хмель. Ну, как, Сашка, может кончиться скань, если она из моих рук уже в твои попала?» Смотрю на сына: глаза блестят, не дышит… Эге, думаю, может, в нужные руки скань передал?

Опасность.

Мои подстаканники и броши из скани в 1937 году были посланы на Всемирную выставку в Париже. Им была присуждена Золотая медаль. Дошла, значит, красота моей земли аж до Парижа, поняли чужеземные люди, чем прелестен дикий вьюнок, как может быть красив обыкновенный лен, если посмотреть на него добрыми и внимательными глазами. Одним словом, живи и радуйся, Николай Грустливый, наслаждайся славой и мастеровитыми руками, но дело начало другой оборот принимать, такой оборот, что и рассказывать стыдно… Образовалась вокруг меня какая-то круговерть, мешанина и неразбериха, словно попал в детский крутящийся волчок. С одной стороны — ко мне люди идут с улыбкой, с распростертыми объятиями, с добрыми словами: «Ах, какой же молодец ты, Николай! Подумать только: признали в самом Париже! Пойдем, прогуляемся, потолкуем». С другой стороны — заказы одолевают: спешно, спешно и спешно! И вот я сюда, и вот я туда, во все стороны стараюсь поспеть, коли люди меня любят и от меня хорошего ждут. Рабочий верстак и дымная чайная — вот между ними и крутился, и сколько это продолжалось и чем бы кончилось, не знаю, если бы не отец, который меня в одночасье взял за плечи сильной рукой и посадил рядом с собой на лавку. «Долго я молчал, Николай! Думал, сам ты с этим делом справишься, думал, что ты настоящий Грустливый, но просчитался… Ты ослеп, вот что тебе скажу! Погляди в оба глаза, кто тебе славу поет. А как в этом разберешься, к верстаку вернись: сравни свою последнюю работу с прошлогодней».

Льстецы.

И вот отправился я, как советовал отец, с открытыми глазами на свою жизнь смотреть. Кто окружал меня? Самые ленивые да бездарные мастеришки, всякие пролазы и прилипалы, вся эта шушера, которая вокруг каждого настоящего мастера гужуется — погреться в лучах чужой славы, выпить на дармовщинку да еще пошептаться за спиной. Сел за верстак, схватился руками за голову, а глаза открыть боюсь: стоят на верстаке две мои работы — последняя и прошлогодняя. Собрался наконец с силами, открыл глаза и даже застонал: день да ночь, а льстецы в один голос кричали: «Красота неописуемая!» Осенью это было, дожди шли проливные, и такая чернота душу охватила, что словами не передать: «Может быть, уже руку испортил?» Хватаю скань, пинцет, начинаю плести свой любимый узор — дикий хмель — и чувствую, как пальцы торопятся, нетерпение их дрожать заставляет и пальцы мне не послушны, словно чужие. «Сто раз правы мои предки. Сделанное — померло, дело всегда впереди!» А я от французской выставки не вперед ушел, а назад.

Наново.

Не сразу Москва строилась, не один день и даже месяц возвращал я себе «свободную руку», но произошло это так, как могло произойти с человеком из потомственного рода волжских ювелиров Грустливых, для которых от всех бед одно лекарство — голубая на рассвете Волга… Она все течет, все течет — могучая и вечная, мать-кормилица… И пришел день, когда прямо с Волги вернулся к верстаку, сел прочно, словно кавалерист в седло, на свой стул, и руки у меня были легкими, как листья той березы, у которой я сиживал на берегу.

СТЕПАНОВ И СТЕПАНОВЫ

После знакомства и трехчасовой беседы с Василием Петровичем Степановым, стеклодувом Дятьковского хрустального завода, пришла мысль: традиционный очерк не писать, а в силу обыкновенности, типичности судьбы Василия Степанова на его примере показать, что это такое — советский образ жизни, да еще и постараться избежать высоких слов и общих мест. Начать можно и на сказочный лад…

Жили-были в деревне Степы Гомельской области колхозники Софья Григорьевна и Петр Емельянович Степановы, у которых в самую лихую годину — 24 августа 1942 года — родился сын, нареченный Василием и без сельсовета и без попа-батюшки. Ни голода, ни холода, ни запаха немецкой сапожной ваксы малыш не запомнил, а вот хлебные карточки описывает подробно, как и послевоенную варварски разгромленную Оршу, в которую менять шило на мыло ездила семья — отец сам пятый.

«Военным» ребенком называли в детских яслях, а позже в детском саду Васю Степанова и его сверстников. Хлеб, масло, сахар отнимали от себя добровольно взрослые, чтобы не росли тонконогими рахитиками рожденные голодными матерями дети. И рос Васька обыкновенным мальчишкой: бил из рогатки оконные стекла, пинал тряпичный футбольный мяч, пускал по весенним лужам бумажные кораблики, а в пятом классе был обуян мечтой о море — как стоит на капитанском мостике, приставив к глазам громадный бинокль.

К шестнадцати годам ничего не осталось в Василии от ребенка военных лет: среднего роста, широкоплечий, плотный, крупноголовый. Держался прямо, говорил смело, имел десятки приятелей и двух друзей, как говорится, верных до гроба. И самоуверен был в той степени, в какой это свойственно именно восьмиклассникам, похожим на студентов второго курса мединститута, когда они знают о медицине все, а на пятом курсе — ничего. Вот таким он предстал перед родной теткой Антониной Григорьевной Абодниковой, пригласившей племяша провести каникулы у нее, в хрустальном городе Дятькове, где на всемирно известном заводе Антонина Григорьевна работала техноруком самого горячего цеха.

— Ну, здравствуй, племяш! Здравствуй, капитан дальнего плавания! — говорила тетя, целуя и обнимая Василия. — А у нас здесь рай земной! Созревают яблоки, полно грибов и ягод. А природа? Оглянись, вокруг тебя знаменитый Брянский лес!

Ни жестом, ни случайной улыбкой не выдала тетя свой главный замысел, не имеющий отношения ни к яблокам, ни к ягодам, ни к грибам, но и это показала добросовестно: яблоко — так в кулак величиной, ягода — так величиной в трехкопеечную монету, гриб — так белый и ростом в годовалого ребенка, лес — так густой, непроходимый, партизанский. А потом Антонина Григорьевна как бы мельком бросила фразу:

— Василь, а не сходить ли нам на завод? Может быть что-нибудь интересное увидишь…

Василий Степанов открыл входные двери проходной завода да так за ними и остался. Чудо превращения обыкновенного песка в хрусталь пленяло и не таких мальчишек, как Василий, — седовласые люди, побывав в музее дятьковского хрусталя, шли прямо в отдел кадров. А восьмиклассник, забыв о капитанском мостике и громадном бинокле, тормошил родную тетю:

— Хочу быть стеклянных дел мастером!

Тетя ответила:

— Становись мастером.

Эти слова она произнесла так спокойно и просто, потому что ее жизненный опыт не знал и не ведал преград между желанием стать мастером и возможностью осуществления желания на деле. Еще меньше думал об этом сам шестнадцатилетний Василий, когда государство взяло его на бесплатные хлеба и одежду в фабрично-заводское училище. Детские ясли, детский сад, училище — все воспринималось как обычное, положенное, непременное, словно утренний восход солнца, хотя со дня свершения Великой Октябрьской революции тогда прошел только сорок один год, а страна пережила четыре года самой кровавой войны в истории человечества.

Восемнадцатилетним Василий занял впервые рабочее место, внутренне уже готовый к тому, чтобы отдать два года жизни армейскому труду — стать воином, настоящим мужчиной. Таким он и вернулся на завод — в плечах раздался, лицо посуровело, держался солидно, то есть ничуть не походил на бойкого и задиристого восьмиклассника. Повторяя вместе с товарищами слова воинской присяги, Василий Степанов почувствовал ответственность за судьбу самой великой державы мира, осознал себя гражданином Союза Советских Социалистических Республик — так началась зрелость. В армии же ефрейтор Степанов прошел основательную школу работы с самыми сложными электрическими и электронными системами. Он стал оператором радиолокационных установок.

Демобилизованному ефрейтору не было нужды искать работу и даже заботиться о ее престижности. Дирекция завода с естественностью необходимости, с учетом тех перемен, которые произошли с Василием Степановым в армии, включает его в экспериментальную бригаду стеклодувов — это на много ступеней выше, чем было до армии. Собственно, экспериментальная бригада — будущее завода, и перед вчерашним ефрейтором открываются огромные возможности совершенствования, роста, когда ремесло в силу перехода количества в качество становится искусством. При этом не нарушается свойственная советскому образу жизни непрерывность образования, так как с возвращением на завод Василий начинает учебу в Дятьковском индустриальном техникуме, окончив вечернее отделение которого, он станет дипломированным технологом стекольного производства.

Шестеро рабочих экспериментальной бригады стеклодувов встретили Василия по-братски тепло, понимая, что за годы в армии он утратил некоторые трудовые навыки, незаметно и как само собою разумеющееся устраняли огрехи товарища. Иногда он замечал помощь, благодарил, но ему и не приходило в голову, что все может быть другим: мир зверской конкуренции казался существующим на какой-то иной планете, в каком-то другом пространственном измерении. Быстро возобновляются старые и возникают новые дружеские связи. Особенно близкими становятся Дмитрий Корев, Валентин Ковалев и Анатолий Корнев, дружба с которыми поддерживается и за проходной завода, а на предприятии с них начинается заводская семья — явление настолько новое и благодатное, что социологи и философы только-только начинают изучать его природу.

Поработав месяц-другой на заводе, Василий убеждается в том, что не ошибся в выборе профессии, если теперь, будучи серьезным и взрослым человеком, получает от труда радость и азарт экспериментатора, не говоря уже о том, что работа всегда сопровождается ощущением нужности людям, стране: хрусталь Дятьковского завода высоко котируется и на мировом рынке, как произведение искусства неповторимого образца. Как мастер-художник Василий получает большое удовлетворение от совместной работы с главным художником завода, лауреатом премии Ленинского комсомола Владимиром Ивановичем Котовым, народным художником РСФСР Евграфом Сергеевичем Шуваловым. Ведь в изделиях из хрусталя трудно понять, где кончается ремесло и начинается искусство, особенно в тех случаях, когда рабочий и художник думают и действуют одинаково.

С той минуты, как Василий Степанов после армии встал к нагревательной печи — ее называют «кукушкой» — и взял на набель расплавленное стекло, в его биографии никаких крупных перемен не происходит, если не считать женитьбы, речь о которой пойдет позже. Шли месяцы и годы, посвященные усовершенствованию трудовых навыков, большей профессиональной — так говорят на заводе — наторелости. Здесь подразумевается виртуозность — необходимое, как воздух, качество стеклодува-экспериментатора. Те, кто наблюдал работу стеклодува высшей квалификации, говорят в один голос: «Мы наблюдали чудеса!»

Жизнь сама позаботилась о Василии Степанове, когда на заводе появилась Галина Вениаминовна — инженер-химик центральной лаборатории. При первой случайной встрече в заводском пролете оба невольно замедлили шаги, поймав себя на этом, с опущенными глазами быстро разошлись, но скоро поняли, что дело не ограничится простым знакомством. Галина Вениаминовна оказалась интересным человеком: был велик запас информации, наблюдений; особое место занимало знание искусства, и как раз в том ракурсе, который был близок Василию — русского национального искусства. Галина Вениаминовна в свою очередь нашла в Василии человека с широкими интересами, стремлением расширять и углублять знания, человека, влюбленного в искусство.

Свадьба инженера и рабочего была по-русски щедрой, многолюдной, веселой и в меру пьяной. Как говорится, шампанское лилось рекой, потому что денег не жалели — от уверенности в завтрашнем дне, от ощущения стабильности и возрастания экономических сил родного государства, от веры в то, что партия и правительство сохранят мир на всей планете. Если допустить на мгновение, что золото по-прежнему служит мерой труда и благосостояния, то жених и невеста обменялись кольцами такой стоимости, какая была равна стоимости свадебной поездки, предположим, на юг страны. На веселой двухдневной свадьбе никому из гостей не пришло в голову задаться вопросом: «Обычен или необычен брак инженера и рабочего?»

На этом, пожалуй, кончается перечень крупных событий в жизни Василия Петровича Степанова, произошедших за проходной завода и на самом заводе. Начались, как принято выражаться, трудовые будни, а коли это так, то весьма интересно провести один день с Василием Петровичем, прожить вместе часов шестнадцать с теперешним, сегодняшним Степановым — пусть это будет августовский день прошлого года, а точнее, 19 августа 1977 года, пятница.

Биологический будильник, заведенный годами работы на заводе и армией, поднимает с кровати Василия Степанова точно в половине седьмого, вместе с мужем просыпается и Галина Вениаминовна. Обменявшись утренними улыбками: «Здравствуй!» — «И ты здравствуй!» — они расходятся. Жена идет готовить завтрак, а Василий, надев тренировочный костюм, в течение сорока минут занимается самыми трудными физическими упражнениями, которые может предложить спортивный комплекс для спортивного типа людей. Предстоящая работа у нагревательной печи требует довольно большой мускульной отдачи, и в связи с этим может показаться, что утренний спортивный комплекс не обязателен, но так может думать только дилетант. Трудовой процесс у нагревательной печи заставляет включаться в работу только определенную группу мышц, оставляя без нагрузки все другие, и на этой основе, как ни странно, возникает сенсорный — мускульный — голод.

После ледяного душа, с еще мокрыми волосами, Василий Петрович садится завтракать вместе с женой и двенадцатилетней дочерью Еленой. Пятилетний сын Сашка еще спит. Завтраку в семье Степановых отводят место несколько большее, чем он на самом деле является, так как он напоминает некоторым образом «планерку». 19 августа выглядит так: Галина Вениаминовна сегодня будет занята до четырех часов, Елена с классом едет в колхоз помогать с уборкой урожая, отец семейства до пяти в цехе. Такое положение устраивает всех, и Василий Петрович решенно говорит:

— Все ясно! В половине шестого отправляемся на дачу…

За десять минут до начала смены собирается на рабочем месте вся экспериментальная бригада — это уже настоящая планерка. Семь человек — семь творческих личностей, а Василий Петрович — бригадир, занявший этот пост давно и заслуженно. Когда стрелки часов показывают восемь, все уже обговорено, все предстоящее ясно, а ведь в руках этих семи человек и настоящая и будущая слава дятьковского хрусталя.

19 августа Василий Петрович продолжает работу по собственным эскизам и рисункам. Набор будет называться «Восходом», так как все предметы — ваза для цветов, корзинка для фруктов, ваза для печенья — кажутся полными светом восходящего солнца. Эффект достигается соединением золота со стеклом, и чертовски обидно, что кроме этой детали читателю не о чем рассказать — настолько специфична и виртуозна работа Василия Петровича. До обеденного перерыва бригадир отвлекается только дважды: первый раз для того, чтобы взглянуть на свою работу как бы со стороны, второй раз, чтобы показать работу своему двойному тезке и «крестному отцу» Василию Петровичу Чачину. Он слышит сдержанное:

— Неплохо!

Василию Степанову показалось бы диким, если бы ему сказали, что членство в Коммунистической партии Советского Союза можно использовать в карьеристских или облегчающих жизнь целях. Да как иначе может расценивать партийный билет человек, если впереди него шла работа, работа и работа. И все равно Василий Петрович-младший чувствовал себя переоцененным, когда Василий Петрович-старший сказал:

— Давно наблюдаю за тобой, тезка, долго думал и вот говорю: дам тебе рекомендацию в партию… Достоин!

Новые обязанности, возросшую ответственность, тяжесть партийной ноши, как сопричастности ко всему происходящему на планете, — вот что ощутил Василий Степанов, принимая партийный билет. И с тех же пор оценка работы «крестным отцом» стала высшей мерой творчества.

— Неплохо! — это был самый высший балл в устах Василия Петровича Чачина, человека вообще сдержанного и малоразговорчивого.

Когда работа интересна и любима, время летит быстро, и кажется, что только встал к нагревательной печи, а рабочий день уже кончается, оставляя обычно чувство легкой неудовлетворенности — можно было сделать и больше и лучше, и наверное поэтому так нетерпеливо будет ждаться очередной рабочий день. Нужно добавить, что 19 августа Василий Степанов побывал в обеденный перерыв в парткоме завода с докладом о результатах проверки качества работы одного из конвейеров.

Инструмент убран, рабочее место приведено в порядок — перед Василием Петровичем открываются сегодняшний свободный вечер и два полных выходных дня.

Надо вспомнить, что Василий Степанов приехал в город из крошечной деревни Степы, то есть стал рабочим первого поколения в крестьянской семье, со всеми вытекающими из этого положения особенностями — тягой к земле, работе под открытым небом, любовью к природе. Молодость и чудеса стеклянного производства — это было причиной ухода Василия из деревни, а вот мать Софья Григорьевна отвергает все попытки сына сделать ее городской жительницей. Всего семь месяцев назад сын снова приглашал мать к себе, снова получил отказ и уехал, отремонтировав крышу и забор родного дома и обеспечив мать на всю зиму дровами.

Ностальгию по деревенской жизни легко лечить в таком небольшом городе, как Дятьково, где завод вписывается в природу, а не подавляет ее.

Как и было договорено, в половине шестого семья Василия Степанова отправляется на дачу — это кирпичный собственноручно построенный Василием Петровичем дом и садово-огородный участок. Зарплаты мужа и жены вполне достаточно для покупки в течение всего года овощей и фруктов, но «деревенская душа» главы семейства, соскучившись по земле, хочет, чтобы все было произведено собственными руками. Эта страсть так заразительна, что и жена и дети не отстают от отца.

19 августа — день теплый и солнечный, овощи созрели или еще дозревают, грядки прекрасно обихожены, так что семья решает отправиться в очередной поход за грибами — дело азартное, веселое, но требующее мастерства и, как говорят, цепкого глаза. В грибном деле Степановы — умельцы: уже законсервировано 18 литров маринованных опят да 4 литра жареных. Рекордным был день, когда принесли на дачу шесть ведер волнушек.

Семья возвращается на дачу засветло, Галина Вениаминовна с Леной, усевшись на крыльце, начинают чистить грибы, а отец и сын Сашка молча сидят рядом. Быстро темнеет, но свет не включают: семья любит посумерничать. И действительно — это неплохие минуты, когда можно, не боясь суеверий, спокойно подумать, что жизнь хороша и интересна.

ТОТ САМЫЙ ТИМОФЕЙ ЗОТКИН? ТОТ, ТОТ…

Анкетные данные.

Тимофей Никитич Зоткин, 1929 года рождения, коренной житель знаменитого села Абашево, игрушечных дел мастер в четвертом поколении, женат, имеет детей.

Древность.

Пальцев-то у меня хватит, только не все я знаю, многое перезабылось, но известные на весь мир абашевские игрушки, по моим подсчетам, лет двести тому назад появились. Прадед, которого помню смутно, говорил будто бы моему деду Семену Максимовичу, что наш род еще при крепостном праве глиняные игрушки-свистульки мастерил, понемногу откупался от барина, а когда крепостное право отменили, в считанные месяцы выкупился. И с тех пор ни одна ярмарка в округе не обходилась без глиняных свистулек. Стоили они не дешево, но дед Семен Максимович рассказывает, что свист стоял на ярмарке оглашенный, будто кто ростом в церковь на гармошке мотив подбирал… Кроме нас, Зоткиных, хорошо работали по глине соседи и друзья Еськины. Мы друг друга не повторяем, у каждого свое: форма, раскраска, звук…

Неожиданное.

Ни дед мой Семен Максимович, ни отец Никита Семенович, убитый на фронте в сорок втором году, и в мыслях не держали, что серьезным делом занимаются. Им для жизни той радости хватало, какую испытывала малышня, увидев яркие игрушки. Магнитом оттянуть было нельзя — намертво хватали родителей за полу: «Купи да купи!» А тут оказывалось, что яркая до праздничества игрушка еще и свистит. Дед, бывало, говорил: «Большую плату мы за свои игрушки получаем — ребячью радость!» И никому в голову не приходило, что игрушки-свистульки время не затронуло, что, оказывается, мы в целости и сохранности донесли до конца двадцатого века искусство древнее, самобытное, имеющее даже музейную ценность. В мою мастерскую известные художники наведываются, искусствоведы об игрушках статьи пишут, Русский музей в Ленинграде коллекцию игрушек демонстрирует, ВДНХ медаль присуждает, иностранные туристы со всех континентов готовы отдать последний доллар за абашевский сувенир. Одним словом, нежданно-негаданно превратились наши игрушки-свистульки в образцы народного творчества. Честь велика — значит, обязанностей и ответственности больше, и это все на мои плечи ложится, а я горюю, что отец не дожил до таких серьезных дел, когда наша работа не безделушками считается, а подлинным искусством.

Искусство и дети.

Рассудительный взрослый человек над нашими игрушками если и не потешается, то втайне посмеивается: «Да кто встречал в жизни зеленого оленя с золотым деревом на голове? И самый ласковый щенок не удержится на груди матери-собаки, если она на задних лапах стоит!» С таким человеком спорить бесполезно, да он и прав, а вот мальчишки и девчонки таких речей слушать не хотят, с хохотом затыкают уши пальцами. Они совсем недавно «Приключения барона Мюнхаузена» прочли, до колик смеялись над вишневым деревом, что выросло на оленьей голове, и никогда не поверят, что абашевские мастера и слыхом не слыхали о бароне Мюнхаузене, а художественным чутьем поняли: быть на оленьей голове золотому ветвистому дереву, а самому оленю — зеленым. Одним словом, вслепую мы работали, и только недавно… Это я к тому, что Лев Толстой и Гете писали: искусство не будет искусством, если точно копировать жизнь. Гете прямо писал, что если художник изобразит такого же мопса, каким он его видит, то будет два обыкновенных мопса, а искусство ровно ничего не приобретет… Дети этих слов не знают, дети нутром чувствуют настоящее искусство — их на мякине не проведешь. Радостно видеть, как ребенок хватает сделанную тобой игрушку и крепко-накрепко прижимает к груди. А сколько добра и нежности на лице ребенка, когда он видит, как к шее собаки-матери приник ласковый щенок!

Предельно короткая биография.

Мне анкету заполнить или автобиографию написать — плевое дело, хватит листа из ученической тетради. Родился в Абашево, вырос в Абашево, живу и буду жить в Абашево, из которого только дважды выбирался, так сказать, в большой мир. С апреля 1950 года по декабрь 1953 года в армии служил да недавно четыре месяца в Саратовской больнице на операции пролежал. В самом Абашеве мой мир тоже тесен — работа, дом, прогулка по лесу. Но мне просторно, мне не скучно, у меня руки начинают болеть, если больше трех дней к глине не прикасаюсь. Я из больницы вернулся — не домой пошел, а на работу, чтобы пальцы проверить. Почувствовал, что все хорошо: «Здравствуй, родимый дом!» Потому и оказалось наше мастерство старинным, что отец мой и дед мой суету двадцатого века от себя, как болезнь, гнали, а я по-грамотней их буду, так знаю пушкинское: «Искусство суеты не терпит!»

Ошибка.

Я и чужих-то детей люблю, а свои — самая большая радость на свете. Мы с женой Анной на этом сходимся, но вот какая ерундистика получилась. Мечтали, что троих детей заведем, и с таким расчетом я начал дом рубить. Сам сруб ставил, сам крышу возводил, сам рамы для окон вязал, сам и печь сложил. А детей-то мы родили семерых — сына и шесть дочерей. Грызу себя до сих пор, что не того размера дом построил — тесновато в нем и нам и ребятишкам. Все собирался прирубок сделать, да так и не собрался: старшие ребятишки уж своими домами и квартирами жить стали — печальное это дело!

Печальное дело.

Вот, значит, начинают мои ребятишки своими домами и квартирами жить, выпархивают из родного гнезда один за другим, а кто же останется, кто отцовское дело в свои руки возьмет? Первенец наш, сын Николай, глину видеть не может, из дочерей только одна Ирина, как мы говорим, «работает игрушку». А кто поручится за то, что, выйдя замуж, по примеру других, не укатит из Абашево в город?! Много у меня таких случаев было, когда потянет молодого человека глина, способности проявятся, а — оглянуться не успеешь! — весы не в мою сторону опустятся: город перевешивает. Вон дочь Татьяна, из старшеньких, прямо говорит: «Не буду с коровой возиться, в земле ковыряться», — а я давным-давно заметил: не может человек «абашевские игрушки» делать, если с землей не связан, если корову молочной цистерной заменить хочет. У нас с женой все свое: молоко, овощи, масло, сметана. В магазин только за промтоварами ходим…

Созерцание.

Большинство людей на мир во все глаза смотрят, кажется, все видят, а главного не замечают, мимо проходят. Есть еще и наблюдательные люди, на которых вся детективная литература держится, а мы речь ведем о созерцании, о людях-созерцателях. Я к ним себя отношу, так как меня ничто в прошлом не гнетет, а будущего ни капельки не боюсь. Чего больше всего на свете боится человек — будущего, неизвестности, а я по земле легко хожу, так как верю, что краюхой хлеба и глотком воды меня всегда люди встретят. Свобода — вот с чего начинается созерцательность, свобода — вот тесто, на котором замешан человек-созерцатель. Вижу мир в незамутненном его обличье, скрытую сущность вещей постигаю, глазаст, как стрекоза, которая вперед и назад смотреть умеет. И на секунду не огорчусь, если не отвечу на вопрос, где у коровы рога растут — впереди ушей или позади… На хорошее слово я наткнулся — «незамутненность». Вот чего требует настоящее искусство — незамутненности, примитивной и одновременно сложной детскости взгляда на мир подлунный. А где у коровы рога растут — это наблюдательный человек скажет…

Как это делается.

Никаких эскизов мы не признаем, с закрытыми глазами все в комке глины обязаны видеть… Вот беру комок глины, слегка разминаю в пальцах и… ничего большего вам рассказать не могу, словами ничего не объяснишь… Вы специально со мной разговаривайте, нарочно меня от дела отвлекайте, можно песню общую завести — пальцам до всего этого дела нет! И вы подумаете, что не человек перед вами, а машина, производящая глиняные свистульки. Со стороны это, наверное, так и видится: вот туловище, вот голова собаки-матери, вот смешной щенок, как бы повисший ласково на шее матери, — на первый взгляд, штамповка, но вы приглядитесь повнимательней. У одного пса морда дразнилки, у второго — просто смешная, у третьего — добрее самой доброй, а у четвертого… Неужели не видите, что этот пес себе на уме, он себя в обиду не даст, у него и свист хулиганский… Если уж машина два одинаковых изделия практически изготовить не способна, что говорить о человеке… К слову сказать, это плохо, что из-за множества мелких деталей игрушки нельзя формовать. А ведь мастеров ручной работы с каждым годом все меньше и меньше становится… До войны игрушками и гончарным промыслом в Абашево не менее трехсот человек занимались, среди них высокоталантливые люди были, да вот не вернулись к родным берегам. Кто заменит их и когда? В мою мастерскую — было дело — старшеклассники приходили лепке учиться, среди них немало золотых рук встречалось… Где они теперь? Кем стали? Понимают ли, что собственному таланту наступили на горло? Среди них и такие ребята были, что превзошли бы меня, как я отца — он это сам признавал — превзошел.

Надежда.

Что бы мне ни говорили, не верю я, что абашевские игрушки останутся только в экспонатах Русского музея в Ленинграде да в Московском музее изобразительного искусства — не в обиду моим ученикам Василию Челышеву да Павлу Краюшкину будет сказано. Хорошие ребята, замечательные парни, да поздно с глиной работать начали. Я восьмилетним глину в пальцах почувствовал, а они — в зрелом возрасте. Работают хорошо, но глину еще боятся, на меня то и дело поглядывают. Это плохо! Смелость в искусстве — вещь не последняя, искусство робких не любит: вот пока и нет человека, который бы ко мне душой прислонился, а я к нему: «Моя надежда!» На время надо надеяться: оно не даст погибнуть знаменитому русскому промыслу, да и партия с государством о нем заботятся…

Поддержка.

Вера моя в хорошее будущее крепнет, когда встречаюсь с секретарем Пензенского обкома партии Георгием Васильевичем Мясниковым — большим знатоком народного творчества. Человек он настойчивый, волевой, с личным временем не считается, к советам мастеров прислушивается. Как лучше да как легче? Заедет ко мне на часок — совет держим. Как быстрее и лучше создать в областном городе музей народного творчества да как возродить резьбу по дереву. Сейчас обком партии все меры принимает, чтобы расширить народный промысел, — весело у меня от этого на душе. Со мной вот что происходит. Чем старше становлюсь…

Об этом отдельно.

Чем старше становлюсь, чем меньше остается жить, тем позже я из мастерской домой возвращаюсь. Сам понимаю: все задумки короткость человеческого века мне не даст осуществить, но я не отступаю…

«Городовой».

Я живого городового в глаза не видел, по рассказам только знаю да по книгам, а вещь получилась страшноватая. На голове такие чертячьи рожки, глаза навыкате, губы тонкие, а туловище от беспородной собаки. Старики и старухи, что прежние времена помнят, прямо говорят: «В точку угодил!» Поговаривают, что «Городовой» будет выставлен в Московском музее изобразительного искусства… Ох, как жаден я сейчас до работы! Ох, как жалею, что в молодости на разные пустяки отвлекался, время не ценил. Искусство — одна страсть, оно перелетных птиц не терпит, оно всей жизни — до последней секунды — от человека требует, но и нескромных выскочек не терпит…

Строгий критик.

Это я так Лидию Федоровну Крестьянинову называю. Она в народных искусствах — большой специалист, сама скромный человек и от других скромности требует. Лидия Федоровна в столице живет, но я все равно вижу ее глаза, когда сложной работой занимаюсь. И она, наверное, права, когда говорит, что хвалить художника — значит его портить. Я с ней согласен, хотя и знаю, как важна иногда поддержка для тех, кто едва на ноги встал и — по слабости духа — первый шаг боится сделать… Настоящему мастеру похвала приятна, но не нужна: бдительность усыпляет, вперед двигаться мешает…

Деньги.

Поверьте, я богатым человеком стал бы, если работал бы на сторону — халтурная работа неучам кажется красивее подлинной. Меня на селе за это чудаком называют, что, дескать, деньги под ногами лежат, а я нагнуться не могу. И не нагнусь никогда: искусство цены не имеет. А деньги? Кому они приносили счастье? Счастье приносит только искусство, если человек для него рожден. Неталантливому человеку в искусстве скучно и муторно, вот он-то и способен брать деньги за свою мучительную работу.

Ожидание.

В сентябре решается вопрос о моем членстве в Союзе художников. Рекомендации есть, работы отосланы, не волнуюсь. Ведь не Тимофей Зоткин будет обсуждаться, а мои работы. Искусство или не искусство? Не отстало ли оно от времени? Нужны ли приметы времени? Только я для приемной комиссии ничего специально не делал. Снял со стеллажа первые попавшиеся да и отправил…

Здоровье.

Ростом я не вышел, чуть выше ста пятидесяти сантиметров, голова, правда, шестьдесят второго размера шапку требует. Одним словом, маленькая собачка до старости щенок, но вот досада: попал на операционный стол. Живу сейчас на одной почке и ныть не собираюсь: работа меня лечит, работа меня на поверхности жизни держит, работа меня здоровяком делает.

ШОФЕР ТАКСИ

Анкетные данные.

Федор Владимирович Кузеванов, член КПСС, год рождения 1923, семейный, награжден двумя боевыми орденами и четырьмя медалями, ударник коммунистического труда, социальное происхождение — рабочий.

Такси свободно.

В Измайлово? Как поедем? Можно по набережной, можно по Садовому кольцу — цена одна и та же… Хорошо, поедем, как хочется мне… Предупреждаю, я за рулем люблю почесать язык! Никто из нашего брата, таксиста, в нормальный рабочий день не укладывается: попробуйте десять часов кряду молчать да еще крутить баранку — отупеешь… Ну, поехали, как говорится, с орехами… На этом проспекте «зеленая улица», при скорости шестьдесят километров в час промчимся свободно, как по воздуху… Виталию Сергеевичу пламенный привет!.. Это я с автоинспектором поздоровался, на центральных магистралях мы друг друга хорошо знаем, да не со всеми дружим… Вон у того светофора Медведовский дежурит — не поверите, за четыре года не видел, как он улыбается! Серьезный человек, а на его перекрестке всегда пробка — отчего так получается, никак в толк взять не могу… Я же говорил вам:.возле Медведовского мы настоимся. Он любую «зеленую» улицу в серую превратит — такой уж человек, бедная жена, бедные дети!

Машина.

Отчего вы не спрашиваете, нравится ли мне моя новая машина «Волга» М-24? Почти каждый пассажир, как только усядется, так сразу: «Какая машина лучше? М-21 или М-24?» Отвечаю: плохих машин не бывает, бывают плохие водители… У нас шофер Петр Вершков есть, на всех перекрестках трезвонит, что у него у новой «Волги» — слабая подвеска, а я как-то заглянул под передок его машинешки, господи! Гайки болтаются, грязи — вагон и маленькая тележка. А недавно еду по Рязанскому, гляжу: Петр Вершков впереди меня четырех гражданок везет. Как он ехал, мать честная, как он ехал! Ни ям, ни выбоин не признает, ободом переднего колеса по бордюру тротуара задевает, тормозит так, что у меня — мороз по коже… Слабая подвеска! Ему подвеску из победита поставь — за неделю прикончит… Не в машине дело, товарищ, не в машине! Инструмент, две руки, голова — вот отчего машина ходит, если бензин залит…

Пешеход.

О, ля-ля-ля! Держитесь крепче!.. Так! В глазах темно, сердце дает пять тысяч оборотов в минуту… Вон она, чертова девка, только хвостом вильнула! Юбочка в два вершка, пальто по земле волочится, волосы глаза закрыли — конечно, ничего не видит… Девятнадцать лет, не больше, а! Бежит, наверное, на завод, дома — мама и папа, вечером с парнишкой в кафе пойдет, а если бы я не затормозил вовремя? Брр!.. Если бы здесь, на асфальте — мокрый участок? Двадцать сантиметров лишнего тормозного пути — как мне жить после этого? «Шофер не виноват!» — скажет автоинспектор. «Нет вины водителя!» — подтвердит суд, а мне, разве мне от этого легче? Как мне после этого по улицам ходить, с домашними разговаривать, в кино сидеть, спать, есть, холодную воду пить?.. Не виноват, а убил, не виноват, а мать с отцом на могилу дочери цветы носят… Сейчас отдышусь, тогда дальше поедем… Распустили мы пешехода так, что дальше некуда! Я на пустом Кутузовском проспекте колесом наезжаю на сплошную линию — отдай три рубля; пешеход с двумя авоськами и ребенком на руках переходит тот же проспект — милиционер в это время мне квитанцию выписывает…

Сны.

Да, вывела меня из равновесия эта девушка, теперь мы совсем тихо поедем, если вы не торопитесь… Мне теперь не меньше часа надо, чтобы в себя прийти — вот что она, длиннохвостая, натворила. Цепная реакция получается, товарищ! Если сейчас не взять себя в руки, если потерять чувство машины, много бед можно наделать… Ах, будь ты неладна, длиннохвостая!.. Это мне сегодня опять на кухне спать, слушать, как сосед — он на эстраде работает — в два часа ночи ванну принимать будет… Почему мне сегодня на кухне спать? Да потому, что я эту длиннохвостую девчушку во сне увижу, от страха так заору, что всю квартиру разбужу, а у меня жена на работу рано ходит, старший сын — еще раньше, а младшей — младшей выспаться надо, она еще в школе учится, а это, товарищ, похуже, чем у таксистов: не десять часов трудятся, а все шестнадцать… Она, младшая, Гелька то есть, так и говорит: «Рабы Рима меньше нас работали. Вот только на галерах — там, правда, не легче было…» Н-да-аа! Сны… Шоферские сны… Знаете, какой сон каждый шофер время от времени видит? Как у него тормозная педаль проваливается… Перебегает вот такая длиннохвостая улицу, я — на тормоз, а он проваливается, он, понимаете, проваливается… Мягко так, ласково, нежно опускается под ногой, а машина… Она идет, идет машина. Вот ты и кричишь на весь дом благим матом, вот ты и вскакиваешь с постели… Так что сегодня у меня для ночевки одно место — кухня. Матрасик, одеяльце вигоневое, подушонка похуже…

Мостовая.

Я это место — Красную Пресню — редко, если по пути, объезжаю. Люблю я это место, правильно сделали, что булыжники оставили, что ничего переделывать на улице не вздумали… Стоп! Красный!.. Покойный отец еще молодым был, когда меня сюда первый раз привел, вот там, где трамвайные рельсы закругляются, мы остановились, он помолчал, потом тихо-тихо говорит: «Ты думай, Федор, думай, может, поймешь, почему мы здесь стоим!» С тех пор я по этой мостовой быстро не езжу…

Знакомый.

Здрасьте! Этого еще черта на линии не хватало! Нас машина 62–15 догоняет. Сам Витенька Бородулин — джинсы за сто двадцать, золотой крестик на шее. Я его пропущу с вашей стороны — посмотрите, не пожалеете!.. Да! Красотой бог парня не обидел, а вот… Черт золотозубый! Ну, видели, как он ездит? Автоинспектор к нам спиной стоит, так он сразу четыре нарушения сделал: «Москвича» подрезал, сплошную линию пересек, скорость превысил, занял крайний левый ряд при пустом правом… Торопится, ох как торопится жить!.. Недавно говорит мне: «Я меньше четвертака за смену на родной карман не кладу!» Хохочет, заливается: «Дураки, говорит, пусть за одну зарплату горбятся!» Стояли мы тогда в очереди на мойку, время было, вот я и спрашиваю: «Витя, а Витя, а что ты с четвертаком делаешь?» Ухмыляется: «Был бы четвертак, а что делать — определим!» Я, конечно, не отвязываюсь: «Нет, ты все-таки расскажи, как с четвертаком обходишься. Ресторан?» Снова ухмыляется: «А чем ресторан нехорош?» — «Нет, говорю, ресторан неплох, но ведь ресторан, два ресторан, три, а дальше что?» Улыбается, а я — свое: «Жениться ты не собираешься: сам говорил, что на всех не женишься, так, может, деньги на сберегательную книжку кладешь? А, Витя, кладешь?» Сердиться начинает: «Плевал я на твою сберегательную книжку!» Я и после этого не отстаю: «Значит, на дачу копишь, природой хочешь наслаждаться, деревья сажать? Так? Угадал?» Перестал ухмыляться. «Что же, по-вашему, — спрашивает, — четвертак — лишний? В грязь его втоптать, спалить к чертовой матери!» Теперь я смеюсь: «Да нет, живи со своим четвертаком, будь счастлив с ним, если умеешь… Да, слушай, Витя, а ты себя счастливым считаешь?.. Когда четвертак в руке держишь, ты себя счастливым чувствуешь?» Смотрю: зубы стиснул, побледнел, ничего ответить не может… Да! Вот такое дело, товарищ…

Дети.

Вы не удивляетесь, когда некоторые отцы или матери говорят: «Дети у меня хорошие!» Не понимаете? Проще простого: у хорошего, по-настоящему хорошего человека плохих детей не бывает. Значит, если человек сообщает: «У меня дети хорошие!» — он словно бы перед зеркалом стоит и приговаривает: «А ведь я ничего, я — хороший, красивый!» Мои дети? Правду я вам скажу о моих детях, товарищ, — трудно мне с ними, очень трудно! Меня тригонометрии командир минометного взвода учил, а мой старший сын — доктор математических наук. Я после фронта, кроме лопаты, никакого инструмента в руках держать не умел, а мой второй сын французскую школу кончил, специалистом по французской литературе стать собирается. А Гелька — у нее такое впереди, что мне еще и не мерещится! Войдешь в дом, только и слышно: «Ассоциация, неореализм, индукция, палеотив…» Как прикажете такой народ воспитывать? Одно мне остается, товарищ: жить честно, работать добросовестно, улыбаться почаще, с женой — матерью моих детей — ласковым быть, домашней властью попусту не кичиться… Единственное мне остается — быть простым хорошим человеком, а это трудно, ох как трудно — не только человеком быть, но еще и хорошим!.. Получается ли? Стараюсь, изо всех сил тянусь — другого же рецепта нету… Иногда — получается!

Таксометр.

Мы к вашему дому подъезжаем, это я понял по взгляду, каким вы на счетчик поглядели, — не утруждайте себя, товарищ, не прикидывайте на глаз, сколько монет надо мне сверх положенного бросить… Не бессребреник я, мне деньги не на рестораны нужны, я от лишней десятки под воскресный день не откажусь, но чаевые не беру… Называйте это гордостью, амбицией, самомнением — чем угодно, но чаевых не беру… Кстати, вы думали над тем, кто чаевые таксистам дает? Не лучшие представители человеческого рода, как любит выражаться по молодости лет моя Гелька… Два человека чаевые дают — трус и хвастун… Ну, может быть, есть и другие варианты, но чаще всего — трус и хвастун. Первый таксисту чаевые потому дает, что боится косого взгляда, усмешки. Вот он и лезет, заячья душа, за потным двугривенным, вот и торопится дверью хлопнуть, чтобы скорее из машины — вон! Если на мой характер прикидывать, то трус противнее хвастуна… С трусости, товарищ, в мире все плохое и нечестное начинается — это вам фронтовик говорит, водитель, которого на каждом углу и перекрестке бог знает что ждет… А хвастун — он прост, как бублик. «Ты меня везешь, ты меня, извозчик, по столице катаешь, а ведь не знаешь, кто рядом с тобой сидит? Не знаешь!» И вынимает хвастун из кармана кошелек, и протягивает таксисту лишний полтинник, а в глазах у него — духовой оркестр играет. Выйдет из машины и не оглянется, прохвост этакий! Он — человек, личность, а я — водило, крутило, извозчик, низший сорт… Вот и приехали, товарищ! Рубль семьдесят шесть, сдача имеется. Счастливого вам пути! Хорошего настроения… Есть забыть длиннохвостую! Я ее обязан забыть — мне до вечера по Москве ездить, мне спокойным, очень спокойным быть надо…

ОБСКОЙ КАПИТАН

Анкетные данные.

Котов Владимир Иванович, год рождения 1935, село Крутиха, капитан «самоходки» СТ-216, член КПСС, отец двух сыновей, коренной обской житель.

Сопротивление.

Силком я к вам пришел: согласно приказу зам. начальника порта Ширяева; сызмальства дисциплинированный, только ничего особенного о своей работе сказать не могу — капитаним не лучше и не хуже других… Что? Обской, чалдонский говор понимаете, сами на Оби выросли? Точурский? Точур знаем, пиловочником в Точуре загружаемся, только опять сказываю: «Капитаним не лучше и не хуже других!» Отвечать на вопросы? Буду, ежели пришел. Дисциплина есть дисциплина…

Детство.

А ничего такого, чтобы наособицу: сколько таких война осиротила, как я, считать да считать! Отца в 1942 году на Волховском фронте убили, мать от кручины-кручинушки через год под березки легла, мы с сестрой остались, да не совсем: сводная сестра Полина к себе взяла. Она от первой жены отца, что в гражданскую померла. Отец мой…

Отец.

Я в первый класс лыжи вострил, когда он на фронт ушел, помню отца хорошо, а заплакал о нем попервости сильно позже войны — раньше крепился, себя в узде держал. А здесь так было. Приехал в Красноярск, пришел в краеведческий музей, на стене фотография: «Иван Иванович Котов — организатор и председатель первого колхоза „Путь — жизнь“…» На фотографии отец моложе молодого, ну и… Стою и слезы глотаю! Жена говорит, что я на отца личу, то есть похожу.

Сестра Полина.

Она нас с Галюхой к себе взяла, душенькой одела, заместо матери стала… Мне в жизни везучая полоса выпала: мало встречаю на пути плохих людей, но вот Федор — нет ему прощения! Он с Полиной любовь имел, жениться хотел, а как мы с Галюхой появились — от ворот поворот. И это во время войны, когда чужие люди… Эх, Федор, скользкий человек, словно налим-рыба! Правда, все, что ни делается, все к лучшему. Полина — в ней любовь к Федору перегорела — вышла замуж за Михаила Андреевича, председателя колхоза…

Михаил Андреевич.

О нем коротко скажу: «Не выйти бы мне в люди, если бы не Михаил Андреевич!» И воспитал, и выучил, и мечту дал — кем ни быть, но партийным человеком — непременно! Он настоящим коммунистом был, добрым, честным и преданным делу. По сию пору на Михаила Андреевича равненье держу — на всю жизнь запал в сердце.

Танкер «Одесса».

В пятьдесят четвертом году мощнее судна на Оби не было, а мне — двадцать первый год, штурвалил я раньше на «пассажире», то есть двухпалубном пароходе «Киров», а это сильно от танкера разнится… Но вот какое дело: моя везучая полоса на хороших людей и жизнь продолжалась! Ведь капитаном «Одессы» был Алексей Иванович Какорин — лихой судоводитель, опытный педагог, человек, знающий Обь как свои пять пальцев. С закрытыми глазами (темной ночью так и бывает) мог провести судно по самому злому перекату. Алексей Иванович учил меня от души, времени не жалел, слов не берег, голоса не повышал, но слабости не допускал, так что давал много, а спрашивал еще больше… Оглянусь в прошлый день — это диво-дивное, как мне на хороших людей везло, ровно жизнь ко мне только ласковой стороной оборачивалась. Ведь как только появились на Оби сухогрузные самоходки из ГДР, попал я на судно к Ивану Федоровичу…

«Полный вперед».

Смекаю, что таких людей, как Иван Федорович Ладыгин, и среди хороших не сильно густо. У него особый талант — поднимать человека, лучшее в человеке на фарватер выводить, до главного в человеке предела добираться… Присказка у него такая: «То есть как это не можешь, не умеешь? Все можешь, все умеешь. Полный вперед!» Капитан Ладыгин Иван Федорович в люди вывел, почитай, все портовое руководство, самые умелые и знаменитые капитаны рядом с ним учениками возле ходовой рубки стояли… Из школы Ивана Федоровича вышел начальник Новосибирского порта Минеев Вячеслав Александрович, Чумак Александр Федорович, директор Самусьского судоремонтного завода, научный сотрудник института водного транспорта Аробьян Левон Карапетович и другие крупные специалисты… Вошли в понятие? Ну а теперь меня возьмите — пришел к Иван Федоровичу штурвальным, сошел с борта капитаном. «Ладыгинскую академию закончил!» — говаривают на Оби, и нет в этом перехлеста, нет и быть не может! Девять лет ходил я с Иваном Федоровичем, а в шестьдесят четвертом году он мне сказал: «Лети из гнезда! Присказка у нас, парень, какая? Все можешь, все умеешь. Полный вперед!» Отвечаю: «Есть полный вперед!»

Москва не сразу строилась.

Встал на ходовой мостик СТ-216 полноправным капитаном, перевел ручку машинного телеграфа на «тихий вперед» и чувствую, что ведать не ведаю, кого дальше… то есть, что дальше делать. Запутался, как сороконожка, в руках да ногах. В чем беда? А нет на судне Ивана Федоровича — хоть бы и спал в своей каюте, все одно — было бы капитанить спокойнее да сподручнее, и только присказка выручила: со звоном даю «полный вперед!» — так и дальше дело пошло, только сильно по учителю скучал, как по родному отцу… По-чалдонски сказать, грезил, то есть неразумно поступал, на самостоятельном капитанстве порядочно: то от молодой глупой задиристости вместо тиховода на стрежень выйду, то с погрузкой зря поспешаю — воз, так сказать, ходуном ходит, а то и такую строгость на себя напущу, что на воздушный шар смахиваю — стыдное это дело! Короче сказать, ничто плохое меня сторонкой не обошло: на полном рационе капитанство с плохой стороны осваивал, как принято, на ошибках в рай шажком кандыбал, но зато… Силком я к вам пришел, согласно приказу зам. начальника порта Ширяева, только ничего особенного о своей работе сказывать не могу — капитаним не лучше и не хуже других… На вопросы отвечать буду! Значит, продолжать? Ну, во-первых сказать, помощником моим стал капитан-дублер Леонид Максимович Унчиков, одиннадцатую навигацию мы с ним работаем…

Капитан-дублер.

Леонид Максимович меня много старше, человек серьезный, опытный, за дело болеет, ровно за дитятю, грамотный и начитанный. В чем, как говорится, секрет его успеха? Могу досконально доложить. Реку знает как собственную квартиру, мастерски пользуется тиховодами, блюдет на судне сознательную дисциплину, в моторе знает в лицо каждую шестеренку или болт с гайкой. Команда Леонида Максимовича любит, люди за советом к нему охотно ходят, а он — он знаниями делиться умеет, ладно все так разъясняет, не заморозит возле калитки, как по-нашему говорится… Что еще хорошо и славно у Леонида Максимовича — он на вид сильно серьезный, на улыбку нескорый, а уж такой добряк, что второго не сыщешь! Ба-а-альшой человек! С ним вот такой случай приключился, поучительная история, ежели правду сказать… Чего? О чем спрашиваете? Пятый раз тростю, то есть повторяю: капитаним не лучше и не хуже других, а никаких особливых секретов успеха не имеется… Первым штурманом — он же мой первый поммеханика — службу несет Николай Николаевич Асанов, Коля Асанов, ему двадцать четыре года едва исполнилось, но молодость делу не помеха.

И не молодо, и не зелено.

Есть, есть такой пожилой народ, не перевелся покуда такой пожилой народ, который на молодежь всех чертей вешает: «Длинноволосики, стиляги, лентяи, неслухи!» На таких с подозреньем смотрю: нет ли в самом какого изъяна? Да я за Николая Асанова руку позакладаю — никогда не подведет, наоборот, выручит, стеной встанет, на поруганье самый драный конец (канат) СТ не отдаст… Ну, во-первых сказать, Николай Асанов — человек больших знаний, живой, веселый, энергичный, вежливый, наш, капитанский, этикет хорошо понимает. А память у него… Идем мимо Колпашевских стрежпесков, земснаряды вроде фарватер хорошо прочистили, а Николай мне от штурвала и говорит: «Левее не мелковод ли, Владимир Иванович? Земснаряды слой снимут, а песок за сутки». Батюшки! Командую: «Право руля!» Часа через полтора на том злом месте «большой» толкач сел на мелковину… «Николай, ты, поди, каждую песчинку в уме держишь?» А он: «Стараюсь, Владимир Иванович, на вас равнение держу!» А я: «Память уже, парень, не таковская, чтобы вот этот намыв, который ты приметил, держать в голове…»

«Так дело не пойдет!»

Не пойму я вас, товарищ корреспондент! Неужто серьезно хотите, чтобы я только о себе рассказывал? Я уж и так три короба похвальбы наворотил… Полагать могу, что надо и недостатки договорить! С ребятами-матросами искрешился. Идут на берег, согласно дисциплине мне докладывают: «Товарищ капитан, на эстешку вернусь в двадцать два ноль-ноль!» У меня в глазах темно: «Какая это тебе „эстешка“? Судно это, твое родное судно, на котором вся твоя жизнь проходит! Отставить эстешку!» — «Есть отставить, товарищ капитан!» А на следующем сходе на берег опять: «Засветло на эстешку вернусь!» Вот хвалюсь! Десять лет борюсь с «эстешкой», а толку — комару на обед… Во! Сильно интересно, как у нас на судне питание организовано. Лучше, чем в перворазрядной столовой…

Тетя Зоя.

Зоя Ильинична — повариха наша, я ее мысленно кличу вторым заместителем по политчасти. Шуткую, то есть шучу, конечно, однако тетю Зою наша молодежь еще смешнее, но от души прозывает: «Слуга кэптену и мать матросам!» Кто едал на борту СТ настоящие сибирские пельмени? То-то! А ведь не хлебом единым… Тетя Зоя, Зоя Ильинична, с молодежью с утра до вечера шушукается. Что родителям в подарок купить? С какими цветами к девушке пойти? Как себя вести на берегу? О чем со знакомой девушкой разговаривать? Какой галстук к синей рубашке и серым носкам одеть? Все тетя Зоя разобъяснит и ошибки не даст. Она — человек одинокий, жизнью других живет, без нее судно — пустыня вроде… Подошвы ботинок стер, а выбил тете Зое отдельную комнату гостиничного типа — хватит ей в коммунальных квартирах проживать! Довольнехонька! Говорит: «Молодеть будете от моей кормежки!»

Везенье.

Друзья-капитаны в голос говорят, что мне с командой везет. Это — правда! К примеру такое взять: уходит матрос служить в армию, два года проходит полезную армейскую службу, а потом возвращается беспременно на судно. Спрашиваю: «Чего в Симферополе или, того лучше, в Керчи не остался? Ходил бы в загранку». Машет рукой: «Видел я эту загранку в… белых тапочках! Возьмите обратно на эстешку… Виноват, на судно, Владимир Иванович!» Я до смертыньки рад, но виду не подаю… Вот так матросы Витя Новиков, Роберт Сикк вернулись. Ха-а-ро-шие парни! Дисциплина — лучше можно бы, да некуда; знание штурвального дела и мотора — обратно лучше некуда; работоспособность — всему честному народу на удивление. Ха-а-рошие парни… О чем спрашиваете? Не потому ли ребята возвращаются, что им со мной интересно работать? Не знаю, об этом не думал… В третий раз повторяю: капитаним не лучше и не хуже других!.. Роберт Сикк — он вот какой! Если стоит за штурвалом, закрывай глаза и подремывай на своей капитанской вахте, которая «собачьей» издавна называется. Она с двенадцати ночи до четырех утра — самый злой сон берет… Витя Новиков — тоже большой мастак, Роберту ни в чем не уступит… Да, да!

Круглогодично.

Это сильно неправильно думать, что с концом навигации команда временно распадается — ошибка ваша! Неделя-другая пройдет, собираемся. В цирк, в кино, на лыжную прогулку, просто посидеть вместе… Любимый отдых у нас незамысловат… Берем билеты на поезд «Здоровье», покупаем путевки и — привет, Горная Шория! Здесь лыжи, лыжи и лыжи… Что? Здорово, простите, вы от речной жизни отстали, ежели о зимнем судоремонте спрашиваете. Текущий ремонт силами команды делаем во время навигации, остальное — осенняя профилактика, притом с наименьшим объемом работ… Лучший лыжник у нас… А?! Если можно, припоздаю с этим вопросом, то есть с ответом.

Любовь.

В прошлом году сыграли подряд три свадьбы. Николай Асанов, Толя Маслов и Витя Новиков женились. Главный «консультант», конечно, тетя Зоя, правду сказать, вроде посаженого отца — я, собственной персоной. Ну, на свадьбе посиживать да важность на себя напускать — дело пустяшное. После свадьбы самое для души ласковое — ключи от комнаты для молодоженов вручать… Правда ваша! Еще одни ботинки износишь, пока жилье для молодых выбьешь, но в этом деле проявляю железную настойчивость, как Суворов учил, наступление — это победа. Так что все наши молодожены по-человечески устроены.

Книги.

Капитаним не хуже… Виноват! Лучше о нашей судовой библиотеке расскажу. Лет десять назад мы такую штуковину схимичили — это я от обиды так выражаюсь!.. Значит, придумали мы сообща подписываться на журнал «Огонек» с приложением, и все десять лет исправно судовую библиотеку пополняли. А вот теперь остались на бобах! Отказали нам, судовой команде, в подписке, и не будет у нас Стендаля! Обидно! На моей улице продовольственный магазин — так завмаг Стендаля получает. Обидно! Сильно обидно! Но все равно библиотека у нас такая, что книги на культбазе пароходства не берем. Ребята много и серьезно читают.

Своя семья.

По привычке сказалось «своя»… Получается, есть своя семья и судовая семья. Жена Валентина — пролетариат от станка: на электрозаводе работает. Детей двое, сыновья. Юрка второй год в танковых войсках служит, Витька после восьмого класса пошел учиться на фрезеровщика в то самое училище, которое трижды Герой Советского Союза Покрышкин кончил. Нос от гордости в потолок поглядает… А всю свою женатую жизнь я, полусирота, душа в душу с тещей Натальей Осиповной провел. Ха-а-роший человек! Ровно мать мне она, да вот теперь здоровьем слаба стала. Как сама говорит: «А ведь я, Володей, на ноги сяла!» Это значит лежмя лежит, вставать перестала, по хозяйству на шарашится — сильно такую оказию переживает! Главное, что Валентине приходится две упряжки тянуть — работу на заводе и по дому… Сыновья у меня нравные! В мыслях нет — отца на капитанском мостике сменить!.. Да нет, какие могут быть обиды. Жизнь таково идет, поспешает, коррективы свои наводит…

Удобная система.

Самоходное судно типа СТ без приставки — баржи специальной конструкции — по обскому плесу не ходит. Самоходка впереди себя толкает баржу, причем судно берет 700 тонн груза, приставка — тысячу… Вниз по Оби везем, по-речному сказать, несем самый ценный груз: оборудование, трубы, механизмы для нефтяников и газовиков; обратно, вверх по течению, — пиловочник с вашего родного Точурского лесозавода или с Могочинского… Обязательно запишите: плохой пиловочник идет — гнилой да щелястый. Из пакета до четверти брака случается!.. О чем спрашиваете? То есть не спрашиваете, а из своего блокнота цифирь приводите… Ну, ладно, сейчас, как говорится, переведем все на мягкую пахоту, но… Капитаним как все… Хорошо! Больше не буду!

Истина.

Правильно, математически точно, в навигацию прошлого года сделали 41, 5 миллиона тонно-километров. Что это значит? А то, что навигационный план выполнили на сто двадцать процентов. Что это значит, в свою очередь? Например, то, что это — высшее производственное достижение для типа судов СТ с приставкой. За какое время? За все годы работы судов такой конструкции. Вы хотите сказать, что мы поставили рекорд в бассейне реки Оби и в масштабах всего пароходства? Получается, что так оно и есть!.. Что значит сверх плана? Попонятнее растолкую. Выходит, что мы перевезли вниз по течению двадцать железнодорожных составов нефтяного и газового оборудования да двадцать железнодорожных составов пиловочника подняли вверх по течению… Что? А ничего особенного… Будете еще задавать вопросы?

ЖИЗНЬ ПРОЖИТЬ…

Анкетные данные.

Лидия Борисовна Лобзова, год рождения 1933, член КПСС, секретарь групкома, двое сыновей — Владимир и Сергей, доярка совхоза «Октябрьский» Рузского района Московской области.

Несчастье.

Стесняюсь, что лицо обгорелое. Да нет, не на солнце, а на пожаре: наша двухкомнатная избушка за считанные минуты отполыхала. Все погорело: чашки-поварешки, барахлишко разное, бабьи бирюльки. Ой, лишеньки! Свекровь моя Мария Агаповна, женщина деревенская, за десять лет так и не привыкла к газовым горелкам. Чайник поставила, газ открыла, а зажечь забыла — сидит, отдыхает, а я — такое совпадение — как раз с фермы вернулась, но только запах газа не учуяла. Почему? Объясняю: ферма аммиаком пропахла… Зажигаю спичку — батюшки мои! Все вспыхнуло синим пламенем, да и я сама горю. Бросилась искать свекровь, а сын Сережка — еще одно совпадение, что в этот миг домой вернулся — Марию Агаповну на руках несет, мне кричит: «Беги на улицу, катайся по траве!» А тут навстречу муж бежит: «Стой на месте, Лида, не двигайся…» Пожарные машины? Объясняю: вовремя приехали, но квартира, полная газом, успела сгореть… Сидим мы на травке, горюем, народ толпится, а вдруг черная «Волга» подъезжает. Выходят секретарь райкома партии Евгения Николаевна Алова, директор нашего совхоза Юрий Васильевич Михайлов. Поздоровались, порадовались, что мы все живые-здоровые, а потом директор вынимает ключи, протягивает мне: «Новая трехкомнатная квартира со всеми удобствами. Перевозите вещички, если остались…» Вот так и стали мы погорельцами!

Родина.

Родилась на Рязанщине, деревня Норино, это возле деревни Константиново — родины Сергея Александровича Есенина. В школу ходила мимо дома великого земляка. Знаю ли стихи? Объясняю: почти всего Есенина знаю наизусть, смолоду и до сих пор не расстаюсь с его книгами. Вот «Черного человека» трудно читаю — по природе я оптимистка, на мир смотрю глазами утреннего, счастливого ясным солнцем человека… Нет, нет, жизнь не была гладкой! Рядом с нашей деревней есть небольшой мост…

Казенный мост.

Вот так этот небольшой мост называется, и с ним много плохого связано, через него смерть пролегла. Ой, лишеньки! Мне всего восемь лет было, я от страха за мамкину юбку держалась, когда мой родной отец Борис Григорьевич Лобзов, председатель сельсовета, с полупустым вещмешком на второй день войны на фронт ушел. Мама тогда беременна была: трудно поверить, что брат Николай в тот день родился, когда отца убили. Он первым в деревне погиб, его любили, плакать вместе с матерью приходили все односельчане. Что? Объясняю: отца как живого помню, а вот брат Николай его в живых не застал… По Казенному мосту и радость, бывало, приходила. На нем я встретила своего мужа Николая Ивановича, когда он после военной службы возвращался — подводником был. После этого мы поженились, у нас давняя любовь была — с пятого класса. Только Коля на «Камчатке» сидел, а я — отличница — на первой парте… Живем до сих пор хорошо, все у нас одинаковое, похожее: пошли вместе в школу, вместе закончили, в один день вступили в партию… Правильно! Я и партгрупорг, и член обкома КПСС, и депутат сельсовета. Позавчера на соседней ферме мне пришлось целую речь держать…

Правда.

Правду многие не любят, сладкая ложь — бальзам для них, но я душой не покривила. Говорю: «Корова не коза, корова труд любит… Вы план не выполняете, а знаете, почему? Каждая вторая корова недодоена да и хорошо раздоенных мало — ногти у вас наманикюрены, что ли? Ваши коровы не хуже моих, одна порода, а молока на треть меньше дают. Все! Баста! Парторганизация такое безобразие больше терпеть не собирается!» Хмыкали, криво улыбались, но правда, как всегда, пошла на пользу: признали, что корова — это не коза, так мало молока давать не может. Ну, маникюр они себе не делали, но руки носили спокойные, даже равнодушные, а это для доярки не годится. У пианиста, говорят, подушечки пальцев твердые; руки доярки одновременно сильные, даже жесткие, но нежные и чуткие — редкое сочетание, что и говорить! Одним словом, пальцы у доярки особенные, ни на что не похожие… Такие вот дела!

Слава.

Это правда, что в районе я — первая доярка. За год взяла от каждой коровы 5066 килограммов молока, а секрет успеха — никакого секрета. Бывает, попросят меня выступить перед доярками, так я говорю: «Хотите иметь хорошие надои — работайте, работайте и работайте!» Обязательно спросят: «А как надо работать?» Отвечаю: «Добросовестно! Руками и головой…» Так оно и есть! Моя слава — вещь тяжелая. Коровы из года в год меняются, плохих больше, чем хороших, а славу надо поддерживать, она тяжела. Лучше славу вообще не иметь, чем приобрести и потерять. Слава — тяжелая ноша, которую с плеч спускать труднее, чем поднимать… Ой, лишеньки!

Машина.

Имею школьное образование, по нынешним временам этого мало: приходится постоянным чтением наверстывать. Своя библиотека была, но сгорела, районной мы с мужем пользуемся — всегда с кипой книг под мышкой выходим, библиотекарша Екатерина Чибисова говорит: «В порядке исключения разрешаю…» Так вот я о чем! В газетах спорят: будет ли машина умнее человека или не будет? Я за тех, кто сомневается… Машинная дойка — отличное дело, труд доярки облегчился, и в строгих инструкциях сказано, что коров надо раздаивать тоже машиной — дескать, нельзя, чтобы привыкали к человеческим пальцам. Ну, это еще как сказать! Я коров после отела раздаиваю только пальцами… Что? Да, от этого резко повышаются удои — это само собой, но я сама скучаю по ручной дойке. Недельку пальцами не поработаешь, начинает чуткость теряться — вот и беру подойник. Ну скажите, какая машина корову ласковой рукой погладит, промурлычит: «Стой на месте, Думка, стой, хорошая да пригожая!» Корова добрые слова распрекрасно понимает, лишний литр молока отдаст… Вполне возможно, что ласковые слова будут записывать на магнитофон, но чем заменить руки доярки — сильные, ласковые, чуткие и нежные? Вот то-то и оно-то! Есть же приспособление, которое играет на пианино, а есть Евгений Малинин — заслушаешься. Одним словом, пока молоко люди будут получать от коров, пока в деревнях не замолкнет коровий мык, дояркам рано отращивать длинные ногти и делать перламутровый маникюр.

Путевка в здоровье.

Сельский люд хорошо знает, что труд доярки — тяжелый труд, но и с этим надо разобраться, если быть уверенным, что легкого труда не бывает. Вот легкие люди, они есть, они любой труд в безделье превратят, от них как от козла молока. Нет, доярка — это тяжело!.. Ой, лишеньки! Теперь городские люди, сама это видела, поднимаются ни свет ни заря — и давай бегать до седьмого пота, а сами едят мало, калории считают, каждое утро взвешиваются: «Караул, поправилась на четыреста граммов!» Смешно, а понятно: хорошо люди жить стали. Я сама еще помню, как на курортах поправиться, а не похудеть хотели… А это я все к тому говорю, что жизнь моя такая, что полноте и болезням в ней места нету. Ну, во-первых, на работу иду к половине четвертого утра, летом ясное солнце встречаю, зимой — самый лютый холод. Свои полтора километра я трусцой — так это называется? — бежать не тороплюсь, я свежим воздухом неторопливо дышу. В седьмом часу возвращаюсь домой — и спать, то есть досыпать ложусь. Доктора говорят, что сон до обеда — самый здоровый сон, вот я и выдерживаю их рекомендации. Вторая дойка в двенадцать часов дня, самая легкая дойка, вечерняя — в половине девятого. Славный теренкур получается: шесть километров пешком… Вот от этого всего я здорова, двадцать лет к врачам не обращалась, ни дня не болела. Выходит, права медицина, когда советует пораньше вставать, побольше ходить, переносить физические нагрузки… Ваш вопрос поняла. Та болезнь, которой страдают бухгалтера, министры и доярки, у меня, понятно, есть, как без нее обойтись? Радикулит, будь он неладен, время от времени мучает… Ой, лишеньки! Да кто радикулит лечить хорошо умеет, если сами врачи ходят при радикулите?

Нерешенное.

От радикулита прямая дорога на нашу молочнотоварную ферму. Машинная дойка есть, а где механизированная раздача кормов? «Скоро будет!» — отвечают в дирекции, но я эти слова сто лет слышу. Понимаете, скоро БАМ закончат строить, а у нас велосипед придумать не могут… В этом моя вина есть, отрицать не следует. Я — член обкома партии, мне бы надо не призывать, а требовать, не ставить вопрос, как говорится, а народ мобилизовывать на важное дело. Короче, меньше балаболить, больше дирекцию штурмовать. Давно была бы механизация… О технике надо отдельно говорить. Делать мы умеем все, первыми в мире земной спутник в космос послали, атомные ледоколы на Северный полюс прогуливаются, а вот сельхозтехника у нас какая-то безалаберная, некрасивая, скоропортящаяся. Посмотрите на отечественные автомобили: удобно, ярко, мягко, а поставьте рядом сеялку или даже комбайн. Покраска унылая, всюду какие-то винты да болты торчат, ременные передачи — ну все на честном слове держится!.. Да, раскритиковалась я, в раж вошла, но из песни слова не выкинешь. Себе самой даю слово: добиться механизации подачи кормов. Достучаться, дожать, взять измором!

Сыновья.

Двое их у меня. Старший Владимир сейчас армейский срок дослуживает, как говорится, баранку крутит. Я его с нетерпением жду и… со страхом. Володька, он упрямый, загадочный, никогда не знаешь, на какой он автомобиль сядет и куда эту машину повернет. Страшусь: останется в большом городе! Конечно, там везде асфальт, деревья подстригают, словно пуделей, мюзик-холлы, машина, возможно, попадет легковая, сиденья на поролоне — не сеялка!.. Угу! Родителям всегда хочется, чтобы дети их дорожкой шли да и рядом жили, под материнским приглядом. Нет, беспокоит меня первенец Володька, уж чего я для него и не делала, а он… Ой, лишеньки! Как останется в большом городе?!. Второго сына Сергеем зовут, ему восемнадцать исполнилось, мы с мужем от счастья млели, когда он сам выбрал сельскохозяйственное производственно-техническое училище и стал трактористом. Хорошо вроде все, даже отлично, но скоро Сергей тоже в армию пойдет, скоро уедет служить, как Володя, в большой город, и у меня сердце опять заходиться от страха будет. Как и второй останется в большом городе?!. Да, жизнь прожить — не поле перейти…

Талант.

Вы этот вопрос второй раз задаете, первый раз я его нарочно мимо ушей пропустила, но теперь отвечать придется. Есть ли особый, «доярочный» талант? Никогда об этом не думала… Токари, каменщики, слесари, учителя и врачи, говорят, бывают талантливыми, так, наверное, и доярки могут быть такими же, только бы я слово «талантливые» заменила бы словом попроще. Способные, одаренные, даровитые и так далее. Такие люди в каждом деле бывают — это счастливые люди, которые своей одаренностью свою жизнь в праздник превратили. Работа в охотку — это большая радость… Забавную вещь скажу: вот коровы бывают талантливыми или способными, только их одаренность надо увидеть и понять. Могу привести пример. У другой доярки корова была, прозвище — Беглянка. По имени ясно, что крепким орешком была эта корова: рога в разные стороны смотрят, глаза — дьяволиные, на месте пяти минут постоять не может, убегает. Чертовка! Но талантливая была — без очков заметно, хотя так мало молока давала, что Беглянку к выбраковке готовили. Долго я за ней наблюдала, пока не поняла: одаренная. Ну и раздоила ее, более тридцати литров. Слушайте, не пишите о моих якобы талантах. Старательная, не ленивая, ласковая с коровами — вот это еще терпимо…

Тальянка.

Говорила уже, что мы с мужем серьезную музыку любим, пластинки покупаем, но… Боюсь и говорить-то! Век транзисторов, мой Сережка джазы изо всех уголков мира ловит, а я — смеяться не будете? Ой, лишеньки! Мне временами наша рязанская тальянка снится. Проснусь — в ушах звучит. «Страдания» или «Расцветали яблони и груши»… Сердце так и обольет сладкая тоска… Да, это правильно говорят, что в молодости все ярче и острее воспринимается. Черемуха пахнет гуще, небо голубее, звезд над головой больше… Давно я не слышала тальянку или простую гармонь, давно не плясала под «Цыганочку», а вернуться в молодость, ох, как хочется. Неужели он совсем выродился — первый парень на деревне с ремнем тальянки через плечо… «Через рощи шумные и поля зеленые вышел в степь донецкую парень молодой…»

Горячие денечки.

Да, у меня времени сейчас обидно мало. Коровы на подножном корму да на свежем еще сене помногу молока накапливают — продоить надо как следует. А тут еще новоселье, надо новую трехкомнатную квартиру осваивать. Ведь погорельцы мы, погорельцы! Так что я побегу — простите, если невпопад на вопросы отвечала… Погорельцы! Надо… Я ведь говорила: жизнь прожить — не поле перейти!

ЗАКРОЙЩИК ИЗ КАЛУГИ

Анкетные данные.

Дмитрий Андреевич Никоренков, профессия: закройщик-модельер высшей квалификации, год рождения 1929, член КПСС, жена Анна Павловна — швея, сын Павел — десятиклассник.

Грамота.

Читать я научился еще до школы; старшие братья Костя и Андрей сядут за уроки — меня от них на буксире не оттащишь. Отец мой, Андрей Никитович, человеком был веселым, однажды подзывает к себе, нарочно хмурится и говорит: «Прочтешь название вот этой книги, поверю, что грамотный». Гляжу: вот так книга! Форматом больше букваря раз в пять, а название — буквы золотом отливают. Старательно читаю: «Полный Академический курс кройки военного платья Вспомогательного общества Санкт-Петербургских закройщиков. Координантная система». Отец от радости меня на стол посадил и на весь дом закричал: «Димка-то у нас грамотеем заделался!» А потом вдруг серьезно спрашивает: «Читать научился, а прочитанное понимаешь?» Я отвечаю: «Эта книга у тебя потому, что ты давно-давно был лейб-гвардии Волынского полка Его величества закройщиком… Я, папа, по другим книгам сразу отличу мундир драгуна от мундира улана». Отец словно своим ушам не верит, берет еще несколько книг: «Это что?» Я отвечаю: «Мундир юнкера». — «А это?» — «Кирасира…» И отец поднимает такой радостный шум, что сбегается весь дом. «Вот кто меня заменит! — восторженно сообщает всей семье отец. — Вот в чьи руки свое дело передам. А я уж думал, что оборвется род закройщиков Никоренковых!»

Разные.

Отец не зря беспокоился: два старших моих брата и сестра по другой линии пошли. Константин смолоду землю пахал, никакой другой работы не признавал, брат Андрей сделался навечно военным моряком, а сестра Анна стала медиком — вот какие мы разные, хотя внешностью на отца здорово похожи. Одним словом, отцовскую специальность признал только я и даже летчиком, как мечтали все ребятишки нашей улицы, не хотел быть, и прозвали меня, конечно, закройщиком из Торжка — под таким названием в те годы демонстрировалась популярная кинокомедия. Забылось теперь, обижался я или не обижался на дразнилок, но хорошо помню, с чего отец своему делу учить стал. Внимательно посмотрел на меня и спросил: «Любишь красивых людей?» Я отвечаю: «Люблю!» — «Вот и прекрасно, сын! Нет человека, которого бы хороший костюм красивым не сделал, и, значит, красота вот на этом непокрашенном столе начинается, да еще с таких простых вещей, как сантиметровая лента, тонкий мелок и картонный шаблон. Этим вещам, может быть, более тысячи лет, ничего в закройном деле за длинные века не прибавилось и не убавилось, но ведь и художники тоже за тысячелетие ничего иного, кроме холста, кисти и масляной краски, не изобрели…» Вот с этих слов и началась моя учеба, и так я усердно взялся за дело, что к двенадцати годам мог сделать простейший крой, чего другие ученики отца и к восемнадцати годам не осваивали. «Талант у тебя, Димка, талант, — радостно говорил отец. — Если дело и дальше так пойдет…» Лучше бы он в будущее не заглядывал — началась война!

Война!

Что сказать о войне? Страшнее войны ничего не бывает, а мне, двенадцатилетнему, довелось увидеть такое, чего человеческий разум и представить не мог… Когда первая фашистская бомба упала на нашу землю, я в пятом классе учился, сидел за одной партой с Аней Морозовой — своей первой школьной любовью, такой любовью, когда и пальцем друг к другу прикоснуться боятся. И вот незнакомый еще крик «Воздух!», всем классом бросаемся в бомбоубежище, в темноте теряем друг друга, начинается жестокая бомбежка, а когда ад кончается, видим, что часть бомбоубежища не выдержала бомбового удара и Аня Морозова… Когда откопали ее, мертва была — задохнулась! Вот этого никогда, никогда не забуду… А когда немцы нашу станцию Бобынино заняли — они всего три месяца продержались, — немецкий комендант прослышал, что мой отец — закройщик высшего класса, и решил себе новый мундир сшить. Так вот меня в погреб посадили, чтобы я на немца не набросился. Такая ненависть во мне, мальчишке, клокотала… Нет, не сшил отец немцу мундира. Отец хитрый выход придумал. Как только немец вошел в дом, отец снял искусственные зубы, стал шепелявить так, что ничего не поймешь, а сам чешется, словно… Так оно и случилось: немец закричал «фоши» и смылся из дома. Смешно, конечно, но я не смеялся: одна мечта была — достать пистолет…

Первый костюм.

Его никогда не забуду: первый костюм, скроенный моими руками, был необычным, как и то время. Кончилась война, и вот как-то к нам заглядывает рыжеусый капитан, незнакомый и, значит, не бобынский, пришлый. Поздоровался, на отца бросил взгляд и огорченно говорит: «Значит, не носить мне хорошего штатского костюма! Жаль, что вы так расхворались!» И уж делает шаг к дверям, как отец больным голосом останавливает: «Будет вам костюм, капитан, — и на меня пальцем показывает и сквозь боль улыбается. — Не робейте, товарищ капитан! Мал золотник, да дорог!» А у меня руки и ноги дрожат от страху: шуточное ли дело шить штатский костюм на боевого офицера? И отец ничем помочь не может — его в кровать злой радикулит уложил… Обмерил я капитана — богатырь! И от этого почему-то сразу успокоился: крупные по комплекции люди злыми не бывают. Кроме того, вижу, что и капитан за меня переживает, все старается помочь советами, а я только об одном просил, чтобы клиент две примерки выдержал. «Хоть три!» — браво ответил капитан, подмигнул мне и ушел, а я один на один с куском шевиота остался — тогда шевиотовые костюмы были в моде. Короче говоря, сшил я капитану костюм с третьей примерки, старался так, словно молочные реки с кисельными берегами получал за работу, но плату получил еще более дорогую, щедрую. Надел капитан новый костюм, минуты две разглядывал себя в зеркале, потом тихо говорит: «Вот сейчас я окончательно понял, что кончилась война!» Затем взял мои руки в свои, словно железными клещами ухватил, и говорит громко, чтобы мой отец слышал: «А ведь у тебя, малец, руки золотые!» Я действительно выглядел мальцом в свои шестнадцать лет — война, голод, смерть… Это теперь на пятнадцатом году жизни мой Пашка отца на полголовы перерос…

Будни.

Слово «будни» откровенно не люблю, даже если они «трудовые». Что-то серенькое, неопределенное, скучноватое стоит за этими словами, хотя в обычной жизни все выдающееся, прекрасное, умное в будние дни и рождается. Одним словом, не отношусь к тем людям, которые праздники на всю жизнь запоминают, а что делал позавчера на работе, не помнят. В моей жизни не было буден, нет их сейчас и, надеюсь, в старости не будет. Присказку «Весь век учись, а дураком помрешь!» всегда почему-то шутливо произносят, а ведь это суровая правда. Я вот с двенадцати лет учусь, но не было года, чтобы сам себя неумехой не назвал: ремесло закройщика сродни искусству, а в искусстве нет предела для совершенствования. Отец мне прямо сказал: «Был ты у меня учеником, потом работали мы на равных, а теперь ты меня превзошел, так смотри-ка, сын, по сторонам, чтобы не оказаться в хвосте у дела. Проглядишь — жизнь к тебе спиной повернется!» И вот я начал учиться, себя не жалел на учебу, от знающего больше меня человека — на буксире не оттянешь, как от старших братьев, когда читать учился. Понятно, что среди специальных книг жил, изучил фасоны всех стран, а что касается русской одежды — большим знатоком сделался. Но жизнь моя могла бы совсем по-другому сложиться, если бы не встретился с Евгением Григорьевичем Хуриным — человеком замечательным.

Учитель.

Мы с Евгением Григорьевичем встретились в городе Риге, таком красивом, что взгляд отвести трудно, и от этого, наверное, моя годовая учеба у Евгения Григорьевича была наполнена особым смыслом и особой красотой. Прекрасным учителем был мой отец, многому я научился у Ивана Ивановича Бикарева, закройщика московского ателье № 55, но высшему пилотажу я научился у Евгения Григорьевича. Он за основу брал две вещи: ни единой ошибки в конструкции и никакого утюга!.. Да, вижу: слова «никакого утюга» на вас впечатление не произвели.

Утюг.

Он в руках закройщика может одинаково успешно служить и добру и злу. Непросвещенному человеку просто трудно понять, какие дефекты в конструкции костюма простым портновским утюгом можно скрыть от заказчика. Один рукав короче другого — я его утюжкой удлиню, плечи перекошены — так заглажу, что комар носа не подточит, а для заказчика это катастрофа. Поносит он такой костюм недельку-другую да еще и под дождик попадет — пиджак хоть на огородное пугало надевай!.. Таких бандитов с утюгом в руках Евгений Григорьевич с презрением называл «мерзопакостниками», за людей не считал и мне свое отношение к бракоделам передал: «Преступление мерзопакостников к столу закройщика допускать!» Теперь это и мое убеждение твердое и окончательное…

Признание.

Целый год я проработал под руководством Евгения Григорьевича, как и всегда, себя в учении не щадил и успокоился только тогда, когда сам Евгений Григорьевич сказал: «А вот теперь, Дмитрий Андреевич, мне больше вас учить нечему — так основательно вы меня, как говорится, выпотрошили! Такого старательного ученика у меня еще никогда не было…» И мне присвоили официальное звание закройщика-модельера высшей квалификации. На титулы я падок не был, а вот признанию обрадовался — моя работа была расценена как мастерство на уровне мировых стандартов. А самая главная радость заключалась в том, что после хуринской школы я уже не мог работать по стандарту, в любую работу новое вкладывал, и потому-то и не стало у меня в жизни буден: началось творчество, а оно всегда — праздник. Короче, веселым и жадным на работу вернулся я в Калугу, которая к тому времени родной стала.

Ненависть.

Такое сильное слово я нарочно употребил, не оговорился, так как есть два типа закройщиков, по которым иногда судят о всех закройщиках, и плохо судят. Вот как выглядят два этих отвратительных типа… Первый из них — непроницаемый. Вы открываете двери, произносите вежливо «Здравствуйте!», вам не отвечают, делают вид, что не заметили да и вряд ли заметят. Это вы и попали к непроницаемому. Лицо у него ничего не выражает, глаза пустые, одним словом, он такой, каким бывает в старинных романах графский швейцар, и вы, сами не зная от чего, робеете — этого непроницаемый и добивается. Как только он, сурово глядя в окно, заявляет, что ничего для вас сделать не может (большая очередь, нет нужного материала, пуговиц даже нет), как вы, еще более оробевший, невольно произносите: «Я в долгу не останусь!» Однако и после этого не ждите ни улыбки, ни доброго слова. Непроницаемый с вас так мерку снимет, словно вы не человек, а манекен, и «на лапу» так же возьмет — с пустыми глазами… Второй гнусный тип — это закройщик лебезящий. Этот заказчика атакует с других позиций, даже разыгрывает целое театральное представление. «Ах, присаживайтесь, товарищ, ах, как вам повезло: только что получили самый модный материал, ах, конечно, сделаем досрочно, ах, какая у вас прекрасная фигура» — и это продолжается до тех пор, пока вы от доброй разнеженности не произносите те же слова: «Я в долгу не останусь!» Я не просто ненавижу этих хапуг, я от имени честных закройщиков, которым они репутацию портят, их ненавижу — потому и описал этих жучков так подробно. Может быть, и читатели кое-что себе на ум намотают?

Третий враг.

Двух врагов заказчика я назвал, а вот о третьем даже догадаться трудно — такой коварный враг. Кто? А сам заказчик! Забавно видеть и понимать, как люди ошибаются в самооценке. Приходит стройный молодой чело век, показывает модель в журнале: «Хочу именно такой костюм». Смотрю на него серьезно, а внутренне улыбаюсь: «Это же стариковский костюм. Зачем раньше времени себя старить?» А вслух осторожно говорю: «Может быть, другие модели посмотрите!» Сердится: «Другого костюма мне не надо!» И начинается борьба, семь потов с тебя сойдет, пока докажешь заказчику, что ему нужен только и только полуспортивный костюм… Не думайте, что я рассказываю об исключительном случае — каждый второй заказчик не знает, что ему надо, ничего слышать не хочет, еще и удивляется: «А вам разве не все равно, какой я костюм заказываю?» Такое слышать обидно, так как тебе отказывают в праве на творчество. Шить костюмы-близнецы не фокус, а вот так работать, чтобы каждый костюм наособицу, — радость… Я на самой людной улице, в толпе сработанный мною костюм на человеке узнаю. А все потому, что победил в схватке с заказчиком — сшил то, что ему надо. Что касается моды…

Моды.

Нет у заказчика лучшего способа себя изуродовать, чем слепо последовать моде. Видели низкорослых полных мужчин в широченных брюках? Встречали очень полных женщин в брючных костюмах? Некрасиво, нелепо, смешно! Мода — это палка о двух концах, если рассматривать ее не как направление, а как непреложный закон. Вот маленькая деталь — лацкан пиджака. Стали его шить укороченным, и вот выяснилось, что не всем мужчинам идет такой лацкан, а иным — противопоказан. Модой надо умело пользоваться, так, чтобы мода человеку служила, а не он — моде. Вот и надо слушать закройщика, он дело говорит, когда советует вам от двубортного пиджака отказаться…

Фокусы-покусы.

Правду скажу: привык к тому, что меня начальство хвалит, и на ваш вопрос: «Могу ли сшить костюм на глаз, без сантиметровой ленты?» — отвечу положительно. Людей одинаковых не бывает: вот у вас фигура корпулентная — с животиком, а у другого — долифоморфная, то есть руки и ноги длинные, а туловище короткое, а у третьего… Одним словом, есть у опытных закройщиков умение на глаз телосложение заказчика определить, мы и с анатомией знакомы, но кому нужны эти фокусы-покусы? Не цирк! Костюм надо шить не на фигуру, а на человеческий тип заказчика — вплоть до цвета глаз и волос. Повторяю: фокусы-покусы не люблю, хотя на глаз сшить костюм — заманчивая вещь для молодых закройщиков. Но эта болезнь с годами проходит…

Обида.

Знаете, конечно, что в старину говорили не сшить пальто или костюм, а построить… Построить! Лестное это слово для закройщика, тем более что оно и точное. Швея, которая по моим выкройкам работает, — вот она шьет костюм, а я его строю… Может быть, слишком высоко заношусь, но чувствую себя сродни архитектору. Он город в красоту одевает, я — человека. И вот такая обида. Архитекторы в союз объединились, в Москве есть Дом архитектора, а закройщики… Если вы помните, даже в Санкт-Петербурге было Вспомогательное общество закройщиков… Вот такое положение.

Дела партийные.

Кто был в Калуге, тот Дом быта обязательно заметил — современное, крупное, красивое здание. И очень удобное, к слову сказать, так как в нем все службы быта сосредоточены. Это не только для клиентов удобно, но и для партийной работы. Восемнадцать коммунистов в нашей организации, меня секретарем избрали — ответственность огромная, но и отдача большая: организация у нас крепкая. Аспектов партийной работы, как говорится, много, но главное направление — высококачественная работа. И в этом мы заняли жесткую позицию. Брак, халтура — любой коммунист, находящийся поблизости, хватает бракодела за руку: «Стоп! Так дело не пойдет!» Если предупреждения мало, есть открытое партийное собрание, которого бракоделы как огня боятся. Да, восемнадцать коммунистов — это большая сила, если работают дружно, сплоченно, согласно. У нас дело так и обстоит — не зря Калужский Дом быта считается одним из лучших в Российской Федерации.

Друзья.

Речь пойдет о немецких товарищах, которых в ГДР у нас много. Обмениваемся опытом с коллективами швейных фабрик в Зонненберге и Майнингене: то они к нам едут, то мы к ним, то они нас учат, то мы, и кажется, давно бы должны работать одинаково хорошо, но мы, как это ни печально, до сих пор отстаем по обидным мелочам. У немецких товарищей фурнитура лучше — нитки, крючки, застежки, пуговицы. Я подружился с закройщиком-модельером Гансом Юргеном Хольцингером, часто переписываемся с ним, так вот Ганс пишет: «Странно, что космос вы освоили, а хорошую пуговицу сделать не можете!» Действительно, странно…

Сын.

На нем, моем единственном сыне Павле, кажется, и кончится династия закройщиков Никоренковых. Хочет стать кинооператором — обычное теперь стремление. А как же! На каждом шагу кинотеатр, в каждом доме — телевизор. Поневоле другой жизни вокруг себя не видишь… А Павел еще и философствует. «В будущем, — говорит, — закройщиков не будет, в будущем — машины с программным управлением…» Мелко пашет мой сынок! Машина есть машина, а закройщик с сантиметровой лентой на шее — это искусство, и жить этому искусству долго, как всякому искусству!

СЕРЖАНТ МИЛИЦИИ

Анкетные данные.

Алексеенко Михаил Кондратьевич; год рождения 1950; место рождения — Сумская область, село Слобода; место работы — подразделение ГАИ г. Таллина; должность — инспектор дорожного надзора; член ВЛКСМ; холост.

Знакомство.

Здравствуйте! Сержант Алексеенко… Спасибо! Прежде чем сесть и начать беседу, разрешите переставить машину. Я думал, что меня пригласили, как обычно, на минутку, чтобы познакомить с очередным заданием, а оказывается… Машину надо поставить в тень, солнце здорово выжигает краску… Хотите начать прямо с выезда на участок, чтобы своими глазами посмотреть, как работает «автоинспекция на колесах»? У вас есть на это разрешение командира?

Отлично, моя машина в вашем распоряжении!.. Вот он, мой цветной конь! Желтое, синее — мне этот подбор цветов нравится, но, как говорится, на вкус, на цвет товарищей нет… Машина оборудована рацией, мы будем в курсе всех дорожных происшествий в городе, наши позывные «Акация-23»… Разрешите спросить… Вы нарочно выбрали такое время? Какое? А когда на улицах предельно интенсивное движение, часы «пик». Хорошо!

Днем.

После этого светофора мы выезжаем на проспект Карла Маркса, движемся по направлению к дороге номер семнадцать… Рация молчит, мне остается только одно: поглядывать по сторонам, очень внимательно поглядывать, да не забывать об исправности светофоров; лампочка может перегореть, реле отказать, мало ли что бывает: техника — штука сложная… Секундочку! (Начинает работать рация: «Акация-23, Акация-23, внимание, Акация-23, по Пярнскому шоссе, седьмой километр, мотоцикл столкнулся с „Запорожцем“… Акация-23, прием!») Ну, вот вам — первая ласточка! Мчимся на место происшествия, но мчимся осторожно — не делая нарушений, никому не мешая, не вызывая паники… Посмотрите направо: машина «Запорожец», наискосок — мотоцикл, а в коляске… Маленькая девочка!

Не произошло ли несчастья? Пойдете за мной?.. Инспектор дорожного надзора Алексеенко, прошу водителей предъявить документы — права, технические паспорта. Семен Иванович Бекетов, а машина принадлежит Иоханнесу Вольдемаровичу Содлатыну. Водите по доверенности… Так! Расскажите, как произошло столкновение…

— Товарищ инспектор, я ехал по шоссе, прежде чем сделать левый поворот, пропустил грузовик, а тут… Выскакивает этот мотоциклист, черт бы его побрал… Простите, ругаться больше не буду, но я ни в чем не виноват, ну, абсолютно ни в чем не виноват… Скорость движения? Сорок — пятьдесят километров… Проверите? Пожалуйста!

— Гражданина Бекетова прошу отойти к своему автомобилю, а вас, гражданин водитель мотоцикла, рассказать, как было дело…

— Я ничего интересного не имею сказать, этот гражданин все говорит неправда, он грузовик не пропускал, он имел большой скорость, когда делал левый поворот, а моя дочка Альви очень и очень перепугалась… Нет, слава богу, Альви не имеет травма, она только очень перепугалась…

— Так! Отлично! Водитель мотоцикла, вы тоже вернитесь к своей машине. Прошу подойти свидетелей… Слушаю! Так! Так! Так! Спасибо! Свидетели свободны… Я сказал: свидетели свободны, прошу разойтись, мне надо измерить тормозной путь и осмотреть место происшествия… Так! Отлично! Хорошо!.. Гражданин Бекетов Семен Иванович, подойдите ко мне. Вы допустили превышение скорости, создали аварийное положение, тормоза у вашей машины плохо отрегулированы… Ваши документы я оставляю у себя, прошу вас завтра прибыть вот по этому адресу, машину немедленно поставьте на стоянку. Проверю! Да, ремонт мотоцикла будет произведен за ваш счет!.. Альви, ты очень перепугалась? Уже ничего, ты уже смеешься — молодец! Водитель мотоцикла может продолжать движение, но соблюдать особенную осторожность… Еще раз спрашиваю: вы способны сесть за руль мотоцикла? Способны… А может быть, если не очень торопитесь, полчасика передохнете?.. Посидите, покурите, поиграйте с Альви… Лучше, если бы полчасика отдохнули… Договорились? Отлично!

Снова работа.

Инспектор дорожного надзора Алексеенко… Ваши права! Груздев Виктор Сергеевич, город Москва, Краснопресненское отделение ГАИ… У вас очень молодые права, им едва исполнилось три месяца, ехали вы аккуратно, даже слишком аккуратно, но вот на перекрестке забыли включить указатель поворота — после этого я и решил окончательно, что или у вас молодые права, или вы… Простите, но так осторожно, как вы, ездят не только молодые водители, но и подвыпившие люди… Вы абсолютно трезвы, никаких намеков я не делаю, но хотелось бы, чтобы вы не забывали включать указатель поворота — много происшествий бывает на этой почве. Осознаете свою ошибку? Хорошо… Пожалуйста, приложите максимум внимания. В Таллине много узких улиц, сотни перекрестков, интенсивное пешеходное движение — будьте внимательны, очень внимательны… Ах, вы уже покидаете наш город? Он вам понравился? Спасибо от всех жителей Таллина! Спасибо! Мне город тоже здорово нравится… Если вам в городе уже нечего смотреть, если вы возвращаетесь, то выгоднее ехать так… По проспекту Карла Маркса вы едете прямо, у мигающего желтого светофора поворачиваете направо, это улица Кингисеппа, по ней добираетесь до автовокзала — его вы увидете издалека, — метров через шестьсот после автовокзала выедете на улицу с трамвайными путями, это уже будет Карбовское шоссе; по нему вы движетесь до кольца, и, если вы сделаете полный разворот по кольцу, откроется Ленинградское шоссе… Не стоит благодарности! Счастливого пути! Привет столице!.. Кстати, до улицы Кингисеппа я вас провожу — следуйте за мной… Да не забывайте про указатель поворотов.

Ночь.

Многие ребята удивляются, что я люблю работать по ночам… Конечно, все мы молоды, всем ночью спать хочется; иногда едешь по городу, кругом тишина, дорога отличная — не качнет, не подбросит, — и вот так спать захочется, что хоть распорки под веки ставь… Да, конечно, бывает и так, что рация всю ночь молчит, никаких происшествий не случается, а ты, как челнок, туда-сюда, сюда-туда. Полгорода исколесишь, сотни две километров накрутишь, а происшествий нет… Вот и скука берет, спать хочется, а настроение — хорошее! Для меня праздник, если дежурство без происшествия обойдется, если на линии ничего не случится. Честное слово, не нравится мне «прокалывать дырки», отнимать права, отдавать под суд, делать выговоры и читать нотации… Конечно, все это приходится делать, но настроение от этого дрянное, на мир бы не смотрел, когда приходится пожилому заслуженному человеку вместо «товарищ» говорить «гражданин» и вести его в ГАИ! Неприятно! Брр! А приходится, приходится… Секундочку! Накликал происшествие!.. Смотрите: едет серединой шоссе, габаритные огни не включены… Вы, пожалуйста, посидите в машине, это дело пустяковое. Водителя я знаю — пожилой человек, профессор, рассеян так, что вечно правила нарушает… Бегу!.. Долго я отсутствовал? Десять минут! Простите!.. Это профессор все десять минут извинялся, умолял оштрафовать, но я с ним по-своему обхожусь… Теперь видите: хорошо поехал!.. А «Волга» у него — картинка. Совсем новенькая, внутри краской еще пахнет, ни один болтик не скрипнет… Машины? Люблю я машины — есть такой грех… Неравнодушен я к автомобилям, хотя и понимаю, что автомобиль не такая вещь, к которой следует прибавлять слово «люблю», но вот… Молчит рация, ничего не происходит — вот она и молчит… Можно остановиться, выйти из машины, открыть дверцу, чтобы слышать позывные… Приятно, наверное, покурить на свежем воздухе, на теплой траве, под яркими звездами… Я пробовал курить, не понравилось — так и не привык, а когда другие курят — красиво. Мужчине сигарета что-то такое придает, что трудно объяснить. Тихо-то как! Это порт шумит, море… Тихонечко шумит, мягко, ласково, словно шепчет что-то… Пароход? Нет, маленький, буксирный, наверное… Вам все-таки хочется знать, почему я люблю машины? Почему, а?

Автомобили.

Я автомобили, может быть, оттого люблю, что трудовую жизнь — она у меня пока коротка — начинал шофером… Как положено, окончил курсы, получил автомобиль ЗИЛ-130, начал ездить… Машина новенькая, забот мне доставляла мало, но вот однажды случилась беда — на повороте скорость не рассчитал, в кривую не вписался и ударился о металлическую высоковольтную опору. Тормозил я резко, удар этим был ослаблен, но все равно с опорой «поцеловался»… Вышел я из кабины весь потный, сел на обочину и почувствовал, что… плакать хочется… А как не заплачешь, если на моем новеньком ЗИЛе, на голубом зеркальном лаке такая вмятина и царапина — смотреть страшно… Автомобиль как-то весь перекосился, колеса свернуты, фары опущены. Одним словом, гляжу, у машины такой вид, словно она меня удивленно спрашивает: «Что же ты со мной сделал, а?» Вот беда-то… Чем больше я гляжу на машину, тем горше становится, словно она меня, как живое существо, корит: «За что же ты меня так, а? Я ли тебе не служила верой и правдой, я ли не возила тебя, я ли в жару и мороз тебя не берегла… Чего же ты, парень, а? Колеса набок свернуты — жалко, фары-глаза от удара ослепли, вмятина и царапина похожи на рану…» Да! Что я, на самом деле, с автомобилем сделал? Не было разве такого, что на крутом подъеме, с тяжелым грузом, когда кажется, что не хватит у мотора сил, шептал я машине: «Давай, давай, голубушка, давай, давай, милая, совсем мало осталось! Ну давай, давай!» И разве не было такого, что работаю шлангом и шепчу машине: «Вот мы и чистые стали, вот и блестим на все сто двадцать процентов! Нравится? То-то же!» Все мои «разговоры» с машиной вспомнились, и ничего в этом нет странного, так как не найдете вы шофера, который бы с автомобилем не толковал один на один. Ведь шоферское дело требует, чтобы ты с машиной наедине каждый день не меньше семи часов проводил, а на деле получается не семь, а десять, и редкий человек полсуток молчать способен… А машина! Она тебя везет, она тебе на хлеб-масло зарабатывает, она то хорошо себя ведет, то плохо — как с ней не поговорить?..

Машина тебе служит, ты — машине: гайку подвернуть, узлы смазать, то, се проверить, доглядеть, предупредить… Одним словом, сложно это — отношения живого человека с бездушной машиной!.. Я сижу, значит, на обочине, машина у меня, значит, с опорой «поцеловалась» так, что… плакать хочется!.. В этот день, пожалуй, впервые я и понял, что люблю автомобили, что — простите за хвастовство — из меня со временем настоящий водитель выйдет… Вмятина и царапина на голубом лаке — пустяки, если со стороны глядеть, а если с обочины дороги да с водительскими правами в кармане — несчастье!.. И может быть, именно в тот день, когда «поцеловался» с металлической опорой, во мне и родился автоинспектор… С тех пор много времени прошло, таких я дорожных происшествий насмотрелся, что трудно словами передать, но до сих пор на покалеченный автомобиль равнодушно смотреть не могу… Что? Ну, знаете ли! О врачах тоже говорят, что они со временем привыкают к смерти; врачи это отрицают и правильно делают, так как к смерти равнодушным быть нельзя… Не знаю я такого автоинспектора, который бы на дорожное происшествие со смертельным исходом с равнодушными глазами поехал, нет такого человека, который бы не почувствовал ужаса, когда среди искореженного металла… Давайте не будем об этом! Ночь длинная, бог знает, что еще случиться может, а суевериями страдают не только летчики и моряки… Нет, люблю я машины, всей душой хочу, чтобы не было с ними происшествий, чтобы не сидели на обочине водители и не испытывали желания плакать, глядя на вмятину и царапину на голубом лаке…

Усы.

Да, точно вы заметили: когда волнуюсь, усы тереблю. Они у меня еще новенькие, я к усам только привыкаю, хотя без усов… С ними забавная история произошла. Отпустил я усы, поносил немножко, думаю: дай-ка пойду к фотографу, при усах запечатлеюсь и фотографию родителям пошлю… Они у меня хорошие! Мать Мария Евтуховна — домохозяйка, всю жизнь семье отдала, всех нас вынянчила и вырастила. Отца у меня Кондратом Остаповичем зовут, он плотником работает, и, говорят, неплохо работает, если треть домов в деревне его топор знает… Ну, шагаю в субботу к фотографу, улыбку по его заказу выстраиваю и, как загадывал, посылаю фотографию домой. Одно письмо получаю из дома, второе, третье, четвертое — нет в них ни слова об усах, словно я их и не отпускал. В чем дело, думаю, неужели мои старики так слабы глазами стали, что и сыновних усов не приметили, а потом получаю письмо от сестренки Галки, и она мне в нем осторожненько намекает, что не понравились мои усы родителям… Я, конечно, не обиделся, поулыбался только, а потом все-таки в письме спрашиваю: «Мама и папа, почему вам мои усы не нравятся?» Ответ на это письмо я получил неделю назад, до сих пор ношу в кармане, если хотите, фонариком подсвечу и прочту… «Дорогой, родной наш сынок Миша, здравствуй! Миша, сразу сообщаем тебе, что все мы живы-здоровы, что у нас все в порядке. Сегодня получили от тебя письмо, которое ты писал четвертого числа, и сразу даем ответ. Миша, из твоего письма мы поняли, что ты…» Это я пропущу, здесь они меня хвалят, а вот дальше… «Миша, ты пишешь, что нам не нравятся твои усы. Миша, не в том дело, что не нравятся, но с усами ты показываешься старшим, пожилым парнем, а ты ведь еще молодой, походи без усов, они тебе еще надоедят, ведь к этому ты подходишь, годы идут. Вот как женишься, тогда дело другое, можешь усы заводить…» На этом месте почерк матери кончается, отцовская рука дальше идет… «Миша, поскольку ты хорошо знаешь своих родителей, что у нас с матерью всегда хорошо и дружно и мы всегда пишем тебе вместе, то я тоже насчет усов такое мнение имею, что рано еще усы носить. Вот женишься, тогда носи на здоровье…» Ну, и так далее. Вот какая история с усами вытанцовывалась… Ребята до сих пор проходу не дают: «Женись или пошли брить усы!»

Любовь.

Вот так это было, если с самого начала рассказывать, а если с начала не рассказывать, то и говорить не о чем, но вот что интересно — откуда вы знаете об этой истории? Земля слухами полнится?.. Нет, не обижаюсь я на ребят, если они вам об этом рассказали, — они от чистого сердца, они за меня переживают, без них мне трудно было бы… Один в кино не пойдешь и вот часто слышишь: «Михась, хватит возле окна сидеть, пошли прогуляемся!» То один, то другой, то третий… Так вот как это было, если с самого начала рассказывать… Написал я как-то очередное письмо родителям, в нем справку посылал — не помню уж, для какой надобности, — и поэтому письмо не в ящик бросил, а зашел в почтовое отделение, чтобы заказным отправить. Стою в очереди, жду, к окошечку в стекле приближаюсь. Сидит за ним девушка — темноволосая такая, ловкая, быстрая, — письма принимает, марки наклеивает, штампы ставит. Смотрю я на нее, пока очередь движется и ничего особенного не замечаю. Красивая — так красивых девушек теперь много, ловкая — и таких немало, вежливо улыбается — так и такие встречаются, как говорится, в сфере обслуживания. Одним словом, девушка как девушка; таких я, может быть, сто раз встречал, но вот подходит моя очередь, я конверт в окошечко протягиваю, она его у меня принимает и, естественно, на меня смотрит… Вот здесь-то такое происходит, что я тогда не понял, и до сих пор не понимаю, и никогда, наверное, не пойму… Ну совсем у нее обыкновенные глаза — темные и веселые, — а у меня в груди ощущение, словно к сердцу мягкое и теплое прикоснулось… А она письмо берет, марки на него наклеивает, что-то пишет, а у меня — звон в ушах, точно только чувствую, что глупо улыбаюсь и… «Валентина! — кричит кто-то. — Валентина, что там у тебя стряслось?» Ну, прихожу я в себя… Оказывается, девушка мне квитанцию дает, а я ее не беру, оказывается, на меня вся очередь орет и напирает, а я не слышу и не чувствую… Беру я квитанцию, плачу деньги, осторожненько из очереди выбираюсь, выхожу на крыльцо, и — черт знает, что со мной творится!.. Когда письмо на почту нес, день был обыкновенный, а теперь — нет и нет! Солнца не видать, а оно светит, музыки не слыхать, а она звучит… Входил на почту — была обыкновенная почта, а теперь… Дворец! Шел раньше по обыкновенной улице, а теперь — проспект… Воробьи чирикали, а теперь поют! Мать честная — что со мной творится? Ну, постоял я на крыльце, успокоился немножечко и на работу пошел. И опять — все другое! Что ни начну делать, получается ловко и споро, точно не работаю, а фокусы показываю, на кого ни посмотрю — не человек, а чудо; с кем ни поговорю — умница, мудрец, добряк, красавец… Целый день у меня голова так кружилась, словно я только что бокал шампанского выпил… Ну дальше все понятнее и проще стало — понял я, что со мной произошло, и… На следующий день я опять на почту иду, покупаю у Валентины конверты, на третий день — марки, на четвертый день — конверты, на пятый — опять марки, а на шестой — это я точно помню! — она на меня так глядит, что ясно: поняла, почему это мне каждый день конверты и марки понадобились… Тогда я три часа на почте сижу, жду, пока ни одного человека в здании не останется, и — эх, была не была! — приглашаю Валентину в кино. «Нет, — говорит, — я сегодня занята. Я, — говорит, — домашними делами занята, и вообще мы с вами незнакомы, а я с незнакомыми в кино не хожу…» Мне это нравится: она мне правильно и хорошо отвечает, и без всякой обиды ухожу, а назавтра — вы сами понимаете! — снова возвращаюсь. «Разрешите пригласить вас в кино, меня Михаилом зовут, работаю я шофером там-то и там-то, пойдемте в кино…» Она опять отказывает. Мне это опять нравится, но только дело тем кончается, что приходит вечер, когда мы с Валентиной первый раз идем в кино… Луна, звезды, река, улицы — ног под собой не чую, что говорю, не знаю, как с улыбкой справиться — тоже… и пошло! Начинаем мы встречаться с Валентиной почти каждый день, затем я ее со своими родителями знакомлю, она меня — со своими, а потом и такой день приходит, который на всю жизнь памятен. «Я тебя люблю, Валентина!» — «И я тебя люблю, Миша!» Счастье это такое, что его описать нельзя, рассказать о нем невозможно — так я и пытаться не буду, а только скажу, решаем мы с Валентиной жениться. Любим друг друга, молодые, здоровые — сто лет жить и радоваться! Сообщаем мы о своем решении родителям, они довольны, как в старину говорилось, благословляют нас, а мы говорим, что жизнь будем начинать самостоятельно… Это мы с Валентиной заранее так договорились, чтобы и от моих родителей, и от ее жить отдельно. «Правильно! — говорят родители. — Это вы правильно решили, чтобы самим на ноги поскорее встать, чтобы всегда только вместе быть!» И надо же так случиться, что как раз в это время я получаю письмо от школьного товарища из Харьковской области. Мы с ним много лет дружили, и вот он пишет: «Михайло, приезжай, есть хорошее место, сразу квартиру дают, и машины хорошие…» Показываю я письмо Валентине, она читает и радуется: «Сразу квартиру дают… Поезжай, Миша, устраивайся, а я приеду…» Ну до чего же все хорошо и ладно получалось! Поехал я к другу, быстро устроился на работу, сообщил начальнику, что хочу жениться, и… Поверить трудно: мне отдельную квартиру дают, хотя квартирный вопрос — еще трудный вопрос… А Валентина почти каждый день пишет: «Родной, любимый, скоро приезжаю…» Я ей каждый день тоже по десять страниц пишу, тоже — «родная, любимая»! Ну до чего же все хорошо и ладно получается!.. Теперь я немного помолчу, вы, пожалуйста, дайте мне сигарету, я говорил, курить не научился, но дым пускать умею… Спасибо! Спички есть, спички я всегда с собою вожу — так, на всякий случай, мало ли что может на трассе случиться… Ну, продолжаю!.. Вот он и приходит день, когда начинается то самое, о чем вам ребята рассказали… Не получаю я от Валентины писем один день, второй, третий. На четвертый, естественно, телеграмму посылаю: «Сообщи здоровье», — но ответа не получаю. Бегу я тогда на междугородный телефон, вызываю Валентину к телефону — никто не является… Заболела? Умерла? «Нет, — говорит мне по телефону моя мама. — Не заболела она, сыночек, и не умерла, а куда-то уехала, а куда, даже ее мать не знает, как ей Валентина об этом не сообщила… Только сказала, что через месяц напишет…» Разговаривал я с мамой в час ночи, вышел с переговорного пункта на улицу — не узнаю! Не улица, а трущоба, не небо, а перья и клочки какие-то, не дома, а черт знает что… Уехала! Куда? Почему? Зачем? Я плохо помню, что происходило в те пять дней, пока самое тяжелое в своей жизни письмо не получил… То ли я эти пять дней работал, то ли не работал — вспомнить не могу, хотя ни единого дня не пропустил. Жил как в тумане, как в дыму жил, а потом… потом — письмо. Оно такое короткое, что я его только два раза прочел, порвал тут же, а вот до сих пор дословно помню: «Ты, Миша, удивишься, что тебе пишет не Валентина, а ее сестра Надя. Извини, но Валентина не твоя, она вышла замуж и уехала с мужем в Пятигорск. Миша, прости Валентину…» Вот так! Крепкие вы курите сигареты, очень крепкие… С тех пор пять с лишним лет прошло, а я… Я ни с одной девушкой не встречался, мне никто не нравится, мне каждую минуту в Пятигорск хочется… И это знаете? Да, было такое. В семьдесят втором году выпросил я досрочно у начальника месячный отпуск, поехал в Пятигорск… Фамилию ее мужа я тогда уже знал, через адресное бюро, узнал, где Валентина с мужем живет, телефона у них не оказалось, так я… На четвертый день вижу: идет одна! Я улицу перешел, сзади иду, потом окликаю: «Валентина!» Обернулась, узнала, побледнела. «Здравствуй, Валентина!» — «Здравствуй, Миша!» — «Как живешь, Валентина?» — «Хорошо живу, Миша, ребенка имею…» Недолго мы с ней разговаривали — минут десять, но я понял: неплохо ей живется! Ну и слава богу! Хорошо, говорю, что ей хорошо живется… И муж у нее неплохим человеком оказался, как мне кажется… Разве могу я Валентину осуждать, если до сих пор люблю, если без нее жить не могу, если усы отпустил, коли жениться и не думаю… Нет, осуждать ее только со стороны можно! Вот и сестра ее второе письмо посылала, просила еще раз Валентину простить… Я рад за Валентину, если ей хорошо живется… Нет, все-таки никогда я не научусь курить! Не затягивался, а во рту такое творится, словно кислоты нахлебался…

Друзья.

Товарищей, друзей много: в общежитии, по работе, просто в силу случайного знакомства. А вот думается мне, что слово «друг» надо употреблять очень и очень осторожно. Об этом написано много, о дружбе и товариществе каждый, наверное, столько лекций наслушался, что назубок знает, чем друг от товарища отличается, в чем дружба заключается, так сказать, теоретически, но на практике… Два настоящих друга у меня есть, и по печальной случайности оба живут далеко, но, как ни странно, расстояние нашу дружбу не портит. Я всегда знаю, что есть на земном шаре две географические точки, где для меня всегда крыша, пища и кровать готовы, если со мной беда стрясется; они знают, что в 1аллине живет человек, который все отдаст, чтобы помочь другу… Это здорово, когда знаешь, что Сашка Леонов и Ванюшка Черный «третье мое плечо, третья моя рука», как в известной песне поется. Сашок на Брянщине остался, там, где я с Валентиной познакомился, Ванюшка Черный после окончания Киевского университета работает в Магаданской области… Мы друг другу письма еженедельно пишем, пишем помногу — страниц по десяти; всем делимся, все проблемы — вплоть до мировых — обсуждаем… Сашка женился, ребенка завел — все я о его жизни знаю, был у него, видел, да и в каждом письме — подробный отчет. Хорошо у Сашки сложилась судьба, я за него доволен. Ванюшка сейчас колеблется, выбирает между наукой и практикой — и в этом деле советовать трудно, но я… Не торопись, написал я ему, погоди, жизнь сама рассудит, куда тебе качнуться. Жан-Жак Руссо… Впрочем, если позволите, мы о Руссо потом поговорим — у меня к нему особое пристрастие. Видите ли, я считаю, что выбирать между наукой и практикой… Эге! (Начинает работать рация: — «Акация-23, Акация-23, как слышите меня? Прием! Акация-23, перекресток проспекта Ленина и дороги номер два прошел автомобиль марки „Жигули“, вишневого цвета, опрокинул тумбу, прошел на красный свет, левая фара выбита… Акация-23…»)

И опять работа.

Вот он, голубчик, вот он — нарушитель спокойствия! Вы только посмотрите, какие фортели он выкидывает — пересекает все сплошные линии, виляет, а скорость-то, а скорость-то!.. Пьян в доску, так пьян, что меньше, чем на год, у него права отбирать нельзя… У «Жигулей» скорость большая, мы с вами бегаем помедленнее, а сейчас такая гонка начнется, что голова закружится… Может быть, выйдете, обстановка создается опасная, а вам-то зачем собой рисковать, да и мне… Простите! Но я за вашу безопасность отвечаю… Не выйдете? Сами все хотите увидеть? Что? Эх, была не была… Акация-1, Акация-1, начинаю преследование вишневого автомобиля, имею рядом корреспондента, покинуть машину отказывается… Ну, держись, пьяница… Так! Так! Так! Машина-то, оказывается, псковская, людей — полный салон; они с какой-нибудь крупной пьянки возвращаются, это отпускники «гуляют»… Так! Повисаем на заднем бампере, пока не включаем сирену, чтобы не заметили… Эге! И без сирены засекли, значит, сейчас удирать начнут — так и есть! Водитель не только пьяница, но и дурак, если думает, что я его на «Москвиче» не достану… Ну, голубушка, ну, милочка, покажи класс, покажи, на что ты способна, а вы держитесь. Держитесь, не стесняйтесь — я же держусь за руль, а вы цепляйтесь покрепче за сиденье… Прижимать его к обочине нельзя, он от страха может в кювет выскочить, мы его просто загоним — повиснем на заднем колесе и до тех пор будем висеть, пока у него нервы не выдержат. И дальний свет включать нельзя, водителя можно ослепить через зеркало заднего вида; аварией это может кончиться, запросто может несчастьем кончиться… Эге-ге! Подмигнем ему три раза, посигналим, страху немножечко наведем… Так! Так! Отлично! Сейчас переезд будет, хорошо, если бы оказался закрытым… Нет, черт побери, открыт, но этому пьянице все равно тормозить придется… Так! Так!.. Летим дальше, его больше чем на десять километров не хватит, вот увидите — не хватит. Это уж я чувствую… Во! Сто тридцать в час было, на десять сбавил, скоро и до сотни опустится. Понял, что я от него не отстану, если даже до Пскова пойдет… Во! Девяносто на спидометре — нервишки-то у него оказались слабее, чем я предполагал, а может быть, трезветь начинает… Ага! Восемьдесят! Ну, теперь его можно полегонечку да потихонечку и к обочине прижимать — теперь можно, коли он труса празднует и только от страха сам не останавливается… Начинаем его ти-хо-неч-ко обходить, идем рядом… Мать честная, в машине четверо женщин! Ну как не назовешь этого пьяницу хулиганом, если он четырех женщин смертельной опасности подвергает… Ну держись, божий сын! Идем рядом, включаем сирену, понемножечку выдвигаемся вперед, начинаем ос-то-рож-нень-ко прижимать… Еще снизил скорость? Ага! Семьдесят! Сейчас его будем брать голыми руками… Обогнали, впереди пошли, включили табло «Остановитесь!». Тормозит? Тормозит, пьяница. Остановка! Ну, начинается бой быков… Прошу всех выйти из машины, встать рядом, не мешать… Сержант Алексеенко, дорожный надзор, прошу предъявить документы… Так! Так! Водителя прошу садиться в мою машину, всех остальных сейчас попутным транспортом отправлю в город… Слушайте, гражданки женщины, а не стыдно вам так напиваться, что вы все до одной на ногах не стоите? Вы же женщины, понимаете, женщины!.. Стоп! Товарищ водитель грузовика, прошу всех этих пьяных женщин доставить в город… Не хотите садиться в кузов грузовика! Оставайтесь на дороге! Ночь теплая, но ветерок свежий — быстро протрезвеете… Ах, все-таки поедете в город! Товарищ водитель грузовика, отойдемте в сторонку… У первого поста ГАИ притормозите, передадите женщин дежурному, одна из них мне знакома, да и в Таллине ее многие знают… Я пост ГАИ предупрежу по рации — пусть берут всех четверых на проверку… Будет сделано, говорите? Заранее благодарю, товарищ водитель… Счастливого пути, граждане пьяные женщины!.. Ну а с вами, гражданин водитель, у нас будет разговор особый… Что? Сейчас я с вами, пьяной личностью, объясняться не буду, я вас сейчас на экспертизу доставлю, потом — в вытрезвитель, а потом… Вот потом и поговорим! Эх, вы, а еще прораб! Не прораб вы, а… Простите, увлекся… За автомобиль не беспокойтесь, я его закрыл, а минут через десять подойдет мотоцикл с водителем и уведет машину, куда положено… Вы хоть причешитесь, рубаху заправьте, галстук со спины на грудь переложите… Хотите посмотреть в зеркало, на кого вы сейчас похожи? Не хотите! Понимаю, отлично понимаю… Заглянем-ка в ваш паспорт… Женат, двое детей… Муж, отец, а в машине четверо пьяных женщин. А в машине Магда была, которую ни в один приличный ресторан города не пускают… Что? Хотите умыться вот в этом ручейке… Не надо, не надо! В вытрезвителе примете горячий и холодный душ… Ручеек вам не нужен… Слушайте, я в третий раз делаю вид, что не замечаю, как вы произносите нецензурные слова, но если вы еще раз произнесете хоть одно такое слово… Пятнадцать суток считайте обеспеченными!.. Вот это хорошо: сидите, молчите, думайте, если можете… По-е-ха-ли! Поехали!

Общежитие.

Убедились, что я не преувеличивал, когда говорил, что общежитие у нас хорошее… Во-первых, в центре города, недалеко от места работы, во-вторых, просто удобное для жилья. Вот это кухня, на этой газовой плите я себе завтрак готовлю… Пару яичек, колбасу поджарю, кусочек масла, томатный сок, если успел купить… Вот моя комната. Кровать хорошая, уборщица добросовестная, все выстирано, выглажено, нигде ни пылинки… Сплю я здесь, вот это мои книги, вот мой стол, вот мой платяной шкаф… Прошу садиться, будьте как дома, в общежитии, как видите и слышите, — пусто. Иные ребята на линии, другие спят, третьи пошли в город развлекаться… Да, да, мы продолжим разговор о Руссо. Я вам попытаюсь объяснить, почему его «Исповедь» стала для меня очень дорогой и близкой книгой… Ванюшка Черный, тот, что в Магаданской области, как-то написал мне из Киева — он тогда еще в университете учился — самое большое письмо. У него тогда маленькая неприятность случилась, дело до того могло дойти, что он без стипендии останется, и вот пишет, что совсем упал бы духом, если бы случайно не начал перечитывать «Исповедь» Руссо… Минуточку! Вот в эту толстую тетрадь я раньше делал выписки из «Исповеди», теперь перестал — зачем, думаю, если эта мудрая книга всегда под рукой… А Ванюшка в том письме — это я наизусть помню — такой кусок процитировал: «Бывают превратности, возвышающие и укрепляющие душу, но бывают и такие, что принижают и убивают ее…» Естественно, что после этого Ванюшка рассматривал свою «превратность» в лучшем смысле и писал, что нашел в себе силы, чтобы сделать решающий рывок… Одним словом, со стипендией все хорошо кончилось. Ванюшка продолжал получать ее, а для него это… Без стипендии Ванюшка не смог бы дальше учиться — вот какая была опасность… А я после этого письма отправился в библиотеку, взял «Исповедь», прочел несколько раз подряд, потом купил книгу в букинистическом магазине и частенько, когда было свободное время, делал выписки… Какие? Ну, это не очень интересно, так как… Я бы сейчас из Руссо не эти места выписывал, я бы сейчас совсем по-другому к «Исповеди» подходил да и подхожу… А тогда… Ну хорошо, парочку цитат прочту, и вы, конечно, поймете, почему я именно этими цитатами в то время интересовался… «Надо избегать таких положений, которые ставят наши обязанности в противоречие с нашими интересами и заставляют видеть наше счастье в чужом несчастье, ибо в подобных положениях всякий делается менее стойким, сам того не замечая, и становится несправедливым и дурным на деле, не переставая оставаться справедливым и добрым в душе…» А вот еще: «Сами происходящие события, сами предметы обычно производят на меня меньше впечатления, чем воспоминания о них». И последнее, последнее… «Лгать самому себе для своей выгоды — обман; лгать для выгоды другого — подлог. Лгать для того, чтобы повредить, — клевета, это худший вид лжи. Лгать без выгоды и ущерба для себя и для другого не значит лгать — это не обман, это вымысел…» Ну и довольно, довольно! Слишком многое вспоминается, когда читаешь и думаешь о том, кому это предназначалось… Что бы я выписал сейчас из «Исповеди»? А я не выписываю, я просто помню… «Сила и свобода — вот что делает человека прекрасным. Слабость и рабство никогда не создавало никого кроме злых». А напоследок я вам знаете что прочту… Вот мы с вами третий день почти не расстаемся, вы меня вопросами донимаете, я вам, как умею, отвечаю, так как не отвечать не могу: вы ведь тоже на работе, вы ра-бо-та-е-те, а как не помочь работающему человеку… Нет, вам обижаться на меня не следует, но, если что-то не так сказал, сердечно простите… Тем более что… Одним словом, я вам о себе много рассказал, а вот Руссо в «Исповеди» так пишет: «Никто не может поведать о жизни какого-нибудь человека кроме него самого. Его внутреннее содержание, его настоящую жизнь знает лишь он один, но когда он ее описывает, он приукрашивает ее; под видом рассказа о своей жизни он пишет свою апологию. Он показывает себя таким, каким хотел бы казаться, а вовсе не таким, каков он есть на деле…» Я эти слова все время вспоминаю, когда на ваши вопросы отвечаю, честное слово, стараюсь быть правдивым, но вот по Руссо получается, что моим стараниям — грош цена. Как я ни старался скромничать, я себя приукрашиваю — вот ведь что получается… А ведь это… Ну что в этом хорошего, если апологетика получается?

Командиры.

Может быть, мне везет, может быть, так у меня удачно жизнь складывается, что на своих командиров пожаловаться не могу, а наоборот, понимаете ли, наоборот, мне о них теплые слова говорить хочется… Не мог бы я успешно служить, не получал бы премий и благодарностей от министра внутренних дел республики, если бы не попал под команду младшего лейтенанта Сиваева. Он человек простой, отзывчивый, сердечный, работящий, наше дело прекрасно знает. Придешь к нему сам или по вызову явишься — спокойно и внимательно выслушает, толково и понятно объяснит непонятное — без шума, звона, без начальственного баса, а результаты — хорошие… Если сделаешь, как посоветует командир, значит, правильно сделаешь, а что может быть лучше этого… Очень хорошие отношения сложились у меня со старшим лейтенантом Щербаковым — заместителем командира по политчасти. Мне с ним часто приходится встречаться и беседовать, так как я… Этого я вам еще не говорил, но я, понимаете ли, член комитета комсомола управления внутренних дел Таллина, а сейчас исполняю обязанности секретаря комсомольской организации. К кому же идти за консультацией, как не к старшему лейтенанту Щербакову. Днем и ночью выберет время, все обговорит, расскажет, собственным опытом поделится, а человек он бывалый. Так что с командирами… Кто не умеет подчиняться, тот не научится командовать — это точно сказано, а ведь мне тоже со временем придется быть командиром… Учусь в школе милиции, звание из года в год повышается, так что дай бог мне быть таким командиром в будущем, как Сиваев, как Щербаков, как командир нашего подразделения Бежкенов!

Партия.

Беседовали со мной, намекали, что не пора ли, де, Миша, комсомольский билет менять на партийный… Хочу и, если гожусь, с радостью стану коммунистом, но рано еще, ох как рано… Я старшему лейтенанту Щербакову так и сказал: «Товарищ старший лейтенант, позвольте подрасти еще. Вот пройду комсомольскую работу, вот кончу учебу, вот повзрослею немного, разрешите самому вернуться к вопросу о вступлении в ряды КПСС…» Улыбается: «Хорошо, сержант, работай, учись, расти, усы подлиннее отпускай… Подождем, подождем, Миша!»

Вино. Водка.

Пьяным ни разу в жизни не бывал, не знаю, что это такое, но выпить могу… В Эстонии есть много хороших вин, коньяк предпочитаю армянский, но… Необходимо застолье, круг лучших друзей, большой праздник — вот когда можно выпить рюмку-другую, а во всех других случаях… Наверное, я оттого пьянство ненавижу, водку видеть не могу, что автоинспектором работаю, что только вчера ночью мы с вами за пьяным водителем гонялись, что наша работа… И говорить нечего — алкоголизм такое зло, с которым бороться надо, как с чумой или проказой… Насмерть надо бороться с алкоголизмом!

По секрету.

Молчок, договорились? Никому рассказывать не будете?.. Не обещаете? Ну, тогда не скажу… Вы от меня до тех пор не отвяжетесь, пока не скажу? Если замахнулся, говорите, полагается бить… Все равно не скажу!.. Ну и человек вы, ну и работенка у вас — душу из человека вытрясет, прошу прощения… Нет, на самом деле, не отвяжетесь? И слово не даете, что никому не расскажете… Вот попал в переплет! Вот это дал ошибочку! Да если бы я знал, что корреспонденты такой народ, что… Фу! Радикулит у меня — вот и вся тайна! Иногда сидишь в машине, так заболит, хоть на весь мир кричи, а тут рация начинает тарабанить: «Акация-23, Акация-23…» Вот и путешествуешь с радикулитом… Что? Напишете о радикулите! Для чего? Чтобы люди знали, что и у автоинспекторов тоже бывает радикулит, а не только у бухгалтеров? Чтобы люди знали, что автоинспектор тоже живой человек, а не монумент посередине площади? Ну, вашей логики я понять не могу… Монумент с радикулитом… Черт же меня дернул за язык, но я потому начал, что сейчас он… Я вот и говорю, что на стуле сидеть — трудно — это он, радикулит, разыгрался, а нам с вами через десять минут на линию… Если пока нет вопросов, передышку мне дайте. Ну, спасибо! Пойду в кухню спину греть, а вы что-нибудь полистайте… Вот кроссворд в «Огоньке». На половине застрял…

СТАРШИЙ АВТОИНСПЕКТОР

Анкетные данные.

Липунов Владимир Александрович, русский, военнообязанный, член КПСС, из крестьян-колхозников, женат, род рождения 1942, или 1941, или 1943 — точно неизвестно…

Вынужденное знакомство.

Позвольте представиться: старший автоинспектор Пушкинского райгаи Липунов! Здравствуйте! Прошу предъявить ваши водительские документы… Спасибо! Да, я вас поджидал в течение сорока минут, терпеливо стоял здесь, ждал, пока вы не выйдете из ресторана. Нет, дело не в том, что вы могли бы… Дело в том, товарищ водитель, что вы заслонили машиной знак указателя скорости! Да, это чревато серьезными последствиями. Объясню! Вот эта часть проезжей дороги ведет со станционарного переезда, движение здесь оживленное, плюс крутой поворот, и, загородив указатель скорости, вы создаете опасность движению… Очень приятно, что вы — писатель, еще приятнее, что пишете о милиции, но вам-то надо знать, что создавать опасность движению… Нет, дырку я вам колоть не буду, нарушение не такое серьезное, чтобы доставать, как вы выражаетесь, «ваш бездушный компостер», а вот штраф придется взять… Нет, крупными нас не удивишь: мы и этот случай предусмотрели. Извольте подождать минуточку, и вы получите свои двадцать четыре рубля… Благодарю за внимание, желаю счастливого пути, прошу не волноваться после штрафа… Рубль, как я понял, для вас не составляет серьезного ущерба, поэтому прошу следовать дальше спокойно, обращать внимание на дорожные знаки, не превышать скорость на указанных участках трассы… Еще раз желаю счастливого пути!

Второе знакомство.

Как же, как же! Помню вас отлично, вот и машина знакомая — чем могу служить? А кто назвал меня как хорошего автоинспектора? Вы сами решили, что это так? Ну, в этом надо еще разобраться, сегодня я, к сожалению, не могу уделить вам внимания — и дел много, и настроение скверное… Отчего скверное настроение? Грех и смех! Мне через несколько дней защищать дипломную работу, а моя дочь — пятилетняя Светлана — взяла да и разрисовала работу цветными карандашами… Отчего смешно? Сам купил ей карандаши, сам очинил, сам посоветовал что-нибудь раскрасить, пока папа, то есть я, готовлюсь к экзаменам… Вот она и нашла мою дипломную работу, благо бумага хорошая… Что делать? Переписывать придется, что же еще делать!

Официальное знакомство.

Прибыл к вам по распоряжению начальства, вижу, что вы человек настойчивый, готов ответить на все вопросы… К автоинспекторской работе меня привела любовь к автомобилям и, простите за резкость, ненависть ко много пьющим людям… Нет, не только в пьяным водителям! Пью ли сам? Очень редко, по большим праздникам, не больше двух-трех рюмок… Автомобили люблю с детства, знаю почти все марки, но больше всего люблю возиться с моторами — это для меня лучший вид отдыха… Да, пожалуй, вы правы, на мотоцикле у меня слишком много украшений, это я, может быть, переборщил, но зато машина работает славно. Давайте все-таки разберемся, что же тут, на мотоцикле, лишнее? Ну вот видите, а вы говорите… Мотоцикл просто кажется нарядным от того, что он чисто вымыт, выкрашен и тщательно отремонтирован мною… Конечно, получил я не мотоцикл, а рухлядь; с мотоциклами у нас, автоинспекторов, дела еще плохи — и помощнее бы надо, и понадежнее, и поудобнее. Есть проекты, как не бывать проектам, а вот мотоциклов-то нету…

Преодоление.

Мой шоферский путь начинался трудно, и неизвестно еще, чем бы дело кончилось, если бы не было на земле такого хорошего человека, как Илья Николаевич Титов. Ему я в жизни многим обязан и думаю, что у каждого в судьбе есть такой хороший человек — без этого складной жизни не получится… А история такая: получаю я свой первый в жизни автомобиль, сажусь на него, еду и через полчаса ударяюсь в деревянный кузов переднего соседа. Капот — долой, радиатор — долой, мне — платить за радиатор. Хорошо! Плачу за радиатор, ремонтирую машину, опять выезжаю, и на втором часу — не поверите! — врезаюсь передком машины в забор… Капот — долой, радиатор — долой, мне — платить за радиатор… Ладно! Плачу за радиатор, деньги на это у соседей занимаю, матери про это — ни слова, опять сажусь на автомобиль и — въезжаю снова в забор. Капот — долой, радиатор — долой, а я — к завгару Илье Николаевичу Титову. «Снимайте, — говорю, — меня с машины, шофера из меня никогда не получится: то ли руки у меня кривые, то ли зрение у меня не бинокулярное, но шофера из меня не получится». Илья Николаевич меня слушает, потом улыбается и говорит: «Нет, Липунов, шофер из тебя получится!» «Да нет, не получится». А он свое: «Отличный шофер из тебя получится, Липунов, у меня на это дело глаз наметанный… Вот тебе деньги на радиатор и поезжай своей дорогой. Больше с тобой никаких бед, Володька, приключаться не будет!» И что вы думаете? С той поры у меня — ни одной аварии, через три месяца мне дают новый автомобиль, через полгода мне поручают обкатку новых машин… Как это могло произойти? А я после слов Ильи Николаевича самого себя пре-о-до-лел… Когда человеку верят, когда мальчишке дают деньги взаймы на третий радиатор, тогда все возможно! Это уж вы так и запишите в свой блокнот… Что? Согласен с вами! Счастье — это есть умение преодолевать самого себя!

Родина.

Вырос я в Каслях… Вот на вас название моего родного города произвело впечатление… На какого советского человека не произведет впечатление город, где возникло знаменитое каслинское литье!.. Наверное, по роду службы да и по характеру я очень люблю чугунных коней. Эх, птица-тройка… Нет, Гоголь тут ни при чем, дело, скорее всего, в том, что с детства в душу врезались чугунные растрепанные гривы, тонкие ноги, распушенные ветром хвосты… Кроме того, люблю Дон-Кихота… Это долго объяснять, отчего я его люблю, для этого надо всю мою короткую жизнь перебрать по неделям, но вы, наверное, спросите же, когда и где я родился… У меня мать из донкихотов, у меня отец из донкихотов, у меня друзья из донкихотов…

Образование.

Обыкновенное, и я бы сказал: «Непрекращающееся!» Конечно, век живи, век учись, а дураком помрешь, но кой-что наверстать можно… У меня так — до армии кончаю семь классов, в армии — среднюю школу, послезавтра еду сдавать последние экзамены за Саратовское училище ГАИ, которое мне даст специальное техническое образование. После училища буду поступать в нашу академию… Сомнений в том, что поступлю, у меня нет. Для кого же академия, если не для таких, как я! Итак, образование у меня народное, традиционное, если можно так выразиться, опытом отцов проверенное… Генеральский чин? Что же, если события будут развиваться нормально, если я сам буду на уровне жизни, генеральский чин — не самое трудное. Нет, не шучу! Чем больше на погонах звездочек и чем они крупнее, тем шире и тверже должны быть плечи, но есть вещи поважнее плеч… Что я имею в виду? А то же самое, что и вы… Умение не отставать от жизни, от народа!

Плохие люди.

Их в жизни значительно меньше, чем хороших; в этом я убежден твердо — иначе бы жизнь не была жизнью… Первого плохого человека я узнал еще в школе. Он был от горшка два вершка, но все равно закричал мне: «Детдомовец!» Этот крик я навсегда запомнил, этот крик мне тогда дорого обошелся, да и плохому мальчишке не дешево… Второй плохой человек в моей жизни — это соседка. Круглолицая такая, глаза блестящие, ласковые; вся она улыбалась, вся она, на взгляд, доброй была, рукой меня по голове гладила, а потом и сказала: «Ох, вы, дети наши, дети золотые! Вот тебе, Володенька, пятнадцатый годок идет, а ты на заводе робишь, ты домой хорошие деньги несешь… Жалею я тебя, Вовонька! Была б у тебя мать родная, жил бы ты, конечно, лучше… Ты сколько ей денег, матери-то, приносишь? Ах, ах, как я тебя жалею!» Ну, я ей ответил, как полагается, она мои слова, наверное, до сих пор не забыла, а я и сейчас уменьшительное «Вовонька» слышать не могу — вижу круглое ее лицо, предательские ее глаза, чувствую на голове ее иудину руку… Елена Федоровна ее звали, такие люди не забываются — они хороших людей распознавать учат… А вот мой первый человек, завгар Илья Николаевич Титов, тогда мне нужные слова сказал: «Если ты, Володька, из-за одной плохой соседки всех соседей ругать будешь, то ты сам — плохой сосед!» Может, не очень складно, но здорово! Это тоже — на всю жизнь…

Профессия.

Я начинающим автоинспектором был, я только слово «ГАИ» осваивал, я только учился говорить водителю: «Предъявите документы», как это случилось… Подробности я рассказывать не буду — это человеку слушать тяжко, но только трактором, понимаете, трактором убило двухгодовалую девочку… Я тогда без жены Нины в Каслях жил, Нина с двухгодовалой Светланкой уже в Клязьму уехала, а тут этот трактор… Мне надо труп осматривать, протокол писать, а я ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не понимаю… Я родную дочь на проселочной дороге представляю, я Светкин бантик в тракторных гусеницах вижу, я слезы глотаю при всем честном народе… С тех пор я — строгий автоинспектор!.. Вот вы тогда машиной дорожный знак загородили, я с вас рубль штрафу взял, а разве зря… В том месте, где знак висит, ребятишки из школы дорогу переходят, а я их почти всех знаю, так как моя вторая должность — пионервожатый… То есть как? Да обыкновенно… Я шофером работал — был в школе пионервожатым, я в Каслях стал автоинспектором — работал пионервожатым, я и до сих пор с пионерами работаю… Опять не понимаете? Я пионервожатый на общественных началах. Нет, нет, я настоящий пионервожатый — хожу на сборы, провожу сборы… Да нет, я просто пионервожатый — вот и все! Мне жить без детей не интересно — вот и весь секрет!.. Поняли? Тогда я дальше пойду… В нашей профессии, как у саперов: «Автоинспектор ошибается один раз!» Был у меня случай, когда я за мотоциклом не досмотрел, он у меня не завелся, и нарушитель ушел в ночь не предупрежденным… Понятно, что дело кончилось катастрофой… А вы говорите, что мой мотоцикл декоративен, что на петуха похож! Нет, как ни говорите, а мотоцикл — это спасение! Догони я тогда нарушителя, он бы не лишился правой руки и двух ребер… А вы говорите, мотоцикл слишком яркий, слишком красивый… Не беда, что красивый, радость, что быстрый! Вот так-то!

Отвага.

Конечно, смелость автоинспектору нужна: догнать нарушителя на скорости в сто двадцать километров, прижать его, голубчика, к обочине, но я вам вот что скажу: «Такой храбрости у автоинспекторов не занимать!» Ребята мы молодые, романтику обожаем, высокую скорость — тоже. Одним словом, предостаточно у нас отважных парней, но вот я вам скажу о той храбрости, которая от скорости не зависит, крутизной поворота не интересуется, о лопнувшей покрышке не спрашивает… Какая это храбрость? Умение говорить правду!.. Фамилию я вам называть не буду, но звание у него было майорское, а я только всего-навсего сержант, да еще младший, но на партийном собрании никаких званий нет, кроме одного — коммунисты. И вот я беру слово, поднимаюсь, на товарища майора гляжу и говорю: «Правильно, — говорю, — здесь предыдущий оратор ставил вопрос о том, что надо хранить дисциплину, что наш долг — быть примером для населения. Все правильно, — говорю, — но вот отчего вы, товарищ майор, на последнем дежурстве под градусом были?..» Майор — мой начальник, и я вижу, как Гришка — мой лучший товарищ — глаза от страха закрывает… Да, да! Смелость и на скорости в сто двадцать километров не лишнее, но есть люди, у которых храбрость кончается возле дверей начальника. Он, понимаете ли, только вчера минский самосвал к стенке прижал, он чуть в ящик не сыграл вместе с самосвалом, а перед начальником — тык-мык! Нет, храбрость везде нужда — от трассы до партсобрания… Милиция должна быть чистой, как стеклышко! Я на мотоцикле за дежурство километров сто объезжаю, меня тысячи людей видят, я права не имею быть не в чистой белой рубашке… Знаете анекдот о постовом милиционере? Стоит он на посту, а к нему вдруг подходит рассерженный майор: «Товарищ постовой, отчего у вас один сапог черный, а второй коричневый? Марш домой переодеваться!» Ну, постовой на свои сапоги глядит: действительно, один черный, второй коричневый, и говорит: «Товарищ майор, но у меня дома ведь такая же пара!» Конечно, смешно, но… Я целиком и полностью за белые перчатки! Целиком и полностью…

Субординация.

Для меня человек со знанием выше моего — это я сам в будущем… Видимо, через несколько лет я буду опытней и умнее, чем сейчас, — значит, должен относиться с уважением к погонам старшего лейтенанта. Если я его не уважаю, значит, себя не уважаю… Действительно, чтобы уметь командовать, надо научиться подчиняться…

Родословная.

Мы с вами к самому трудному месту подошли. Мне теперь объяснить придется, почему я вам так и не сказал, в каком году родился — в сорок первом или в сорок втором, но это я не от желания заинтриговать, а потому, что действительно не знаю, в каком году родился, где родился, как зовут мою мать и отца… Я ничего, на самом деле, не знаю, хотя и не детдомовец, как сказал первый плохой человек в моей жизни… А случилось вот такое… Жил-был на белом свете человек, звали его Липуновым, он за восемь дней до начала Великой Отечественной войны женился на замечательной девушке Кате; он ее очень любил, она его тоже любила, но через восемь дней началась война и пошел Саша Липунов на фронт, а Катя осталась одна. И вот Сашу через несколько дней убила немецкая пуля, а Катя узнала об этом и волосы на себе рвала от горя, сознание потеряла, чуть жизни себя не лишила и жить осталась только потому, что пошла в детский дом, чтобы взять девочку на воспитание… Вот она пришла в детдом, чтобы взять девочку, а тут ей бросается в ноги мальчишка двух-трех лет, хватает ее за юбку и кричит: «Мама! Это моя мама!» Тогда Катя решает брать не девочку, а этого мальчика; берет его к себе, но ничего о мальчишке не знает — как его фамилия, не знает, где родился, не знает, кто его родители, не знает, каков он по характеру. Вот этот мальчик я и есть! И это значит, что ношу я фамилию и отчество того солдата, который с женой всего восемь дней прожил, своего ребенка на земле не оставил, а дал свою фамилию мальчишке, неизвестно где и от кого родившегося. Значит, ношу я фамилию солдата, который меня никогда не видел, никогда не увидит, никогда не узнает о том, что какой-то мальчишка носит его солдатскую фамилию… Я когда об этом думаю, у меня — мороз по коже, мне за солдата Липунова горячо и гордо, но что поделаешь, если такая война была, что она весь советский народ на ноги подняла… Значит, мать моя Липунова Екатерина Алексеевна, отец мой Липунов Александр Семенович… Лучшей матери у меня не было и нет, я за мать — в огонь и в воду, я ее люблю больше всех, я ее обожаю… Я уже взрослый был, я уже маму кормить мог, как она мне сказала: «Я, сынок, могла замуж выйти, у меня женихи после войны были, но я вам, Липуновым, изменять не хотела!» Она мне всю свою любовь отдала, она во мне человека и солдата Липунова любила, как я такой матери благодарен — вы себе представить не можете. Потому я и сказал плохой соседке с круглым лицом такие слова, которые она, наверное, до сих пор помнит, потому-то я и говорю о себе как бы шутливо: «Липунов Второй». Так я на самом деле Второй, Липунов Второй… Правда, через много лет я узнал, что моя настоящая фамилия Москвин, что зовут меня действительно Владимиром, но больше ничего не знаю… Вот вы писатель, вы, может быть, узнаете, не помнит ли кто, где и у кого родился то ли в сорок первом, то ли в сорок втором Володя Москвин… Только я это из любопытства спрашиваю, мать у меня есть, лучшей матери мне не надо, но просто интересно, где он родился, Володя Москвин, который Липунов Второй?

01! 01! 01!

Анкетные данные.

Мухамеджанов Рашид Баязытович, год рождения 1952, место рождения г. Москва, член ВЛКСМ, женат, место службы — начальник караула (командир взвода) 8-й военизированно-пожарной части, воинское звание — лейтенант, образование — Ленинградское пожарно-техническое училище МВД СССР.

Терминология.

Разрешите перебить, прошу прощения… Вы употребили слово «пожарник» — это, позвольте доложить, не только неправильно, но и обидно для нас, бойцов!.. «Пожарниками на Руси издревле называли лжепогорельцев, то есть лиц, собирающих с „мира“ подаяния под видом людей, пострадавших от пожара». Ярко об этом пишет В. Гиляровский в рассказе «Под каланчой»… Далее! Б. Н. Тимофеев в книге «Правильно ли мы говорим» справедливо указывает, в частности, что слово «пожарный» — это прилагательное, превратившееся в существительное, родственное таким словам, как «дежурный», «рассыльный», «военный» и так далее. Согласитесь, что как нельзя образовать слова «дежурник», «рассыльник», «военник» — так нельзя и сказать «пожарник»! Еще далее! В четырехтомном словаре В. И. Даля работники пожарной охраны («служители пожарной команды») именуются не иначе, как «по-жар-ные»! От имени и по поручению бойцов и командиров восьмой пожарной части прошу навести ясность в этом вопросе и… Если не трудно, не употребляйте сами слово «пожарник»! Меня коробит.

Место рождения.

Годы, которые вы назвали детскими, потом отроческими, то есть самыми лучшими, как вы сказали, в жизни человека, провел в районе Лужников… Москва-река, Фрунзенская набережная, парапеты, скверы, подъезды, зеленый стадион, футбол на ярко-зеленом поле… Самые лучшие годы, вы сказали? Мне и сейчас хорошо! Ну, до сорока с хвостиком дожить еще надо, тогда и могу согласиться с вами, наверное, что детство-отрочество — лучшие годы… Район Лужников, в котором вырос, я и сейчас охраняю от пожаров. Здесь же познакомился с девушкой, которая через два с половиной года стала моей женой. Здесь же произошла у меня забавная и… сердитая встреча с художниками, но об этом, простите, потом. Извольте! О девушке, невесте, жене!

Невеста, жена.

Приехал после первого курса на каникулы, пришел на стадион, вижу: девушка, точно такая, какую давно искал. Высокая, смуглая, восточного типа и, конечно, красивая… Немедленно принимаю решение: подойти, познакомиться, проводить домой! Как начинать знакомство? Ну, это дело неврастеников — пусть они колеблются… Подхожу, спрашиваю: «Кого ждете?» — «По крайней мере, не вас!» — «Ну, это вы ошибаетесь, девушка! Такая красивая только меня ждать может… Как вас зовут?» Молчит, немножко смутилась — мне это нравится. Принимаю решение окончательно: от задуманного не отступать, как от пламени пожара. Вижу: собирается уходить. Ну нет, дорогая! «Разрешите проводить?» — «Не надо, с незнакомыми не разговариваю, провожать себя не позволяю…» Так-так! «Все равно провожу, хоть убегайте — догоню!» Идем. Она по одной стороне улицы, я — по другой. Через километр, примерно, сближаемся. «Как вас зовут, девушка? Я — Рашид!» Снова молчит! Ну молчите-молчите. Идем дальше, в метре друг от друга… «Как вас зовут, девушка? — спрашиваю опять и строго одергиваю курсантский парадный мундир. — Я — Рашид!» Только у своего дома едва слышно прошептала: «Раиса…» — «Спасибо, Раиса, держите билеты. Мы с вами завтра идем слушать югославского певца Жоржи Марьяновича. Сбор — без пятнадцати девятнадцать. Жду! Спасибо за компанию, желаю спокойных, мирных, красивых снов!» — «Спокойной ночи… Рашид…» На Марьяновича является ровно без пятнадцати, пахнет от нее хорошими духами… Вот так! Вернулся в Ленинград доучиваться, начали переписываться, два года переписывались, а кончил училище, вернулся в столицу — через пять месяцев поженились. Ждем ребенка! Родится мальчишка…

Художники.

На Фрунзенской набережной дома под номерами 52 и 46 заняты под ателье художников… Я их с детства знаю, недавно — тревога, сбор всех частей, срочный выезд. В доме 46 задымление на чердаке… Ликвидировали, вхожу в одну из комнат-ателье, подвергающихся минуту назад опасности, останавливаюсь перед мольбертами и разными картинами. Художники толпятся, на мой брезентовый плащ поглядывают. Один спрашивает: «Живописью интересуетесь, товарищ пожарник?» Ну, «пожарника» выдержал, а вот дальше… Второй говорит как бы задумчиво: «Это хорошо, когда пожарники живописью интересуются! Растет, растет эстетический уровень народа». И это выдержал, но негромко говорю: «Я, между прочим, четыре года учился в детской Московской городской художественной школе и кончил ее отлично… Мне вот этот ваш пейзаж не нравится: вяло и характер автора не просматривается!» Столпились они вокруг меня, заохали, заахали: «Неужели можно было променять палитру на ремесло пожарника?» Тут-то я и сорвался: «А что, тушить пожары — это не искусство? Да минуту назад мои бойцы в три раза больше искусства показали, чем вы в своем инфантильном пейзаже! Пишите письма, но не доплатные!» Мазила! Это о том, кто пейзаж написал, — акации у него весной на осенние осины походили…

Спит, как «пожарник».

Клевета! Повторяю: клевета! Я, как начальник караула, имею право спать с 2-00 до 5-00:, бойцы — с 22.00 до 6.00, но это… Смеяться не буду, только улыбнусь! Кто может спать, если за ночь происходит минимум — это бывает редко, как слон без хобота, — четыре-пять боевых тревог, а обычно выезжаем восемь-десять раз… В те сутки, когда я и бойцы не дежурим, распорядок армейский: подъем на заре, умывание, уборка помещения, политинформация, строевые и учебные занятия, опять уборка помещения, опять учеба, два часа «личного времени» — вот и весь запас, но в течение них спать не разрешается. Написать письмо родителям, пришить пуговицу, почитать, поштудировать сложный учебник… У нас — электроника, материально-техническая часть не менее сложна, чем в летных, танковых, ракетных подразделениях… Спит, как «пожарник»! Желаю всем спать столько же, сколько спит ПОЖАРНЫЙ! На «гражданке» проснется в половине одиннадцатого — не событие, а проза… А пожарный?

Рапорт.

Да, каждый командир и каждый боец после любого ликвидированного пожара пишет личный рапорт о перипетиях события, чтобы из них можно было воссоздать в случае надобности юридически точную картину… Есть! Догадался захватить с собой десятка два рапортов командиров и бойцов… Посмотрите! Я принципа вашего отбора не одобряю — вы взяли из стопки рапорта, написанные четким понятным почерком. Конечно, в каракулях разбираться трудно, да и лень, но… объясняю! Если рапорт написан спокойно, каллиграфическим почерком — это зачастую, но не всегда, значит, что автор пожара не тушил, а прохлаждался. У него, естественно, руки не дрожат, ожогов нет, сохнуть ему не надо — он и так сухой, а… Да! Рапорт пишется немедленно, сразу же после огнетушения, то есть через минуту после возвращения с места происшествия… Если хотите создать подлинную картину событий, прочтите каракули и обратите внимание на те рапорты, от которых еще дымом пахнет… Где мой рапорт о том пожаре, за которым меня собираются представить к правительственной награде? Вот! Да! Руки, как видите, ходуном ходили…

Каракули.

«…в 23 часа 41 минута караул 8-ВПЧ был вызван на пожар и выехал в составе: автоцистерна 40/130/126, б/р 6 человек, автонасос 40 / ЗИЛ 130/127 е, б/р 9 человек. Через 5 минут, то есть в 23 часа 47 минут, прибыли к месту вызова… Произвел разведку, дал приказание пом. отд. (неразборчиво) дать ствол (неразборчиво) „А“ через огненный проем с заданием ликвидировать распространение и очаг пожара, а/н установить на гидрант, чтобы проложить магистральную линию к зданию с заданной стороны и дать 3-й ствол литер „А“… Для подачи стволов был привлечен специальный состав… (целый абзац неразборчиво). Отбоев в работе техники не было, следует отметить смелость и правильные действия личного состава по тушению — ефрейтора В. И. Буев… (конец фамилии неразборчив), рядового Авраменко М. Н., рядового Степанова Ю. В. Кроме перечисленных надо отметить ряд. Волкова и прапорщика Мазанко… После установки трехколенной лестницы мной была вынесена по ней на руках женщина, двух женщин вынес по (похоже „марлевой“)… лестнице. Итого: три вынесенных женщины… Л-т Мух…» (все остальные буквы фамилии такие, точно в ручке кончились чернила).

Плащ.

Этого я терпеть не могу — писать жалобы! Устно — пожалуйста, но писать… Мы и так потонули с головой в бумажной писанине, а вы еще о письменной жалобе… Запишите, чтобы начальство прочло. Министр, генерал Антонов, другие генералы… Почему это мне, начальнику караула, выдают только брезентовый плащ, а не, как всем бойцам, брезентовую спецовку? Хочется, чтобы рядового с офицерами не путали? Меня и так не перепутаешь! Я и в спецовке — офицер! А вот плащ — наказанье господне! Почему? Ого! Я — начальник караула — согласно уставу первым иду, когда ведется разведка. Я впереди, за мной — ствольник, он меня водой время от времени обкатывает, а на… плащ! Вода везде: в сапогах или ботинках, брюки — хоть выжми, китель под плащом до нитки промок. Плащ, а?! А костюм бойца надеть не смей! Я никогда дисциплину себе самому нарушить не позволю — каково мне после этого с бойцами разговаривать? Плащ! Нет, я и в робе — офицер!.. Пусть начальство задумается, кому этот пижонский плащ нужен… У меня раньше мама по ночам плохо спала, теперь жена полудремлет — мы с ней отдельно от мамы живем — и от той и другой только и слышишь: «Ой, в одном плащишке! Как голый, в самое пламя лезешь…» Плащ. А?!

01 или 03.

Вот чем горжусь, хотя многие пожарные злятся… Нас, пожарных, иногда по совершенной несообразности вызывают. Последний пример. Приезжаем, бросаемся в указанную квартиру: «Где горит?» Смотрят смущенно, переминаются с ноги на ногу, а потом отвечают: «Лариса рожает, а мы скорую помощь вызвать никак не можем. А вы…

Когда пожарники — тоже „пожарники“ — звонят по ноль три, скорая помощь через минуту приезжает… Вы — наши спасители, сынки родненькие!» Поднял трубку — через две минуты приезжает скорая помощь… Слушайте, когда 03 по-человечески работать станет? Когда у них четкость пожарных появится? Одним же заняты — человека спасаем, а отчего же… Начальство у 03 есть? Оно о чем думает… Спит, как «пожарник»?.. Вернусь к началу… Горжусь, что к нам роднее относятся, чем к 03, но мы тоже — люди… Под кителем или гимнастеркой — сердце, легкие, печенки-селезенки,

По рукаву.

Много я сегодня обид высказываю, но это не обида, а скорее — юмористика… Если человек пожарный рукав называет «шлангом», наш брат-пожарный за живот от хохота берется… Рукав и только рукав! Через него не одна вода в ствол идет, по рукаву человеческая жизнь пролегает… Объясняю! Идет пожаротушение, бойцы работают, я сам работаю, а в груди — беспокойство: «Как там ребята? Живы ли, не…» Одним словом, вырвешь секунду у себя самого — бросаешься ствольника искать, который на конце рукава. Как искать? Пламя, дым, тьма вавилонская, все кругом рушится, трещит, падает, обваливается… Где ствольник? Находишь рукав, перебираешь по нему пальцами, движешься к концу. Фу! Живой-здоровый! А иногда… Ствол — его же пожарные брандспойтом называют — мечется под напором из стороны в сторону, как маятник, с такой силой мечется, что ствольщика — он в обмороке лежит — пудовой кувалдой по спине и бокам бьет… Плохо! Ствольщика из пламени и дыма выносишь, другого — опять же по рукаву — к взбесившемуся стволу отправляешь… Рукав и только рукав. От слова «рука»…

Активная старуха.

Мы на разведку и пожаротушение чаще всего в КИПах ходим — это кислородно-изолирующий аппарат, так в нем каждый такой вид имеет, что спросонья, если КИП в первый раз увидишь, в обморок можно упасть… В КИПе ты здорово на черта из иллюстрации к гоголевским рассказам о нечистых силах похож, в КИПе ты страшен для непосвященного… Мне это обстоятельство чуть жизни не стоило, да и виновница «торжества» отправилась бы на Ваганьково… Навожу ясность! Нахожу я как-то в горящей со всех сторон и задымленной до чрезвычайности — локтя собственного не видно — комнате старуху. В обмороке, душу богу отдает, я ее на руки беру, несу в коридор, в нем она, видимо, от прикосновения и ощущения движения приходит в себя, глаза, кажется, открывает, так как вдруг начинает с меня КИП срывать и бормотать: «Господи сусе, господи сусе, ад кромешный, за какие же грехи, господи сусе!» И рвет КИП с меня так сильно, такой активной старушенцией оказывается, что КИП-то стащить не стащила, а шланг кислородный передавила. После этого мне тоже ад мерещится… Чудо: старушонка худенькая, древняя, как рублевские иконы, кости да кожа на ней, а силы в пальцах столько оказалось, что еле разжал, чем и спасся… Активная была старуха — такие мне нравятся, по душе мне такие старухи.

Мама.

Мне сильные люди вообще нравятся, с них пример беру, учусь… Мама моя — сильнее женщины по характеру не встречал, люблю за это и… за все другое! Я у нее — единственный ребенок, мой родной отец мне — чужой человек, я его в жизни не видел и не увижу… Мать ушла от отца или он от нее — этого я от мамы никогда не узнал и не узнаю. Она его из своей жизни так вычеркнула, точно он умер, хотя жив… Вот это сила! А меня отчим с малых лет воспитывал, он мне — отец! Из-за него, может быть, я и пожарный… Дело в том, что отец, сколько я себя помню, самую боевую пожарную машину водит — автонасос. Это на него здания рушатся при огромных пожарах, этот насос всем тем опасностям подвергается, что любой боец в КИПе и без оного. Отец — человек сильный! Жена у меня — Раиса Жемалетдиновна — тоже сильной личностью оказалась, да это по первому знакомству замечено мной было. Говорит тихо, идет скромненько, но… В тихом озере все черти водятся. Чертей не боюсь, если сильные… Нет, слабости человеческой не люблю, не уважаю… Не такая у меня работа и судьба…

«Тушило».

Вот вам слово, против которого не возражаю… Тушило! Так опытных бывалых пожарных называют… и… Меня недавно пожилой работник соседней части «тушилой» назвал — это я, считайте, орден получил, звание повысил. Тушило! Мне бы им всю жизнь именоваться — ох, не возражал бы!

Категоричность.

Говорите, что я… Резок, категоричен, сутулиться не умею… Отвечаю: после художественной школы узнал, что есть тона и полутона, мало того, по Сезанну — он первый открыл — тени от предметов не черные, а цветные. Признаю! Есть полутона, вещь — стоящая, но… В двадцать два года не хочу рыбой быть и, как активная старуха шептала, дай мне, господи сусе, и до пенсии таким же оставаться. Не хочу меняться — пожарный! Да, начало нашего разговора к вопросу о категоричности имеет прямое отношение… Как я понять не могу, почему детство и отрочество лучше, чем мои теперешние годы, так и с категоричностью не могу понять, чем она для офицера плоха… Что же, поживем — увидим! Если пойдет на пользу дела, почему бы и с категоричностью в БУ-ДУ-ЩЕМ не расстаться!

РАЗГОВОРЧИВЫЙ ЧЕЛОВЕК

1

Бригадир малой комплексной бригады Хилокского леспромхоза Владимир Грешилов хорошо, сердечно относится к людям. Спокойный, улыбчивый, по-военному подтянутый, он известен как бригадир, с которым легко работать: не важничает, не покрикивает, учит мастерству незаметно, исподволь, чтобы не показать своего бригадирского превосходства. С Владимиром лесозаготовители работают по многу лет, а коли случится уйти, навсегда сохранят добрую память о нем.

Народ в бригаде дружный, а с трактористом Иваном Хохряковым Владимир дружит лет десять; вместе на работу, вместе в кино, вместе за праздничный стол, даже в баню ходят рядышком. Бригада всегда выполняет производственные задания, лесозаготовители получают премиальные. Каждую субботу бригада работает сверх плана.

И вот однажды случилось, что в бригаде вместо пяти человек осталось четыре — один уехал учиться. Что же, бывает, и дирекция леспромхоза, не долго думая, назначила пятого. Рассуждали так: «Грешилов — бригадир умелый, опытный. Быстро найдет подход к человеку!»

Новенький, пятый, вышел на работу в понедельник. Широкоплечий, высокий, здоровый, плотно облитый новенькой спецовкой, он произвел хорошее впечатление на лесозаготовителей. Назвавшись Николаем Иннокентьевичем Яблочкиным, новичок сел на пень, неторопливо закурил, огляделся и басовито, солидно спросил:

— По какой таблице работаете, товарищ бригадир?.. Гляжу, смекаю — лесосека дрянная. По какой таблице работаете?

— Кажется, по четвертой, — неуверенно ответил Владимир, так как работали тогда по недорубам, брали лес, чтобы не погиб, и было, собственно, не до таблиц. — А впрочем, и не знаю!

— Это и видно! — весело, но без насмешки сказал Николай Иннокентьевич и, поглядывая на кончик папиросы, заговорил о себе. Оказалось, что в лесной промышленности он не новичок: работал раньше мастером лесозаготовок, был, впрочем, начальником и повыше, но именно кем, не сказал. Говорил Николай Иннокентьевич гладко, не сбиваясь, и таким тоном, точно стоял на высокой трибуне перед большим залом. Слова у него звучали солидно, округло. Между прочим, он сказал:

— На руководящую должность я не претендую, решил стать рабочим классом… Работать так работать, товарищи!

Лесозаготовители слушали его внимательно, доверчиво, понимая, что с интересным человеком свела их судьба, а когда Николай Иннокентьевич намекнул на то, что он пострадал «за правду», сучкоруб Агафья Матвеевна сочувственно покачала головой — добрым человеком была Агафья. Потом Николай Иннокентьевич подробно расспросил лесозаготовителей о мастере — кто такой, давно ли работает, с образованием ли, хорошо ли знает расценки? Расспросив, сделал вывод:

— Понятно! Можете быть спокойны, товарищи, за мной вы будете, как за каменной стеной… С мастером мы найдем общий язык. — Хитренько улыбнулся.

Пока Николай Иннокентьевич разговаривал, тракторист Иван Хохряков завел машину, Владимир Грешилов проверил и заправил бензопилу, Агафья Матвеевна наточила топор, а помощник тракториста Фадеев — молодой и веселый парень — приготовил чокера.

— Начнем, ребята! — распорядился Владимир и повернулся к Николаю Иннокентьевичу. — Вы, товарищ Яблочкин, сегодня приглядывайтесь к нашей работе, изучайте, а завтра решим, на какую операцию встанете.

— Прекрасно! — пробасил Николай Иннокентьевич…

Весело, дружно набросились ребята на хлысты, заготовленные для трелевки с вечера. Выпрыгнул из машины Иван, схватил чокера, нырнул под хлыст, впереди него — помощник Фадеев, позади — сам бригадир. Загремел металл, захрустели сучки. Николай Иннокентьевич и оглянуться не успел, как четыре хлыста были зачокерованы, подтащены к трактору и парни снова бросились к деревьям. Словно на приступ шли они — раскрасневшиеся, ловкие, подвижные. Работали молча, но с улыбкой, двигались быстро, но точно. И на лицах — воодушевление. На тракторе работали поочерёдно — то Владимир, то Фадеев, то Иван. Все были хорошими трактористами.

— Волоки воз! — наконец закричал бригадир Грешилов.

Трактор, урча, ушел на эстакаду, а Владимир уже одно за другим валил деревья. Николай Иннокентьевич Яблочкин потер руки, широко улыбнулся, бодро сказал:

— Хорошо работаете, товарищи!

2

Утром, на следующий день, в то время, когда Иван заводил трактор, бригадир проверял бензопилу, Агафья точила топор, Николай Иннокентьевич делился впечатлениями о прошедшем рабочем дне. Он сидел на том же пеньке, что и накануне, курил.

— В организации труда есть существенные недостатки, — сказал он. — Мастер слабо следит за производственным процессом, магистральные волоки заранее не разбиваются, запасных цепей для пилы нет. Следовательно, цепи приходится время от времени точить, что отнимает дорогие рабочие минуты. Есть и другие серьезные недостатки в организации труда, которые надо вскрыть.

Он поднял палец и, внушительно подчеркивая слова, закончил.

— Мы — рабочий класс! Наша задача — вскрывать недостатки!

Когда трактор был заведен, а пила проверена, Владимир Грешилов подошел к Яблочкину.

— Вы совершенно правы, Николай Иннокентьевич, — серьезно сказал он. — Недостатки есть. На днях будет производственное совещание, я выступлю, а вы поддержите меня. Хорошо?

— Обязательно! — заверил Яблочкин.

— Ну, а теперь за работу! — удовлетворенно улыбнулся бригадир. — Вам придется встать на чокеровку… Вы говорили, что знакомы со всеми операциями… Так ведь? — спросил Владимир, но вдруг спохватился: — Да что я спрашиваю, вы же мастером работали.

— Я знаю все производственные операции! — важно подтвердил Николай Иннокентьевич.

И он не обманул — действительно знал, как чокеруется хлыст, разбирался в тросах, понимал, что к чему, и он, конечно, проработал бы всю смену, если бы не случилась неприятность: через сорок минут после начала смены Николай Иннокентьевич вдруг медленно осел на землю, протяжно ойкнул и, словно флажком, замахал левой рукой.

— Что случилось?! — испуганно закричали лесозаготовители, бросаясь к нему.

— Неосторожным движением поранил палец левой руки! — жалобно пояснил Николай Иннокентьевич и показал бригадиру руку. Действительно, на большом пальце была длинная рваная рана — острый сучок вспорол кожу.

— Почему сняли рукавицы? — строго заговорил Владимир, но жалостливая Агафья Матвеевна, сучкоруб, перебила его.

— Из человека кровища хлещет, а он ругается… — сочувственно сказала она. — Человек неопытный, неумелый, а он ругается… Нельзя так…

— Перевязать надо! — хмуро заметил Иван.

Когда палец перевязали, Николай Иннокентьевич печально сказал:

— Придется прервать трудовую деятельность… — И вдруг торопливо обратился к Владимиру: — Товарищ бригадир, нельзя ли считать эту смену полностью отработанной? В смысле начисления зарплаты… По бюллетеню много ли получишь!

— Подумаем! — сердито ответил Владимир.

3

Трудовая деятельность Николая Иннокентьевича была прервана надолго. Получив бюллетень, он прочно обосновался в теплой комнате общежития, куда и пришел однажды вечером бригадир Владимир Грешилов. Пришел, конечно, не один, а с Иваном Хохряковым. Принесли кое-что из съестного, новости из леса. Когда они вошли в комнату, Николай Иннокентьевич торопливо поднялся с кровати, бросил на пол гитару, на которой, видимо, играл. Он, вообще, был хорошим музыкантом — и на гитаре мог, и на балалайке, и на мандолине.

— Болею! Скучаю! — меланхолично признался Николай Иннокентьевич. — Взял гитару, не выходит — палец болит.

— Поправитесь! — ободрили его друзья, зная, как тяжело разговорчивому Николаю Иннокентьевичу быть одному.

Владимир коротенько рассказал Николаю Иннокентьевичу о том, что бригада намного перевыполнила месячный план, получена премия.

— Вышла, так сказать, в передовики! — весело подхватил Николай Иннокентьевич. Он быстро разговорился. Снова напомнил о том, что работал раньше мастером лесозаготовок, намекнул на то, что занимал пост и повыше, потом перешел на дела бригады.

— Наша задача, — сказал он, — систематически повышать комплексную выработку… Между прочим, собираюсь, как только выздоровлю, проверить деятельность нашего мастера как с точки зрения руководства производственным процессом, так и начисления заработной платы.

Выяснилось, что деньги по бюллетеню Николай Иннокентьевич получил, получил и за два проработанных дня и пока в деньгах не нуждается. На вопрос, когда выйдет на работу, туманно ответил:

— Все зависит от работников медицины…

Друзья пожелали Николаю Иннокентьевичу скорейшего выздоровления и распрощались. Когда они вышли на крыльцо, то услышали песню, которую пел Николай Иннокентьевич, аккомпанируя себе на гитаре:

Эх, раз да еще раз,

Еще много, много раз…

Они переглянулись, пожали плечами и пошли своей дорогой. Шли молча.

4

В бригаду одна за одной приезжали делегации. Ехали из всех концов Читинской области, из Владивостока и Хабаровска, чтобы перенять опыт крупнопакетной погрузки леса, которую бригада Грешилова в области освоила первой. И надо сказать, отлично освоила. Гости с удовольствием наблюдали за работой, оглядывали новое приспособление — козлы, что-то писали в записных книжках. Уезжали довольные, на прощанье крепко жали руку бригадиру.

— Спасибо!

В тот день, когда Николай Иннокентьевич Яблочкин вышел на работу, делегаций в лесосеке не было. Розовощекий, сильный, здоровый приехал Николай Иннокентьевич в лес, Радушно поприветствовал товарищей по работе.

— Салют! — воскликнул он. — Вливаюсь в рабочий коллектив… Разрешите узнать, по какой таблице сейчас работаем?

— По той же самой, — серьезно ответил Владимир. — Придется вам сегодня стать на обрубку сучьев, Николай Иннокентьевич.

— Отлично!

Николай Иннокентьевич приступил к работе. Для начала он поширкал напильником по лезвию топора, потом, зажмурив левый глаз, требовательно посмотрел на острие и недовольно пожал плечами, словно хотел сказать: «Это разве топор! Вот когда я мастером работал — вот были топоры так топоры!» Только после этого Николай Иннокентьевич осторожно пробрался к ближайшему хлысту и стал работать. Первый хлыст он обрубил быстро и довольно-таки ловко. Искоса наблюдавший за ним бригадир успокоился: «Может, на этот-раз и не подставит палец!»

Как всегда, весело, лихо шла работа. Лесозаготовители отвозили воз за возом, с грохотом валились на землю сосновые стволы. Время до полудня пролетело незаметно.

— Обед! — закричал Владимир.

Последним к эстакаде пришел Николай Иннокентьевич. Он грузно опустился на пенек, молча развернул мешочек с обедом. Он был печален, чуточку согнутый, и, вероятно, от этого не казался высоким и сильным. Он лениво съел хлеб с салом, потом сразу же лег на спину и закрыл глаза. В такой позе он лежал до тех пор, пока бригадир не распорядился:

— Начали работу, товарищи!

Тогда Николай Иннокентьевич встрепенулся, торопливо посмотрел на часы и заявил, что до конца обеденного перерыва осталось еще шесть минут.

— По рабочему законодательству полагается часовой рабочий перерыв, — ворчливо сказал он, снова ложась на землю. — Шесть минут я могу отдохнуть.

— Ого! — сказал Иван Хохряков. — Здорово закручено! — Но спорить с Николаем Иннокентьевичем не стал, а пошел к трактору.

Очередной воз хлыстов был почти зачокерован, когда в лесосеке появился Николай Иннокентьевич — шагал медленно, тяжело, топор нес в руке так, словно боялся замараться. Приступил к работе он лениво, неохотно — ударит топором, постоит, глядя по сторонам, опять ударит, затем закурит, а покурив, точит топор.

Через полтора часа после обеда Николай Иннокентьевич вдруг бросил работу, сел на хлыст и замер.

— Что случилось? — хором спросили Владимир и Иван.

— Устал! — коротко пояснил Николай Иннокентьевич.

— Такой здоровый и — устал! — притворно удивился Иван и неожиданно предложил: — Давай поборемся!

Не глядя на него, Николай Иннокентьевич махнул рукой и медленно пошел по волоку. Он уходил из лесосеки.

— Вот это да! — всплеснул руками Иван…

На следующий день Николай Иннокентьевич на работу не вышел. Не вышел и на другой; когда Владимир и Иван навестили его в общежитии, Николай Иннокентьевич лежал на кровати, перебирая струны гитары. На этот раз он даже не пошевелился.

— Играешь, значит? — с усмешкой спросил Иван.

— Играю.

— Ну вот что, — сказал Владимир. — Из нашей бригады еще никто не увольнялся по собственному желанию… Вы понимаете мой намек…

— Прощайте! — сказал Иван и все-таки не удержался, захохотал: — Болтун!

Это был единственный случай, когда из бригады Владимира Грешилова человек ушел по собственному желанию. Бригадир об этом случае до сих пор вспоминает с гневом.

— Нет, вы понимаете, — возбужденно говорит он. — Лентяй, болтун, а называет себя рабочим классом. Рвач — и ничего больше!

— Рвач! — с удовольствием подтвердил Иван Хохряков.

ГЕГЕМОН

Анкетные данные.

Борис Ильич Вашакидзе, год рождения 1933, апрель; место рождения — село Джихаиси, грузин, член КПСС, женат, отец двоих детей.

Беседа велась на русском языке.

Этимология фамилии.

Вашакидзе… «Ваша» в переводе на русский значит «Ура!». Командир бригады механизированно-технических войск, в которых я служил, бывало, говорил мне: «С такой фамилией, как у тебя, Борис, не пропадешь!» Хорошее время было в моей жизни, когда служил под началом полковника Твердова — многому я научился у своих командиров. Всегда буду помнить. Ребята русские, бывало, вместо «Ура» кричали «Ваша». Весело было!

Генеологическое дерево.

Прадеды — крестьяне, чаеводы, пахари… Мать, Феодосия Васильевна Каладзе, чаевод, умерла в 1973 году, на два года позже отца, Ильи Семионовича, пахаря, кукурузовода, пекаря. Лаваш любите? От ствола пошли ветви. Четыре сестры у меня. Тамара, 53 года ей, инвалид Отечественной войны, медсестрой была, раненых с поля выносила — в ноги ранило… Лиолия, 49 лет ей, работает на швейной фабрике в Кутаиси, Кето — 47 лет ей, колхозница на родине, Венера — 33 года ей, работает на фабрике лаврового листа… Три брата у меня. Сергей, 50 лет было бы ему, если бы не погиб при освобождении Керчи… Гриша — 43 года ему, строит дома в Цхалтубо. Борис — я, простите… Зураб, 37 лет ему — слесарь-дефектчик, рядом со мной работает вот уже двадцать два года… У братьев и сестер — десятеро детей, да у меня — двое. Смотрите: восемь сестер и братьев, двенадцать детей, мама и папа — двадцать два получается. От больших ветвей — маленькие пойдут… А если посмотреть назад? Мы с мамой и отцом насчитали сто восемьдесят предков, которых можно вспомнить по именам.

Паспорт.

Собаку когда-нибудь покупали? Если покупали, знаете: у нее документ, где дед есть, прадед и прапрадед… У меня в паспорте нет упоминания даже о матери. Только отчество отца — Ильич… Зато в паспорте есть графа — национальность. Есть такая графа? Есть… Зачем это надо? Лучше бы было, если по паспорту узнать можно — почему я грузин? Я же не сам сделался грузином, не выбирал себе национальность? Почему же в паспорте нет матери, отца, деда?

Мой отец и замполит Виктор.

Читали: «И если скажет отец, что сын плох, пусть оглянется на себя — не плох ли он, отец?» У нас говорят, что воспитывать ребенка надо начинать за сто лет до его рождения… Когда я ушел в армию, отец сказал: «Слушай, сын, старших». Он боялся, что я не буду человеком, сказал: «Ты теперь далеко от меня. И дело не в километрах, не далеко ли ты от меня духом. Беспокоюсь. Ушел ты». А замполит Виктор Николаевич Козлов говорил: «Слушай, Борис, отец беспокоится, письмо мне послал. А я ответил: „Ваш Борис, Илья Семионович, никогда духом от вас далеко не был…“» Замполит Виктор Николаевич. — хороший был отец, армейский.

Второе рождение.

Это было в апреле 1948 года — вступил в члены ВЛКСМ. Отец сказал: «Мой сын родился во второй раз». Нет, не было духовного расстояния между мной и отцом.

Апрель.

Все цве-е-е-тет! Родился я в апреле… Второй раз родился тоже в апреле. В третий раз родился тоже в апреле — в 1960 году… стал членом партии. 12 апреля 1961 года Гагарин — в космосе, а мы, трое, пошли на «Колхидах». по маршруту Ингури ГЭС — Братская ГЭС… 7 апреля XXIV съезд партии проходил, я делегатом был, получил звезду Героя Социалистического Труда. В апреле и депутатом Верховного Совета Грузии стал…

Улица Мари-Роз.

К ней улица Ленина в Париже примыкает. Стою на улице Мари-Роз, думаю: «Вот откуда я пошел тоже…» Повернул на улицу Ленина… Вышли мы на Елисейские поля, поднялись на Эйфелеву башню — оттуда смотрел на рабочие кварталы Парижа, которые Дымом покрыты. Пролетариат французский видел, руки французского рабочего видел, которыми он собирал тридцатипятитонный грузовик…

Директоры.

Завод наш начал строиться в 1945 году, после Дня Победы. Я имею в виду тот самый завод, что «Колхиды» выпускает… Я на заводе начал работать в сорок девятом, после ремесленного училища… Четырех директоров знаю… Борис Самсонович Букия — хороший человек, в науку ушел… Шалва Давыдович Кикнадзе — тоже хороший человек. Взяли его у нас. Профсоюзами Грузии руководить взяли… Георгий Барбабевич Кобаладзе — золотой, добрый, справедливый человек, но дело не пошло. Слишком добрый. Каждому доверял. Никого не контролировал. План сорвали… Вахтанг Иванович Харебава — сейчас наш директор. Три года назад пришел и уже через несколько месяцев весь завод перевернул. За этот квартал мы по стране третье место среди заводов грузовых автомобилей заняли. Такого не помню… Георгий Барбабевич на завод один пришел, «хвостов» с собой не приводил. А раньше как было? Новый директор — десятки новых начальников… Каждый директор время свое отражал, времени своему служил. Теперешний директор — самый современный. Научно-техническую революцию произвели! Новую модель машины видели? По всему земному шару пойдет. Африка. Индия. Польша. Везде пойдет!

Звезда Героя.

Спрашиваете, почему звезду Героя не одел, когда с вами беседовать пришел? Звезду одеваю только по большим праздникам. На завод со звездой не хожу: зачем отличаться от товарищей, если каждый — герой. Праздник большой должен быть. Приезжайте 1 Мая, увидите мою звезду.

Труд.

«Труд — дело чести, доблести и геройства». Не согласен! Нет, не согласен. И еще раз не согласен… Потребность быть человеком — вот это труд… «Кто я есть такой?» — на этот вечный, как синее небо, вопрос не ответишь, пока не подумаешь, как ты живешь с трудом. Дружно? Душа в душу? Или нет? Все люди — разные. Каждый человек — целый мир… Это рельсы и автомобили во всем мире одина-ко-о-о-ковые, а люди — разные. Хорошо трудиться должен каждый — если этого нет, он не есть Человек. Человек без труда не может быть. Без труда есть… нечеловеки.

Я — памятник.

Я, Борис Вашакидзе, собрал первый автомобиль «Колхида». Я, Борис Вашакидзе, собрал и двухсоттысячный автомобиль… Похвастаюсь в первый раз… Я — рабочий. Один человек, когда я собрал первую машину, сказал: «Борис, ты теперь — памятник, летопись, история. Поверь: ты будешь ходить из одной школы в другую и рассказывать, как ты, Борис Вашакидзе, собрал первый автомобиль „Колхида“». Пощупал меня и спрашивает: «Ты бронзовым не станешь? Ты в гранит не превратишься?» Пощупайте меня, товарищ писатель. Это не гранит, это не бронза, это мускулы, а это волосы. Поредели. Мягкие стали. Совсем не бронзовые. Не гранитные… Но памятник имею: много-много автомобилей «Колхида». Пусть народ наш столько лет живет, сколько все «Колхиды», которые мы выпустили и еще выпустим, километров дороги набегают А километрам этим — конца нет.

Самый главный апрель.

Я вам уже, товарищ, про апрель говорил… XXIV съезд партии в апреле проходил, я делегатом съезда был, на съезде Героем стал — это хорошо, но это половина дела, товарищ. Я на съезде главное понял: что такое она, жизнь… В Отчетном докладе съезду товарищ Леонид Ильич Брежнев сказал: «…соединить преимущества социалистической системы с достижениями научно-технической революции…» Вы меня спросили, что я о слове «преимущество» думаю? Преимущество это не только наши экономические достижения, это не только наши человеческие достоинства, это сам дух нашей жизни. НЕЧЕЛОВЕК, он не может ничего «соединить» с научно-технической революцией. Вы мне стихи Александра Межирова напомнили: «Коммунисты, вперед!» Коммунисты, вперед — это та духовность, которую можно соединить с любой научно-технической революцией, и она, революция, вперед движется быстро, как «Колхида» самой современной модели. Коммунисты, вперед… Себе я говорю: коммунист Борис Вашакидзе, вперед! Тебя жизнь к этому призывает, коммунист Борис Вашакидзе. Сама жизнь!

Жизнь.

Маленький мальчик из большого ружья стреляет в маленькую птичку… В народе говорят: «Вырастет охотник, вырастет мишень». Страшное дело, когда маленький мальчик из большого ружья стреляет в маленькую птичку. Он уже НЕЧЕЛОВЕК. Настоящий человек даже из маленького ружья в большую птицу стрелять не станет… Настоящий человек жизнь никогда мишенью не видит. Настоящий человек в жизни не только семь цветов радуги различает… Рассказывали, что японских школьников учат различать 248 оттенков цвета. 248! Человек тем больше, тем настоящее, чем больше оттенков семи, цветов радуги видеть умеет. Чем больше цветов видит человек, тем он счастливее. Если человек видит 250 оттенков, он — НАСТОЯЩИЙ ЧЕЛОВЕК, он — КОММУНИСТ, даже если не имеет партийного билета… Скажите: какой оттенок самый плохой? Черный цвет, говорите? Нет! Самый плохой оттенок и цвет — серый. Он — никакой. Он — нулю равен. Аля-ля! Почему умереть страшно? Серый цвет навсегда с тобой останется. Ой, как страшен серый, никакой, бесконечно никакой… Маленький мальчик с большим ружьем, скорее беги домой, отдай большое ружье папе, маме, старшему брату, они знают, они знают, в кого еще можно стрелять на этой теплой и круглой земле.

Нечеловеки.

Весь советский народ слышал, что в Грузии некоторые люди… Люди, а не человеки… некоторые люди воруют, спекулируют, ближнего обманывают, мошенничают, двухэтажные дома строят для себя, по три машины имеют, женам жемчуга и бриллианты покупают…

Когда меня выбрали председателем народного контроля завода, собралось вокруг меня много хороших честных людей — их везде в сто раз больше, чем плохих. Дальше так дело идет: приходит к нам человек, незнакомый человек. Говорит: «В универмаге номер два продают рубахи по 25 рублей штука, а они 18 рублей стоят…» Берем с собой самых «сильных» людей, идем в универмаг, как простые покупатели. Продавщица трикотажного отделения гражданка Нателла Кикнадзе, она потом главарем всей шайки жуликов оказалась, продает нам рубахи по 20 рублей штука. Хватаем за руку! Где два рубля? Отвечает: какие два рубля? Знаем, какие… Составляем акт, передаем дело в суд. Показаться может — дело сделано, на одной ступеньке лестницы. Гражданка Кикнадзе много друзей НЕЧЕЛОВЕКОВ имела. Один — бюллетень на полгода дает, второй — судьям звонит, третий — прокурора в ресторане ужином кормит, четвертый — следователя домой приглашает, автомобиль подарить хочет… Целый год следствие по делу гражданки Кикнадзе шло, ничем плохим для нее не кончилось: уехала из Кутаиси, и думаю, не голодает, на трамваях, троллейбусах не ездит. Мало того, перед отъездом меня нашла, попросила отойти в сторону, чтобы свидетелей не было, и говорит; «Своей смертью не умрешь, Борис! Дети твои, дочка Лали и сын Годерзи, тоже живые не будут. Твой дом подожжем, все спалим, одна зола останется, разнесет ее ветер в разные стороны». Аля-ля! Я не струсил, товарищи мои не струсили — мы на следующую ступеньку поднялись. Мы заведующего секцией универмага номер два под суд отдали — хорошо получилось! Сидит, скучает. А мы еще на одну ступеньку поднимаемся… НЕЧЕЛОВЕКИ из друзей заведующего секцией тоже нам смерть обещали… О мертвом человеке плохо не говорят, но когда человек раньше умирает потому, что жулик, что сам себе жизнь воровством укоротил, он уже… НЕЧЕЛОВЕК. Директора магазина номер два гражданина Барсекова мы нарисовали в «молнии», что висит в заводском поселке. Лицо нарисовали, толстую шею нарисовали, внизу написали: «Позор нарушителям правил советской торговли!» Не пошатнулся гражданин Барсеков, мало карикатуры оказалось… Берем фотоаппарат и идем в магазин, фотографируем, как продавцы из-под прилавка дефицитные товары НЕЧЕЛОВЕКАМ продают. Так всегда бывает: НЕЧЕЛОВЕК продает — НЕЧЕЛОВЕК покупает… Несколько актов составили, гражданин Барсеков нервничать начал и… умер. Жалко. Много лет бы еще жил, если бы ЧЕЛОВЕКОМ был. Жалко…

Мебель.

Рабочий класс на нашем заводе, в Кутаиси, в Тбилиси, в Тольятти, в Баку, в Петрозаводске, в Анадыре теперь хорошо жить стал, деньги приличные получает, в квартиры бесплатные переезжает. Рабочему классу мебель нужна. Эх, как плохо в Кутаиси два года назад с мебелью было! Хочешь купить жилую комнату, спальню, гостиную — плати в два раза дороже. Самое плохое вот что было: поймать жуликов нельзя было. И того, кто продает, и того, кто покупает. Мы на заводе очень просто сделали… Рабочему, которому нужна мебель, предлагаем написать коротенькое заявление на имя «треугольника» — парторг, комсорг, профорг. Пишет: «Хочу иметь набор „Жилая комната“, кухонный гарнитур и так далее». Подходит очередь, это не очень долго ждать, получает человек то, что ему надо… Сегодня скажу: нас, честных, оказалось еще больше, чем думали. Если считали, что один НЕЧЕЛОВЕК приходится на тысячу ЧЕЛОВЕК, то сами себя обманули — один на десять тысяч. Просто мы не знали раньше о человеке, что он честный — молчал и работал, как узнаешь? Не зря в народе говорится, что «борющийся за правду собирает вокруг себя всех-всех». Давно были в Кутаиси? Три года назад… Ну, выйдите на улицу, теперь хоть можно к очереди подойти…

Овощи.

Кто в городе не знал Асатиани, который торговал в магазине «Овощи»? Все знали, все думали — жулик, но молчали. Где теперь Асатиани? Сам не знаю… Приходит ко мне как-то русская женщина, бледная, плачет: «Покупала капусту, сказала продавцу Асатиани, что не довешивает А он мне: „Ты — пьяная! Иди отсюда, милицию вызову“». Спасибо милиции! Когда мы Асатиани вместе с женщиной привели в милицию, его, жулика, проходимца, НЕЧЕЛОВЕКА, сразу с работы сняли… Нет Асатиани — овощи подешевели. Я потом еще расскажу, почему овощи подешевели.

Яблоко. Знаю я одного человека, у него большой сад, много яблок, а он сыну маленькому говорит: «Не смей рвать!» НЕЧЕЛОВЕК! Сыну яблоко пожалел, а оно упало на землю — сгнило. Яблоко сгнило — сын его не съел… Во сне такое увижу про себя, проснусь бледный, на весь рабочий поселок кричать буду: «Вяжите меня, ведите в милицию…»

Подарок.

Яблоня сама растет. Упало зернышко на землю, подул ветер, засыпал землей зернышко. Показался маленький росток. И еще несколько лет прошло — выросла яблоня. На ней — яблоки. Кто выращивал? Земля выращивала, солнце выращивало, воздух выращивал, вода, горы, само дерево яблоко вырастило — человек ничего не делал, это не виноградная доза… Жизнь тебе подарок сделала, яблоко тебе подарила. Сама жизнь подарила, солнце подарило, небо подарило, вода подарила, горы подарили. Ты почему подарок продаешь? Ты — сумасшедший? Иди лечись, если сумасшедший, но почему ты жизнь продаешь? Ты же самого себя продаешь, как директор универмага номер два гражданин Барсеков. Если ты жизнь вместе с яблоком продал, то ты уже умер. Тебя нет на этой круглой теплой земле. Ты — призрак, тень от человека, ходячий мертвец, от тебя прахом пахнет, хоть ты и жирный как свинья. НЕЧЕЛОВЕК ты! Аля-ля! Он яблоко продал, он яблоко продал, он яблоко продал… Люди, бегите посмотреть на него: он яблоко продал! Он солнце продал. Он землю продал. Он вселенную продал… Посмотрите на него, люди. Скоро такого не увидите, только в музее… Яблоня сама растет. Упало зернышко на землю, подул ветер, засыпал землей зернышко. Показался маленький росток. И еще несколько лет прошло — выросла яблоня. На ней — яблоки. Кто выращивал?

Вино.

Какой грузин вино не любит? Какой грузин коньяк не пьет? Но надо знать, какое вино пить, какой коньяк… Главное, кто делал вино и для чего делал? В моей деревне зайдешь к соседу, много вина выпьешь, два часа поспишь, проснешься — голова свежая, как горный воздух, на сердце тепло, как будто солнечный луч в нем. Почему так? Потому, что мой сосед вино для ЧЕЛОВЕКА делал… К другому соседу зайдешь, один стакан вина выпьешь, двенадцать часов проспишь, проснешься — жить не охота. Дышать нечем, солнце на небе светит, а ты его не видишь, река течет, журчит, а ты ее не слышишь. Почему так? НЕЧЕЛОВЕК вино делал. Он его продавать хотел, он в него спирт наливал, дрожжи бросал, всякую дрянь положил. Три дня болеешь от этого вина… О коньяке так скажу: нельзя его пить стаканом. Когда коньяк стаканом пьешь, преступление против рабочего человека делаешь. Виноград вырастить — это не яблоко получить. Чтобы виноград вырастить, надо работать до седьмого пота, виноградная лоза на маленького ребенка похожа — нежность ей надо, ласка ей нужна, сердечное тепло ей нужно. Виноградная лоза на пальцах мозоли оставляет, виноградная лоза стройную, как горная коза, девушку сутулой старухой делает. Лоза хочет, чтобы к ней нагибались, чтобы ей поклоны отвешивали, как господу богу, чтобы перед ней иногда юные девушки на колени вставали, как перед любимым, которому грудь кинжалом пронзили. А ты берешь коньяк, наливаешь стакан, тонкий стакан, выпиваешь. Зачем? Почему? Неужели не понимаешь, кацо, товарищ, гражданин, что ты не только целым стаканом человеческий труд выпил, но и солнце, и воздух, и воду, и горы, и реки, и землю тонким стаканом в жадное горло опрокинул? Разве не понимаешь, что ты с тонким стаканом в руке на того НЕЧЕЛОВЕКА походишь, который яблоко — подарок жизни, саму жизнь — за деньги, за бумажки продал? Ты, товарищ, в хороший бокал три капли коньяка налей, в теплые свои руки возьми, погрей немножко бокал, коньяк погрей, потом понюхай, посмотри через коньяк на небо — ты запах земли услышишь, ты аромат виноградной лозы почувствуешь, ты сладкий человеческий пот почувствуешь, тебе солнце от коньяка мягким лучом в сердце уколет — сладко тебе будет, товарищ, ты себя почувствуешь так, как чувствовал маленьким мальчиком, когда из реки вышел и на солнце греешься, горным воздухом дышишь. Ты от трех капель коньяка себя счастливым почувствуешь, как само счастье. Ты себя еще раз трудовым человеком почувствуешь. Солнце, воздух, воду — тонким стаканом проглотить. Аля-ля!

Рестораны.

Скажите, вы поехали бы в ресторан, если до него десять километров, очередь — еще километр? Что? Э, нет, я говорю не о московском «Арагви», я говорю об ресторане в Кутаиси. Почему? В рабочем поселке, в городском рабочем поселке, где я живу и мои друзья-автомобилестроители, совсем недавно был один ресторан. А вот в центре города, поближе к проспекту Руставели, располагалось десять ресторанов. В десять раз больше, да? Ну, теперь этого нет… Не понимаете почему? Очень легко помочь… Теперь в центральный ресторан не пойдет продавщица трикотажного отдела магазина номер два гражданка Нателла Кикнадзе: она из Кутаиси уехала. Нателлы Кикнадзе нет в ресторане — нет, значит, ее трех подруг; нет в ресторане трех подруг Нателлы Кикнадзе — это, значит, нет и их девяти подруг. Нет девяти подруг трех подруг Кикнадзе, некому в ресторане сидеть. Его берут… Что берут, спросили вы? Ресторан берут, в рабочий поселок переносят. Хорошо! Это уже другой ресторан: песни в нем другие поются, официанты другие работают, разговоры другие ведутся. В такой ресторан хорошо пройтись с товарищем. Посидеть, попеть народные песни, поговорить душа в душу. Хорошо, но… дома, с друзьями, самыми лучшими друзьями… лучше!

Любимый тост.

Что вам сказать? Да… С хорошими друзьями, с теми, кто тебе — друг, товарищ, брат, с ними дома хорошо сидеть за бокалом вина, за тремя каплями солнечного коньяка… Аля-ля! Когда такая компания собирается, я, бывает, свой любимый тост произношу… Какой тост? По-грузински так звучит: «Гуамарджос мшвидобас!» Примерно, по-русски это значит: «Да здравствует свобода!» О какой свободе я говорю? О той самой, которая — осознанная необходимость. Аля-ля! В сети партийного просвещения я иногда сам бы себе мог поставить четыре с минусом. Да. Свобода — это осознанная необходимость. Послушайте, разве свободен тот НЕЧЕЛОВЕК, у которого на дереве яблоко само выросло, а он маленькому сыну говорит: «Не сорви». Он — раб. Раб денег, раб вещей, раб соседей. Почему соседей? Потому, что НЕЧЕЛОВЕК больше всего дрожит перед мнением соседа. По-русски хорошо говорится: «А что скажет княгиня Марья Алексеевна?» Это, кажется, из Грибоедова… Хорошо, не буду прибедняться — читал «Горе от. ума». Многие страницы наизусть помню… «Гуамарджос мшвидобас!..» Эти слова хорошо звучат за домашним столом, когда их произносит рабочий человек. Кто может быть свободней на этой земле, чем он? Нет свободнее человека! Я делаю автомобили для других — свобода. Я помогаю людям быть лучше — свобода; мы боремся за коммунистическое будущее — высшая свобода. Как у вас говорится: «Все за одного, один за всех». Вот она, высшая свобода человеческого духа… Гуамарджос мшвидобас!.. Жить и бороться, жить и любить людей, жить и помогать ближнему, жить и думать — свобода. Такая свобода, как птица в воздухе…

Научно-техническая революция.

Хотите знать, что такое не свобода? Те-ле-ви-зор. Прихожу домой, ужинаю, собираюсь взять в руки книгу — не могу, понимаешь. Сын Годерзи говорит: «Папа, начинается хоккей. Играют наши и чехи». Я от книжной полки отхожу, понимаете ли, я ту книгу, которую по своему выбору прочесть хотел, видите ли, на полке оставляю. Я с глупым лицом сажусь к телевизору, начинаю смотреть, как люди стараются друг друга с ног сбить и какую-то, понимаете ли, шайбу-майбу между ног у вратаря пробросить. Зачем? Почему? Сам не знаю… Не свободен я от телевизора… А после хоккея дочь Лали говорит: «Папа, сейчас будет фигурное катание». Опять ту книгу, которую по собственной СВОБОДЕ ВЫБОРА ПРОЧЕСТЬ ХОТЕЛ, НА СТЕЛЛАЖЕ ОСТАВЛЯЮ. Смотрю: красивые девушки катаются на коньках. Одна катается, вторая катается, пятнадцатая катается. Лали сзади меня сидит; ей десять лет, она рот открыла, она шепчет: «Ой, сейчас она у-падет!» Я дочку слушаю, думаю, зачем ей надо, чтобы девушка падала, и на жену Медею смотрю — она меня, понимаете ли, не видит, она тоже рот открыла, тоже на девушек смотрит, тоже шепчет: «Ой, сейчас она у-па-дет!» А я не знаю теперь: боятся Лали и Медея за красивых девушек или хотят, чтобы она упали? У меня голова кругом идет, понимаете ли… Те-ле-ви-зор. Он меня не столько свободы лишил, свободы нужную книгу почитать; он меня лишил возможности заниматься спортом… Вы-то знаете, что после работы на конвейере человек должен спортом заниматься? Почему? Потому, что на конвейере он не нагружается физически на все сто процентов. У человека на конвейере, понимаете ли, всего несколько групп мышц работает. Те-ле-ви-зор. Пока моя семья за ним сидит, мы не свободны от него, телевизора, но свободны от спорта. Двадцать два человека на зеленом поле в футбол играют, а я, мой сын Годерзи, сидим как дураки. У нас только одна мышца работает — на том месте, которым сидим. По телевизору фигурное катание показывают — дочка Лали пропустила занятие кружка художественной гимнастики… Давно хочу свободным от телевизора стать, каждый вечер думаю: «Книгу по своему выбору почитаю, или по любой улице погуляю, или к хорошему другу пойду, или с женой на улицу выйду, багдадские небеса посмотрю. Какие звезды на них? Я давно не видел их, звезды…» А жена Медея говорит: «Слушай, Борис, посиди с нами дома, посиди с нами у телевизора, а то нам без тебя скучно. Мы, говорит, тебя целый день не видели». Я отвечаю: «Медея, выключи телевизор». Она отвечает: «Выключить телевизор? Борис, сейчас баскетбол начинается…» Массовая культура! Это хорошо, массовая культура, когда каждый человек образование получил, библиотеку домашнюю купил, любую книгу по своему ВЫБОРУ из своей библиотеки взять может. Вот когда это хорошо, а в любом другом случае — катастрофа. Можно из дома с женой выйти, но багдадские небеса не увидеть. Почему? Медея на часы смотрит, говорит: «Борис, в кино опаздываем!» — «Какое кино, пошли на небеса смотреть, вспомнить, какие звезды над головой!» Медея отвечает: «Какие звезды, Борис? Мы идем смотреть кино про шпионов». — «Про каких шпионов?» — спрашиваю. Она отвечает: «Про разных шпионов». Идем в кино, сидим полтора часа, учимся, как за человеком шпионить, как предавать, как замки в перчатках открывать. А мне другому учиться надо — как человеком быть… Научно-техническая революция — она хороша, когда революция, а не… у телевизора сидеть. Научно-техническая революция нам помогает в десять раз больше «Колхид» выпускать, а я уставать буду, если вместо спорта у телевизора всегда сидеть стану… Мне старик говорил: «Я в горах живу, — один живу, у меня день — вашему году равен. Ты, Борис, — говорит, — за один день больше проживешь, чем я за год в горах. Я утром проснулся, на солнце посмотрел, холодной водой умылся, лепешку съел, сижу думаю, до обеда сижу… Ты за это время… Ой, сколько за это время ты дел переделаешь, — Борис! На работу едешь, машина тебя везет, люди разговаривают, смеются, радио песни поет. На работу приехал, ой, что начинается. Кругом народ, кругом говорят, машины твои тоже говорят, станки твои тоже кричат, твой завод гудит, земли под тобой, Борис, нет… Ты до обеда мои полгода проживешь, Борис». Этот же старик, поверите ли, мне говорил: «Врачи собираются человеческую жизнь продлить. Ой, что, Борис, начнется… Нас, стариков, и так сейчас больше, чем молодых, а особенно на Кавказе. А если я двести лет жить буду, а день у меня — твой год, Борис, то сколько же я лет, проживу? Сто лет — это 36 500 дней. 36 500 дней это 36 500 лет! Я, — говорит, — так долго жить не хочу, мне скучно будет. Мне и сейчас скучно от завтрака до обеда сидеть и думать. Полгода только сидеть и думать — голова может на части разлететься…» Поверьте, я, Борис Вашакидзе, тоже чувствую — голова на части разлетается, когда представляю, что такое научно-техническая революция. В одну руку нельзя три арбуза взять, а четыре… Я с ума сошел, Борис Вашакидзе!

Володя из Днепропетровска.

Дружба народов… Мне апрель дружбу народов открыл. Помните? Двенадцатого апреля 1961 года, когда Юрий Гагарин в космос поднялся, мы поехали по маршруту Ингури ГЭС — Братская ГЭС. Ехали через много братских союзных и автономных республик, через много городов, и везде оставались друзья. Пенза — Куйбышев — Сталинград — Омск — Челябинск — Кемерово — Тайга — Красноярск. В Братск приехали — сотни разноязычных друзей за собой оставили… В городе Днепропетровске живет мой друг Володя Петренко. Хороший, настоящий друг! Такой друг, который из Кутаиси в Днепропетровск повел двухсоттысячную «Колхиду» — ему, только ему это дело доверить можно… Приехал он на завод, пожимает мне руку, говорит: «Слушай, Борис, в Кутаиси овощи подешевели…» Вы помните: обещал я рассказать, почему овощи дешевле стали в Кутаиси? Почему? Потому, что нет Асатиани — это раз. Потому, что есть колхозник, который теперь, когда нет Асатиани, в Кутаиси приехал, овощи дешевые рабочему продал… Сейчас картошку возят рабочим по домам — на каждый квартал есть машина. Не только картошку возят, но и лук, капусту, салаты… На завод во время обеденного перерыва привозят кур, яйца, сыр-сулгун и рыбу… Соленая рыба — она жителю южной части нашей страны просто необходима. Соль! Она нужна человеку, когда жарко — ему от соленой рыбы легче бывает… Килограмм рыбы — шестьдесят пять копеек, а в рыбине — пять-шесть килограммов. Двадцать четвертого апреля — опять апрель — продали 3800 килограммов рыбы. Мало! Еще просим, еще… Я все это Володе из Днепропетровска рассказываю, он слушает, улыбается, радуется, потом говорит: «Знаешь, рыба — это не самое главное, дружище! Главное вот что: еду я на предыдущей „Колхиде“ в родной Днепропетровск, у меня на голове кепка, похожая на аэродром, такие кепки спекулянты-грузины носят, которых ты, Борис, НЕЧЕЛОВЕКАМИ называешь… Меня от Кутаиси до Днепропетровска ни разу не остановили, не спросили: „Кацо, что продаешь?“ Вот что главное, Борис. Это, дружище, всего важнее…» Аля-ля! Радостнее я стал, счастливее я сделался, как совсем молодой козленок… Потом Володя из Днепропетровска такое мне сказал, такое мне сказал… «Иду, — говорит, — по Кутаиси в три часа ночи со знакомой девушкой — ни один пьяный человек не пристает к ней. Почему?» — спрашивает. Отвечаю: «Выгнали Асатиани, еще другого Асатиани в тюрьму посадили, а… Нателла Кикнадзе убежала. Ты, Володя, когда в Днепропетровск поедешь, если Нателлу Кикнадзе случайно увидишь, скажи: „Борис еще живой. Дом его на месте. Пепел ветер не разнес…“ Ты, Володя, на „Колхиде“ мимо Нателлы Кикнадзе осторожно поезжай, она очень толстая, ты ее крылом „Колхиды“ не ударь, не надо…»

Автограф.

Разве я писатель? Разве я художник? Музыкант? Футболист? Жулик Асатиани? Зачем я вам буду автограф давать? Шучу, конечно… Говорите, что не отвяжитесь от меня, пока автограф не получите? Меня из своей гостиничной комнаты не выпустите? Ой, большой человек с маленьким ружьем… Сдаюсь! Руки вверх поднимаю… Левую вверху держу, в правую — ручку беру… Быстро надо расписаться? Хоро-о-о-шо. Расписался. Автограф. Не стоит благодарить — вы гость, хотя я у вас в гостинице сижу. Вы гость наших мест, нашего неба, нашей земли, перед которыми все мы в долгу. Были и остались… Слушайте, давайте вместе посмотрим, какой цвет у багдадского неба?.. Помолчим, посмотрим… У вас есть в кошельке пять рублей? Какого цвета эта бумага? Голубая, желтая? Нет… Серая…

ЧТО МОЖНО КУЗЕНКОВУ?

Все, кто сейчас был в кабинете начальника инструментального цеха, — начиная от директора завода и кончая технологом цеха, — понимали, что есть человек, который, просверливая металл на большую глубину, непременно заставит сойтись в одну точку трем отверстиям микроскопического диаметра. Если отверстия — минимум завтра вечером — не будут просверлены и не сойдутся, завод терял деньги, престижность, а главное — подводил такого заказчика, которого, пожалуй, никогда не подводили: суровый был заказчик и нетерпеливый.

Начальник цеха сказал:

— Петр Кузенков!

Бледный от волнения последних трех дней технолог цеха повеселел.

— Именно Кузенков, и только Кузенков! — воскликнул технолог. — Он головоломки любит!

Директор завода, тоже повеселевший, распорядился:

— Так позвать Петра Семеновича Кузенкова. Я, признаться, тоже думал именно о нем, когда читал чертеж…

Случилось непредвиденное: через минуту-другую в кабинет вошел краснощекий, словно ему надавали пощечин, мастер Сопыряев. Он весь дрожал, стараясь держаться прилично, прикусил нижнюю губу и сел на самый краешек стула. Через полминуты после этого вошел и Петр Кузенков — безупречно спокойный человек атлетического сложения, загорелый, с весело блестящими глазами. По всему было видно, что он правильно и целесообразно использовал льготную путевку в один из крымских санаториев. Каждому из присутствующих он пожал руку, каждому отмерил долю улыбки и, не дождавшись приглашения, сел за стол, мельком бросив на мастера Сопыряева такой взгляд, какой, наверное, бросает старший пионервожатый на провинившегося пионера. Каштановые волосы рабочего — едва приметно тронула седина, взгляд у него был веселый и одновременно властный, и, как только он оказался за столом, всем почудилось, что в этом кабинете он — самый главный. Дескать, вы здесь чиновники, бумажки пишете, а дела-то мы делаем. Новенькая спецовка на Кузенкове сидела прекрасно, пуговицы заменили более красивыми, кирзовые сапоги невинно блестели. Пахло от Кузенкова каким-то сильным мужским одеколоном, и все это значило, что рабочий день Петра Кузенкова еще не начался, хотя был полдень. Наверное, именно по этой причине рабочий и мастер крупно поссорились.

— Слушаю, — многозначительно произнес Кузенков и так посмотрел на мастера, словно хотел сказать: «И ты до сих пор не можешь понять, кто такой Кузенков! Ах, мастер, мастер!» — Зачем понадобился?

Ему протянули чертеж, он молча взял его, шевеля по-ученически губами, про себя прочел цифры, размеры, припуски и допуски и, наконец, задержал взгляд на трех отверстиях, на работе, требующей высшей меры точности, огромного опыта и умения разгадать головоломку. Суровое лицо Петра Кузенкова понемногу светлело, и все облегченно вздохнули, когда он сказал:

— Работа интересная. Можно помараковать на досуге, — и вдруг напустил на себя печаль. — Работа индивидуальная, сложная, но разве тебе дадут трудиться спокойно. — Он всем телом повернулся к мастеру. — Нет, спокойно тебе работать не дадут, если мастер ходит за тобой, как нитка за иголкой…

Директор завода подошел к Кузенкову, наклонился, сказал:

— Завтра вечером кончается срок сдачи изделия. Если мы этого не сделаем, заказ будет отложен на неопределенный срок. Деталь должна быть готовой к завтрашнему вечеру… Важный эксперимент это, по-первых, а во-вторых, мы лишимся и прогрессивки, и всех остальных премий… А вот теперь, Петр Семенович, объясните, что произошло между вами и мастером Валерием Борисовичем Сопыряевым?

Кузенков насмешливо прищурился:

— У меня с мастером Сопыряевым ничего не происходило. Вы его спросите, почему он каждой дырке — затычка и к каждому лезет в душу. А я, например, не люблю, когда меня утром обнюхивают и делают пометки в общей тетради… Инженер! И не таких видывали! Мастера меняются — Кузенков остается!

Мастер — молодой человек в синей спецовке — хмуро глядел на город сквозь запыленные окна шестого этажа: учрежденческие службы завода располагались во многоэтажной части здания. Он так ушел в себя, что вздрогнул, когда директор обратился к нему:

— Валерий Борисович, может, вы объясните, что произошло?

Мастер неловко улыбнулся, но заговорил спокойно.

— Не произошло, а происходит! — сказал он. — Мы с Кузенковым никогда не сработаемся, если он по-прежнему будет считать, что ему, Кузенкову, все можно…

— Что ему можно?

— Все! Приходить на работу с получасовым опозданием, выбирать самые интересные и дорогооплачиваемые работы, демонстративно доставать из портфеля бутылку пива за десять минут до начала обеденного перерыва. — Мастер уже говорил громко. — Сам Кузенков не пьяница и никогда им не будет, но ведь вся бригада видит, как он расправляется с бутылкой пива… Вот и появляются после обеда подвыпившие станочники: «Кузенкову можно, а почему нам не выпить!» — Мастер жалобно посмотрел на директора завода. — А я не знаю, что говорить и что делать. Кузенков в ответ на мои замечания только усмехнулся: «Не стой на дороге, мастер, по-нечаянности сметем в кювет!» Ну я понимаю: он талантлив, самобытен, но кто сказал, что таланту все разрешено?

Директор завода расхаживал от стенки к стенке, начальник цеха сидел с опущенной головой, и только технолог — человек большой доброты — смотрел на Кузенкова с прежней надеждой.

— А сегодня что произошло? — наконец спросил директор.

— Еще ничего не произошло! — зло ответил мастер. — У меня для Кузенкова нет выгодной работы, и он… Он с утра до сих пор просто ничего не делает!

— Начальнику цеха известно об этом?

— Известно! — негромко ответил начальник.

— Почему не докладывали мне?

— Вам докладывали, — вздохнув, сказал начальник цеха. — Вы или пропускали мимо ушей, или стыдили меня за то, что цех не может справиться с одним зарвавшимся рабочим…

Кузенков медленно поднялся, поправил и без того хорошо сидевшую на нем спецовку, непонятно усмехнулся.

— Так вот как выглядит Кузенков глазами мастера? — как бы даже удивленно спросил он. — И у мастера поворачивается язык говорить все это при руководстве завода? Мне объявлена война — так прикажете считать, Валерий Борисович Сопыряев?

Наступила тишина, которую нарушали только шаги директора да большие настольные часы. Пол кабинета заметно вздрагивал — это было отзвуком огромного завода.

— Ну, вот что, товарищи! — сказал, подойдя к мастеру, директор завода. — Будете ли вы мириться, будете ли по-прежнему портить друг другу нервы, но завтра вечером заказ должен быть выполнен. Ответственность возлагается на вас, товарищ Сопыряев.

Рабочий и мастер спустились в цех одновременно, за ними на тележке, а потом на крюке крана двигалась двухпудовая деталь, загадочная до беспокойства: то ли от громадного механизма, или сама — непонятная машина. Когда и они подошли к рабочему месту Кузенкова, деталь уже висела над ним, едва покачиваясь. Кузенков попридержал мастера за рукав спецовки.

— Ты все понял, Сопыряев? — спросил он со снисходительной улыбкой. — Работу делает Кузенков, а отвечает за нее мастер Сопыряев. До тебя это дошло?

— Как это случилось, что мастер обращался к рабочему на «вы», а рабочий употреблял разухабистое «ты», Валерий Борисович сразу не заметил, потом заметил, но пропустил без замечания, а ныне и уже привык к нагловатым интонациям рабочего.

— Значит, делаю я, отвечаешь — ты, — продолжал Кузенков. — Нельзя ли по этому случаю не видеть бутылку с пивом, сделать вид, что не замечаешь моего опоздания, и уж, конечно, не заставлять меня делать работу, которую легко выполняют в любом кружке юных техников… Морщишься, мастер, не хочешь идти на попятную. А?

— Чего вы хотите от меня, Кузенков?

— Мирного существования хочу. Давай жить по-отдельности. Я не лезу в твои дела, ты не лезешь в мои. Это же не жизнь, а малина! Утром вежливо здороваемся, вечером расходимся, довольные друг другом… Ну, Валерий Борисович, по рукам — и все хвори позабыты!

— Этому не бывать! — сказал мастер. — Или вы подчиняетесь всем рабочим законам и живете в коллективе, или вы нарушаете все правила и живете вне коллектива…

— Значит, не поладим?

— Нет, не поладим, хотя я вас и считаю виртуозом… Теперь-то мне можно уйти?

— Да валите на все четыре стороны! Мне-то какое до вас дело!

Кузенков на полиспасте спустил деталь, развернул чертеж и надолго замер в неподвижности, что с Кузенковым случалось всегда, когда он встречался с необычно сложной работой. Он видел деталь во всех трех плоскостях. Мысленный взор вместе со сверлом проникал вовнутрь, Кузенков что-то подсчитывал на клочке бумаги. Морщины на лбу постепенно разгладились, напряжение проходило — это значило, что Кузенков, примерно, знает, как просверлить злополучные отверстия, чтобы все три луча внутри металла сходились в одну точку, а потом утроенным диаметром выходили на противоположной стороне. Подняв деталь на сверлильный станок последней марки, он начал делать разметку — осторожными, для непривычных глаз даже незаметными движениями.

Петр Кузенков действительно был специалистом высшей квалификации, понимал металл, всегда добивался ювелирной точности, и в городе не было завода, который не зазывал бы Кузенкова в свои инструментальные цехи. Петр Кузенков работал быстро, к концу смены разметка была закончена, и, чувствуя спиной испытующие взгляды соседей по станкам, пошел искать мастера. Он умудрился выбрать такой момент, когда мастер находился в центре довольно плотной толпы. Пробив плечом себе дорогу вперед, отставив ногу и держа руки на пояснице, Кузенков громогласно спросил:

— Ну что, мастер, идем на мировую! Мои условия тебе известны… Ласково прошу, Валерий Борисович, сдай немного назад! — И все поняли, о чем шла речь и какие условия выколачивал из молодого мастера Петр Кузенков. — Сдай немного назад, мастер! Всегда можно чуточку подвинуться… А за мной дело не встанет: сделал разметку, завтра к обеденному перерыву все будет о'кей!

Побледнев, мастер резко повернулся и ушел, но, конечно, услышал последние слова Кузенкова:

— С огнем играешь, мастер!

На следующий день ни в восемь, ни в девять часов Кузенков на работу не явился, хотя жена по телефону ответила: «Вовремя ушел!» Никто не видел его и на заводской территории, и уж было собрались звонить в милицию и в больницы, когда Кузенков сам позвонил начальнику цеха.

— Говорю из заводской поликлиники… Катар верхних дыхательных путей. Открыт бюллетень… А вы не можете передать трубку мастеру Сопыряеву?..

Трубка была громкой, и все — директор завода, технолог, конструктор — услышали:

— Не вешай нос, мастер! Есть еще в цехе Кузенковы. Например, мой сосед Грищенко… Он и на работу приходит вовремя, и пиво не пьет, и выполняет все заказы, которые ты ему подсовываешь. Не человек, а золото! Твой любимчик! А теперь привет, у меня постельный режим.

Часа через три стало известно, что отверстия еще не сходятся, а еще через час вспотевший Грищенко в траурной позе стоял над непонятного назначения деталью. Он сказал едва слышно:

— Запорол!

Почти одновременно с этим мастера Сопыряева вызвали к директору, чтобы разобраться в том, правильно или неправильно мастер работает с людьми.

ДЕНЬГИ

В большой коммунальной квартире фамилию жилички четвертой комнаты все давно забыли: Макарьевна да Макарьевна. Специального звонка для Макарьевны не существовало, значит, ее фамилии на входных дверях не было, да и зачем? К старухе никто никогда не приходил, к общему телефону в темном углу коридора ее никогда не приглашали. Макарьевну вообще в квартире видели редко, да и то не все. Тот, кто просыпался после шести, ее уже не заставал, а вот в пять утра можно было видеть, как она на кухне заваривает жидкий чай. В длинном засаленном платье, в монастырской косынке, сгорбленная, в больших мужских — сто раз чиненных и перечиненных — ботинках, она обладала удивительной способностью не производить шума. Никто никогда не слышал ее голоса, шагов по общему коридору; двери за ней закрывались бесшумно, лифт старуха никогда не вызывала.

Знали о Макарьевне предельно мало: лет пятнадцать назад погиб в крушении ее муж, водитель электропоезда, осталась дочь Вера, с которой Макарьевна и года не прожила, подселилась в большую коммунальную квартиру. Ходили слухи и о том, что с мужем Макарьевна жила плохо. Больше ничего о ней соседи не знали. Где раньше работала, по какой специальности, сколько ей было лет? Никто и никогда не был в комнате старухи, знали только, что у нее нет холодильника и телевизора, а шестиклассник Митька из первой квартиры хвастался, что видел комнату Макарьевны: там, кроме круглого стола, продавленного дивана и табуретки, ничего не было. Пенсию Макарьевна получала по почте — не хотела, чтобы в квартире знали ее достатки.

В шесть часов с минутами старуха спускалась в метро, выходила на конечной остановке и… превращалась в шустрое, бойкое и отменно деятельное существо с сумкой в руках и пустым мешком на левом плече. Она собирала пустые бутылки, проявляя при этом знание района, смекалку и понимание психологии пьющих людей. Сегодня все происходило нормально: шесть бутылок она спустила в сумку, обнаружив их за. стеной пивного ларька; за углом гастронома в скверике обнаружилось целых тринадцать бутылок, под вкопанными в землю пивными столиками лежали пять бутылок… Все это заняло не более десяти минут, а сумка уже была почти полной и поэтому приятно оттягивала руку.

Затем Макарьевна, зная точно, в каких домах дворники собирают бутылки, а в каких — нет, быстренько обшарила баки, в которые идет все, что бросается в мусоропровод: добыча неожиданно оказалась богатой — семь бутылок. Таким образом, сумка была полной, и старуха оставила ее «на догляд» знакомой дворничихе. Этот человек — дворничиха — была исключением из всех смертных. С Анной Ивановной — так звали дворничиху — в часы затишья «на бутылочном фронте» Макарьевна вела беседы.

Между тем время приближалось к семи часам утра, и возле специального винного магазина, как и возле обыкновенного продовольственного магазина и пивного ларька, приподняв воротники, спрятав дрожащие руки в карманах, пригуливались люди-призраки, которые без утренней дозы алкоголя на живых не походили. В семь часов оба магазина открывались, и начиналась тайная торговля водкой с минимумом риска для продавщиц — они продавали водку только постоянным клиентам, зарабатывая на бутылке около рубля. К этому времени Макарьевна уже находилась в том углу сквера, куда приходили и те, кто делил бутылку на троих. Иногда кто-нибудь из троих было открывал рот, чтобы прогнать старуху, но она вынимала из кармана большой граненый стакан.

— Мне водки не надо! — хрипло говорила Макарьевна. — Мне — бутылку!

Старуха вела себя смело и даже дерзко потому, что в этом сквере ее знали почти все и она всех знала, но откликалась здесь не на Макарьевну, а на тетю Дусю, и пьянице, угрожающему ей, «вправляли» мозги: стакан в семь часов утра — вещь редкая и потому необыкновенно ценная. Пьющих и пьяных Макарьевна не любила — отвертывалась, когда стакан наполнялся и попадал в очередные руки.

Ловля пустых бутылок на стакан продолжалась часа два, потом наступало некоторое затишье, и Макарьевна торопилась к пивной, где за стеной лежала очередная порция ценного товара. Потом затишье Макарьевна использовала для того, чтобы обойти знакомые квартиры, где бывали бутылки, но их стеснялись сдавать. Потом… Надо сразу сказать, что весь день, вплоть до последних поездов метро, применяя различные методы и посещая прибыльные места, старуха трудилась неутомимо. А в первом часу ночи, еще при работающем метро, появлялась на улице выцветшая зеленая машина, марки РАФ, которой управлял Сергеич. Он скупал оптом любые бутылки, но на две копейки дешевле, а тете Дусе делал и скидку: одиннадцать копеек за штуку. Дешевле старуха не отдавала, а у Сергеича числилась самой богатой клиенткой: он скупал бутылки по всему огромному району.

Однажды старуха два дня подряд не явилась на свой участок, все решили, что она приболела, и ругали ее, что приходится пить «из горла». А в большой коммунальной Квартире стояли тишь и благодать, и так могло продолжаться долго, если бы фокстерьер первой квартиры не начал выть и лаять подле дверей четвертой комнаты. Вой был жуткий и скорбный, и вся квартира высыпала на собачий клич. Стали вспоминать, когда видели старуху в последний раз, и не вспомнили, и начали стучать в двери под непрекращающийся собачий вой. Никто не ответил, тогда пригласили участкового инспектора милиции и вскрыли квартиру.

Мертвая Макарьевна лежала почему-то не вдоль, а поперек дивана; постель, впрочем, не была расстеленной, а жиличка, судя по всему, еще не собиралась спать.

— Кто родственники, — спросил участковый инспектор. — Адреса, телефоны?

Какие там телефоны и адреса, когда никто не смог назвать и фамилию покойной? В документах мертвой старухи никаких адресов и телефонов тоже не было. Не обнаружили в квартире и такого места, в которое обычные старухи любят складывать бумажки «на память». Паспорт и только паспорт! В присутствии понятых тело перенесли на стол, закрыли простыней, и сразу после этого опытный участковый инспектор высказал предположение, что покойная чего-то хотела достать с другой стороны дивана, но не успела. Диван вскрыли, то есть перевернули матрац: под пружинами лежали три сберегательные книжки — две совсем новенькие, а одна старая и засаленная.

В засаленной книжке, принадлежащей мужу умершей, было шестнадцать тысяч рублей, а в остальных двух ровно по пяти. Наличных денег при покойной оказалось восемь рублей с копейками, а очередной взнос — сто рублей — был сделан четыре дня назад, отчего сумма «стала круглой».

Все кончилось бы тихими и незаметными похоронами без слез и причитаний, если бы в самый разгар событий в квартире не появилась та дворничиха, которой оставляла «на догляд» бутылки Макарьевна и с которой имела продолжительные беседы. Дворничиха без удивления сказала:

— Ну, я так и поняла… Надо сообщить дочери, у меня и телефончик имеется…

Часа через два у изголовья умершей собрались дочь, внук — мужчина средних лет — и внучка с девочкой лет шести. Это была правнучка Макарьевны. Дочь Вера беззвучно плакала. Дворничиха сказала:

— Господи, а ведь жила-то как! Утром чаек, в обед порция госпельменей, вечером обратно чаек, — и вдруг заголосила по-бабьему, но никто дворничиху не поддержал, и опять стало тихо в четвертой комнате. Дочь Вера сквозь слезы смотрела на сберегательные книжки, увидела, что мать сохранила от них тайну отцовского вклада, когда-то переведенного на бессрочное пользование жене. Шестьдесят восьмой год! Именно в эти годы сын и внук Ярослав работал в котельных, чтобы учиться в институте; шестьдесят восьмой год — дочь собирала взаймы по десятке, чтобы внести вступительный пай на трехкомнатную квартиру. А семидесятый год — год свадьбы Люси. В какие долги они опять залезли, но все прошло прекрасно, ничуть не хуже, чем у других людей.

Дочь, родная дочь только плакала и ничего не могла объяснить, так как все прошлые события назревали медленно, но неотвратимо. Дочь принесла с базара связку грибов за семь рублей, а надо было за пять — рассердившись, мать запирается на два-три дня в своей комнате-клетушке. В конце каждого месяца мать выходила с ученической тетрадью в руках: здесь переплачено, этого покупать не надо было, без этого можно обойтись — не баре! Возникали ссоры, но не такие ссоры, чтобы можно было всерьез огорчаться. Милые бранятся, только тешатся. Но это годилось только для Веры, мать же предпринимала решительные меры: клевеща на всю родню, обивала пороги райисполкомов, пока не выбила комнату с подселением.

Ушла из дома мать поздним вечером, ни с кем не попрощавшись, никому не улыбнулась и — словно в воду канула. Первые годы хоть иногда звонила по телефону, интересовалась, живы ли, здоровы ли, но никогда и никого не пригласила к себе. Потом и это кончилось… Лежала под простыней на столе еще вовсе не старая по годам женщина, добровольно ушедшая от домашнего очага и его тепла, добровольно лишившая и себя самое сытой спокойной старости: восемьдесят шесть рублей пенсии.

С чего все это началось? С неверия ли в родную дочь или с неверия в человеческое добро? Может быть, это был старческий психоз, достигший интенсивности шекспировской страсти, просто-напросто болезнь. А может быть… Неужели в умершей жила та власть золотого тельца, оковы которого мы разорвали в семнадцатом году?

Макарьевна умерла. Нет необходимости называть ее фамилию, хотя бы из сочувствия к родне.

Огорчившись, погрустим над человеком, имеющим все для спокойной и здоровой старости и так печально ушедшем.

БРЕЗЕНТОВАЯ СУМКА

В восемь часов десять минут утра — дело происходило в четверг — по автоколонне разнесся слух, что у Бориса Андреевича Богомякова пропала его знаменитая сумка с инструментом. Это подтвердилось, так как потерпевший в запальчивой горячке ворвался в кабинет начальника автоколонны Самохина:

— Вот! Достукались! Доигрались… Вскрывают кабины сумки с инструментом воруют…

В кабинете начальника в это время находился так называемый треугольник: механик Вертков, он же партийный секретарь, и профсоюзный «бог» Шуров. Они, естественно, возмутились, а начальник Самохин от волнения крепко стиснул локоть Бориса Андреевича Богомякова.

— Брезентовую сумку! — воскликнул он. — Вашу знаменитую брезентовую сумку?

— Да! Да! Нет сумки.

Непостижимо! Пропала такая сумка с инструментом, о которой ходили легенды, и даже самые бывалые шоферы говорили со вздохом: «Мечта поэта!» Особую сумку Борису Андреевичу из палаточного брезента сшила теща, и чего только в этой сумке не было! Борису Андреевичу однажды крупно повезло. Как передовик производства он был делегирован на празднование сорокалетия инструментального завода; сидел в президиуме и на щедрой юбилейной волне был одарен сверкающим никелем инструментом, таким, что у каждого шофера кружилась голова от одного только вида головок, ключей, отверток, выколоток и прочего. Да! Не существовало в машине болта, винта, гайки, шпильки, к которым не было свободного доступа уникальным инструментам.

— А ведь это, товарищи, чрезвычайное происшествие! — оценив обстановку, печально проговорил начальник автоколонны Самохин. — Это не слесарь у слесаря на время ключ на четырнадцать увел. Вскрытие автомобиля!

После небольшого совещания с парторгом и профоргом Самохин включил соответствующую систему, и по всей автоколонне, по двору и боксам, разнесся его мощный радиоголос:

— Внимание! Внимание! На шесть тридцать назначается экстренное производственное совещание. Явка обязательна! Прошу бригадиров и мастеров организовать работу так, чтобы не было опоздавших. Повторяю, товарищи…

После этого Самохин, Вертков и Шуров одобрительно улыбнулись Борису Андреевичу Богомякову, словно хотели сказать: «Найдется ваша сумка. Произошло недоразумение. Продолжайте спокойно работать!» Борис Андреевич пошел к дверям… Он был человеком крупным, солидным, неторопливым и, рассудительным, но одновременно с этим расторопным и даже шустрым, когда требовала обстановка., В автоколонне Борис Андреевич считался передовиком из передовиков, и на дворе, где была установлена искусно декорированная под мрамор Доска почета, портрет Б. А. Богомякова находился в самом центре. Хорошая была фотография. Подбородок у Богомякова тяжелый, мужской, раздвоенный; нос — крупный, а вот брови как бы от другого человека, мало того, от женщины: тонкие, дугообразные.

— Значит, до вечера, — сказал в дверях Богомяков. — До свидания, значит…

Но после этого почему-то сразу не ушел, а как бы застрял в дверях, повернув голову в сторону начальства. Может быть, хотел сообщить какие-нибудь дополнительные факты, а может быть, прощался уже навеки со своей замечательной сумкой, равной которой во всем небольшом городе, наверное, не было.

— Здорово переживает! — сказал начальник автоколонны.

За пятнадцать минут до начала производственного совещания возникла непредвиденная трудность. Оказалось, что красный уголок не может вместить всех пришедших на собрание, и руководство колонны не сразу сообразило, в чем дело. Утверждать, что на предприятии производственные совещания посещались из рук вон плохо, было бы несправедливым, но, с другой стороны, больше шестидесяти-семидесяти процентов работающих в автоколонне на собрание не приходило. Кто малыша вызволяет из детсада, кто испытывает головную боль при лихорадочном состоянии, кто навещает больного брата в очень далекой загородной больнице и так далее.

Сегодня на экстренное производственное совещание пришли все, и мест в красном уголке не хватило, хотя принесли стулья из бухгалтерии, бытовки, кабинетов начальства и прочих мест. Однако молодые водители и слесари без жалоб стояли, прислонившись к стенам, — большой интерес был к собранию.

— Начинать надо! Где он? Богомяков где?

Понятно, что знатный водитель Борис Андреевич Богомяков, верный своим принципам, явился на собрание ровно за три минуты до начала. Сесть ему, естественно, было некуда, но он почему-то занять классное место в зале не стремился. Богомяков вообще сейчас был странный, незнакомый, так как смущенно улыбался, словно говорил: «И зачем это собрание? Вот взяли и подняли шум из-за дрянного пустяка!» Одним словом, продолжая все так же незнакомо улыбаться, Богомяков скромно прислонился к стенке. Невиданное дело!

— Начинаем, товарищи! — заговорил энергично начальник автоколонны Самохин. — Наше предприятие в социалистическом соревновании…

На выступление Самохин потратил семь-восемь минут, не более, затем скорбным голосом сообщил о чрезвычайном происшествии в колонне, заметив при этом, что одно дело, когда слесарь у слесаря временно ключ «уведет», и другое дело, когда вскрыта машина. Факт это такой вопиющий, что кладет пятно на весь дружный и сплоченный коллектив.

— Слово предоставляется Борису Андреевичу Богомякову.

Десять метров до фанерной трибуны потерпевший прошел медленно, заметно было, что на ходу он напряженно размышляет, а смущенная и даже виноватая улыбка с его лица так и не исчезла. Взобравшись на трибуну, Борис Андреевич неожиданно тонкоголосо произнес:

— Я хочу просить у вас прощения, товарищи! Не из гаража украли мою сумку… — Он прижал руки к груди, огорченно покачал головой. — Только с большой горячки я мог подумать, что машину в автоколонне обворовали… Еще раз прошу прощения, товарищи, но мою машину, как я вычислил, обокрали возле закусочной «Волна». Не знаю, какое затмение на меня нашло, но позабыл я машину запереть… И вот… В третий раз прошу у вас прощения, товарищи.

Тихо было в президиуме, тихо было в зале, так как — все это чувствовали — большая неправда скрывалась за словами передового водителя, да и весь он по-прежнему был таким, каким никогда не бывал. Врет, определенно врет! В принципе машину возле шоферской закусочной «Волна» могли обворовать, но не богомяковскую, только не богомяковскую — он ее всегда вплотную к окнам ставил. Борису Андреевичу легче ста рублей потерять, чем кабину не замкнуть. Одним словом, врет водитель Богомяков, а почему врет — этого даже в президиуме понять не могли. Начальник автоколонны Самохин посмотрел на партийного секретаря Верткова, потом они оба посмотрели на профсоюзного «бога» Шурова и одновременно пожали плечами. Делать нечего!

— Ну что же, товарищи, — наигранно бодро сказал Самохин, — хорошо то, что хорошо кончается… Предлагаю обсудить вопрос о воскреснике по уборке производственной территории. Слово имеет Григорий Григорьевич Шуров.

И как раз в этот момент прозвучал дрожавший от волнения молодой голос:

— Не верьте Богомякову, не верьте! Он лжет, и мы знаем, почему лжет… Прошу дать мне слово. Я хочу всю правду, рассказать.

Зал от неожиданности просто охнул, осознав, что слово для обвинения Богомякова просит самый молодой на предприятии, скромный, ко всем уважительный и вежливый водитель Груздев. Работящий парень, старательный, непьющий и внешне славный — шатен с серыми глазами. Все его звали Валеркой, так как имя Валерий он сам откровенно не любил: «Валерий — это значит: иди к доске, отвечай урок». И вот этот Валерка Груздев сквозь тесноту пробивается к сцене, лезет на трибуну и — весь бледный! — говорит:

— Мы знаем, кто и где украл сумку у Богомякова… Ребята, идите сюда.

От стенки отклеились трое молодых рабочих, протолкались к сцене и поставили на пол ободранный чемодан. Таким образом они оказались рядом с Борисом Андреевичем Богомяковым, отчего водитель Груздев заметно успокоился и даже пригладил пятерней взлохмаченные кудри. Четверо — это не один!

— Значит, товарищи, о сумке я скажу потом, — громко продолжал Валерка, — а сейчас вы послушайте, что вчера произошло… Часов в десять утра застрял я в сугробах возле деревообделочного. Машин на трассе там всегда не встретишь, а мороз был, сами знаете, под тридцать. Буксую, на раствор в кузове посматриваю, не дымится — курится. Я уж на всем крест поставил, как гляжу: машина Богомякова! Кричу «ура» и бросаюсь навстречу: «Борис Андреевич, вас судьба на трассу вывела… Дернем мой драндулет!» А он даже из кабины не выходит, хмурится и, наконец, говорит: «Ничем тебе не могу помочь, Груздев. Ты свой трос неделю назад на клочки изорвал, нового у тебя нет, а я свой в боксе забыл. Вот такое дело, Груздев, ничем не могу помочь, а был бы рад…» И уехал. Понимаете, уехал!

Валерий Груздев, молодой водитель, славный парень, теперь был совершенно спокоен, и что-то взрослое, не по годам мужское чувствовалось в его позе и складках возле губ.

— Вызволили меня только часа через полтора, раствор почти схватился, и я весь оставшийся день отдирал бетон от металла. — Валерий расстегнул верхнюю пуговицу на ковбойке. — Богомяков в этот день полторы нормы сделал… Ну, а что касается троса, то трос…

— У Богомякова под сиденьем лежал! — раздался в зале густой бас. — У него троса только в тот час не бывает, когда надо товарища из сугроба выдернуть… Эх, Валера, нашел чем удивить!

Густой бас принадлежал Петру Петровичу Грабову — человеку, работающему в колонне со дня ее организации. Ободренный такой могучей поддержкой, Валерка Груздев навис над трибуной грозовой тучей.

— Мы вскрыли машину Богомякова! — бесшабашно выкрикнул Груздев. — Хотели проверить, под сиденьем трос или оставлен по забывчивости в боксе… Собрались вчетвером, провели бурную дискуссию и все-таки решили проверить машину… Трос, конечно, был на месте, но трос — пустяки перед тем, что мы еще увидели… — Валерий перевел дыхание. — Богомяков потому и приплел закусочную «Волну», что надеялся на нашу трусость, думал, что мы не признаемся. А мы ответственности не боимся, дело доведем до конца… Ребята, давайте сюда чемодан.

Трое друзей Валерки подали на сцену небольшой обшарпанный чемодан и заняли прежнее положение — походили на стражу при Богомякове.

— Живы будем, не помрем! — сказал Валерка Груздев. — За вскрытие машины нам премии не выйдет, так хоть правда победит. Видите, товарищи, что не один трос, а два новейших троса было в машине Богомякова. Но главное, товарищи, впереди! Вот эта самая знаменитая брезентовая сумка, а вот сюрприз. Глазам не поверите…

Груздев вынул из чемодана и показал всем две новых водопомпы, смазанных и обернутых аккуратно в прозрачную бумагу.

— Видите! Видите!

Валерий правильно предположил, что люди не поверят своим собственным глазам, так как еще и месяца не прошло с того дня, когда из-за поломки водопомпы встала на прикол машина — вот совпадение! — Петра Петровича Грабова. Ни на складе, ни в других автобазах помп не оказалось, пока разворачивались снабженцы, прошло две недели, а в кабине машины Богомякова спокойно лежали две помпы.

— Борис, что же это, Борис! — только и Проговорил со своего места Петр Петрович. — Уж такого я даже от тебя не ожидал!..

Валерий Груздев между тем опять сунул руки в чемодан и вынул тяжелое, крупное, тоже обернутое в прозрачную бумагу.

— Вот другой подарочек!

На столе лежал в заводской еще смазке главный тормозной цилиндр — дефицитная вещь на протяжении всех трех зимних месяцев, когда такие цилиндры, бывает, выходят из строя один за одним. Понятно, что из третьего ряда привстал, чтобы лучше разглядеть «подарочек», Сергей Иванович Галдобин. Он на своем ЗИЛе в эти морозные дни не работал: ждал поступления на склад главных тормозных цилиндров, которые по прогнозам должны были появиться через неделю-другую.

— Большую ошибку сделал Богомяков, когда сразу не сообразил, что надо молчать о пропаже! — зло проговорил Валерий Груздев. — Понятно, он растерялся… — Валерий ткнул пальцем в сторону двух тросов, двух водопомп и главного тормозного цилиндра. — Я перед собранием спросил у кладовщика дяди Гриши, под каким соусом Богомяков дефицит получал. Ответ простой: «Он сроду мимо склада не пройдет. Запас делает большой, как мышка-норушка… А попробуй ему отказать! Придерется к чему-нибудь, на всю колонну ославит, иди доказывай, что не верблюд ты… с другой стороны — знатный человек, в президиуме сидит. Вот и считаю, что лучше с ним не связываться…»

Кладовщик дядя Григорий ростом и комплекцией природой не обижен, а сейчас, слушая свои собственные слова из уст Валерки Груздева, так съежился, словно ожидал мести Богомякова. Вдруг подойдет и спросит: «Говорил такие слова? Молчишь? А ну откажись, скажи, что Груздев клевещет!» На складе любой автоколонны работа нервная, напряженная, крикливая. Вот и кладовщик дядя Гриша от страха не дышал и съеживался.

— Думаю, что руководство колонны нас за вскрытие автомашины не похвалит, — неизвестно отчего повеселев, проговорил Валерка Груздев, — но и Богомякову придется с коллективом объясниться. Разве я не прав, товарищи?!

И пошла, как говорится, писать губерния! Для начала зал просто зашумел, потом стали раздаваться отдельные гневные выкрики, а потом все это превратилось в грозный гул, от которого Богомяков, стоящий возле стенки, начал медленно пятиться и пятиться, затем резко повернулся и, сутулый, выбежал из красного уголка.

— Товарищи, товарищи! — стучал карандашом по пустому графину начальник автоколонны Самохин. — Товарищи, прошу успокоиться! Товарищи! Товарищи!

Напрасно! Не мог же Самохин перекричать зал, где все возмущались человеком, который ради рубля и фотографий на Доске почета предал священное — рабочую солидарность.

ВОРОТА

Все началось со знаменитых «ста пятидесяти граммов». В день получки тракторист Евгений Котосонов находил еще двух приятелей — безразлично кого, и где-нибудь в темном уголке они делили бутылку на троих. На этом Евгений останавливался: шел в радостном возбуждении достраивать дом для своей громадной семьи — жена и пятеро детей. Молодой и сильный, намертво вязал сруб, топор в руках, казалось, ходил сам собой. Евгений Логинович вообще был человеком сильным. Это он спас трактор Салиховского, когда тракторист завел пускач на включенной скорости. Машина уже висела над кромкой оврага, но попятилась, как только Евгений запрыгнул в кабину. И выглядел он значительно моложе своих лет — не было припухших глаз, морщин на лбу. Одним словом, ходил по деревне гоголем, вызывал зависть замужних женщин.

— Ты на Котосонова погляди! — пилили они мужей. — Никогда пьяным не бывает, работящий, все в дом несет!

Жена Нина Сергеевна считала себя счастливой особенно в те минуты, когда дети встречали отца — висли на шее, облепливали ноги так, что нельзя было сделать и шагу. Он валился на пол, чтобы устроить «кучу малу».

Все было хорошо и на работе. Перевыполнял нормы, держал в готовности трактор — всегда обихоженный и отрегулированный. Работал с удовольствием — приятно было посмотреть на вспаханную землю или скошенную траву. На колхозные собрания и в контору ходил с чистым сердцем, не боялся смотреть людям в глаза, а между тем, продолжал принимать свои «законные» сто пятьдесят граммов водки, не ведая, к чему это может привести.

Наступил, однако, тот морозный пасмурный день, когда домой можно было не торопиться, и, как бы сама собой, возникла вторая бутылка водки. Закусывать было нечем, пришло опьянение и вместе с ним пьяная раскованность. В дом он ввалился с песней, испугав жену и детей, потребовал еще водки. Жена Нина Сергеевна — она тогда не понимала, что делает, — купила бутылку, а вот дети с их инстинктивным чувством беды попрятались. Почуяла несчастье и мать Евдокия Федоровна: пришла в горницу, села рядом с выпившим сыном, но ничего не сказала, а только горестно вздохнула. Отец Евгения, погибший на фронте в сорок первом году, был человеком непьющим.

В этот раз все обошлось благополучно — не привыкший еще к большим дозам алкоголя, Евгений Логинович уснул раньше, чем кончилась водка. Пробуждение было кошмарным. Вспомнив вчерашнее — материнскую тоску, спрятавшихся детей, испуганное лицо жены, — он опустил голову, так как не мог смотреть в глаза домочадцев. Было стыдно и больно. Да и состояние было отвратительное: болела отчаянно голова, тряслись руки, тело казалось чужим. Есть не хотелось, только потыкал вилкой в картошку, зажаренную со свиным салом и мясом. За завтраком никто не произнес и слова — тоже смотрели в тарелки. Когда стало невмоготу, Евгений сказал:

— Этого больше не будет, так и запомните! Мать, Нина, ребята, хоть слово скажите. Я же пообещал, что такого никогда не будет… Не пьянчужка же я подзаборный!

Обстановка понемногу разряжалась: улыбка сына Олега, слова жены: «Да ты поешь как следует!» — верящие, потемневшие глаза матери, наконец, всеобщий вздох облегчения, и Евгений Логинович осторожно — по-прежнему стыдливо — поднял глаза. Сам почувствовал облегчение, да и мать вдруг сказала:

— Ну, погоревали — и хватит! С каждым может случиться промашка…

Легкий морозец на улице, встречи с весело улыбающимися знакомыми, уважительные поклоны стариков, наконец, свой новый, ярко покрашенный трактор — все привычное, все свое — вернули Евгению Логиновичу если не хорошее, то рабочее настроение. И хотя по-прежнему отчаянно болела голова, он старательно работал на подвозке кормов. Дома его ожидало привычное: восторги детей, приветливость жены и матери. Одним словом, все было хорошо до очередной зарплаты; на этот раз они незаметно выпили три бутылки водки на троих, за пьяными разговорами не заметили, как бежит время, и Евгений вернулся домой после двенадцати, громко потребовал, чтобы Нина достала остатки водки.

— Давай, давай! Там больше половины, а завтра выходной, вставать не надо…

И впервые в жизни напился так, что заснул одетым на полу: на кровать его затащить не смогли, и впервые в жизни Евгений Логинович не мог вспомнить, что было вчера. Почему он лежит на полу? Кто его привел домой? Вообще, что происходит, если он без боли не может повернуть голову или поднять руку? С неимоверным усилием Евгений встал на ноги, на неверных ногах пошел бродить по дому. Не было никого, кроме матери, а она сказала:

— Нина увела детей, чтобы не видели, как ты спишь на полу…

В другое время Евгений Логинович воспринял бы это как кошмар, ужас, падение, но сейчас в гудящей голове все перемешалось, страдания похмелья были такими тяжелыми, что он жил только ими. Снять спецовку и надеть костюм он был не способен, умыться и побриться — тоже, и вот в таком виде пошел искать вчерашних собутыльников Михаила Киселева и Владимира Шемета. Нашел он их в гараже, в тайном местечке, где они делили меж собой бутылку водки. Приходу Евгения обрадовались: «Держи стакан! Что значит — не можешь? Сможешь, если пропадаешь с похмелья… Держи, держи стакан! Ну, с богом, приятели!» Евгений выпил водку судорожно, долго сидел с открытым ртом, чтобы не вырвало. И вот алкоголь начал действовать: перестала болеть голова, появилась легкость в теле, а с этим и мысль: «Ничего плохого я не сделал! Переночевал на полу — велика беда? Бывает и хуже!»

С этого утра Евгений Логинович Котосонов стал заправским пьяницей, алкоголиком. Он начал пить чуть ли не каждый день, опохмелившись, пьяным выходил на работу, садился за рычаги трактора, и ему казалось, что этого никто не замечает, никто ничего не знает, кроме членов семьи, которые все продолжали хранить тайну в надежде, что отец семейства опомнится. Не зная, что такое алкоголизм, Нина наливала заранее припасенную водку — тонкий стакан, да еще и с верхом, — и просила как милостыню:

— Да не пей ты, Валентин, с кем попало и где придется! Приходи с работы прямо домой — найдется, что выпить… Все не на людях!

Слава пьянчужки бежала впереди Евгения Логиновича, а те, кто похитрее, стали пользоваться его слабостью. Подвез тайком дрова — бутылка водки, вспахал огород — тоже бутылка водки. И эти же люди, которым он делал услуги, вслед ему усмехались: «Этот за бутылку мать родную не пожалеет!»

Наконец и руководство совхоза (колхоз стал совхозом) обратило внимание на всегда подвыпившего тракториста. Михаил Иванович Гусев — директор хозяйства — как-то вызвал к себе Котосонова, долго разглядывал его опухшее лицо, видел, как у тракториста дрожат руки, почувствовал в кабинете запах алкоголя, и больше удивился, чем разгневался.

— Не умеете пить, не пейте! Вот до чего дело дошло: не способны достать из пачки сигарету… Да вас надо немедленно вытащить на общее собрание, а от меня получайте строгий выговор с предупреждением. Если еще раз покажетесь на людях пьяным, будете уволены…

Евгений поднялся, тихо вышел из кабинета, думая: «Куда же я денусь, если меня уволят из совхоза?» Он и не заметил, как подошли Михаил и Владимир, взяли под руки, чтобы утешить, посочувствовать, помочь:

— Все перемелется, мука будет! Не горюй!

— Как он тебя может уволить, если трактористов не хватает?

— Раздавим бутылку! Семь бед, один ответ. Подкрепившись, Евгений Логинович все-таки поспешил домой и очень удивился гостю, сидящему в большой комнате. Это был Семен Никитич Дуфалов — старый член партии, пожилой человек, родившийся еще в конце прошлого века. Он что-то говорил жене Нине — бледной от волнения, — и сразу замолк, как только увидел Котосонова.

— Ага! — оживился старик. — Сам виновник торжества явился… Да ты не бойся, поближе подходи. Я и так вижу, что под хорошим градусом… Садись!

— Ну сел!

— Вот уж спасибо! Хочешь послушать, как я Нину распекаю за твои утренние опохмелки?.. Умная женщина твоя жена, а вот в пьянстве не разбирается… Больше не будешь получать по утрам водку!

Это была последняя ступенька, с которой опустился вниз потерявший себя человек. Наутро, зная, что водки нет и не будет, не смог оторвать голову от подушки — психологический фактор оказался могущественным. Сколько он ни упрашивал Нину, ничего не получилось. Тогда Евгений Логинович — это уже было часов в десять утра — со стонами, словно в тумане, поднялся, кое-как оделся, доплелся до опустевшего гаража. Четыре рубля ему одолжили не сразу — с ухмылочкой, со снисходительным похлопыванием по плечу:

— Запомни! У меня строго: не отдашь деньги в пятницу, больше ни гроша не получишь!

Ремонтники хохотали в спину уходящего Котосонова. Он все слышал, понимал, до какой жизни докатился, но водка была сильнее человека. У него не было ни стакана, ни сухой корочки хлеба, и вообще он был один-одинешенек на главной улице деревни, а сил дойти опять до гаража не хватало. Он сорвал жестяную пробку, приник к горлышку бутылки и на этот раз не понимал, что превратился в подзаборного пьяницу. Так начались невыходы на работу, опоздания, не заводящийся трактор, словно специально покрытый толстым слоем грязи. А Семен Никитич Дуфалов ни перед чем не останавливался. Он организовал встречу Котосонова с секретарем партийной организации Владимиром Трофимовым — тоже трактористом. Евгений Логинович вел себя как матерый алкоголик: со всем соглашался, обманывал и самого себя, обещая прекратить пьянство. Когда обещание не было выполнено, в дело вмешалась Тамара Ивановна Цыганова — управляющая Увойловского отделения совхоза. О чем они говорили, так никто и не узнал, но два-три раза Евгений приходил домой почти трезвым, виновато улыбался, поблагодарил за помощь Семена Никитича Дуфалова.

— Буду держать себя в струне! — пообещал он старику.

— Простите за все! — повинился перед женой и детьми.

Через три дня после этого и произошла катастрофа — будучи очень пьяным, Евгений Котосонов сшиб трактором ворота скотного двора — он подвозил корма. На место происшествия прибежала Тамара Ивановна Цыганова, пришел и Семен Никитич, мгновенно собралась толпа, состоящая из ребятишек, старух и стариков. Но не это потрясло Котосонова; его потрясло поведение Тамары Ивановны Цыгановой и жены Нины. Стояли полуобнявшись, стараясь удержаться от бабьих горючих слез, молчали, не в силах произнести и слова.

— Ремонтируй ворота! — распорядилась, наконец Тамара Ивановна. — Срок — сутки!

В толпе не было ни Михаила Киселева, а главное — кузнеца Владимира Шемета, без которого ремонт был невозможен. Как это часто бывает среди пьяниц, собутыльники попрятались. Одиноким стоял Евгений Логинович перед смеющимися над ним людьми и благодарен был только осеннему дню — очень быстро смеркалось, и, как только люди разошлись, словно по волшебству, появились и Михаил и Владимир. Последний сказал:

— Не так страшна беда, как ее малюют… Пошли в кузню, за бутылку выкую новые петли…

И опять Котосонов испытал потрясение: нужно было покупать бутылку водки человеку, с которым напился до того, что не мог трактором попасть в ворота. Однако до конца он мысль довести не мог и только кивнул Шемету: «Будет водка!» Ни Шемет, ни Котосонов не подумали, что завтра воскресенье, выходной день. А оно так и было. Посмотреть, как Котосонов будет навешивать ворота, собралась чуть ли не вся деревня. Поднявшись на несколько ступенек по лестнице, Евгений Логинович увидел, что в толпе не было ни его жены, ни его детей. «Отсиживаются!» — подумал он и почувствовал, что его насквозь продувает ветер поздней осени. Слышался хохот, выкрики ребятишек, издевательское подначивание:

— Давай, давай, Котосонов! Лезь выше!

На землю Евгений Логинович спустился в страхе и стыде. До чего же он докатился, если сделался посмешищем всей деревни, если дети, жена и мать стыдились его?! Что делать? Можно ли, не поздно ли вернуться в хорошее прошлое?

— Ставь бутылку! — попрошайничал Владимир Шемет. — Ворота-то лучше прежних…

Ничего не видя, ничего не слыша, Евгений Логинович обошел толпу стороной, добравшись до родного дома, со словами: «Кончилась моя водка!» — ничком упал грудью на кровать. Не веря сыну, мужу, отцу, в доме плакали…

С тех пор прошло восемь лет, в деревне успели забыть историю с воротами и пьянством Котосонова, но его пример был заразительным: совсем отказались от водки Вячеслав Горшков, Владимир Кутьинов, перестали показываться на людях пьяными Шемет и Киселев. Забыла страшное прошлое и родная семья, а руководство совхоза, окончательно уверовав в Евгения Логиновича, поручило ему руководство звеном по выращиванию и уборке картофеля.

Познакомились мы с Евгением Логиновичем в Новой Рузе, которая готовилась отметить 650-летие существования города. Подъехал Евгений Логинович на новеньких, недавно купленных «Жигулях», загорелый, подтянутый, со славной улыбкой и легкой походкой. Он немножко задирал нос, но это, наверное, от того, что в прошлом году его звено при обязательстве взять с гектара 140 центнеров картофеля, взяло по 190. Звеньевой уверен, что нынешний год даст еще большую прибавку. Об алкоголе он разговаривает спокойно:

— Если человек очень захочет, он способен на все и даже больше… Садитесь в машину, посмотрите картофельные поля.

Мы спросили:

— Евгений Логинович, а если бы не было эпизода с воротами?

Он только усмехнулся:

— Нашлось бы что-нибудь другое… У каждого найдутся свои ворота, если человек хочет без стыда смотреть людям в глаза! — Он подумал и добавил: — Только надо очень захотеть!

ВСЕ МЫ, ВСЕ — НЕЗАМЕНИМЫЕ

Их было двое, я — один; они — вахтеры проходной, я — поздно вернувшийся в больницу больной, отпущенный в город по специальному разрешению заведующего отделением. Никакой вины я за собой не чувствовал, шел уверенно, но совершенно неожиданно старший по возрасту из вахтеров преградил мне дорогу со словами:

— Поворачивайте назад! Ни за что не пропустим! Я ответил:

— Но у меня есть разрешение. Я проводил занятия в институте.

И вот тогда вахтер ухмыльнулся:

— Без вас бы провели занятия! — И с особой интонацией добавил: — У нас незаменимых нету!

Не впервые я слышал эти слова, но на этот раз обида комом вспыхнула в горле — может быть, потому, что занятия прошли удачно, а может быть, оттого, что я лежал в больнице, назревал трудный диагноз, и мысли о смысле и сущности бытия часто приходили в голову. Я молчал, а вахтер еще раз повторил:

— У нас незаменимых нету!

Хочется поразмышлять о словах преградившего путь вахтера. Жизнь — жестокая штука, она устроена так, что одно поколение сменяется другим, новые люди приходят на место ушедших, но ведь вахтер говорил не о вечном и благостном возобновлении жизни, а о сегодняшнем дне, когда, по его мнению, замена одного человека другим в любой области деятельности не является проблемой. Трудность вопроса еще состоит в том, что с формальной точки зрения вахтер прав, мало того, к его словам: «У нас незаменимых нету!» — можно добавить еще более категоричные слова «Есть достаточно много людей, которых надо, не мешкая, заменять!» Речь, естественно, идет о некомпетентных работниках, лодырях, прогульщиках, пьяницах. И все-таки случай в проходной вызывает серьезные раздумья.

Как не хочется, товарищи, говорить и думать о том, что каждый из нас заменим! Есть в этом та доза неприсущего нашему обществу пессимизма, которая не стимулирует человека к совершенствованию, расслабляет, лишает твердой жизненной основы. Трудно оставаться самим собой, если думать, что при определенных условиях на твое место придет другой человек, станет вытачивать вместо тебя валы для электромоторов, класть кирпичи, шить костюмы, писать книги. Чувствовать себя в любой момент заменимым — не значит ли это чувствовать себя неуверенным, не быть, как говорят, хозяином дела, не стремиться вложить в него душу, неповторимое, новаторское?

Вспоминается Семен Семенович Лукасов — механик передвижной электростанции Ергайского леспромхоза Томской области, где директорствовал мой давний приятель Евгений Вифлиемский. Механик передвижной электростанции дядя Семен обычно сидел мирно на низком пеньке, точил пильные цепи, подлаживал временами забарахливший мотор, а пять мотористов электропил ходили, как на привязи, вокруг электростанции. Три года проработал дядя Семен в леспромхозе, а потом перебрался в далекие края к старшему сыну. И вот тогда, по рассказу Евгения Вифлиемского, и произошли в звене вальщиков загадочные события — все пять электропильщиков, словно сговорившись, перестали выполнять норму выработки. Руководство лесопункта проверило интенсивность работы вальщиков — в норме, работу нового механика электростанции — тоже в норме, состояние древостоя — полный порядок, а нормы по-прежнему не выполнялись.

В конце недели директор Вифлиемский и парторг леспромхоза в срочном порядке приехали на лесосеку, собрали вальщиков, спросили прямо:

— Объясняйте, товарищи, в чем дело?

Сибиряки — народ молчаливый; ребята долго переглядывались, никто не хотел начинать говорить первым, потом один из вальщиков как бы нехотя обронил:

— Скучно без дяди Семена!

И вот выяснилось, что отъезд дяди Семена резко изменил микроклимат в бригаде, хотя никто из вальщиков толком не мог объяснить, как удавалось дяде Семену воодушевлять ребят на отличную работу. Ну, приходили к нему во время перекуров посидеть возле электростанции, ну, разговаривали о житье-житьишке, ну, дядя Семен умел легко молчать и славно улыбаться — вот и все, чего лишились вальщики, квалифицированные рабочие, большие мастера своего дела, а производительность труда резко снизилась.

Есть в городах и селах нашей Родины, наверное, тысячи людей, похожих на дядю Семена, но в Ергайском леспромхозе до сих пор вспоминают о Семене Семеновиче Лукасове, а заканчивая рассказ о нем, директор леспромхоза Евгений Вифлиемский сказал:

— Если бы знал, что приключится такая история, перевез бы сына к отцу… Незаменимый человек!

Банальны и расхожи слова о том, что каждый человек неповторим, что человек — это целый мир, что похожих людей не бывает, но это надо сказать для того, чтобы показать, что в условиях развитого социализма ценность человеческой личности — самая высшая ценность, которая подкрепляется не только социалистическим образом жизни, но недавно получила и законодательное обоснование в Конституции СССР, даровавшей гражданам все гражданские права, и в том числе право на всемерное выявление своей неповторимой человеческой индивидуальности. Духом уважения к человеческой личности пропитана каждая строка Конституции.

Провожали на пенсию учительницу Ксению Ивановну Ипатьеву, вырастившую добрую треть мальчишек и девчонок большого рабочего поселка Тогур настоящими людьми. Небольшую речь держал завуч школы, который грустно сказал:

— Не говори нам добро, Ксения Ивановна: «Замена мне найдется!» Все, буквально все теперь будет другим. Новый учитель вырастит грамотных ребят — это будет его, а не твоя грамотность, новый учитель воспитает добрых граждан — это будет его, а не твоя гражданственность. Как это ни печально, но с сегодняшнего дня перестанут выходить из школы ребята, которые между собой себя именуют «ипатьевцами» и открыто гордятся этим…

Ксения Ивановна была беспредельно доброй, неистребимо работоспособной, талантливой в своем преподавательском ремесле, всю себя отдавала школе — как негуманно и жестко прозвучали бы в ее присутствии даже ни к кому не обращенные слова: «У нас незаменимых нету!»

Один из известных руководителей и создателей Волжского автомобилестроительного завода Алексей Сергеевич Евсеев в период становления предприятия рассказывал мне:

— Много трудных задач стоит перед нами, но одна из главных — создание стабильного коллектива. Некомпетентные люди думают, что текучесть рабочей силы чревата необходимостью обучать все новые кадры рабочих, но это — не самое главное и, пожалуй, просто — не главное. Текучесть рабочей силы — это потеря живых подвижных связей между членами производственной бригады, которая является основным звеном конвейерного производства.

Человек живой, эмоциональный, он энергично расхаживал по кабинету.

— Наша конвейерная бригада должна во всех отношениях отличаться от подобной бригады на капиталистическом производстве. Что требуется? Крепкие социальные связи, осознанная и активная общность производственных интересов, стремление любую проблему решать сообща и всегда с точки интересов коллектива. Для нас индивидуализм нетерпим и социально чужд, тогда как на капиталистическом производстве он специально культивируется, чтобы рабочий класс не мог объединяться…

Далее Алексей Сергеевич рассказал, что на предприятии создана мощная группа социологов для изучения вопросов текучести кадров, организована специальная служба — лаборатория эргономики — для изучения условий труда и постоянного улучшения их. Здесь каждое заявление об уходе с предприятия специально рассматривается соответствующими службами и непрерывно изыскиваются пути, которые помогли бы устранить текучесть рабочей силы; увольнение рассматривается во всей совокупности причин вины производства и вины увольняющегося.

Индивидуализм, специально нарушаемые социальные связи, вызванный безработицей отрицательный заряд человеческой стоимости, локауты и шрейкбрехерство — естественно присущи капиталистическому способу производства. Все служит тому, чтобы не существовало трудностей замены одного рабочего другим, в том числе знаменитые конверты, когда рабочий вынимает из него типографским способом напечатанные слова: «В ваших услугах фирма больше не нуждается». Пропустил ли рабочий смену из-за того, что у него заболел ребенок, работал ли недостаточно живо в течение недели потому, что плохо чувствовал себя, нуждался ли в помощи для освоения профессиональных навыков — фирму это просто-напросто не интересует. Из толпы безработных за воротами предприятия фирма выберет человека, который будет полнее представлять, отвечать ее представлениям о рабочем-автомате.

Рабочий Волжского автомобилестроительного завода Андрей Андреевич Зубков (о нем я писал в «Правде») рассказал о случае, который произошел с членом бригады Николаем Свириным. Трудно было объяснить, в чем дело, но Николай немного отставал от темпов работы бригады — проделаны уже все производственные операции, конвейер уходит вперед, а Николай все мешкает с установкой шпильки в отверстие рулевой тяги. Не сговариваясь, как само собой разумеющееся, члены бригады (здесь все рабочие взаимозаменимы) начали в случае задержки выполнять операцию Николая, полные уверенности в том, что он скоро освоится, приобретет необходимые навыки, войдет в ритм конвейера. Так и произошло: теперь Николай не только мгновенно и легко выполняет свою операцию, но и заменяет любого члена бригады. Вот как стабильны социальные связи в условиях нашего производства, стали плотью и кровью рабочего класса и колхозного крестьянства принципы взаимовыручки, взаимопомощи, взаимопонимания.

Как, применяя логические выкрутасы, можно в эпизоде с Николаем Свириным гальванизировать слова: «У нас незаменимых нету!» Если общество с естественной охотой и непременным долгом борется за то, чтобы человек оставался самим собой да еще и совершенствовался в условиях укрепляющихся социальных связей.

В советский образ жизни, как естественная составная часть, входит чуткое отношение к человеку, забота друг о друге, уважение к человеческой индивидуальности. Советский человек обладает неотъемлемым правом на профессиональный рост и духовное развитие — это создает условия для формирования яркой индивидуальности, человеческой неповторимости…

Приходит на завод любознательный и шустрый парнишка — его встречает опытный мастер; проходит время — молодому рабочему предлагают поступить в вечерний институт, создают все условия для того, чтобы он мог успешно учиться. А дальше? Разве мало министров начинали свой путь мастерами в цехе, разве самые знаменитые начальники КБ не проходили школу заводской лаборатории? На совершенствование и творческий рост человека, на его духовное обогащение и нравственное усовершенствование направлено развитие нашего общества, совершаются все социальные преобразования. Новый человек в новых условиях — это такое явление, которое, кстати, еще недостаточно изучено и не до конца понято. Потребуются усилия философов, социологов, чтобы разобраться во многих сложных проблемах, во вновь создавшейся социальной структуре, а главное, чем придется заниматься ученым, деятелям культуры, писателям — это сложностью современного человека.

Советское общество решает задачу соединения преимуществ системы социализма с достижениями научно-технической революции. Это может произойти и произойдет только при том условии, когда на всех участках коммунистического строительства будут стоять люди высокоорганизованного мышления, передовой технической культуры, щедрого духовного богатства — такие люди живут и работают, и имя им — легион. Коллективы коммунистического труда, высочайшие достижения отдельных передовиков производства — это проявление коллективной и индивидуальной виртуозности, применения на практике неповторимых методов труда.

С незапамятных времен фараоны и жрецы, основатели различных религий и культов, в целях порабощения народов внушали человеку мысли о том, что он прах, тлен, червь земной. Должны были произойти и произошли огромные социальные преобразования на одной части земного шара, чтобы великий писатель земли русской Максим Горький произнес слова, которые стали достижением всего прогрессивного человечества: «Человек — это звучит гордо!»

Коммунистическая партия своей высшей заботой считает заботу о благе советских людей, заботу о каждом человеке в отдельности. Мы работаем на общество и друг на друга, за шестьдесят лет Советской власти мы так преобразовали общество, что наши достижения являются всемирно-историческими.

Так пусть звучат слова:

— Все мы, все — незаменимые!

Примечания

1

Чокер — металлический трос с петлей на конце. С помощью чокера срубленные деревья прицепляются к трактору.

Content

Виль Липатов

«Дом на берегу» (очерки)

ПОПРАВКА К ПРОГНОЗУ

ТОЧКА ОПОРЫ

НАШИХ ДУШ ЗОЛОТЫЕ РОССЫПИ

САМОЛЕТНЫЙ КОЧЕГАР

ДОМ НА БЕРЕГУ

ПЯТАКИ ГЕРБАМИ ВВЕРХ

ПИСЬМА ИЗ ТОЛЬЯТТИ

Письмо первое «РАБОЧИЙ»

Письмо второе «ЧЕТЫРЕЖДЫ КОРОНОВАННЫЙ»

Письмо третье «МАСТЕР, МАСТЕР, ГДЕ ТВОЯ УЛЫБКА?»

Письмо четвертое «ЭРГОНОМИКИ»

1

2

3

4

КОРАБЕЛ

ЛЕС РАВНОДУШНЫХ НЕ ЛЮБИТ

КАРЬЕРА

Деловой человек

Трудовые мозоли

Откровенно о «рабочей злости»

КОГДА ДЕРЕВЬЯ НЕ УМИРАЮТ

ТЕЧЕТ РЕКА ВОЛГА…

СТЕПАНОВ И СТЕПАНОВЫ

ТОТ САМЫЙ ТИМОФЕЙ ЗОТКИН? ТОТ, ТОТ…

ШОФЕР ТАКСИ

ОБСКОЙ КАПИТАН

ЖИЗНЬ ПРОЖИТЬ…

ЗАКРОЙЩИК ИЗ КАЛУГИ

СЕРЖАНТ МИЛИЦИИ

СТАРШИЙ АВТОИНСПЕКТОР

01! 01! 01!

РАЗГОВОРЧИВЫЙ ЧЕЛОВЕК

1

2

3

4

ГЕГЕМОН

ЧТО МОЖНО КУЗЕНКОВУ?

ДЕНЬГИ

БРЕЗЕНТОВАЯ СУМКА

ВОРОТА

ВСЕ МЫ, ВСЕ — НЕЗАМЕНИМЫЕ

Примечания