Мария Ильинична Украинцева

Поколение 40-х

ОТ АВТОРА

Время неумолимо течет, унося в вечность события Великой Отечественной войны. Вместе с ними уходят из жизни ее свидетели, участники войны, защитники Родины. Вот и мы дети войны постарели. Мы были такими же ее участниками и свидетелями событий тех тяжелых и героических лет. Хотя, эти воспоминания остались в наших душах, окрашенных детской психологией, детскими интересами.

Поколению 40-х коснулись голод, холод, потеря родных на войне.

Некоторые подростки сражались в партизанских отрядах. А в действующих частях их ставили на довольствия, оформляя, как «сыновей» полков, затем отсылали в суворовские училища, готовя из них будущих офицеров.

Другие ребята шли на заводы, к станкам, подставляя под ноги пустые ящики для удобства, выпускали продукцию для фронта. Многие из них затем уходили в ремесленные училища, в которых готовились рабочие-профессионалы.

Главное, в военные годы, а затем и восстановительный период в стране, закалил поколение 40-х нравственно, духовно, воспитав у них любовь к Родине, коллективизм, дружбу, уважение к старшему поколению, смелость и ответственность на различных участках трудовой деятельности. Вот поэтому, именно представителю поколению 40-х, Юрию Гагарину доверили первому шагнуть в космос. А молодежи тех лет внести заметный вклад, чтобы отстоять мир на земле.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Уютная деревенька Старая Слобода на берегу маленькой звонкой речушки. Бежит она посреди деревни, не замерзая даже в самые январские морозы. Вокруг деревеньки небольшие перелески и холмистые поля. Такой простор, что дух захватывает. Деревенька хоть небольшая, но ухоженная, жители ее живут в основном собственным хозяйством. Зимой многие мужики уходят на заработки в Москву, благо она под боком. Хозяйство Астаховых крепкое, много земли. Ее хозяин, Астахов Михаил Иванович, любил землю и умел на ней работать. От этого он получал истинное удовольствие. Он был рачительный хозяин и большой трудяга, настоящий хозяин земли, который понимал ее. Раньше его называли помещик, теперь кулак. А он был хозяин земли, и она, эта земля, кормила около него ни один десяток людей. Высокий, под два метра ростом, широкоплечий, с большими руками, выглядел русским богатырем. И жизнь свою сумел построить красиво. Детей у него было семеро: четверо сыновей и три дочери. Всех вырастил, выучил, женил, отдал замуж. Построил всем здесь же на своем хуторе дома, но из хозяйства никого не выделял, говорил:

– Общим достатком хозяйство держится, нельзя его на куски рвать, держитесь вместе! А работы хватало на всех и в удовольствие. Сыновей учил по мере необходимости. Старший Федор был зоотехник, следил за скотиной, а ее было немало. Другой сын Яков-счетовод, вел бухгалтерский учет в своем же хозяйстве, Никита – механик, на нем вся сельскохозяйственная техника. Имел Михаил Иванович свой хуторок в 18-ти. км. от деревни, там он построил дом на берегу ручейка, из которого потом сделал большой пруд, платину, поставил мельницу, где из своей же гречихи производил крупу на продажу. В пруду развел карпа, и его было столько много, что тоже вывозил на рынок. Земли было много, сеяли в основном лен и гречиху. Земля для хозяина – кормилица и поилица, необходимо только ею правильно распорядится. И горе тем, кто ее не любит и не понимает. А Михаил Иванович не мог представить свою жизнь без работы на земле, у него был у дома замечательный сад. Где он сам лично разводил груши, они славились по всей округе. Все дети, сыновья, зятья, дочери, внуки – все работали в одном хозяйстве. Только самый младший Илья еще оставался при доме, он был еще не женатый. Единственный из всех детей, не пожелавший работать на земле. Он мечтал быть военным. Как не жалко было Михаилу Ивановичу отпускать от себя сына, но он понимал, нельзя насильно заставить любить землю. Хорошо делай, к чему душа лежит, лишь бы с любовью. Трудиться можно везде, в безделье человек погибает. Все дети были под стать отцу, высокие, красивые. Жена Анна Ильинична – маленькая, едва доставала мужу до плеча, хлопотунья и рачительная хозяйка. Жили они между собой дружно. Михаил Иванович с уважение относился к ней. С приходом революции до 1930 года, местные власти не трогали хозяйства Астаховых, батраков он не держал, конечно, во время страды приходили к нему подрабатывать те, кому дома делать нечего. Михаил Иванович не любил этот люд: – Бездельники и лодыри, своя земля стоит неубранная, а они шляются по дворам в поисках заработка, чтобы пропить. Нет больше вреда, чем вино, от него проклятого все беды, и в доме, и в стране. Сам почти не употреблял вина, немного и только по праздникам. Но в конце1930 году пришла в край коллективизация. Все нарушилось, тогда и пришло разорение сельского хозяйства России, вот тогда перестала земля выполнять отведенные ей функции – кормить человека. Разорили и разграбили тружеников земли, которые с любовью с ней обращались. И сколько их сгинуло – миллионы. В колхоз естественно Михаил Иванович не пошел, да и его и не приглашали. Его просто раскулачили, никуда не сослав. Слишком он был известен в округе человек. Все конфисковали: хутор, землю, скот, технику, льнозаводик, рыбное хозяйство. Было обидно, не за то, что все отобрали, а что все перестало служить людям, перестало существовать то, что с такой любовью было возведено. Плотину сломали, вода ушла – не стало рыбы. Негде стало молоть муку, мельница не работает. Скот растащили по домам, где нечем кормить, прирезали, а он был элитный, его бы разводить. Из большого дома сделали школу, десятка два ребятишек ходили, потом и эти бросили, слишком далеко, неудобно, постепенно растащили на дрова. Оставили Астаховым только 15 соток земли, да дом в деревне. Дети все разъехались кто куда. Что им было делать? Дети кулака, почти помещика. Своих хозяйств не стало, чем жить. По тем временам все дети были люди образованные, а с умением и желанием работать человек везде найдет своим рукам применение. Никита и Яков уехали в Москву на завод, Федор остался работать в деревне ветврачом. В 1934 году Илья закончил военную школу в Москве, вернулся в деревню, где у него была невеста Таня Обрезкова, с которой они дружили с детства. Отец, я хочу жениться на Татьяне Обрезковой.

Ну что ж Татьяна невеста изо всей деревни, с такой не пропадешь. Справили свадьбу, Илья уехал к новому месту службы, оставив молодую жену у родителей, пока не получит жилье, с которым тогда у военных было довольно сложно. Через год родилась дочь, назвали Манечкой, старики рады, затихший дом вновь наполнился жизнью, детским голосом. Но вскоре приехал сын, чтобы забрать свою семью. Татьяна в это время работала пчеловодом в колхозе и дочь была полностью на попечение дедушек и бабушек, все были не прочь взять над ней шефство. Родители Татьяны Марфа Климовна и Кузьма Иванович жили тут же в деревне, у них родилось уже девятеро детей и только одна Татьяна, старшая выжила, да последний младший сын Евгений, которому только три года, остальные умирали в младенческом возрасте и они очень от этого страдали. Бабушка тоже ждала ребенка и с радостью занималась с внучкой. Так и росла девочка между двумя домами нарасхват. Поэтому, когда приехал Илья, старики уговорили молодых не забирать пока внучку, пусть, немного подрастет в деревне, здесь все свое: парное молочко, яичко, свежие овощи, фрукты. Татьяна согласилась хотя Илья был против.

– Ничего, мы немного обживемся и заберем ее, здесь и правда, Мане лучше. Молодые уехали. Военный городок, где служил отец, находился под Москвою, ст. Кубинка. Он находился среди березового леса на берегу речки Трасна, там было все: свой магазин, столовая, библиотека, клуб. Таня, после деревни, смотрела на все это с изумлением, ей очень нравилось ее новое место жительства. Им дали две маленькие комнатки в большом семейном доме, где жили семьи военнослужащих. Дом был квадратный, и все комнаты выходили в холл, где была своеобразная общая кухня, там у каждой семьи стояли маленькие столы, полочки для посуды и керогаз или керосинка. На ней готовили летом. Из холла выходила двойная большая дверь на открытую терраску. Она была по периметру всего дома. Это была гордость всего дома. Там проходила вся жизнь обитателей, играли дети, кто-то из взрослых всегда сидел с работой.

Посредине стоял длинный стол, за которым кормили ребятишек, да порой и сами взрослые, по вечерам играли в карты, лото. Таких домов в городке было четыре, и стояли они по кругу, образуя внутри довольно большую площадь, где была детская площадка, волейбольная площадка и гордость всего нашего народа – колодец. Он был очень красиво сделан, деревянная резная крыша на витых столбиках. Вода в нем, по словам бабушки, было очень вкусная, я, конечно, этого не помню. Вот и весь наш маленький жилой комплекс. Конечно сами административные здания, казармы, столовые, магазин, клуб – все это находилось там внутри, куда нам практически ходить запрещалось, за исключением магазина и клуба. Таня была счастлива, выйдя замуж за Илью. Что ждало ее в деревне, в колхозе? Судьба матери, да скотный двор. А теперь, она живет рядом с Москвой, умный любимый муж, кругом чистота и порядок, культура. Илья же с тоской оставлял свою маленькую дочку, по которой очень скучал:

– Нет, отец, я не согласен, ну что это за семья? Ребенок должен жить с родителями. Я и так ее целый год не видел, не оставлю. Ты же семерых вырастил сам, а у меня одна и та должна расти не со мной. Вce правильно сын, ты конечно прав. Я больше из-за матери беспокоюсь. Как Вы все разъехались, вроде и забот не стало, а болеет, а с рождением Манечки забыла в хлопотах о болячках, повеселела. Как их теперь разлучить? Да и ребенку здесь хорошо, мать Тани тоже души в ней не чает, подумай, не торопись. И согласился Илья. Детям в деревне благодать, особенно летом, все свои, друг друга знают до десятого колена. Хоть не богато живут, но молоко, мясо, овощи – все свое, свежее и если ты не лодырь с голода не умрешь. Как говорится пословице:

– Что потопаешь, то полопаешь. Так и жила я в деревне до двух лет, то у одной бабушки, то у другой. Через два года приехали мои родители и забрали меня в Кубинку. Мать к этому времени устроилась уже работать в гарнизонном садике нянечкой. Меня сразу определили в садик. Очень часто болела, привыкшая к парному молочку, к сливкам, к деревенской свободе – трудно было воспринимать все новое. Да и к отцу с матерью привыкала с трудом. Я ведь там, в деревне даже мамой звала свою бабушку Марфу. У нее к тому времени родился второй сын Дмитрий, ребята зовут ее мамой и я с ними тоже. Она даже одно время, как только меня оставили, а мне не было и года кормила меня своей грудью вместе с Митей. Отец требовал, чтобы мать бросила свою работу и занималась мной.

– Пойми Таня, мы загубим своего ребенка. Ну что тебе далась эта работа? Нянька в садике, подумаешь какой специалист, своего расти!

Не хочу я сидеть дома. Да и копеечка не лишняя. Ничего все дети болеют, привыкнет. А то давай я ее отвезу назад в деревню к матери, там ей хорошо.

– Я тебе отвезу. Это наша с тобой дочь и расти она будет с нами. Мачеха, конечно, Мане там будет лучше, чем у такой матери, как ты. А ты сделай, чтобы ей здесь было хорошо. Она вон до сих пор тебя мамой не называет.

– Что она еще понимает. Подрастет, будет называть, тебя папой величает и ладно. Отец в сердцах ушел на службу, жаль ему меня, да спорить с матерью он не привык, зная ее вспыльчивый характер. Он ее любил и она его тоже, Таня была и жена замечательная и хозяйка. Выросшая в деревне, мало что видавшая хорошего, жизнь здесь в городке казалась ей раем, хотелось и одеться и чтоб дома было уютно, вот и пошла, работать, чтобы не стеснять себя в деньгах, да и коллективе ей нравилось. Решил отец попробовать выхлопотать из деревни Таниных родителей сюда в городок, зная, что его отец никогда не согласится уехать из деревни. Пошел к замполиту, побеседовал, объяснил ситуацию.

– Собери на них документы, постараюсь помочь. У нас сейчас на пилораме очень нужны хорошие столяры, жилье строим для военных, вот туда и попробуем устроить твоего тестя, раз ты говоришь он хороший столяр.

Отличный, золотые руки. Он даже сам сделал деревянные часы, ни единого гвоздика и замечательно ходят. Хорошо, думаю, образуется. Вот только с жильем туго. Сколько у них ребятишек?

– Двое, последний недавно родился, младше моей дочки на год.

– Что же получается дядя младше племянницы, чудеса. Иди, служи спокойно лейтенант. Что-нибудь придумаем. И действительно вскоре пришло разрешение о переезде семьи родителей Татьяны в городок. Выдали паспорта и стали они жителями Московской области. Дали им небольшой домик на окраине городка, состоящий из двух комнаток, рады родители такому подарку судьбы. Дедушка, Кузьма Иванович устроился работать на пилораму. Дело привычное, любимое, а бабушка дома с детьми. Естественно Машеньку, внучку, сразу из садика забрала. Таня тоже рада, отпали заботы о дочери, бабушка и ночевать внучку не всякий раз отпускает. Чего ребенка беспокоить, посмотри она уже спит, а утром опять нести ее сюда, пусть остается. Таня не спорит, пусть остается, хотя знает, что муж будет недоволен. Все наладилось, вновь зарумянились щечки у дочери, перестала болеть. Я была очень привязана к отцу. Он был необыкновенно добрый и заботливый, любил сам укладывать меня спать и пел мне колыбельные песни, в основном солдатские марши. Я это хорошо помню. Возвращаясь, домой со службы, всегда старался принести мне какой-нибудь подарочек, хотя бы цветочек или шишку, найденную на дороге. Мне очень нравилось сидеть у него на руках, я чувствовала себя такой защищенной, а отец большой и сильный. Прошло столько лет, а я до сих пор помню запах его ремней, когда он носил меня, а я утыкалась носом в его зеленую гимнастерку, перепоясанную ремнями. Помню себя маленькой, я с отцом и матерью ходили в гарнизонный военторг. Мне там купили туфельки. Магазин находился в сосновом лесочке и от него к нашим жилым домам, шла красивая песчаная дорожка, обсаженная кудрявыми липами. Маленькая девочка радостно вышагивает своими новыми красными туфельками, держась за руки отца и матери, оба они такие радостные, счастливые, хорошее было время, мирное. Живите люди, радуйтесь, работайте. Растите детей.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Недолго длилось это мирное время. Обстановка в мире накалялась, поднял фашизм голову. Уже вся Европа была оккупирована Гитлером Германия, без объявления войны, внезапно напала на Советский Союз. Война!!! Все враз переменилось. Черные полчища фашизма стали молниеносно расползаться по нашей стране. Гарнизон, где жили Астаховы, Обрезковы, в одни сутки перестал существовать. Подняли его по тревоге и все мужское население, а это были солдаты, и офицеры спешно отправлены на фронт, а он был уже почти рядом, немец приближался к Москве. Остались в городке одни женщины да маленькие дети, ведь стариков, да и вообще пожилых людей здесь и не могло быть. Фронт приближался, многие семьи, опасаясь оккупации, уехали подальше от Москвы, к родным, знакомым. Нам же некуда было ехать. Смоленск уже давно был под немцем и наша деревня тоже. Там расположилась фашистская часть, выгнав все население из домов на улицу. Жители ушли в лес, отрыли землянки и остались зимовать в лесу вместе с партизанами. Мать моего отца, моя вторая бабушка умерла еще перед войной, а дедушка, оставшись один, при приближении немца, сжег свой дом и ушел к партизанам. А теперь и вся деревня перебралась в лес. А немцы, за то, что все жители ушли в лес к партизанам, сожгли всю деревню практически дотла. Перестала существовать прекрасное место жительства людей. И сколько их было уничтожено по стране во время войны? Кто это сочтет. Осталось в городке военном семейство Ильи, жена да маленькая дочка. Мать, взяв меня, перебралась к своей матери с отцом в их маленький домик, все не так страшно вместе, когда вокруг рвутся бомбы. Только вскоре забрали и дедушку, Кузьму Ивановича в ополчение, немец подходил к Москве. Остались бабушка с матерью, да мы трое ребятишек. Немец уже подошел к Кубинке, линия фронта проходила прямо по ней. Помощи ждать было не откуда. В городке осталось всего несколько семей, без конца бомбили. Наши солдаты отступая, для оставшихся семей вырыли во дворах нам землянки, чтобы было, куда прятаться во время бомбежки. Мать, как налетали немецкие самолеты и начинали бомбить, хватала нас в охапку и в землянку. Землянка – это большая яма, в нее вели земляные ступени, а сверху бревна на уровне земли, из ели, спиленной у нас же во дворе и даже не ошкуренной. Все утрамбовано землей от дождя. Вот и все сооружение, не было времени, чтобы возводить дворцы. Мы, оставшиеся, были рады и такой заботой, ведь самим женщинам это сделать было бы трудно. Однажды была беспрерывная бомбежка, одни самолеты улетали, тут же появлялись другие. Мать измучились, таская нас с бабушкой в землянку и обратно.

– Все, больше не могу, будь, что будет, не пойдем прятаться. Началась бомбежка, бомбы рвались вокруг, две женщины обнявшись, зажав нас малышей в кружок, замерли в ожидании. Вой и взрывы были страшные. Мы, замерев, не плакали, понимали успокаивать незачем. Вдруг раздался жуткий свист, что мы все оглохли. Совсем рядом слышались взрывы. Потом все стихло, но, ни мать, ни бабушка не могли разжать объятья, которым нас обхватили. Было оглушающе тихо. Постепенно, придя в себя, мы вышли из дома. И что же? Перед самым нашим окном в земле торчал хвост от снаряда, который глубоко зарылся в землю и не разорвался. Но не это потрясло нас, бомба угодила прямо в нашу спасательную землянку, и разнесло ее в клочья по всему двору.

– Спас Господь бедных сироток, – выдохнула бабушка, видно их ангел-хранитель был на страже, слава тебе Господи, что защитил. Долго снаряд торчал у нашего окна, и мы все боялись к нему подходить, вдруг взорвется. И только, когда немцев погнали от Москвы, саперы его вытащили и взорвали за домами. Бои шли прямо перед нашим городком у речки. Наши были в городке, а немцы за рекой.

И нас, оставшихся в городке несколько семей, командование спешно вывезло прямо под бомбами в лес, где отрыли для нас землянки, был октябрь, уже заморозки, дожди. Вода сразу заполнила ямы и образовался лед. Тогда этот ледяной пол толсто закрыли еловыми лапами. Вместо печки, бочка из-под горючего и стол на четырех вмерзших в лед столбиках, вся мебель. Да, самое главное это деревянные нары по всей землянке почти у ее потолка, да железная труба над ними, что выходила от бочки в маленькое окошечко под потолком. На них мы спали, ели, играли – в общем жили.

Одна подвода на две семьи, солдатика, но нам дали на семью одну подводу, нас много. Подвода, то громко сказано, четыре колеса и настил, даже бортиков не было. С собой взять можно только самое необходимое, кое-что из одежды, немного было картошки, да бочка капусты. Ни время, ни места для сборов не было. И стоит передо мной вот уже почти 70 лет бешеная скачка под бомбами. Лошадь несется вскачь, на телеге стоит солдатик, стегая ее, а вокруг взрывы, земля от них дождем сыпется на нас, мы все, сжавшись в клубок, объятые ужасом, подпрыгиваем на ухабах. В некоторые подводы попадают бомбы, мы же успели проскочить. Опять нас спас наш ангел-хранитель. Спаслись, тем и счастливы. Мне было 4 года, Мите – 3 года, а Жене 6 лет. У Жени после этого стало болеть ухо, уже после определили, что лопнула барабанная перепонка и ему делали операцию, но неудачно и он всю жизнь не слышал этим ухом. А у меня болела, еще дома ножка, сильно распухла и бабушка меня лечила сама, врачей не было. Дома я потихоньку наступала на укутанную ножку и ходила в одном валеночке, другой на больную ножку не налезал. Было уже холодно. А когда нас увозили в лес, все и думать забыли о моем втором валеночке. Зимой ножку бабушка вылечила, только мне не в чем было выходить на свежий воздух. Женя с Митей выйдут вдвоем погулять у землянки, им весело они вдвоем, а я после, в Жениных валенцах одна, но это все потом. Сейчас глубокая осень, мы на нарах. Бабушка день и ночь топит нашу печку-бочку, мать готовит дрова, если бывает дома. Все они, молодые женщины должны быть на трудовом фронте, на укреплении Москвы. Они рыли окопы, землянки, валили лес. Мать уходила на неделю, а то и больше. Но у кого были маленькие дети отпускали домой проведать. Помню, приходила мать с трудового фронта в телогрейке, ватных штанах, солдатской шапке-ушанке. Зима в тот год была очень холодная, да снежная, а они, женщины, пилят деревья по пояс в снегу. Придет вся мокрая, льдом покрытая. Прежде чем войти в землянку, бабушка ее палкой обобьет ото льда, а уж потом раздевает. Варежки старые, худые не греют, руки замерзли. Так их бабушка вначале заставляет держать в холодной воде или снегу, это чтоб отошли, иначе, если сразу в тепло, болеть будут сильно, боль нестерпимая, мать плачет, бабушка тоже, но руки ее держит в снегу:

– Потерпи касатка, потерпи, а то хуже будет. Потом отмоет ее и уложит к нам на нары и все, что есть теплого на нее, укроет. Мать засыпает, как убитая на сутки. А мы, как зверята сидим на нарах и с грустью наблюдаем, очень уж жалко было видеть, как большая, взрослая мать плачет. Бабушка нам наказывает:

– Вы пострелята там не шумите, дайте матери отоспаться.

Мы стараемся не разбудить спящую мать, говорим шепотом, особенно Женя, он старший, если что, подзатыльник получишь. Но наша и бабушкина забота, не разбудить бы спящую мать была совершенно излишней, они там, в лесу спят под бомбами, что им детский шепот. От трубы, что идет над нарами от печки на нас детей капает сажа, мы все похожи на трубочистов, на это никто не обращает внимание, главное выжить. У меня болит нога, дома бабушка знала, где взять нужную ей травку, а здесь в лесу, занесшем снегом, где взять? Но все же она разыскала неподалеку стог сена, кто-то заготовил, так и не успев вывезти. Разыскала в сене нужные ей травки и пришла за мной. Только бабушка была глубоко верующий человек, свято верила в помощь Бога и лечила меня, как когда-то ее учила мать.

Чтобы молитва и трава помогли, необходимо, по ее твердому убеждению, чтобы я сама нашла нужную травку. Поэтому найдя ее, она пришла за мной. Это было недалеко от нашей землянки, бабушка посадила меня на санки и повезла к стогу. Мы уже подошли почти к нему, как из-за стога вышел волк, злой, весь взъерошенный, шерсть на нем висит клочьями. Увидел нас, ощетинился и замер. Бабушка тоже замерла от неожиданности и шепчет мне: – Тише, волк! А мне из-за нее не видно волка, мне не страшно, ведь рядом бабушка, волка любопытно посмотреть, я ною:

– Бабушка, ну отойди в сторону, мне же ничего не видно. Она чуть обернулась и так на меня посмотрела, что я затихла и перепугалась. Стала она кидать в волка, что попадалось ей под руку, кричать, может, кто от землянок услышит. Волк ни с места. Только его злые глаза горели зеленым огнем, и время от времени он обнажал зубы. Бабушка не могла со мной бежать к землянкам, хотя они были недалеко, ведь тогда я на санках окажусь между ней и волком, а этого она никак не могла допустить. Пробовала потихоньку толкать назад санки со мной, но снег глубокий, ни с места. Сколько было это молчаливое единоборство со зверем не помню, только зверь не выдержал и, оскалившись напоследок, повернулся и медленно побрел по низине, время от времени оглядываясь на нас. А бабушка схватила меня в охапку и бегом к землянкам. Спаслись, Слава Богу! Опять ангел-хранитель был рядом. Но ножку мою вылечила. До весны мы жили в земле, немца уже погнали от Москвы и как сошел снег, мать сначала одна сходила пешком в наш городок, чтобы узнать, цел ли наш домик, да найти что – либо, на чем нас ребятишек отвезти, пешком нам не дойти. Вернулась радостная, цел дом, миловал Господь благодаря бабушкиным молитвам. Немца не пропустили в наш городок, не перешел он нашу речушку. Везде стояла искореженная техника: танки, пушки, машины. Немец не попал в наши дома, зато свои мародеры растащили все, даже обои со стен содрали. А когда нас вывозили в землянки, мать, кое – что спрятала под пол в доме. У нас было много посуды. Мать любила хорошую посуду и собирала ее до войны. Так первое, что мы увидели, вернувшись в дом – это огромная куча битой посуды. Что не смогли унести, так побили тут же. Правильно говорит пословица народная: – Кому война, а кому мать родна! Ладно, слава Богу, живы, есть крыша над головой, были бы кости, а мясо нарастет. Надо выживать, у взрослых одна забота – накормить, обогреть ребятишек. Все, что осталось из вещей, все бабушка выменяла по деревням на ведро картошки, горсть зерна. В деревнях у людей кое-что из своих запасов сохранилось, припрятали, зарыли, им сейчас легче. Но этой мелочи, что приносила бабушка, надолго ли хватало? Опять голод и холод. Пошла тогда бабушка побираться, просить Христа ради, дети пухнут с голода. День, два ходит, сама едва жива от голода, принесет сумочку кусочков, мы рады, есть еда. Однажды далеко забрела, от деревни к деревне, насобирала кусочков, а назад сил нет идти. Выбрела на станцию, видит товарняк стоит, собирается трогаться в нашу сторону и забралась в него потихоньку. Пассажирские поезда тогда совсем не ходили. Ведь только-только немца от Москвы отогнали. Товарники ходили медленно, бабушка подумала, ничего спрыгну. А он, как нарочно, набрал перед Кубинкой скорость, спрыгнула она конечно, ведь там дети голодные, сильно разбилась, потом все лежала, болела. Так зимовали 41 год. Очень тяжело было с дровами. Хотя и лес рядом, пилить не разрешалось, да и что напилят две женщины старенькой ручной пилой? Но это приходилось делать, не будешь же замерзать. Однажды у нас Митя чуть не задохнулся. Мы малыши 4 и З года, сидим дома. А мать с бабушкой спилили во дворе нашу елку и пилят ее на дрова. Женя, он постарше, уже помогает им, складывает, убирает сучья. Мы вдвоем, игрушек никаких нет, нам скучно, на улицу не пускают, холодно, да и не в чем. Перед нами плита, а в ней две дырки для кастрюль, которые закрываются кружками по мере надобности. Мать перед этим только что побелила печь и вымыла плиту и эти кружки – все сохнет. Нас заинтересовали эти дырки в плите, и мы решили поиграть в телефон. Засунули в них головы и через печку переговариваемся. Надоело, я свободно вытащила свою голову. Моя дырка была побольше, а Митя застрял, уши не дают ему вытащить голову, я его тащить, ему больно и страшно, он ревет, перепугались. Выскочила я на улицу, как была босиком ору, пляшу на снегу сказать со страху ничего не могу. Мать с бабушкой перепуганные в дом, а там Митя торчит в печке вниз головой и орет. Мать сразу поняла, в чем дело, выхватила из печки плиту вместе с Митей, и усадили его на стул с плитой на шее. Заставила бабушку с Женей держать ее с двух сторон, а сама побежала искать деда Егора, нашего соседа, единственного мужчину в нашем поселении. Тот прибежал, не помню, что он делал, только снял он плиту с Мити, освободил ребенка. Долго у него была синяя шея и болела. Поиграли малыши.

– Зиму перезимовали, слава тебе Господи, – молилась бабушка, – теперь уж с Божьей помощью выживем.

Едва сошел снег, стали ходить на колхозные поля, что в 2х км. от нашего бывшего городка, искать прошлогоднюю мерзлую картошку и собирать оставшиеся колоски в поле. Пошила нам всем троим сумочки, надела на шеи и повела на поля. А что делать, или ложись и помирай с голоду, помощи ждать не от кого. Мы идем плачем, далеко холодно, есть хочется. Да и собирать – то не разрешалось, колхозники сторожили поля, самим есть нечего, даже арестовывали, поэтому бабушка не пускала мать, молодая ее могут арестовать. А старую бабку с малышами кто тронет? Ходим по полю, ищем картошку, колоски. Стерня колет руки, ноги устали, но насобираем немного. Домой уже бредем веселее, понимая сейчас будет еда. Бабушка мороженую картошку натрет на терку, в ступке чуть потолчет зерно из колосков и прямо на вымытой плите разложит лепешки. А мы стоим вокруг плиты ждем:

– Ну, когда же будут готовы эти вкусно пахнущие лепешки, когда?

Потом нахватаемся, обжигающих рот и руки этого лакомства, рады наелись. Бабушка, молча, вытирает слезы кончиком своего платка, глядя на нас. После болят животики, болят. Но это будет потом, а сейчас сыты и рады. Дети! Потеплело, появилась трава.

– Ну, вот теперь нас травушка спасет, – и ведет нас в низину, где круглый год, не замерзая, звенит веселый ручей. Возле него растет широколистная осока. Выдернешь пучок, а на нем внизу белые кончики, вот за ними – то и привела нас бабушка. Нарвем, принесем домой, бабушка все вымоет, кончики обрежет, и мы их едим, они немного сладкие.

– Это Вам витамины. И строго – настрого запрещает нам самим что-то рвать и есть без нее ведома.

– Много ядовитых трав, не зная сорвешь, съешь и отравитесь, только что я разрешаю, ешьте.

Мы ей свято верили. Потом пошел щавель, лебеда, другие травы. Самые противные были лепешки из лебеды с мороженой, прошлогодней картошкой, они были ярко зеленые, и скользкие. Когда пошли ягоды и грибы, тут уж мы вздохнули. Возле дома мать с бабушкой вскопали небольшой огородик и посадили картошку и немного овощей, бабушка где-то раздобыла немного семян. А картошку посадили не семенным картофелем, а очистками с нее, где было взять сами семена, да и очистки бабушка долго собирала и хранила для посадки. Ничего взошла картошка, правда хилая, но благодаря стараниям ее, все же росла. Все лето мы все вместе поливали и пололи наш огород. И осенью у нас уже были свои овощи, да грибов бабушка насолила, насушила, ягод.

– Теперь не помрем, зима нам не страшна ребятки, – радовалась бабушка.

Опустел наш городок. Все общественные здания: штаб, казармы, склады – все было заколочено досками и был старичок, который приглядывал за всем. Естественно ничего он за это не получал, да и от кого получать, когда и власти-то у нас никакой не было, ни школ, ни больниц не было. Вернулись в городок, после той страшной зимы только четыре семьи военнослужащих. Уцелело после бомбежки только один дом, вместе с бабушкиным. И мы целый год так и жили четыре семьи, помогая выжить друг другу, делясь последним куском. Это уж потом пустые комнаты стали заселять пришлые беженцы, кто, откуда неизвестно. Мы были рады, все же рядом люди. Появилось несколько детей, почти одногодки. Было нас ребятишек 9 человек, пять девочек и четыре мальчика, да трое постарше, как наш Женя.

Непригодные дома быстро растащили на дрова, остались только огромные ямы от бомб. До войны жилая территория городка содержалась в образцовом порядке. Большие дома с красивыми верандами стояли полукругом, образуя в середине площадь, где находились: детская площадка, волейбольная площадка и красивый колодец под резньим навесом, вода там, по словам бабушки, была очень вкусная. Все дорожки посыпаны желтым песочком, все каждый день убиралось солдатами. Дома состояли из 7 комнат, в каждой семья. И общая для всех прихожая-кухня, в середине дома. Там у каждой семьи маленький столик, полочка, на столе керогаз или керосинка. Вот на них и готовили в основном летом, в комнатах были еще и печи. Из этой прихожей был выход на огромную открытую веранду, где стоял большой стол с лавками. Там, особенно летом проходила вся жизнь обитателей дома. Отцы, придя со службы, читали, беседовали, играли в шахматы. Матери с детьми, что-либо шили, вязали. Дети, в основном малыши, рядом играли. Они все были дошкольники, семьи – то все молодые. Там и у нас с матерью была комната и малюсенькая кухонька. Все это было до войны. Мы с матерью, как отец ушел на фронт, сразу перебрались в домик дедушки и бабушки и хорошо сделали. В наш дом первый попала бомба, разнесла его в клочья, образован на его месте огромную воронку, где круглый год потом стояла вода, и мы там полоскали белье и брали воду для полива огородов. И в наш красивый колодец тоже попала бомба, и мы остались без воды, за ней теперь приходилось ходить на служебную территорию, а это было очень неудобно и далековато. Долгое время, прямо за бабушкиным домом стоял подбитый немецкий танк с фашистским на боку крестом. Мы, ребятишки с опаской похаживали вокруг него, бабушка не позволяла нам к нему приближаться. Женя, конечно, со своими приятелями лазали в него и не раз тайком от нее. Бабушка строго за нами следила. Я заболела, вернее мы заболели все трое корью. Я была в очень тяжелом состоянии, ребята стали поправляться, а мне все плохо и плохо. Температура высокая держится, я в бреду. Мы только вернулись из леса, еще слышен фронтовой гул, а он тут рядом под Можайском. Врачей нет, лекарств нет, помню, бабушка поила нас каким-то горьким отваром, все это мне мало помогало. И мама, видя мое такое состояние, разузнав, что в с. Никольское, что от нас в 9 км, есть врач, и он в старом домике, открыл вроде амбулатории. И она, на какой-то помню подводе, отвезла меня туда. Врач осмотрел меня и велел оставить, необходимо наблюдение врача. Мать уехала домой. Мне плохо, даже не от моего состояния, а от того, что я впервые осталась одна, без бабушки, матери, Жени, Мити. Лежу и тихонько плачу. И какова была моя радость, когда утром, едва проснулась, увидела родное лицо в окошке бабушки. Она озабочено выглядывала меня в комнатке и, найдя, сделала движение – тихо, не шуми. Потом раскрыла окно и влезла внутрь. Осмотрев меня и найдя, что я уже лучше, температура стала меньше, завернула в тряпки, утащила меня с собой. На улице стояла у нее какая-то тележка, которую бабушка привезла с собой. Закутывая и усаживая меня, она все время ворчала:

– Бросили одного ребенка, как полено, лежи среди чужого народа. Дойдем! Бабка не бросит, потихоньку, с отдыхом дойдем. Дома и стены помогают. Ребята уже поправляются, и ты поправишься «голуба душа», все дети болеют, не беда. Нам бы только до дома, а там с бабкой не пропадешь. А я и вправду чувствовала себя лучше, мне даже очень нравилось ехать на бабушкиной тележке. Она время от времени останавливалась, поила меня водичкой и отдыхала сидя на траве и в время рассказывала всякие небылицы. Я тогда не понимала, как же ей было тяжело тащить на тележке ребенка, бедная моя дорогая спасительница. Вернувшись, домой, я вскоре поправилась. Бабушка особенно следила, чтобы мы не брали чужого. Это было по ее мнению большой грех.

– Чужим сыт не будешь, – убеждала она нас, – оно все равно не пойдет впрок. Господь, он все видит и обязательно накажет. И мы в это свято верили. Недалеко от нашего дома, через дорогу, куда нам строго запрещено ходить, были военные склады. Они были забиты, но сразу, как отогнали немцев появился у складов часовой, он их охранял. Что было в этих складах мы не знали, да и не интересовались. Это нас не касалось. Но мальчики постарше, наш Женя и его друг Толя Рыжаков разузнали, что в одном из складов есть жмых. Жмых – это прессованная подсолнечная шелуха, выжимки после приготовления подсолнечного масла. Этим жмыхом до войны подкармливали животных: лошадей, коров. Очевидно, он остался с довоенного времени. Ведь часть, где служил отец, была артиллерийская и орудия передвигались на конной тяге. Потому на довольствии было не мало лошадей.

Задняя стена этого склада выходила на нашу дорогу. Там мальчики расшатали одну доску, и маленькие кусочки этого жмыха сыпались в дырку. Они лазали туда потихоньку и собирали и грызли это лакомство. Иногда и нас малышей угощали, а где взяли не говорили. Все это в строгом секрете от бабушки. Однажды они опять отправились туда «на охоту». Я прицепилась за ними. Они меня гнать.

– Если Вы меня не возьмете с собой, пойду сейчас к бабушке и расскажу ей, что Вы куда-то собрались, а она не разрешала никуда уходить, – ехидничала я, – и тебе Женечка попадет.

– Ладно, Жень, пусть идет. Ну, смотри «мелочь», будешь ныть, побьем.

– Я не буду ныть, вот увидите, буду тихо. А Вы куда? – радостно заявила я.

– Куда надо, молчи, – строго приказал Женя.

Оказалось, ребята идут к складу. Страшно, там же часовой, с ружьем, но очень любопытно, зачем они туда идут?

Перебрались через дорогу к складу и стали собирать возле дыры кусочки жмыха. Но его было очень мало. Пробовали еще расшатывать доску, не помогает, не сыпется больше. Тогда Толя предложил:

– Давай Маша, мы тебя туда просунем, ты маленькая пролезешь и будешь нам подавать кусочки, а потом мы тебя вытащим.

Хоть и страшно, но интересно. Пролезла я дырку, подаю им жмых, его там огромные круги до самой почти крыши.

Набрали мальчики полные сумочки, стали меня тащить. Никак я назад не пролезу.

– Ладно, Маша, ты посиди тихо здесь, мы отнесем через дорогу сумки и спрячем там, потом придем и вытащим тебя. А то вдруг услышит часовой и отберет жмых.

Они убежали. А я стою в темном закутке, заваленном огромными кругами и так мне стало страшно, что я в одно мгновенье ока забралась по этим кругам под самый потолок сарая, где над входной дверью светилось маленькое окошко и принялась от страха реветь. Мне видно, как, напротив, у соседнего склада ходит часовой с ружьем и от этого становилось еще страшнее. Часовой услыхал, плачь ребенка, оглядывается, не поймет, откуда он доносится. Наконец догадался и открыл дверь склада, снял меня сверху.

– Ты как сюда попала малышка?

– Это наш Женька и Толька меня в дырку засунули, чтоб я им жмых подавала, а сами убежали, а я никак не вылезу.

Взял он меня на руки и огромное колесо жмыха и вынес меня на нашу дорогу.

– Иди домой к матери, – и ушел обратно на пост.

Я стою на дороге, рядом держусь за колесо жмыха, а оно с меня высотой, мне его не дотащить, а бросить жалко, я опять в рев.

А Женя с Толей не выходят ко мне, а все наблюдают из кустов, боятся часового, побежали за бабушкой. Та прибежала.

– Ах Вы, шельмецы, что удумали. Погоди разбойник, вот придешь домой, уж я тебя попотчую прутом.

Вообще бабушка нас никогда не била, а только бранилась. От матери да, попадало всем троим, а бабушка нет. Взяла меня бабушка за руку и этот жмых и пошла к часовому.

– Ты уж прости Христа ради ребятишек сынок. Это я виновата, не доглядела. За чужим полезли, хоть знают нельзя, голодно, прости милый, вот забери, что взяли.

– Все в порядке мать не переживай! Это я сам дал малышке. Бери не бойся, не пострадает от этого склад.

– Спасибо сынок и прости еще раз за детей. Забрала бабушка жмых и меня и пошла домой. Долго давала нам его понемногу, боялась, что засорим им себе желудки. Она у нас детей была главная затейница. Со всеми бедами мы бежали к ней, знали бабушка выручит. Мать к этому времени уже устроилась работать. В 2-х км. от нас образовался новый городок, вернее пока только палатки да огромные деревянные ангары. Там был большой лес и до войны взрослые ходили туда по грибы. Так вот в этом лесу разместился полигон по ремонту разбитой техники, в основном танков, потому и танковый полигон. Стали отовсюду убирать и свозить на этот полигон искореженную войной технику. И людям появилась возможность устроиться работать, конечно, в основном женщинам. И хотя вначале даже ничего не платили, только давали хлебные карточки, люди были рады и этому. Там открылась санчасть и маленький магазинчик, где раз в месяц отоваривали хлебные карточки. Мать устроилась в детский садик вновь нянечкой. Это был даже не садик. Что-то похожее на детскую площадку. Детей приводили женщины со своей едой, у кого что нашлось, они были рады и этой помощи, одного дома е бросишь, а работать надо, чем жить? Никому и в голову не приходило возмущаться или жаловаться. Славу Богу немца отогнали от порога. Книг и игрушек тоже не было. Сами себе выдумывали игры, да слушали бабушкины сказки, особенно по вечерам. И сейчас вижу перед глазами; горит на столе коптилка, гильза от снаряда, с одной стороны приплюснутая и туда вставлена тряпочка и налит керосин – вот такое освещение было почти в каждом доме, да и его особо не жгли, экономили керосин, он денег стоил, да их достать негде. Мы с Митей маленькие и бабушка везде нас за собой таскала. Идет за водой с ведрами и мы за ней плетемся. Раз пошли мы с ней вдвоем по воду, и увидела я на заросшей травой клумбе яркий цветок, такой красивый. Тогда было не до цветов, никто и нигде не сажал у домов цветы, не до того было. А той красоты, что было до войны, мы не помнили, были слишком малы. Сейчас, когда подросли, вокруг одни развалины и нищета. Как ощутить ребенку прекрасное, только из бабушкиных сказок.

– Бабушка смотри, что я нашла! Это аленький цветочек, или это цветик-семицветик?

– Да детка, цветик-семицветик, – грустно отвечает бабушка, набирая воду.

– А может он исполнить хоть одно мое желание? Какие надо сказать ему слова?

Бабушка, молча, поставила ведра и, подойдя, погладила меня по голове, сказала,

– Нет, ангел, этот семицветик уже не может исполнить никаких желаний. Он от взрывов потерял свою волшебную силу.

– А если его поливать, может он снова станет волшебным?

– Нет родная, не станет. Но мы будем приходить сюда, и любоваться его красотой. Гляди, какой красивый! А осенью я его тебе выкопаю и посажу у дома, будешь за ним сама ухаживать. Это тебе подарок лета. Мы все лето навещали мой семицветик, а осенью бабушка выкопала мне его мне и посадила у дома, я за ним ухаживала. Так нас приучала бабушка любить и понимать прекрасное. Росла у нас перед самым домом большая, раскидистая береза, мы любили под ней в тени сидеть. Там был стол и лавочки. Но во время бомбежки осколком ей снесло макушку. Чтобы она не напоминала нам о тех жутких событиях, бабушка с матерью спилили ее на дрова. Остался от нее большой пень и мы, малыши играли возле него. Здесь же рядом росли четыре ели. Под ними летом мы устраивали летнюю кухню. Там была сложена небольшая печь под навесом и стол, летом мы там готовили и кушали. А пень был у нас в центре внимания, участвовал во всех наших мероприятиях.

Однажды утром нас загадочно позвала во двор бабушка и повела к пню. И, о чудо! Весь пень был усыпан опятами, море опят, и на земле, и на пне. Мы стали аккуратно срезать грибы, потом бабушка угостила нас приготовленными жареными грибами.

А пень, несколько лет угощал нас по осени вкусным деликатесом, пока не сгнил совсем.

Табунок ребятишек 5-б человек, примерно одного возраста, гуляли вокруг домов, никто особо за нами и не следил. Из взрослых практически оставалась только моя бабушка, у остальных матери, конечно работали, надо же как-то кормить малышей.

Однажды мы забрались в заброшенный дом. Это был небольшой старинный дом с мезонином и небольшим балкончиком на чердаке. Бог весть, с каких времен сохранился, но еще до войны он был уже не пригоден для жилья, его просто сохранили, как памятник архитектуры, никому он не мешал. И сейчас он чудом уцелел от бомбежки, стоял заколоченный, как и все сохранившиеся дома городка. Нам было любопытно на него смотреть, он представлялся нам малышам сказочным дворцом. Что там живут гномы, приведения, хоть было страшновато, любопытно. И вот мы, найдя лазейку, забрались внутрь и разочарованные бродили табунком по пустым скрипучим комнатам, ничего интересного. Забрались по лесенке на чердак, с него выходил балкончик. Балкончик был такой ветхий, что на него выйти никто не решался.

– А я выйду, – смело сказала я и ступила на него. И в тот же миг полетела вниз вместе с балкончиком. Дети бегом вниз, искать меня, а я лежу без сознания. Перепуганные ребятишки побежали к бабушке.

– Бабушка, ваша Маша разбилась и лежит мертвая!

Та, не жива, не мертва с ними к домику. Осмотрела меня, не найдя никаких переломов и поняв, что я просто потеряла сознание, отнесла меня домой.

Конечно, придя в себя, меня рвало, все тело болело, сотрясение мозга было. И как тут не вспомнить моего ангела-хранителя, он все время был на страже нас малышей военного времени. Упасть с такой высоты и все обошлось.

Но при всем невероятно тяжелом времени, мы, ребятишки не были лишены детства. Лично я на все 100 % обязана им моей дорогой бабушке. Она всеми силами старалась нас оградить от плохого, никогда в доме не было слышно плохих слов, не говоря уж о поступках. Ко всему она относилась с молитвой, никогда я не слыхала, чтобы бабушка кого – либо ругала или осуждала. Даже если ей лично кто-то сделал плохо.

– Бог им судья, он все видит, – скажет, бывало.

Нас малышей и тогда приучали к труду, помогать по дому – это обязательно.

Каждую субботу была уборка всего дома, во главе с бабушкой. Она была исключительная чистюля. Заранее бабушка готовила щелок, мыла или чистящих средств не было. Щелок – это свежая березовая зола из печки, насыпанная в мешочек и залитая водой на ночь. Этой водой потом все и мыли, ею же и стирали белья, вместо мыла.

С утра бабушка все посуду выносила на улицу и мыла в большом корыте со щелоком, это она делала сама, нам не доверяя.

Женя, как старший, он скоблит и моет деревянный стол, мы же с Митей моем стулья и табуретки, а еще нам доверяют мыть домашние цветы, которые бабушка уже приготовила для нас, вынеся их на улицу. Мыть надо, чтоб нигде не пылинки. А еще помню, наша обязанность была чистить два железных ножа, единственных в доме, чистить до зеркального блеска. Ножи были не стальные, все время темнели, поэтому мы их часто чистили. И как?

Мы просовывали между досками пола до тех пор, пока они не становились блестящими! А уж затем их бабушка точила о кипичинку.

– Голь на выдумки хитра, грустно шутит бабушка, – ничего дети, Бог терпел и нам велел. Главное выжили, а богатство наживем, все будет. Жизнь, она всему научит.

Самое тяжелое было – это мыть полы. Бабушка поливала щелоком пол и терла его, спутанной из проволоки теркой, а мы помогали смывать его. Пол высыхал и становился желтым, так приятно было, потом играть на нем. Принимая участие в подобной уборке, мы, малыши уже понимали, как это трудно соблюдать чистоту и лишний раз в грязной обуви в дом уже не забежим. Это замечательное воспитание А вот стирка белья была обязанность матери, особенно белого. Она брала два кирпича и разводила между ними костерок во дворе, потом ставила на них бочок с бельем в щелоке, мы же следили чтобы костерок не погас, но и чтобы сильно не разгорался. Потом мама отстирывала белье и мы шли с ней на ручей, что тек в низине за домами, полоскать белье.

Самое интересное для меня, это когда мать гладила белье. Оно чуть влажное, от него идет приятный чистый пар. Мама разрешала мне трогать теплое белье и даже иногда немного погладить самой. А утюг был угольный. Он открывался и внутрь его засыпался горящий из печки уголь. Он был очень красивый, со стороны, где гладится белье, поверхность его было блестящая, как зеркало. После мы вместе с мамой развешивали чистые выглаженные салфетки, занавесочки по дому. Сразу становилось чисто, светло и уютно.

Эта любовь к чистоте и порядку осталась у нас на всю жизнь, за что я безмерно благодарна матери и бабушке.

Бабушкин младший сын Дмитрий был на год младше меня, ему чуть больше трех лет, когда началась война. Изза тяжелого голодного и холодного времени, Митя очень долго писался в постели. Но, ни мать, ни бабушка никогда его не ругали, понимая причину этого недомогания. Мать специально летом заготавливала на зиму свежего сена, оно всегда лежало у нас в коридорчике и вкусно пахло. И бабушка каждую неделю меняла в его матрасике свежее сено, чтобы не было запаха, а никакой клееночки не подкладывала, считая, что это вредно для ребенка. Позже, когда немного наладилось с питанием, у Мити все прошло, и он рос здоровым и очень подвижным мальчиком. Мы были с ним очень дружны всю жизнь.

Пошила мне мать из старой бабушкиной кофты к празднику платье, оно было ситцевое в розовых цветочках. У нас так мало было тогда обнов, что это казалось верхом счастья. Одела я его и пошла на улицу хвастать им подружкам. Но никого во дворе не оказалось, и я прошла к соседнему дому, там гуляла девочка, немного постарше нас. Ей было уже почти 7 лет, звали ее Вера. Она внимательно оглядела меня и вдруг предложила:

– Хочешь, покажу, какие страшные тритоны завелись в большой яме от бомбы?

Как я могла отказаться, ведь сама Верка предлагает, а она уже большая, да и очень любопытно, хоть и страшно, посмотреть на этих тритонов. Хотя знаю, что бабушка строго-настрого запретила близко подходить к этой яме, но любопытство пересиливает все и я говорю:

– Конечно, хочу, а они не выпрыгнут?

– Что ты, они же в воде, а мы на берегу. И мы пошли, яма была здесь за домом. Подошли, стали на коленочки и разглядываем. Верка взяла и столкнула меня неожиданно в яму, прямо к этим таким страшным тритонам, а сама убежала сказав:

– Расхвасталась здесь своим платьем!

Я ору благим матом со страху. Правда, в яме было не глубоко, но уж очень страшно тритонов, а берег высокий мне никак не вылезти. Услыхали взрослые, прибежали и вытащили меня, отвели к бабушке. Та, как всегда, отмыла, отстирала и когда мать вернулась с работы, я уже вновь бегала в своем великолепном новом платьице.

А однажды собрались девочки играть в цыганок. Нарядились в мамины платья, распустили волосы, танцуют. А меня не берут с собой играть. Во-первых, я самая маленькая, а во-вторых,

– Ты, Маша не можешь быть цыганкой, у тебя волосы белые, а у цыганок они черные.

А мне страсть как хочется с ними тоже плясать, тогда девочки и предлагают:

– Ладно, мы примем тебя играть в цыганок, только тогда мы тебя перекрасим в черный цвет.

Я конечно согласна, красьте.

Где уж нашли они мазут с гудроном не знаю, но выкрасили меня хорошо, так, что сами испугались. Увидела меня мать одной из девочек и ахнула:

– Ох, батюшки, да что же вы наделали сорванцы?!

Да бегом меня к бабушке, та увидев меня запричитала, заплакала?

– Ой, погубили мою кровиночку, что же с ней теперь будет? Я дура старая не доглядела.

Стала меня мыть, а гудрон не смывается, волосы слиплись, мне больно, я плачу. Вечером, вернувшись с работы, тоже принялась меня мыть, бесполезно, выкрасили основательно. Состригла мать мне волосы, а на коже все равно черные пятна не смываются. Так все лето я ходила в платочке, пока новые волосы не отросли и пятна не сошли. Но меня больше всего огорчало и было обидно, покрасить меня покрасили, а вот в цыганку поиграть не довелось. Так – то было.

Была у меня закадычная подружка Люся Куликова. Мы росли вместе. Наши отцы вместе служили, вместе ушли на фронт. Только еще в 1942 году на дядю Васю пришла похоронка, а от моего отца уже второй год нет никаких вестей. Моя мать работала вместе с Люсиной мамой в детском садике. Ее мама заведующая и они дружат. У Евдокии Ивановньи двое детей; сын Геннадий и Люся. Живут они тоже очень трудно, да, как и все в то время.

Наш Женя где-то достал себе коньки, а мне отдал свои старые, снегурочки. Это коньки с круглыми носами, они одеваются на валенки при помощи веревочек и палочки. Я рада неожиданному подарку, это же счастье иметь свои собственные коньки. Зимой мальчики постарше, как наш Женя, расчищали большую яму от бомбы за домом от снега и мы там детвора катались. У кого есть коньки – на коньках, а то и просто так на ногах гоняли льдинку.

Ну, теперь я богатенькая, свои собственные коньки имею. Зашла ко мне Люся, чтобы идти на улицу, а я сижу довольная. Одеваю свои коньки. Люси завидно, я это вижу и понимаю и неожиданно для себя вдруг предлагаю:

– Не бойся Люсь, я с тобой поделюсь, ты одевай один конек и я другой, будем пока на одном кататься, и по очереди будем учиться кататься на двух.

Люся счастлива от такого щедрого предложения, и мы вместе в один миг убежали на каток.

Долго мы так катались, пока у Люси не появились свои коньки, к тому времени мы уже были асы в катании на коньках. Евдокия Ивановна была замечательная портниха, и она нам с Люсей до 8 класса шила платья, причем одинаковые, как сестрам. После 7 класса Люся пошла, учиться в техникум, а я в 8 класс, мы стали реже видеться, дорожки наши разошлись. Но я с большой теплотой и любовью всегда вспоминаю мою подружку военного детства.

Зимой конечно малышам было скучновато, день короткий, сидеть в полутемной комнате скучно, игрушек нет, заниматься с нами некому, на улице мороз, а одежонка наша не ахти какая теплая…

Но бабушка все равно старалась нас выпроводить погулять. Предлагал нам подвижные занятья.

– Вот Вам лопатки, идите в огород и копайте там каждый себе в снегу замок и будите, потом ходить друг к другу в гости, делайте дорожки. И она, как заправский архитектор, лазает с нами по снегу, намечая нам план замков. И мы весь день, увлеченные ее идеей, роем снег до седьмого пота и только в сумерки возвращаемся в дом все мокрые, И едва успев перекусить, засыпаем, как убитые, бабушка рада, уработались малыши.

Иногда ребята побольше берут нас малышей играть с собой в войну, мы армия. Их таких, как наш Женя, всего в городке четверо, поэтому приглашают нас.

Однажды играли в Наполеона. Наполеоном был друг Жени и наш сосед Толя Рыжаков.

За нашими домами был старый дзот, остался еще с 41 года, взрослые его засыпали, чтобы мы в него не лазали, зимой мы с него катались на санках.

Вот Толя-Наполеон сидит на этой горе и командует армией, мы воюем снежками. Вдруг он неожиданно исчез и раздался из-под земли его страшный рев, мы в рассыпную по домам.

– Что с Вами? – с беспокойством спрашивает бабушка. А мы и слова сказать не можем, так испуганы, потом лишь несколько минут спустя, немного придя в себя, рассказываем бабушке, что Толю Наполеон утащил под землю.

– Куда, какой Наполеон? Ну подробно, что случилось? – Выяснив в чем дело, телогрейку на плечи да бегом к соседям, а те уже все на горе. Рев от горы на весь городок. Оказалось, провалился наш Наполеон в дзот, тот сгнил и рухнул под нашим топотом на горке. Вытащили нашего командующего всего в слезах и паутине, строго-настрого запретив подходить к горке, а летом прочно засыпали дзот. Война уже шла далеко на Западе. Страна потихоньку выбиралась из руин. Каждый надеялся только на свои руки и голову, помощи ждать было не от кого, ее никто и не ждал, понимая, идет война. Каждый с замиранием сердца ждал возвращения отцов, братьев, мужей сыновей с войны. Мы уже знали, что дедушка погиб под Москвой в первый же год войны, отец воюет на Западе, была от него весточка.

Вернулся после ранения в руку наш сосед, отец Толи Рыжакова, дядя Вася. Это его отец Егор оставался у нас единственный мужчина в городке в1941 году. Он жил с невесткой, женой дяди Васи и двумя внуками.

Рады соседи, живым сын вернулся, ничего, что рука перебита, жить можно. Решил дедушка отпраздновать это событие. А чем? Нищета. Осталось у них немного зерна со старых времен, ячмень. Решил дед сварить пива. Получилось отменное пиво.

А зерно после варки пива принес бабушке.

– У тебя Марфа курочки, жалко выбрасывать, может, склюют, возьми.

– А бабушка весной раздобыла в соседней деревеньке четыре маленьких цыпленка и все лето их растила и теперь у нас три курочки и петушок, рада бабушка, хоть яичко иногда ребятишкам будет, а то совсем позеленели щечки у детей.

Взяла бабушка зерно попробовала немного дать курочкам с опаской, ничего клюют, подавай только. Успокоилась, высыпала остальное и ушла в дом. Через некоторое время вышла на улицу валяются ее курочки дохлые по двору. Загоревала бабушка, заплакала:

– Что же я старая наделала, загубила сама своих касатушек, остались опять ребятишки без яйца.

Горюй, не горюй, делу не поможешь. Надо хоть перо общипать, подушку сделаю ребятам. Общипала, пошла, мыть перо в дом, а кур сложила за сарайчиком, потом закопаю.

Моет перо, а сама все горюет, жалко кур. Заходит дедушка Егор и смеется:

– Ты что это Климовна банный день сегодня курам устроила, вижу одежонку их стираешь?

– Уходи от греха Егор, пока я кочергу об тебя не обломала. Загубил ты моих касатушек, чем теперь кормить ребят? А тебе еще и смешно ироду.

– Что ты, Господь с тобой Марфа, бегают твои куры по двору, только голые, это понятно стираешь одежонку их.

– Как бегают, ты, что ополоумел, я же их дохлых ощипала?

Дед давно понял, в чем дело и хитро улыбался. – Да так бегают, посмотри сама.

Выскочила бабушка во двор, действительно гуляют по двору ее куры без пуха и пера, как есть голые и петух вышагивает длинными ногами, только гребень краснеет. Поняла бабушка, что хмельного зерна наелись куры и уснули, а она их за дохлых приняла. Все лето обрастали куры пером. Долго дед подшучивал над бабушкой насчет «банного дна». И такое было.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

И так мы уже подросли. И все почти в одно время пошли в школу. Школы у нас конечно близко не было. Совсем недавно открыли начальную школу на танковом полигоне, в маленьком домике на четыре класса. Но нам малышам и туда ходить было очень далеко и тяжело, особенно зимой и весенне-осеннею распутицу. Но что делать, другого выбора не было, а учиться надо. Еще идет война, кончается 1944 год. Итак, я иду в 1-ый класс. Ни одежды ни учебников, ни тетрадей – ничего нет, да и магазинов тоже нет, где бы все это можно купить.

Дала матери приятельница три метра ситчика зеленого в горошек, вот из него и сшили мне школьную форму, замечательное платьице, до сих пор его помню. Юбочка в складочку, а на рукавах и воротничке беленькие манжеты. Из старой простыни сделала белый фартучек, а из бабушкиной черной сатиновой юбки черный фартук, замечательная получилась форма, мне очень она нравилась. Из остатков юбки сшили сумочку, портфелей, конечно нет, а к ручке сумки был привязан еще маленький мешочек в него помешался пузырек с чернилами, который мы делали из чернильного карандаша, чернильниц тоже не было. Но самое примечательное было это наши первые тетради. Это толстая серая оберточная бумага, она была не совсем ровная. Ее мать сначала нарезала, потом каждый лист утюгом разгладила и сшила. Таких тетрадей у меня было четыре, а у некоторых и таких не было и учительница просила для них поделиться у кого лишние. Эти тетради мы, вернее родители нам разлиновывали и на них мы начинали учиться писать наши первые буквы. И это была норма почти для всех, никого это не удивляло. Конечно, были на этом полигоне и дети военнослужащих, у которых рядом отцы военные, получают пойки и денежные содержания, их дети были сыты, одеты и обуты, но мы им как-то не завидовали, наоборот мы гордились, что наши отцы защищают Родину.

И так я иду в школу. С утра меня нарядили, вместо ленточек, которых не было, мать мне сделала банты из той же простыни, завязав мне два хвоста, уже из моих отросших после покраски белых волос. Самое прекрасное – это были мои новые черные ботинки, которые к тому же при ходьбе скрипели. Одели меня и я утром пошла по соседям объявлять, что я иду в школу. Все меня поздравляли, находили меня очень нарядной и красивой, наказывали быть умницей, слушаться учительницу и хорошо учиться. А я все слушала и переступала с ноги на ногу, чтобы им было слышно, как скрипят мои новые ботинки. С нами вместе в 1-ый класс повела своего мальчика и наша соседка тетя Маруся, мы вместе играли во дворе. У тети Маруси Левко было четыре сына, все погодки, Толик, так звали мальчика, самый младший. Отца у них убило в самом начале войны, жили они очень бедно и Толик все время донашивал за братьями старую одежду, далеко не по размеру. А где было взять новую, этой бедной женщине, одной с четырьмя малышами на руках?

Ничего нового конечно тетя Маруся справить для Толика не смогла. Одет он был в старенькую серую рубашку, да сатиновые шаровары на резиночки, да еще его перед школой подстригли на лысо.

Привели нас матери в класс. Нашу первую учительницу звали Мария Ивановна. Пожилая учительница была с нами очень ласкова и внимательна. Стала нас рассаживать по партам, меня посадила, такую красивую и нарядную рядом с Толей. Это так наши матери попросили учительницу, мол, ребятишкам так будет легче привыкать к школе. Я была очень недовольна. Столько красиво одетых мальчиков и вдруг меня с Толиком. Сижу. Учительница рассказывает нам о школе, об учебе. А я не слушаю, а все думаю, отчего я должна сидеть с Толиком?

Потом встала из-за парты и прошла к столу, где должна сидеть учительница и уселась там.

– Маша, отчего ты решила, что твое место здесь? Я тебя где посадила? – спросила меня Мария Ивановна.

– А я не хочу сидеть с Толиком. Буду тогда сидеть здесь одна.

– Но это мое место. А ты должна сидеть там, где я тебя посадила. Ты теперь школьница и надо слушаться меня. Потом ты такая умница, такая красивая, ты должна помогать своему школьному товарищу Толе. То, что меня при всем классе назвали умной и красивой убедило меня, и я вернулась за свою парту к Толе, только на перемене взяла мел и разделила парту пополам, чтобы он знал свое место. Толик очень обиделся, и все время скидывал с белой черты мою пышную зеленую юбочку.

Со школы мы шли вместе, я впереди, а он сзади. Толя был послушный мальчик, а ему мама наказала:

– Ты Толик, домой иди вместе с Машенькой, ты мальчик и должен ее защищать. Вдруг собака или еще что, гляди не бросай ее. И он шел, молча следом за мной, я тоже молчала. А идти нам около 3 км. до дома.

И только пройдя полдороги, мы стали разговаривать. Они были с Украины, смуглые и черные волосы и ему было любопытно, отчего это у меня такие белые волосы и он спросил:

– Маша, можно я потрогаю твои хвостики?

– А руки у тебя чистые, а то бабушка мне только вымыла волосы. Подходя к дому, мы уже окончательно помирились. Так мы пошли в 1-ый класс и десять лет сидели за одной партой, очень хорошо дружили, я провожала его в Армию. Из Толи получился замечательный человек. После Армии он поступил и закончил заочно институт, работал и учился, но судьбы наши разошлись. У каждого своя судьба. Зимой, когда все дороги заносило сугробами, нас в школу, как правило, сопровождала моя мать. Нас ходило четверо малышей. Мать шла на работу и вела нас. Она шла впереди и делала нам следы в снегу, а мы сзади лезли за ней, так надо было пройти с км. до большой дороги, где уже изредка ходили машины. Естественно никто снега тогда не убирал, а зимы в ту пору были очень снежные и холодные. А еще тяжелее было ходить до школы в распутицу осенью и весной, когда дожди и везде вода и грязь. Мы приходили из школы все всегда мокрые и грязные и конечно болели.

Врачей, разумеется, тоже не было, кроме санчасти на полигоне, где нас не принимали. Мы, оставшиеся несколько семей в бывшем городке, оказались ничьи, никому до нас не было дела. Выживайте, как хотите. Конечно, вход на полигон нам был разрешен детям, а взрослым только по пропускам. Полигон уже начал строится, вся территория его была огорожена забором. И там, где еще перед войной стоял густой лес, стал вырисовываться военный городок.

Я уже хожу во второй класс. Иногда, особенно осенью, я со школы шла к матери на работу в садик и ждала ее, чтобы вместе идти домой. И пока я ее ждала, делала свои уроки, сидя на летней веранде, ведь когда вернемся, будет уже темно, а делать уроки при «каптилки» плохо, да и керосин бабушка экономит, достать его сложно, да и денег нет. Мать работает только за хлебную карточку, которую получает на себя и меня и нам один раз в месяц давали буханку хлеба.

Один раз мать получив буханку хлеба, возвращалась вместе со мной с работы домой. Несли в дом жизнь и радость. Была поздняя осень, дожди, грязь. Идти уже оставалось с км, надо было перейти бывшее картофельное поле. Тропинка скользкая, моросит дождь, темень кругом. Мать идет по памяти, таща меня за руку. И все время за нами кто-то крадется, мы слышим его шлепающие по грязи шаги. Мать не выдержала, схватила какой-то кол и ужасным голосом закричала в темноту:

– Что тебе от нас с ребенком надо? Только подойди, только тронь! Руками, зубами буду драться. У меня дома дети с голода пухнут!

Я замерла в ужасе, двинуться не могу, а мать, чуть ли не волоком, потащила вперед по скользкой тропинке. Замерли сзади шаги, не стало больше их слышно. Отстал, может, стало стыдно, хотя в то время убивали и за кусок хлеба. Мы донесли свою буханку домой. Праздник. Бабушка заворачивала его в чистую тряпицу и отрезала нам понемногу каждый день. Чтобы сама ела, не видела, вряд ли она его ела.

И вот дожили – конец войны. Победа! Вокруг ликующий народ, а у нас страшное горе. Пришла похоронка на отца.

Итак, как говорит моя бабушка, я сиротка несчастная, безотцовщина. Нас порой тогда так называли.

Отец погиб 24 апреля 1945 года, не дожив до победы всего 15 дней. Что поделаешь, ни я одна, миллионы детей остались тогда без отцов.

Нам в тот день, в честь дня победы, выдали ребятишкам «подарок», – это по кусочку, толщиной примерно в 2 см. пеклеванного хлеба. Это не черный, но и не белый хлеб, а серый. Мы так давно не видели белого хлеба, да и черный редкость, то были очень рады подарку.

Я помню, несла его домой, боясь съесть по дороге, уж очень вкусно он пахнул. Я его спрятала на самое дно своей школьной сумочки, но не выдерживала и время от времени засовывала туда руку, чтобы потрогать хлебушек и отщипнуть крошечку, убеждал себя сама, что это совсем не будет заметно. Когда я дошла и стала торжественно вручать бабушке мой «победный подарок», от него остался круглячок не более моей маленькой ладошки.

Бабушка плача навзрыд, разрезала этот круглячок на три равные части, приговаривая:

– Спаси тебя Христос детка, а то сегодня Вам ни кусочка хлебушка нету, ты теперь кормилица наша.

А я, жевала свою краюшечку и мне впервые за мою маленькую жизнь, было очень горько, что я не выдержала и не донесла до дома весь хлеб, мне, было, жалко Женю и Митю, ведь это их долю я съела по дороге.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Время лечит и стирает с памяти все горькое и тяжелое. Конечно, всего этого не забыть, но острота горечи уже прошла. Постепенно уходили тяготы войны. Оставалось еще много лишений, нелегко было матери поднимать троих детей, быть вдовой в 27 лет. Молодая, ей так хотелось любви, ласки, хотя бы просто внимания, а на ее долю, как и многих тогда, достались одни заботы и тяготы военного времени.

И конечно у нее появились приятельницы, с которыми они иногда собирались. Были и ухажеры. Ведь сразу, по окончанию войны, в наш городок разместилась другая воинская часть, только наш уголок, где до войны был жилой комплекс, выгороженный, ничейный. Для семей военнослужащих был выстроен новый жилой район внутри городка.

Бабушка хмуро относилась к развлечениям матери, она переживала, что дочь может найти мне отчима, для ее любимой «сиротинушки». Мать очень возмущалась этим словом:

– Никакая она не сиротинушка, у нее есть мать и ты, которая заменит десять отцов. Чем она обижена? Все дети теперь так живут. А будешь вмешиваться в мою личную жизнь, уйду из дома, живи одна.

Бабушка замолкала, ну, как и вправду уйдет, что тогда делать.

Конечно, никогда бы не оставила мать бабушку, она хоть и ругала и была с нами строга, но все, же мать жалела нас и любила. Ей было просто тяжело, а молодость требовала свое.

Помню, был у нее знакомый, который очень за ней ухаживал, немного постарше ее. Он всегда что-то приносил мне сладкое, звали его дядя Костя, военный майор. Кончалась еще война, от отца никаких вестей и бабушка все время ее ругала:

– Что же ты Таня делаешь? Муж на фронте, а ты кавалера завела, вернется Илья, что скажешь?

– А ничего не скажу! Война! Да и вернется ли? Вон Евдокия уже получила похоронку на своего Василия.

– Будет тебе мужа заранее хоронить.

– А ты перестань вмешиваться, сама не маленькая, разберусь.

Часто бранились, хотя зла друг на друга не имели. Этот дядя Костя опять уехал на фронт, мать получила от него пару писем и все. Мать выкинула его из головы, мало ли было романов военного времени.

Только неожиданно в I946году в гости к нам приехал дядя Костя. Он был уже гражданский, приехал жениться на матери. Но оказалось, что он до войны был женат и у него двое детей и он подал на развод. Мать, как узнала о детях, сразу сказала.

– Мало война сирот понаделала, да еще я сделаю сиротами твоих ребятишек, – нет!

Сказала, как отрубила. Побыл немного у нас в гостях дядя Костя и уехал. Думаю, он любил мать, но она его вряд ли. Конечно, мать, оставшись одна, молодая, красивая, ей в любых условиях хотелось радости, внимания, а дома что ж одни тяжкие заботы, да нищета, поэтому она иногда уходила к подружке. Дружили они еще до военного времени вместе с отцом с местным лесником Акимом Щербаком и его женой Настей. Жил Аким крепко по тем временам, полный двор скотины, пчелы. С ними вместе жила и сестра Насти Маруся, старая дева, она была почти глухая, но помогала управляться сестре с хозяйством. Была у них дочь Акима от первого брака, немного отстающая в развитии, да еще растили они дочь умершей Настиной младшей сестры, в которой Настя души не чаяла. Своих детей у них не было. Дом был большой, места всем хватало и дела по хозяйству тоже, две коровы, поросята, куры, гуси, пчелы. Все это Аким имел до войны. Любил он свою жену очень, Настя же вышла за него, чтобы уехать из деревни, но это другая история. Война, Акима забрали на фронт, уходя, наказал жене:

– Береги детей и жди, я обязательно вернусь!

Конечно, все хозяйство без мужа Насти не потянуть, даже с сестрой, которая с ней жила, можно сказать, на правах батрачки. Зато не бедствовала, ну куда она пойдет, почти ничего не слышит, в возрасте неграмотная женщина? Всю осень 41 года они оставались в своем доме, ехать было некуда, решили, будь, что будет. Зато выжив, они сохранили дом, кое-какие запасы и корову, поэтому не страдали, как многие.

В войну через наш городок прошли многие воинские части, останавливаясь на какое-то время. А доме Щербака всегда квартировали командиры. Дом большой, хозяйка приветливая, пригожая. Гуляла Настя, как говорится, по черному, не скрываясь ни от кого. Все время у нее собирались компании; молодые, одинокие женщины, временных военных тоже хватало. А Настя при том же было женщина оборотистая, от мужа научилась. Ухажеры приносили закуски, фронтовые пайки, она потихоньку гнала самогон, были запасы меда и пир стоял горой. Естественно и в дом кое-что перепадало.

– Мне детей кормить надо, а остальное война спишет, отшучивалась Настя на замечания соседей, – да и вернуться ли наши мужья, кругом одни похоронки приходят.

Когда немец был почти у порога, они с сестрой сами вырыли у себя в огороде землянку и во время бомбежки там с детьми прятались. Но судьба их помиловала, дом остался цел и сами выжили.

Вот мать и похаживала иногда к старой подружке, а бабушка очень сердилась. Мать была веселая молодая женщина. Все знали ее, как самостоятельную и трудолюбивую и очень аккуратную. Растила дочь и содержала мать с двумя маленькими братьями.

Сразу, после войны, когда уже все знали, что муж ее погиб, ей было много предложений выйти замуж. В частности, только два моих учителя предлагали ей руку и сердце. Один учитель математики, он вернулся с фронта после ранения и преподавал у нас в школе, а жил неподалеку от нас со своей матерью, она была слепая. И он предлагал моей матери выйти за него замуж, но мать не согласилась.

– Нет, не пойду, мало мне своей матери, двух братьев, которых надо поднимать, да еще и за его матерью ухаживай!

А другой преподавал историю, он был немного хром, на фронте не был, так мать не пошла, как она сама говорит, из – за его фамилии. Его фамилия была Чеченя Серафим Адамыч.

– Что же мне быть Чеченей, нет, не хочу.

Я думаю, не пошла мать за них – не любила.

А еще помню, был скандал. Вернулся наш сосед с фронта после ранения в руку Рыжаков Василий, сын деда Егора. Устроился лесником-обходчиком. Хлебное место по тем временам. Очень он гулял от жены, вокруг одинокие женщины, жить всем негде, топить нечем, все к нему, он и пользовался моментом. Жена его тетя Наташа была тихая, неинтересная женщина, всю войну жила с дедом Егором и растила двоих детей: Зоя, ей к началу войны было уже 14 лет и Толя, ровесник нашему Жени. Дед Егор уважал сноху, она была хорошая мать, хозяйка и ругал непутевого сына. Так вот этот Василий стал подкатываться к матери. Жили мы рядом, они тоже по возвращению Василия с фронта, завели корову и мы, как и полагается соседям, помогали во время покоса друг другу: косить, сушить, убирать.

И однажды, заходила гроза, а у нас по всему двору сохло сено, надо было срочно его убрать, чтобы не намочил дождь. Мы дети и взрослые все убираем спешно сено и соседи нам помогают. Дядя Вася, как единственно сильный мужчина складывает сено в копну. Мать, раскрасневшаяся, как всегда командовала нашей работой, а Василий не выдержал, обнял ее и держит.

– Ну, соглашайся Таня, все брошу, детей, жену, дом. Уедим куда захочешь, на руках буду носить. Буду хорошим мужем, а что рука? Не волнуйся я и одной не промахнусь, сколько можно меня мучить?!

Мать вырвалась и граблями его со всего маху по спине. – Еще раз тронешь, по башке получишь, сказано нет! Совести у тебя нет. Сейчас пойду, кликну Наташу, детей бы постыдился!

Дядя Вася ругаясь, продолжал работать, как не в чем не бывало.

Со всеми женщинами в нашем «Шанхае», мать держалась немного высокомерно, кроме двух, мужья которых до войны служили здесь же с отцом и все трое погибли на фронте, остальные же жители, как и жители подсобного хозяйства, были чужие, беженцы. Одни появились сразу же после отступления немца от Москвы, другие после окончания войны. Кто они, откуда? Никто и не спрашивал. С ними мать как-то не поддерживал дружбы, а те, у кого были мужья, те липли к матери. А бабушку любили и все ей жаловались:

– Гордячка у тебя дочь Климовна, мужиков меняет без счета.

– На что бабушка строго пресекала подобные разговоры, за словом в карман не лезла:

– А Вы держите своих мужиков, если можете. А лучше Тани моей, что дочери, что матери для своего ребенка не сыскать во всей Москве, Вам бы только языками молоть, стыдно это и грех.

Строгая бабушка была, и ее побаивались соседки, она как бы общая бабушка была во время войны, за всеми нами малышами приглядывала. Матери, уходя на работу, знали, что Климовна, если что приглядит за ребенком, и покормит, что у самой найдется, потому ее и уважали, за справедливый нрав.

Появилась в нашем «Шанхае» семья Левиных: муж, жена и дочь, нашему Мите ровесница, на год моложе меня, поэтому мы играли вместе. Откуда они приехали не знаю, поселились в разбомбленном доме, одна половина обрушилась, а в другой жить можно по тем временам. Почему не взяли мужчину в ополчение в 41 году не известно, было ему 40 лет, деловой. Назначили его комендантом нашего городка. Ходил все в военной форме, без погон.

Отремонтировал он две комнаты, по тому времени, шикарно. Натаскал разной мебели из бывших кабинетов, хозяин-барин. Зажили не бедно, дочку звали Лида. Вообще детей у них было шестеро, Лида младшая, остальные все взрослые и все военные, воюют, служат

Две старшие дочери тоже замужем за военными. Иногда дети наезжали в гости, чем этот наш комендант очень гордился.

Мы эту Лиду не любили. Во-первых, она была одета всегда с иголочки, у нее есть отец, живут богато, а мы все «безотцовщина», нищета. Во-вторых, она младше нас, с ней не интересно, да к тому, же еще и ябеда. Мы ее гнали, а она жаловаться матери, отцу. Ее мать шла к нашим матерям защищать дочь:

– Что же Таня твоя Маша мою Лидочку обижает и всех против нее настраивает. Ты уж поучи ее.

Естественно, нам приходилось принимать ее в наши игры, против нашей воли. Ее мать очень следила за своей Лидой. Куда и с кем пошла? Мы же народ был самостоятельный, гуляли, где хотели, хозяева своего царства, Лида и просит нас:

– Маша, ты зайди за мной, а то мать меня не пустит одну кататься на лыжах.

– Ладно, зайду.

Собралась, лыжи в охапку и на горку. Надо же зайти за Лидкой, ведь обещала, хотя и не хочется. Все ребята уже на горке ждут.

– Да ну ее Маша, пошли, придет сама, вечно нам ее навяжут, пойдем, – кричат ожидавшие меня друзья.

– Я быстро, подождите!

Захожу к Лиде на терраску, а дверь в дом приоткрыто и слышно, как ее мать разговаривает с Лидой.

– Не пойдешь, нечего там делать на этой горке, еще ногу сломаешь, катайся около дома.

– Да, около дома, там, на горке все ребята. Сейчас за мной Маша зайдет, она обещала, ну можно я пойду мама?

– А от этой Маши Обрезчихиной вообще держись подальше, нашла с кого пример брать, одни оборванцы и безотцовщина. Такая же будет «шлюха», как и ее мать. Будет кабелей табун водить, как ее мать, только замуж никто не берет. У тебя есть с кого брать пример; мать, сестры…

Лидка ревет, а я, как гвоздями прибита к полу, тронуться с места не могу, ни в дом войти, ни выйти наружу:

– За что же меня так? Ребенку, которому нет и 8 лет, что я плохого сделала в своей маленькой жизни, что? И в чем вина моя, что мой отец погиб, а у Лидки не воевал? В чем вина моей матери?

Опомнившись, я молча ушла, не зайдя в дом, к ребятам. И я много лет помнила слово, в слово, сказанное этой теткой тогда в мои 8 лет и дала себе клятву. Что я буду самой хорошей, самой примерной, чтобы никто не посмел обо мне сказать так гадко. А к Лидке я несколько лет не заходила в дом, хотя во дворе и играли вместе.

Я сдержала свою клятву, из всех подросших девочек, я была самая примерная и их матери всегда ставили меня им в пример, в том числе и Лидкина мать. Все очень рано начали гулять с парнями. Ходить на танцы в солдатский клуб, и самая «ходовик», как ее называла моя бабушка, была Лида Левина. Я никогда не водила компании с этой публикой, иногда мы ходили на танцы для семей военнослужащих, уже учась в 10 классе, но ходили туда со сверстниками, с которыми вместе учились. И на эти вечера, как правило, всегда приходила моя бабушка со своими подружками, и наблюдали за нами молодежью, а потом, придя домой, подробно всех разбирали; кто как одет, кто с кем танцевал, это было для старушек развлечение.

И уже мать Лиды, когда та собиралась на очередную «гулянку» спрашивала:

– С кем идешь?

– С Машей!

– Ладно, С Машей можно, она девушка серьезная, иди. Конечно, никуда я с ней не ходила, это она успокаивала свою мать, чтоб та не ругала ее. Правда в школе Лида училась очень хорошо, она училась вместе с нашим Митей. И, будучи в младших классах, как отличница, была прикреплена к нему, как «буксир», чтобы помочь «непоседливому» мальчику. И всегда носила записки от учителей бабушке, о плохом Митином поведении или неуспеваемости. Естественно Митя не раз поколачивал ее за это. А где-то в 8-го класса, Лида была уже серьезно увлечена Митей, который к тому времени превратился в статного интересного парня. И Лида неоднократно плакалась мне о своих чувствах к нему. Но Мите Лида не нравилась совершенно и мы, если хотели его чем-то позлить, говорили:

– Вон идет твоя невеста! – Митя очень злился на этот счет.

Потом они переехали в Тамбов, там жила их старшая дочь. Я мало знаю о дальнейшей судьбе Лиды, знаю, что Лида закончила юридический, став адвокатом, замуж так и не выходила. Эта семья осталась в моей памяти из-за горьких слов, нечаянно услышанных мною. Что еще любопытного происходило во время моей детско-юношеской жизни в нашем «Шанхае»?

Я уже вспоминала, что после войны народ, поселившейся у нас был в основном пришлый. На площади, где располагались наши довоенные дома, уцелели после бомбежки только два. И один из них был заселен семьями военных и держались они от нас особняком. И среди них выделялась одна бездетная семья: майор, лет 35, как нам казалось, старый и плешивый и его красавица жена. Высокая, стройная, совершенно белые крашеные волосы, всегда очень красиво уложенные. Носила она невероятно красивые шляпки, вся обувь на высоких каблуках, даже зимние валенки. И это, когда вокруг все в старой, заплатанной, порой и не по размеру обуви. Всегда ярко накрашенная. Работала она в части с мужем, машинисткой. Звали ее Эмма. Мы всегда любовались ею, как картинкой. Муж ходил за ней, как за ребенком. Не позволял ей ничего делать, все сам даже белье сам стирал, вызывал всеобщее недоумение.

Это конечно не могло не вызывать пересудов наших женщин на ее счет. Не любил ее никто. Многие, как и моя мать, вообще не замечали ее, даже не здоровались.

Но такое отношение соседей, похоже, мало волновало Эмму. Она проходила мимо с высоко поднятой головой. Жили они с нами где-то около двух лет.

Неожиданно в наш «Шанхай» приехал «черный ворон». Эмму вывели двое в штатском и усадили в машину. Больше мы ее не видели. Спустя некоторое время исчез и сам майор.

Оказалось, что Эмма была заслана еще до войны немцами, с целью выйти замуж за офицера штаба и собирать сведения о наших войсках. Всю войну она была вместе с мужем на разных фронтах и только после войны ее разоблачили. Что стало с мужем не знаю, но думаю мало что хорошего.

Была и еще одна причина отказа матери от местных предложений выйти замуж. Познакомилась она на одной из вечеринок у Насти с молодым лейтенантом, боевой, вся грудь в орденах, всю войну прошел от начала до конца. Веселый гармонист, плясун влюбился в нее. Иногда он появлялся и у нас, но бабушка дальше порога его не пускала.

– Тебе чего касатик здесь надо? Нет для тебя здесь подружек, нет. Живет здесь вдова с детьми. Что тебе девок молодых мало? Выбирай любую! Таня на работе, ей работать надо, ребятишек кормить.

– Ну что ты мать такая сердитая. Я же пришел, может помочь что надо?

– Не надо нам от тебя никакой помощи и помощников, сами управимся.

Михаил обиженный уходил.

Ухаживал за матерью целый год. Решила она идти за него замуж. Он был малограмотный, только 6 классов, а звание офицерское получил за геройство на фронте. Был дважды ранен. Теперь же по окончанию войны предложили или идти дальше учиться в училище, либо уходить на гражданку.

Михаил предлагает матери выйти за него замуж.

– Стар я Таня садиться за парту вместе с подростками, давай поженимся, я останусь здесь. Пойду работать, дочку твою вырастим, матери, конечно, помогать будем ребят поднять. Не бойся, не обижу детей. Я сам сиротой вырос, знаю, что это такое.

Родом он был с Урала. Согласилась мать, вышла за него, сразу повеселела, теперь рядом помощник, заступник.

Только бабушка горюет. Нет, не взлюбила она пришлого нового мужа дочери, сильно не возлюбила.

– Променяла ребенка на чужого мужика. Разве он может быть такой отцом Мани? Бедная моя сиротка, никому ты не нужна, кроме старой бабки!

– Запричитала, опять сиротка! Да она уже в школе учится, а ты все причитаешь. Уйдем мы от тебя, будем отдельно жить.

– Уходите! Только внучку я Вам не отдам! Со мной будет жить. Кому она там будет нужна? Никому! Так и знайте.

– Как это ты не отдашь, моя дочь.

Недалеко стоял старенький разрушенный домик, никто там не жил. Михаил с матерью подремонтировали его и переехали в него и меня тоже забрали. Бабушка с матерью не разговаривали. Бабушка к этому времени устроилась работать в воинскую часть в столовую мыть посуду. Сразу все вздохнули, нет, нет да принесет она в баночке что-либо съестного из столовой. Все в столовой знали, что у бабушки трое маленьких детей, ну и собирали остатки со столов. Хотя было очень строго, даже обыскивали работников перед уходом домой, чтоб не воровали, все голодали, 47 год был самый трудный после войны.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Пожив некоторое время самостоятельно своей семьей, мать с Михаилом решили съездить в гости на его Родину, на Урал. Бабушка была категорически против, время тяжелое, в стране разруха, голод.

– Что вы там забыли? Ведь нет там у него родителей, они давно умерли.

– Но там у него родственники, тетка, которая его растила, двоюродные сестры, ему хочется их навестить.

– Ему хочется! Ни с кем не считается, разве это человек?! Бросаете здесь мать с детьми в такое время!

Конечно, мать уехала. Меня оставила с бабушкой.

Остались мы трое ребятишек и бабушка. Мы с Женей уже ходим в школу, он в 5 класс, я во 2 класс. Женя ходит далеко, за 5 км. т.к. на полигоне только начальная школа до 4-х классов, он ходит на село, там семилетка. Молодожены помогли бабушке посадить огород и уехали.

Лето мы потихоньку управлялись, помогая бабушке по дому. Она ходила на работу. От матери никаких вестей, неизвестно когда вернется.

Случилось несчастье, заболела бабушка, сначала было воспаление легких, простудилась. А после осложнения у нее отнялись ноги. Совсем не встает она с кровати. Остались мы трое за хозяев в доме. А уже осень, пора в школу. А что мы дети можем? Ни помыть, ни сготовить, ни постирать!

А самое главное это огород, необходимо выкопать картошку, иначе мы все помрем с голоду. Бабушка больше не работает, ее уволили, она же не ходит.

Не пошли мы с Женей в школу, стали сами копать картошку. Женя копает, а мы с Митей собираем в ведерко, потом тащим его в дом. Если на улице дождь, то рассыпаем картошку по полу чтобы высохла. Бабушка с кровати командует нами, следит, чтобы мокрую в подпол не засыпали. Долго копали, потихоньку справились. Потом убирали овощи с огородца: капусту, морковь, свеклу. По указанию бабушки мы втроем затащили со двора огромную бочку и поставили ее около входной двери и бабушка, сидя на постели вместе с Женей резали капусту и солили, а мы с Митей таскали ее в бочку. Она плачет и молится Богу? Спасибо тебе Господи помог, справится ребятишкам, убрали картошку, да капусту, не дай погибнуть сиротам. Так втроем и копошились около бабушкиной постели Женя топил печку и варил еду. Бабушка сама чистила картошку, нам не доверяла что много срежем. А очистки нужно было тоже сварить дня кур, смешав потом с рубленой травой или сеном. Потом она заставляла нас собирать грибы около домов, кругом же был лес.

– Собирайте все, что стоит на одной ноге и несите ко мне, а я выберу что годное, а что нет. Собирали все подряд и мухоморы и поганки, но бабушка, конечно, хорошо разбиралась в грибах, переберет, заставит чисто вымыть, поставить их варить. После варки еще не раз вымыть и только потом посолит, и мы высыпали их в бочечку под пресс. Так за осень и насолили полную и опустили бочечку в подвал, где овощи. Да еще и насушили полный мешочек, он у нас стоял на боровку печки, зимой мы варили с ними суп.

Пять месяцев не ходила бабушка. Все пять месяцев мы одни командовали домом под ее управлением. Самое тяжелое было, это стирать наши одежонки. Женя это не умел. Мыла нет, надо делать щелок, а это не просто для мальчика. Ходили мы все грязные, рваные. Одежонка, что была, порвалась. Да и та мала, стала, новой взять не откуда, а мать все не едет и никаких от нее известей. От голода и от грязи мы все завшивели, сидим, как зверята дома, в школу не ходим. На дворе поздняя осень, грязь, холод.

Стала бабушка чуть приступать на ноги, по комнате с палочкой едва передвигается.

Взялась за нас, был у нее кусочек деггярного мыла в запасе, вначале нас намазала всех керосином, натопила печку, всю нашу одежонку на мороз, а нас вымыла потом с этим мылом. До сих пор помню этот запах, керосина и дегтярного мыла. Но всю нечисть с нас вывела, потихоньку привела нас в порядок.

Где-то после зимних каникул заставила нас с Женей ходить в школу. А мы столько пропустили, было очень тяжело догонять своих одноклассников. Женя учился очень хорошо, он был способный и быстро догнал, а потом он был постарше, поумнее, нет, нет да занимался дома сам. А я была даже рада что не надо ходить по грязи, в осеншою распутицу в школу, очень отстала. Но ничего моя учительница Мария Ивановна понимала нашу обстановку и нередко оставляла меня после уроков, чтобы помочь догнать мне класс. Она обязала моего соседа по парте Толю ходить ко мне домой и помогать делать домашнее задание. И Толя ходил, хотя мы больше игрались, чем занимались, особенно если бабушки дома не было. Так прошла зима, с большим трудом я закончила второй класс.

Весной, вся наша малосильная команда принялась сажать огород. Ноги у бабушки болели, и копать огород она не могла. Мы все вместе с трудом вскопали огородец под грядки и посадили овощи. А вот под картошку сил у нас не хватало и бабушка решила:

– Будь, что будет, давайте сажать в не копаную землю, пока трава еще не взялась расти.

И мы стали сажать, делали ямки и кидали в нее картошку и засыпали. Так посадили весь огород. Ничего взошла, только все лето пришлось нам полоть огород от травы.

Еще была одна у нас тяжелая работа. Кончились у нас запасы дров, нечем топить печку. Замерзнем, да и готовить еду надо, а дров взять негде. И решила бабушка эту проблему так, как говорится: – Голь на выдумки хитра!

Жили мы на окраине, кругом кусты и деревья. И вот с утра все идем в кусты, бабушка рубит все подряд, а мы малыши тащим их к дому. Натаскаем, потом бабушка рубит их, какие покрупнее на дрова. А мелкие сучья и хворост рубит и вяжет в пучки, а мы все складываем в поленницы. Пусть за лето сохнет. Много таких поленец наложили вокруг дома. Так всю зиму и топились, бабушка в печь положит две-три полена, а потом пучки, они сухие вспыхивают, трещат, а нам весело, музыка. Сидим вокруг горящей печки. А бабушка рассказывает нам всякие сказки, пока глаза закрываться не станут.

А наши маленькие ладошки все в занозах, вечерами бабушка вынимает их нам, мы плачем, больно.

Почти два года не было матери, наконец, объявились. Проблемы были с молодым мужем. Не очень хотел он возвращаться назад, да и с поездами тоже было тогда не просто, они почти не ходили.

По возвращению бабушка долго не разговаривала с матерью. Обидно и горько ей было услышать от нее первые слова матери:

– Что же это ты девку мою так запустила, на кого же она похожа? Худая, драная!

– А не хочешь узнать доченька, как мы вообще выживали эти трудные два года, Что стоило твоей матери, чтобы сохранить детям жизни?

Вообще поскандалили. Меня забрали с собой, бабушка осталась со своими детьми. Работать ее после болезни уже не брали в столовую. Как дальше жить, никаких доходов, только огород, да три курицы. Конечно, мать с отчимом делились теми крохами, что зарабатывали. Михаил пошел работать на полигон в цех, заряжать аккамулятоы для вновь отремонтированных танков.

Решили на семейном совете завести корову. Конечно, денег на ее покупку не было, а купили маленькую телочку у подруги матери Насти Щербака, да и то, отдав только небольшую часть, а оставшиеся деньги мать ходила к ней отрабатывать на покос. Себе тоже заготовили на зиму для своей телочки сено. Сарая теплого у нас не было, и решили держать зиму телочку дома. Отгородил ей отчим закуток в кухоньке и бабушка каждый день у нее убирала. Нам очень нравилось играть с нашей Зорькой, пока она была маленькая. Весной она подросла и ей сделали сарайчик и перевели туда, она привыкла к нам и везде за нами ходила. Мы научили ее бодаться. Пока маленькая было интересна. А вот наша Зорька выросла и чуть что не по ней, пускала в ход рога. Бабушка очень любила свою коровку, ухаживала за ней, как за ребенком. И молоко корова отдавала только бабушке, мать пробовала ее доить, бесполезно. Рада бабушка безмерно, -

– Славу Богу, дети теперь с молочком!

Она поила нас парным молоком, а часть старалась продать в городке семьям военнослужащим. Так у нее появились небольшие деньги, теперь можно купить хлебушка и немного жира, чтобы заправлять пустой суп. Я помню все тогда готовилось на этом жире, назывался он «маргусалин», говорили, что делали его из нефти, я не уверена, то это так. По вкусу он напоминал топленое свиное сало, другого ничего не было, про мясо и сливочное масло уже давно все позабыли их вкус.

Но теперь появилось молочко и это было счастье, хотя его было немного, надо, же выкроить и для продажи.

Однажды бабушка пасла вечером свою Зорьку около дома. Днем было жарко и Зорька стояла в сарае, поэтому ее и выгнала бабушка попасти вечером. Я конечно с бабушкой, я по-прежнему пропадала у нее, жили – то почти рядом.

Зачем-то бабушке понадобилось сходить домой, она мне и говорит:

– Ты попаси ее Маня, я сейчас вернусь, только не пускай ее домой, пусть травки поест.

Ушла бабушка, а чтоб мне не было скучно дала мне кусочек черного хлеба с селедкой. Я сторожу Зорьку, а уже холодновато и бабушка надела на меня мамин старый цыгейковый полушубок и подвязала его шарфом, полушубок мне почти до пят.

Мне скучно без бабушки, есть не хочу этот бутерброд с ржавой селедкой. Зорька ходит рядом, и я решила ее угостить моим бутербродом, этим лакомством. Толи ей не понравился мой бутерброд, толи мой вид, только вдруг подхватила она меня на рога и понеслась по лугу. Я ору благим матом, а она еще пуще взбрыкивает. Выскочила из дома бабушка с палкой на Зорьку, та швырнула меня на землю и вновь нацеливает на меня рога. Но тут уж бабушка не дала меня в обиду, угнала ее домой. А я, насмерть перепуганная, почти не пострадала. Только на животе была глубокая царапина. Спас меня мамин полушубок, он толстенный, его Зорька рогами не пропорола. да и зацепила она меня за шарф, я и повисла на рогах. А когда сбросила, опять же полушубок смягчил падение. И после этого случая стала мать уговаривать бабушку сдать Зорьку на мясо и купить другую корову. Ну, хорошо, на этот раз все обошлось, а если она еще кого до смерти забодает? Как с этим жить? Бабушка плачет, жалко любимицу, но пришлось согласиться с матерью и сдать ее, вернее ее просто обменяли в заготконторе на другую. Бабушка тут же переименовала ее в Зорьку. Эта коровка была спокойная, тихая, даже я пробовала ее доить. Стала основной нашей кормилицей для бабушки с детьми.

Мать с отчимом, отделившись, вскоре переехали жить в подсобное хозяйство от танкового полигона. Оно находилось неподалеку от бабушки, у речки. Там Михаил получил работу, заведовал конюшней с лошадьми. Он любил и разбирался в лошадях. Дали нам комнатку в бараке, где жили одни работники этого хозяйства. Барак был большой, длинный по торцам два выхода с крыльцом, а между ними длинный коридор, куда выходили все двери из девятиметровых комнаток. Вот такую комнатку дали и нам. Вся мебель две кровати и столик, чтобы было где поесть. У двери маленькая печка, которая топилась с коридора, как и у всех. Жили все хоть и очень бедно, но дружно. Почему многие с радостью пошли работать в это подсобное хозяйство; во-первых, дали жилье бесплатно, во-вторых для всех работников трактор пахал огород под картошку, потом каждому отмерялась полоска, пожалуйста, сажай и ухаживай. В-третьих, всем были построены рядом с бараком сарайчики и разрешалось заводить скотину, можно было почти бесплатно взять на свиноферме хозяйства взять своим работникам маленького поросенка, что тогда было не достать на стороне, даже имея деньги людям приходилось ездить за маленькими поросятами, кто хотел иметь скотину, или в Москву на рынок, или в Можайск. А электричек, как сейчас тогда не было, поезда, проходящие и то редко ходили. Поэтому все были рады устроиться в подсобное хозяйство на полигон работать, часть помогала своим работникам начать жить на новом месте. А домик, куда от бабушки ушли жить мать с отчимом совсем развалился и мы боялись, что он в одночасье может рухнуть. Вот и решили устроиться Михаилу в подсобное. Это было недалеко от бабушки, у речки Тросна, весь ее высокий берег был занят под парники и рядом огромное поле под овощи. Благо река рядом, не было проблемы с поливом.

Люди были благодарны, ведь работать было негде. А здесь, рядом с домом. Часть оказывает посильную помощь, а потом, работая на скотном дворе, можно было и немного брать кормов и для себя. Начальство смотрело на это сквозь пальцы, понимая бедственное положение людей. Ведь ничего нельзя было купить, не было даже магазинов, один был продуктовый только в самом городке. Мать по – прежнему работала в детском садике.

Михаила, отчима, я естественно, не называла никак, да и мать до сих пор не могла назвать «мама», а мамой по-прежнему иногда называла бабушку. Я понимала, что это плохо, но никак не могла отвыкнуть, тем более, что, ни мать и бабушка не стремились мне помочь. Они обе не обращали на это никакого внимания.

Случилось неприятность, пропала у отчима из его табуна лошадь, долго искали ее по всем лесам, бесполезно, как в воду канула. Михаила уже уволили и собирались судить.

А лошадь неожиданно нашлась почти рядом с конюшней. Она провалилась в старую военных времен землянку полную воды и там утонула. Судебное дело прекратили, и устроился он обратно на полигон в аккумуляторный цех. На его место пришел новый заведующий, деловой и знающий, что ему надо от жизни. Прежде всего, он занялся устройством своего жилья.

По-над речкой когда-то стояли два длинных барака. Кто их строил и для кого не знаю, они оба были очень старые. Местные жители, а их, было, немного вспоминали, что перед войной эта территория была под военными, и здесь проходили учебные занятия военных. В бараках были учебные классы, рядом было небольшое стрельбище. Что было здесь раньше никто не знает. Но к реке шла хорошая дорога от самой станции, и был отличный деревянный мост через реку и дорога уходила дальше через лес до большой деревни Дюдьково, которое еще при Екатерине 2, было вотчиной князя Дюдькова.

Так вот второй старый барак был пустой, он был в аварийном состоянии и его собирались сносить. Так этот новый заведующий быстро нашел ему применение. Под его распоряжение были присланы пленные немцы для восстановительных работ в хозяйстве. Они пахали сеяли, заготавливали корма для скотины. И заведующий использовал их для работы в собственных интересах. Они помогали ему из развалившегося барака собрать ему дом и довольно хороший. Все вокруг возмущались его действиями, но все почему-то сходило ему с рук.

В оставшуюся часть барака, в небольших два покосившихся закуточка, вселилась семья беженцев с Кавказа, мать с дочерью, арабки по национальности и исповедовали ислам, что почему – то всех вокруг возмущало. Они сами слепили там печку и стали жить. Матери было около 75 лет, а дочери лет 35. На что они жили неизвестно, только дочь, ее звали Мотя, долго никуда не брали на работу. Они были очень смуглые, плохо разговаривали по-русски, особенно бабка, ходили во всем черном, прикрывая платком даже лицо.

Их сразу все почему-то невзлюбили и боялись. Называли не иначе как «черные», а старую бабку прозвали «колдунья» и старались обойти их стороной. Спустя некоторое время Мотю все же взяли работать в подсобное на парники.

А мать жалела их и нередко заставляла меня отнести «черным» молочка, яичек, картошки. Я с ужасом входила в их полуразвалившиеся хоромы. Боясь, что старая бабка меня заколдует.

Но они были просто несчастные люди, выброшенные войной из родных мест, оставшиеся без крова и средств для существования. Они долго там жили, принимая как должное косые взгляды окружающих их чужих людей. Когда всех выселяли из барака. Полигон и им предоставил комнатку на полигоне. Потом Мотя вьшла, замуж за русского парня и у нее росло трое ребятишек, бабушка умерла. И эта тетя Мотя все время дружила с матерью, помня ее доброе отношение к ним в трудное время.

Пленные немцы, присланные на помощь подсобного хозяйства, тоже голодали, как и мы и нередко катали нас на лошадях за кусочек хлеба и конечно нам за это попадало от родителей. Работы в подсобном было много, ведь этим кормились люди всего полигона. А сам полигон работал день и ночь. Туда свозили подбитую технику со всей области, от станции была специально сделана ж.д. ветка, она и теперь существует, правда для других целей.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Возле подсобного хозяйства, что расположилось у реки Трасна, проходила железная дорога. Поезда по этой ветке ходили очень редко. Она была срочно проложена от ст. Кубинка перед самой войной. Ходили по ней исключительно товарные поезда. Берег, где расположилось наше хозяйство, был довольно высокий, чтобы вывести мост через речку не очень высокий. Железнодорожное полотно шло по нашему поселению, как бы в туннеле, нам поездов не было видно, а выскакивал поезд только у самой речки на мост. И по другую сторону ж.д. отрезалось несколько домиков и жителям этих домов стало очень сложно переходить к нам, уж очень был крутой подъем и спуск через ж.д. Конечно можно было обойти кругом, но для этого надо спуститься к реке, там перейти через невысокую насыпь и вновь подняться в поселок, а это далековато, а бездорожье, особенно в распутицу, зимой было очень не удобно, люди и мучились. Когда спешно строили ветку, никто не подумал о жителях, каково им будет.

И у самого почти обрыва стоял маленький старый домик. Там жила одинокая женщина с дочкой Валей, мне ровесницей тетя Даша, совершенно безликая, вечно укутанная в старье, как старушка, хотя ей было всего 30 лет. Муж с начала войны на фронте и никаких вестей, пропал без вести. А значит она даже на ребенка не получала никакой пенсии. Работала она на конюшне, убирала за лошадьми. Шли 1946-47 годы, самые тяжелые, в это время и пригнали к нам пленных немцев. И тетя Даша сошлась с одним из них, ему даже разрешили жить у нее на подворье, маленьком, покосившемся домике появился хозяин.

Этим своим поступком, она восстановила против себя все население поселка, ее даже не ненавидели, ее просто презирали. Ей в лицо и вслед откровенно говорили «шлюха», «фашистская подстилка». А она, опустив голову, молча, проходила мимо, но продолжала жить с пленным Фрицем, которого все тоже звали не иначе, как «фашист.»

Да людей и понять было можно, жители, в основном вдовы с детьми. Ведь только-только этот Фриц стрелял на фронте в моего, другого третьего отца, мужа, брата, сына, а может и в отца этой маленькой робкой Вали, а Даша взяла его в сожители к себе в дом. Трудно! Да, очень! Но ведь другим тоже нелегко. А тем, у которых осталось по двое – четверо детишек им как?

Это конечно был вызов всем вдовам и сиротам. Оскорбление памяти погибших на фронте. Тетя Даша была в поселке изгой. И ее дочь Валя невольно тоже стала изгой. Она играла только около своего дома одна. Мы ее просто не замечали.

Родилась у тети Даши дочь от этого немца, назвали ее Эммой. Но ее все почему-то звали Миля. Так они и жили, изолированные от людей года.

Неожиданно вернулся муж тетя Даши дядя Ваня. Он был все это время в плену в Германии.

Вернулся он инвалид, об одной ноге, другая была деревяшка.

Это был добрейшей души человек. Все поселение замерло, что-то будет теперь??

А ничего не было. Дядя Ваня простил свою жену. Немца выпроводил восвояси, никакого скандала не было. А, наоборот, перед всеми стал защищать свою Дашу:

– Ну что тут худого? Она ведь считала меня погибшим. Она робкая, тихая, ей одной никак не выжить. Молодая. А мужиков нет, кому она нужна? А что немец, военнопленный, ведь тоже человек, солдат, не по своей воле пошел к нам воевать, что же его тоже винить. Я сам был 4 года в плену и к нам по разному относились местные немцы, одни ругали, другие жалели. Что ж оно и понятно. Даша не виновата, всему виной воина. Спасибо, дочь сохранила, да сама выжила, за что же ее ругать. А что ребеночек родился, это ничего он-то здесь вообще ни причем.

И дядя Ваня удочерил Милю, никогда ни словом, ни делом не попрекнул в измене жену. Сколько его помню все он чоботарил; шил, подшивал обувь, он и в плену этим занимался. А тетя Даша, понятая и одобренная мужем, расправила плечи, стала смелее смотреть людям в глаза, все с удивление увидели в ней совсем еще молодую женщину.

Постепенно боль и горечь утраты погибших у людей утихла, и острота ненависти и возмущения поведением ее тоже стала забываться. Они мирно жили с мужем, растили двух дочерей. Валя, закончив школу кончила курсы машинописи и работала машинисткой в соседней воинской части, там и замуж вышла за прапорщика, получили там квартиру, растит двух детишек.

А Миля (Эмма), белобрысая, копия Фрица, заканчивала школу, познакомилась с солдатом, который служил в прожекторной срочную службу, парень был с Прибалтики и они с Милей были очень похожи.

Тетя Даша была против этой дружбы, отец же, наоборот, защищал их. Миля забеременела, скандал, девочка, еще в школе учится и вдруг такое? Мать настаивает на аборте, а Миля ни в какую, буду рожать. А тут еще парень демобилизовался и уехал в свою Прибалтику. Переполох, брошенная девочка вот-вот должна родить.

И неожиданная новость, приехал отслуживший парень со своими родителями за Милей. Он очень ее любит. Справили свадьбу и Миля уехала с мужем к нему в Прибалтику. Живут они в своем небольшом хуторе под Юрмалой, свое фермерское хозяйство. Спустя некоторое время умер дядя Ваня, война, плен – здоровья не прибавляет. Тетя Даша осталась одна. И я узнаю, что приезжала Эмма со своими сыновьями и забрала мать к себе в Прибалтику. А старшая, Валя и теперь живет в Кубинке, у нее отличная семья. Вот такая судьба семьи.

Неожиданно заболели в хозяйстве лошади какой-то заразной болезнью и стали дохнуть и было решение анулировать все поголовье. Лошадей забили, свезли в лес, залив хлоркой закопали, чтобы звери не растаскали. Правда закопали не слишком глубоко, была зима.

В ту пору было очень много по лесам волков и нередко они стаями выходили прямо к домам. Люди, изголодавшиеся, столько лет не видевшие мяса, стали пробираться к этим ямам, откапывать забитых лошадей и уносить лошадиное мясо домой.

Вымачивали его в марганцовке, отваривали в нескольких водах и ели.

Михаил с матерью тоже ходили за этим мясом. Помню первый раз, принесли; мать отварила и дала собаке, та ничего съела и просит еще. Потом стали и мы понемногу сами есть. Естественно принесли и бабушке, она тоже готовила его и давала детям, только сама в рот не брала. И. не потому что это мясо было заразно, а потому что бабушка считала, то грех великий есть лошадиное мясо, лошадь, как и человек, создана для работы, а не для питания.

Я живу то у матери, то у бабушки. Отчим сильно выпивал, особенно в день получки и аванса. Пьяный буянил и лез драться к матери, бабушка возмущалась, переживая за меня.

– Живи сама со своим алкоголиком как хочешь, а ребенка, зачем калечить? Что девочка у Вас видит? Мат, перемат, да драки?

Забираю Маню к себе, не дам сироту обижать! Мать ругаясь, не отпускает меня.

– Ничего с ней не станет, большая уже, должна понимать, пусть дома мне помогает; огород, скотина, мы целый день на работе, подумаешь, выпьет Миша иногда, все пьют.

А я уже большая, заканчиваю 4-ый класс. На полигоне только начальная школа и в класс нас переводом направляют учиться на село, там семилетка. В то время было обязательное образование семилетнее. А на самой станции есть еще одна школа десятитилетка, но туда нас не берут, это только для детей железнодорожников. Женя наш на селе заканчивает 7-ой класс.

Меня, опять же по настоянию бабушки, решили отдать в железнодорожную школу, она считалась очень хорошей. Мать пошла с моими документами и ей, конечно, отказали, нет мест. Бабушка, узнав, что несколько ребят с полигона взяли в эту школу, взяв меня, пошла к самому директору. До сих пор помню, как она, не обращая ни на кого внимания, таща меня за руку, прошла прямо в кабинет к директору и прямо с порога начала свою возмущенную речь, забыв даже поздороваться:

– Вот полюбуйся, сирота, отец погиб, у меня их трое, а места ей в Вашей школе не нашлось! Детям, у которых богатые отцы живы и здоровы, есть, а ей нет! Твои тоже, наверное, здесь учатся? Конечно, за нее заступиться некому, вот только старая больная бабка. Отец – то ее в земле лежит, а ты вот тут командуешь, над ребенком измываешься!!

Директором школы был инвалид войны, об одной ноге, Александр Петрович Новиков, замечательный преподаватель истории и хороший человек. Он, молча, встал с костылем и подошел к нам, поздоровался и усадил бабушку на стул, попросил учителей, что были у него в кабинете выйти. Он не возмутился гневной речью бабушки, а спокойно стал расспрашивать ее о нашей семье, как живем, где, а меня отправил погулять на улицу.

О чем они дальше беседовали, не знаю, бабушка на этот счет не распространялась, только вышла из школы сияющая:

– Ну, вот взяли тебя сюда учиться! Доброе дело всегда победит. Не горюй касатка, пока жива твоя бабка, не дам никому тебя в обиду!

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

И так я пошла в 5-ый класс учиться на станцию. Ходить было далеко, около 5-ти км, так же как и на село. Особенно плохо осенью и зимой, в распутицу бывало, что и пройти было нельзя, и мы все сидели дома. Мне, откровенно говоря совсем не нравилось, что мне одной надо было учиться в железнодорожной школе, когда весь класс перешел на село и мой сосед по парте и двору Толя тоже. Но мы по-прежнему вместе шли в школу до минского моста, а там я одна шла на станцшо, а ребята на село. Сапог резиновых тогда было не достать, вечно все простуживались, шлепая по воде и грязи в наших опорках.

Перебравшись в подсобное хозяйство, мы как бы вновь все ребятишки оказались рядом, соседями, как и жили в нашем разрушенном городке, вместе учились, росли. Теперь у нас у каждого были обязанности по дому: накормить скотину, убрать дом, натаскать воды и полить огород, полоть и окучивать картошку, заготавливать дрова. В этом не простом деле заготовка дров для нас, подростков 9-10 лет, была особая статья. Конечно, доставали, кто, где мог дрова на зиму, но мы ребятишки должны были помогать родителям, как могли. Придя со школы, брали веревки и шли за речку собирать сухие сучья и валежник и несли домой, отдыхая через каждые 50 метров, путь был не близкий. Этим топились летом, ведь готовить надо было на чем-то, а хорошие дрова берегли к зиме, она ведь долгая и холодная. Вообще летом весь барак практически жил на дворе. Чуть поодаль от барака шел неглубокий овражек. Так вдоль него у каждой семьи были сложены маленькие летние печки, на них все и готовили нашими дровами. Здесь же вечерами все и ужинали, беседовали, взрослые отдыхали от трудового дня, дети играли, по комнатам расходились только спать ложиться. Что там делать в 9-ти метрах, ни радио, ни телевизоров не было. А по выходным, всем калганом взрослые и дети, за длинным столом перед бараком, играли в лото, ставка одна копейка.

Нам ребятишкам, особенно это нравилось, было весело. Если кто – то из детей баловался, ругала любая мать и это было нормой, все вместе старались воспитывать детей. И мы слушались, тоже принимая это за норму. Горе и радость у людей была одна, помочь друг другу выжить в то тяжелое время. Если у кого-то из детей родители по каким-либо причинам задерживались на работе, они были спокойны, соседи накормят и уложат детей спать. Это тоже была не обсуждаемая норма.

Лидером нашей малосильной команды был Коля. Они жили тоже в бараке, мать с двумя мальчиками. Коля был удивительный мальчик, добрый, умный и очень любознательный. Его интересовало все, нам тогда казалось то Коля все умеет и знает, со всеми вопросами мы ребятишки шли к Коле. А старше он меня был всего на один год. Вечно он чтото конструировал, изобретал, чинил. В 10 лет он сам сделал приемник, когда у нас и электричества еще не было и он работал. Никогда никого не обижал. У каждого из нас были обязанности по дому: огород, дрова, уборка. Картошку сажали весной взрослые под плуг, а вот ухаживать все лето за ней, это уже было наше дело. А ее нужно, как взойдет, прополоть от травы, затем до цветения два раза окучить, это все делали дети. И Коля, как только мы управлялись по дому, отдавал команду, стуча в двери наших комнат по длинному коридору:

– Пошли на картошку!

И мы все с тяпками шли каждый на свою полосу и выполняли наряд, что получили от родителей. Мне всегда было необходимо прополоть или окучить пять грядок, а они очень длинные, через все поле. И всегда, кто вперед управлялся, помогали отстающим, это даже не обсуждалось, ведь нам надо после огорода всем вместе идти в лес по дрова, опять во главе с Колей. Этими дровами нам надо к вечеру растопить наши уличные печурки и поставить варить ужин к приходу родителей с работы. Как только они возвращались, мы передавали им бразды правления по дому и были свободны, всем гуртом шли играть в лапту или в волейбол, прятки до темна – это наше время.

И уже став большенькими, мы уже стали по-другому относиться к нашим мальчикам. И моя закадычная подружка Люся, а у нас не было никаких друг от друга секретов, была влюблена в Колю очень серьезно, на всю жизнь. Но судьба порой оборачивается к нам совершенно не предвиденно.

К одним из наших соседей по бараку приехали из Москвы гости, женщина с дочерью. Девочка нашего возраста. Это был как обрубок, холеная девица. Вся вычищенная вымытая, нарядная, в соломенной шляпке, белых лакированных туфельках и, несмотря на свои уже 11-12 лет, держалась за ручку матери. И наш Коля без памяти влюбился в эту «жирную», как мы ее тут же окрестили. Его очевидно, тогда подростка, поразила та огромная разница, между нами девочками, нами загорелыми до черна, худыми в драных заплатанных платицах и этой, всей отмытой, разодетой, как кукла в шелк девочкой. А что она толстая, неповоротливая, да и совсем не интересная, этого он просто не видел. И это чувство не покидало его до Армии. Уходя в Армию, Коля неоднократно ездил к этой Нади в Москву. Но она даже разговаривать с ним не хотела. Это было большое разочарование в его жизни, это сломало его и он махнул на себя рукой. Мы все ждали от Коли очень многого, он ведь был такой умницей, а всего растратил себя на других. После Армии заставил больного ногами брата идти дальше учиться:

– Сначала Валя иди ты учись, а я пойду работать, матери двоих нас не потянуть. И Валентин поступил на экономический факультет в университет, благополучно закончил, женился, все у него хорошо. А Коля, вернувшись из Армии, никуда так и не поступил, работал на Акуловской «антене, програмистом, женился, тоже не удачно, сын у него. Коля единственный из нашей детской когорты, кто, как говорится, не вышел в люди.

А Люся, по-прежнему любит его, но после окончания техникума, ее направляют работать в Караганду. Там она выходит замуж за обрусевшего немца, они вместе работают. Он тоже только что закончил институт, через год его забирают в Армию, кончилась отсрочка, а у Люси родится сын. И Люся, пока муж служит в Армии, с маленьким Генрихом едет к матери в Кубинку. К этому времени все жители барака живут уже на полигоне. Люся встречается с Николаем, вспыхнувшие чувства соединяют их. Все родственники их ругают, оба женаты, дети, а они забыли обо всем. Это продолжалось почти два года. Но приехал Люсин муж, отслуживший положенный срок и забрал жену и сына в Караганду. У Люси вскоре родилась дочь, Светлана. Мне она при встрече рассказала, что это дочь Николая. Каждый с силу обстоятельств вернулся в свою семью, но ни один не был счастлив. И моя дорогая подружка тоже. В конце концов ее муж, немец по национальности уехал на свою исконную родину, в Германию. Люся отказалась ехать с ним, а ее сын, к тому времени уже почти взрослый, уехал с отцом. Люся, оставшись одна с дочкой вернулась к матери в Кубинку, устроилась там работать, Светочка поступила в Московский институт учиться. Люся вновь сошлась с Николаем, который был уже разведен со своей первой женой. Они были счастливы, соединившись, наконец, все вместе, отец мать и дочь. Но моя дорогая подружка рано покинула этот мир, она умерла в 59 лет, инфаркт.

Слишком много страданий выпало на ее долю. Она очень переживала и страдала о сыне, который за все время, как уехал с отцом в 17 лет в Германию, не написал матери ни строчке, вообще похоже забыл о ее существовании, это тяжелым камнем всегда лежало на ее бедном сердце, она же мать, и я знаю, очень хорошая. Но очевидно такова ее судьба.

А Коля, оставшись один, живет вместе с дочерью и ее семьей, помогая ей воспитывать двух внучек.

Валентин, ставши экономистом, живет с семьей на полигоне. Он очень любит брата и во всем старается его поддержать.

И так мы идем в лес по дрова в лес по дрова, как правило, нас 5-6 ребятишек. За старшего у нас Коля, хотя он старше меня всего на один год, мы все слушались его беспрекословно. Это был замечательный мальчик и друг, он все умел, все знал и помогал всем, кто нуждался в его помощи. Рубить деревья в лесу нельзя. Если обходчик поймает нас с топором, будет штраф, поэтому родители запрещали нам брать с собой топоры, собирайте то, что валяется на земле. Но всегда у Коли под рубашкой был с собой маленький топорик, если что, Коля успеет выбросить его, мы были за него спокойны, пока всем не наберем вязанки, домой никто не идет. Когда идем в лес пустые, то переходим речку по коровьему броду, там нам погрудь вода. Зато намного ближе, чем идти через ж.д. мост. А что намокли, на это никто не обращает внимания, высохнем. У Коли есть брат, на год младше, у него больные ноги, ходит он на мысочках ног, зовут его Валентин. Они сами с Украины, когда бежали с матерью, тетей Химой, от фашистов, то в их товарняк попала бомба и от пережитого страха у маленького Вали отнялись ноги. Потом все восстановилось, но не до конца, так он и ходил всю жизнь на мысочках ног. А все остальное было нормально, он хорошо учился. Коля очень заботился о брате с раннего детства, помогая во всем матери. Отец у них тоже погиб на фронте. Только одного Валю, Коля не пускает в брод?

– А ты топай кругом через мост, – говорит он брату.

– Коль, я с вами, – просит Валя.

– И не думай, холодная вода для тебя погибель.

Брат недовольный идет кругом. Обратно мы все пойдем через мост с дровами. Валентин везде с нами и тоже несет свою вязанку дров.

Мы никакого внимания не обращали на его походку, во всех наших играх он был равный. Правда, когда мы играли в лапту и Вале доставалось водить, мы все старались ему незаметно поддаться, чтобы он смог догнать. А к нам собирались дети со всех ближайших домов, у нас было весело, а главное дружно.

К вечеру мы, каждый, обязаны были затопить на улице печку, поставить вариться картошку для ужина и для скотшы, нарвать и нарубить крапиву для поросенка, это пойдет ему в корм. И чтоб ужин был готов к приходу родителей.

И вот мы ребятишки затапливаем свои печурки, без конца обращаемся к Коле со своими просьбами:

– Коль, у меня дрова не горят, что-то не получается. И Коля подходит, что-то поправит, растопит, обязательно поможет. И мы, девочки, пытались в благодарность, предложить ему свою помощь, говорили. Мы тебе поможем картошка начистить!

На что недоуменно тот отказывался:

– Я что сам без рук? Тем более нас двое.

Была в нашей компании девочка Зоя Беленькая. Уже в 9-10 лет у нее была черта к накопительству, зависть к богатству, из каждой мелочи она старалась получить выгоду. Вот все растапливаем печурки, у Зои всегда нет спичек, она просит у нас.

– Ой, забыла спички или, дайте соли, забыла дома… И Коля не раз ее обрывал:

– Вон дом же рядом, сбегай! Как это у тебя Зойка получается, что у тебя всегда чего-либо нет, то соли, то спичек, моя мать говорит:

– На чужом горбу в рай не въедешь!

– А моя мать говорит:

– Без копеечки рубля не будет!

– Ты хочешь быть рабом рубля? Зоя обижается:

– Что я такого сделала? Подумаешь спички попросила, – обращается она к нам. А мы все понимаем, что хотел сказать Коля, что он прав, как всегда, но молчим, не хотим обижать Зою.

Наши мальчики рано начали курить. Конечно тайком от родителей. Папирос, табаку нет, так они собирали окурки, высыпали остатки табака, сушили и делали себе папиросы. А мы, девочки, если находили где окурки, то тоже собирали для них. Курили, конечно, больше от бахвальства, что уже большие.

Брату Коля не позволял курить, да Валя и не обижался, он, как и мы все, слушались Колю.

Помню однажды мы купались все на речке. Потом загорали на теплом песке. Мальчики чуть в сторонке отдельно, сделали себе папиросы, курят. Одна девочка, Валя Попова, взяла и себе тоже сделала париросу, закурила. Коля подошел, вырвал у нее ее и бросил в воду:

А по губам не хочешь? – строго спросил он.

– Коль, я только попробовать, – оправдывалась Валя.

– Нечего пробовать! Ты же будешь матерью! Какая ты мать с папиросой!?

Это было так убедительно, что больше никто из девочек не пытался «только попробовать».

Вот такой у нас был детский друг Коля. Все наши матери завидовали тете Химе, они спрашивали нередко ее:

– Хима, как ты сумела так сына воспитать, такой он у тебя правильный, работящий, он у тебя и за отца и за брата. Валю за собой тянет, да и наших ребятишек организует, повезло тебе.

– Да разве я его воспитываю, это все война, да Господь Бог помогают поднять сирот. А я что же, с утра до вечера на работе, где уж мне. Никола понимает, что нам надеется не на кого.

– Да наши тоже понимают, однако приходится все время заставлять, уговаривать.

– Наверное, мало было лиха в их жизнях и славу Богу. Тетя Хима была очень набожная женщина. Ходила каждое воскресенье в церковь за 8 км. пешком, не считая это за труд. Николай и Валентин не перечили, не возмущались верой матери, хотя сами в Бога не верили, были пионеры, потом комсомольцы.

Учась в 6-ом классе, мы всем нашим двором играли в «молодогвардейцев», все мы успели уже прочесть Молодую Гвардию к этому времени. Каждому была распределена роль. Мне досталась роль Любки Шевцовой. Олег Кошевой, конечно, был Николай, Ульяной Громовой была Люся. И мы, сидя на завалинке, своего барака, совершенно серьезно изображали своих героев, готовясь выступить перед нашими родителями. Мне очень не нравилась роль Любки, я хотела быть Ульяной Громовой, но раз все решили, что надо так, значит надо, мы редко спорили.

Только идя со школы с Толей, который был по роле Сергеем Земнуховым, я жаловалась:

– Ну почему Люся должна быть Ульяной, а не я? Я очень хорошо всю роль знаю наизусть.

– Да потому, что ты похожа на Любку! Ты такая же беленькая с косами, такая же веселая. Чем тебе не нравится эта роль? Мне так больше нравится Люба, чем Ульяна. Рассуждения Толи меня немного успокоили, я оставалась с этой ролью, только категорически отказалась плясать перед всеми.

– Толь, а тебе не хотелось быть Олегом Кошевым?

– Нет, он слишком умный и серьезный. Это роль больше всего подходит для Кольки, он прямо вылитый Кошевой, а я бы запросто мог тоже повесить, как Сергей на немецкой комендатуре красный флаг. Ничуть не испугался, веришь?! Конечно, я твердо в это верила, что мог, ведь Толя смелый. Так довольные, что похвалили друг друга, шли домой из школы. Сидя на траве у минского моста, Толя всегда ждал меня, когда я подойду со своей «железки» и мы вместе потопаем домой.

В наше время экзамены в школе начинали сдавать уже с 5 класса. И уже в начале мая нам по очереди давали отпечатанные билеты, чтобы каждый для себя их переписал. Это были добавочные школьные трудности.

И наш умный Коля, отыскал где-то на помойке совершешю поломанную иностранную пишущую машинку. Коля долго возился с ней и починил, она стала печатать. Только вот беда не было на машинке ни одной кнопки букв. И наш мудрец придумал; взял большие белые пуговицы, мы все их собирали по домам, и приклеил их вместо кнопок, а лаком написал на них буквы. Огромный допотопный агрегат заработал. И Коля, наша выручалочка, стал печатать нам экзаменационные билеты под копирку. Причем сам раздавал отпечатанные, нам с Толькой, всегда доставались почти последние экземпляры, мы возмущались, а Коля успокаивал:

– Ничего, вы глазастые, разберетесь.

Первый он всегда отдавал Ленечке Косорукову, он был единственный в нашей компании, кто постоянно ходит очках, даже купался в них.

Напротив нас в бараке живет семья; взрослая дочь лет 36-38 с дочерью, немного помоложе нас и ее родители, двое стариков. Дочь, тетя Маруся работает на полигоне, а дома командует бабушка Никитична, так ее все зовут. Высокая, худая, жилистая старуха – глава семьи. Дедушка, все время болеет, плохой из него помощник.

Никитична каждый день ходит за речку за вязанкой дров, за лето заготовит на всю зиму. Сажает сама огород, на ее заботе еще и внучка, которой 7 лет.

Галя, злобное, непослушное существо, взбалмошный, непослушный ребенок, отстающая в развитии от своих сверстников. Она своим непослушанием доводит бабушку до крика. И та зовет ее только одним именем «глумняк». Естественно и все дети звали ее только так, Галька-глумяк. Она вечно за всеми подглядывала, подсматривала, ябедничала, ни в какие игры мы ее не принимали. Вот уходит моя мать на работу, мне строго наказывает: сделать то, другое, ни в коем случае не ходить на речку купаться… Нам родители запрещали одним ходить на речку; во-первых, сидим в холодной воде без меры, а во-вторых, утонуть можем. А мы все равно потихоньку от родителей бегали днем искупаться, речка-то рядом. Так эта Галя, моя мать еще только подходит с работы к дому, а она уже бежит ей навстречу и докладывает: Тетя Таня, а Ваша Машка ходила на речку с ребятами купаться, а ведь Вы ей не разрешали!

Так она нам всем досаждала, ну как ее было принимать такую в нашу дружную компанию. И что любопытно, всех жителей нашей коммуны, включая и самих детей, никто нас так грубо не называл; Машка. Колька, Толька… одна только Галя, причем меньше всех. Дети как-то бережно относились друг к другу, вроде все братья и сестры. Исключением была эта злобная Галя. Потом она пошла в школу, училась очень плохо, в нескольких классах сидела по два года. Когда барак выселяли, они тоже получили на полигоне небольшую квартиру. Дедушка к тому времени уже умер и они переехали втроем.

Я как-то мало интересовалась дальнейшей судьбой этой недалекой девочки. И вдруг узнаю, что Галя, по окончанию школы, поступила работать в милицию в Москве, регулировщиком на улице. И мы однажды с моей подругой Люсей, будучи в Москве, неожиданно встретили эту Галю. Стоит на проезжей части улицы у рынка и бойко командует движением машин.

Мы были поражены; Вот так Галька – глумняк! Симпатичней она, конечно, не стала, но форма ей была довольно к лицу и работа эта ей подходила. Но любопытное все же не это в судьбе этой девочки. Спустя много лет, у меня уже взрослые дети. Мы приехали в гости к матери и чтобы пройти на полигон, где она жила, необходимо выписывать на проходной временный пропуск. Муж выписывает, а я жду его сидя в скверике около проходной. Вдруг в сквер пришла пара в милицейской форме, похоже, муж и жена, оба в звании подполковника милицейской службы. И я с величайшем удивлением узнаю в этой грузной, затянутою в форму женщине, Галю. Ошибиться было не возможно. Ее внешний вид, манера держаться, голос мало изменился. Ее спутник, в том же звании, маленького роста, едва доставая Гале до плеча, толстый, с кривыми ногами, с чем-то не соглашался и Галя строгим командным тоном, что-то ему доказывала. Затем она ушла на проходную, а муж остался неподалеку от меня, читая газету.

Я была потрясена. Первое мое желание, это подойти и поговорить. Но подумав, я остановила себя, кроме отрицательных эмоций вряд ли у нее появится другие от нашей встречи. Она ведь буквально ненавидела нас тогда, да и мы не поминали ее добром.

Но я была очень удивлена. Как могла эта тупая, едва осилившая школу девочка, едва-едва разбираясь в таблице умножения, получить образование на таком уровне и достичь такого высокого поста? Как? Что помогло ей в жизни? Что ее стимулировало?

Это ведь было в любом случае нелегко! И это достойно уважения.

Как уж она командует людьми, это другой вопрос, но судя по разговору с мужем, голос у нее командный поставлен хорошо. Потом я наблюдала ее еще раз, когда она вернулась к мужу, окончательно убедившись, что это Галя и, что правильно поступила, не подойдя к ней, о чем бы мы говорили?

Придя домой, я спросила мать, не знает ли она, что стало с Галей-глумняк, что когда-то давно жили рядом с нами в бараке?

Мать, удивленная моим вопросом, сказала:

– Я знаю, что Маруся, уже старая, едва ходит и живет в соседнем корпусе одна и что ее дочь живет в Москве и работает в милиции. Вот и все.

Но все же детство у нас было. Мы не чувствовали себя несчастными. Возможно от того, что в самом раннем детстве нам пришлось пережить весь ужас войны на себе, и мы знали, как это может быть страшно, теперь же подрастая, понимали из какой беды мы выбрались, старались вложить и свою посильную помощь, в преодолении бытовых трудностей.

Зимой мы все катались на санках, лыжах, коньках. Особенно я любила лыжи и коньки. Они у меня уже были свои. Мы, подростки, как только замерзала наша речка, но еще на ней не было снега, далеко убегали по ней на коньках.

Нередко проваливались в полыньи и тогда всем скопом спешили провалившегося отвести домой, как правило, к кому-нибудь из друзей, а не к себе домой, чтобы мать не знала, там высушиться и уже вернуться домой сухим. Конечно, мать догадывалась, что я, например, искупалась в реке, но молчала. И это было не раз.

Мое любимое увлечение – лыжи. Все мы ребятишки, кто на каких, где-то раздобытых, практически досках-лыжах, шли на ж.д. насыпь к мосту через речку и там катались с этой горки. У моста насыпь высокая, крутая, поезда почти не ходили, горка была полностью в нашем распоряжении. Мальчики обязательно делали трамплины.

Я очень любила кататься и по лыжне и с горы. Впервые мне на мой день рождения подарили мне замечательный подарок, мать обещала мне еще с лета купить мне новые лыжи. Я с нетерпением ждала своего дня рождения. И вот мой подарок – новые лыжи; красные, с настоящими палками, а не срубленными в лесу. Они, конечно, одевались на валенки, про лыжи с ботинками, мы тогда вообще и не знали. И вот я заявилась на горку на своих новых лыжах. Все ребята меня обступили, каждый потрогал, оценил.

– Теперь ты, Маша, должна вначале дать нам всем прокатиться по разочку с горки, а ты еще успеешь, лыжи – то твои, навсегда. Все правильно, ведь лыжи действительно мои. Все стали съезжать с горы, пришла, наконец, и моя очередь. Все, дождалась. Одела я свои красные, пахнувшие свежей краской лыжи и поехала с трамплина, предвкушая удовольствие.

Толи мальчики не аккуратно утрамбовали трамплин, толи его уже успели подразбить катавшиеся дети, только съезжая я зацепилась на трамплине за торчавшую ветку и полетела в сугроб. Я редко падала, все были в недоумении, отчего это я упала? А я лежу в сугробе вся объятая ужасом, все во мне замерло. Нет, не от боли, что упала или испуга, а от треска, который я услышала при падении, треска сломанной моей новой красивой лыжи!

Я не плакала, я просто вся окаменела. И это в первый же день моего подарка, которого я так ждала! А главное, я даже не успела и покататься, один раз съехала и то мордой в сугроб!

Ребята обступили меня, уговаривают:

– Не плачь Маша, будешь у нас по очереди кататься. Одна-то лыжа цела, вторую к ней где-нибудь раздобудем, не плачь! А я и не плакала, но молчала. Замкнувшись в себя, мне было так горько. Повели меня ребята домой, все, что были на горе, это значит, чтобы объяснить матери, что я не виновата в сломанной лыжи.

Мать не ругалась совсем, она понимала, что я себя наказала и так, хуже не придумаешь.

Конечно, нашли мы потом мне вторую где-то лыжу, горе с поломанной быстро забылось. У детей горе вещественной потери быстро проходит, они не оставляют душевной раны надолго.

Так мы жили в подсобном хозяйстве три года и решили мать с Михаилом строить свой домишко. И строить решили около бабушки, во-первых, у матери там есть место, а во-вторых строить собственные дома в военных городках не разрешалось. Но, если ты успел поставить в новом доме печь, никто не имел право снести уже его, это было уже частная собственность. Дом ведь в одночасье не построишь, и всякое начинанье пресекалось в корне. Приходилось идти на всевозможные ухищрения, чтобы как-то обойти несправедливый закон.

Ведь это место было для нас всех нашей малой родиной, где же нам жить, как не здесь.

Весь год Михаил с матерью собирали лес для постройки, объясняя всем, что собираются строить матери теплый сарай для коровы. Приготовили и кирпичи для печки, старые конечно, из разрушенных домов, разбирая их по ночам.

И вот, почти рядом с бабушкиным домом, возник новый сруб дома, где за ночь мать с Михаилом и каким-то дедом сложили печь и утром ее уже затопили.

Помню в этот же день пришла комиссия, был шум. Дом хотели снести. Мать поставила в домик без окон и дверей стол и кровать и забилась в нем досками.

– Ломайте, из дома не выйду! Где-то я должна жить! Для этого мой муж сложил свою голову на войне, чтобы его вдову с ребенком вышвырнули на улицу! Походили, повозмущались и оставили нас в покое. Не тронули наш домик. Так появилась у нас частная собственность.

Постепенно мы привели его в жилое состояние. Это было и хорошо и плохо.

Хорошо, что рядом с бабушкой, что все вместе, что есть теперь свое жилье, плохо, ругались часто мать с бабушкой и все из-за нового мужа. Хотя надо сказать правду, Михаил хорошо относился к бабушке, когда был трезв. Но когда пьян, то был неуправляемый и буйный, а пьяным бывал довольно часто. Мать любила его и всегда заступалась за него перед бабушкой. Это его зверство всегда пугало меня, и я боялась его.

Училась я не плохо, мне нравилось учиться. Особенно я любила литературу, черчение. Очень много читала, школьная библиотекарша старенькая бабушка, разрешала даже мне забираться внутрь к книгам и самой находить необходимую, что другим было категорически запрещено. Я часами просиживала там, усевшись прямо на пол. По литературе у меня всегда были отличные отметки, особенно в поэзии. Я писала короткие стишки в альбомы одноклассниц, это тогда было модно. Весь класс имел альбомы и каждый должен там заполнить одну страницу с рисунком, стихами или просто с добрым пожеланием. И каждый год заполнялись новые. У меня было несколько таких альбомов. Потом я была выбрана в редколлегию школьной стенгазеты. Всегда приходилось задерживаться, и так идти далеко домой, а тут возись со стенгазетой, да и мать всегда ругалась, если я задерживаюсь. У меня были домашние обязанности, и я должна была их исполнять. Мать всегда была со мной строгая и суровая. Я никогда, за всю мою жизнь, не слыхала от нее ласковых слов или просто погладить ребенка по головке. Нет, этого не было, мы все трое ее побаивались. У нас я помню, за стенным зеркалом всегда лежал прут, и нам нередко им попадало, если что набедокурили. А бабушка за нас заступалась, считая, что детей бить нельзя.

А еще я отлично разбиралась в чертежах, лучше всех в классе. И учитель, зная мое домашнее положение, никогда не задавал мне задание на дом. У меня до 10 – го класса не было ни готовальни, ни чертежных принадлежностей. Он просто вызывал меня к доске и велел мне объяснять новый материал и ставил за ответ оценку. Любила и математику, мне нравилось добиваться правильного ответа. В этом есть заслуга моего маленького дружка Толи , он очень хорошо разбирался в математике и до конца школы всегда помогал мне. У него всегда на одну задачку находилось два – три решения, чем нередко ставил в тупик и самого преподавателя. Он после Армии закончил физико – математический факультет заочного института. Работал и учился. Отец у него тоже погиб на фронте и мать одна воспитывала четверых сыновей. Толя был младший. Тетя Маруся, его мать, до самой смерти жила с ним. Он был хороший сын, любил и жалел мать.

Не любила химию, мы все в ней плохо разбирались. У нас был плохой учитель. Молодая девушка, которая еще сама училась заочно в пединституте, причем на биологическом факультете. Но другого не было, выбирать было не из чего. Еще не любила физкультуру. Занятия на брусьях, перекладине и вообще упражнения. Вот только лыжи, волейбол, это я с удовольствием. Дело в том, что до 8-го класса я была самая маленькая в классе. И стояла на физкультуре в самом конце. А у нас в классе дети были большинство высокие, особенно мальчики. Они шагают своими длинными ногами, мне за ними приходилось бежать.

Придя в 5-ый класс железнодорожной школы, пришлось привыкать к новому коллективу. Мы пришли новенькие с нашего полигона всего пять человек, три мальчика и две девочки. Куда сесть не знаем, никого не знаем. Мальчики посмелее, быстро нашли себе место, а мы с Леной Михайловой, стоим ждем, когда придет учитель и посадит нас. Вдруг мальчик в среднем ряду, встает и сталкивает своего соседа:

– Давай отсюда. Сядь где-нибудь еще, а ты кудрявая садись со мной.

Это он к Лене обратился, столкнул соседа. Вышел, взял у Лены ее портфель и посадил к себе за парту.

– Ты не бойся. Я заступлюсь, если кто обидит. И это при всем классе, вслух. Мальчика звали Толя Кутыркин. Просидели они с Леной до 10-го класса, он ушел в Армию, Лена поступила в техникум. Отслужив Армию, они поженились. Потом, будучи уже взрослой, я встречалась с ними, они жили на полигоне, счастливы, двое ребятишек. Оба закончили техникум.

Да, Лену посадили, а я осталась одна, мне страшно, а учителя все нет. Тогда встает самый длинный вихрастый мальчишка с первой парты, он сидел один и говорит;

– Ладно, малыш, садись со мной, тебе места много не надо. Я была рада, спас меня вихрастый мальчишка. Оказалось, он тоже с полигона и его мать работает вместе с моей матерью. А отец железнодорожник, поэтому он и учится здесь с 1-го класса. Парень он шабутной, его и посадили на первую парту, чтоб поближе к учителю. Сидели мы с ним вместе три года. Вместе до полигона ходили домой со школы. Вообще было очень опасен подход к школе. Станция с одной стороны, школа с противоположной стороны путей, их много, почти всегда на путях стоят составы и ребятишкам, приходится перебираться через них или через тамбуры, или под вагонами, что было опасно. Я маленькая никак не влезу на первую ступеньку, чтобы залезть в тамбур, высоких платформ тогда не было и Толя Смирнов, как истинный рыцарь подсаживал меня. Вообще я не помню случаев грубости со стороны ребят по отношеншо к девочкам в классе. Дрались мальчишки да, но не хамили, было какое-то чувство опеки младших, слабых, не защищенных. Очевидно, это выработалось в результате пережитой нами войны, каждый хотел себя видеть и чувствовать, как погибший за Родину, родных отец. Думаю, это мнение правильное. Мой товарищ по начальной школе и нашему двору, пошел вместе с остальными детьми учиться в 5-ый класс на село. Мы из дома шли все вместе до минского моста, там я шла одна в «железку», а они на село. Учебников не хватало на всех, давали один на двоих-троих. Мы, как правило, пользовались втроем; я, Люся и Толя. Я сделаю задание, несу Люсе или Толе. А с 5-го класса проблема усложнилась, я одна живу в своем «Шанхае», и мне одной учебников нет, помню, как мне подбирала старая библиотекарша потрепанные учебники, но все равно не хватало. И я ходила за ними по-прежнему к Люсе с Толей. А они всякий раз мне выговаривали:

– Что, «офицерша», не дают тебе учебников твои богатенькие новые друзья, ладно, мы народ не гордый, бери.

Это они мне из-за того, что я одна пошла, учиться в «железку». Я, конечно, оправдывалась, что не виновата, это все бабушка туда меня определила. А мне и, правда, было очень грустно одной ходить в чужую школу, без моих детских друзей. Но играли мы во дворе по-прежнему все вместе, ведь не так уж и много нас было, чтобы ссориться. Играли вечерами, до самого темна в лапту, прятки, но больше всего любили играть в волейбол. Расчертим мелом прямо по траве площадку, из старых веревок сделали сетку и был у нас старый волейбольный мяч. Он был кожаный, камерный. Покрышка без конца рвалась, камера спускала воздух. У мальчиков была обязанность каждый день готовить мяч к игре, залатать дырки, надуть велосипедным насосом. В лапту ходили играть на дорогу к подсобникам, там была длинная заросшая травой дорога к реке, по ней удобно было бегать. А вот в волейбол подсобники ходили к нам в «Шанхай», у нас площадка. Бабушка, наблюдая за нашими мучениями с мячом однажды предложила:

– Что же Вы каждый день с ним мучаетесь, надо уж купить новый, этот свое уже давно отслужил.

– Новый? А деньги где взять? Ты дашь нам денег на новый мяч?

– Господь с Вами, где же я возьму, дала, если бы были. – Тогда и нечего советовать, лучше помоги зашить, – ворчала я на правах внучки.

Бабушка, моя милая бабушка, до сих пор была у нас палочка-выручалочка, все мы с любыми проблемами шли к ней, зная, что она всегда поможет.

– Денег конечно у меня нет, но я могу подсказать Вам, как их достать.

– Где? – Всполошились мы хором.

– А вот где. Сейчас лето, пошли ягоды, пособирайте в лесу ягод, а я помогу Вам их продать. Схожу с ними так и быть за речку к военным слушателям и продам по стаканчику, так и наберете на новый мяч.

Дело конечно хорошее, но уж больно муторно ходить по ягоды, особенно не хочется собирать их мальчишкам. Но делать нечего, это действительно хороший выход. Пошли в лес. Лето не жаркое, ягод мало, комары. Насобирали, пошли мы с Люсей бабушку провожать за речку ягоды продавать, мы продавать не идем, ждем ее у речки, нам стыдно, мы уже большенькие. Продала наши ягоды бабушка, денег все равно не хватает, стали ходить по малину просим бабушку продать еще и ее. Насобирали к концу лета на новый мяч, купили и взяли торжественное обещание с мальчишек, что те не будут им играть в футбол. Мяч был великолепный, красный, легкий, одно удовольствие было им играть, сам отлетал от рук. Иногда к нам приходили и взрослые играть в волейбол и мы дети играли против их команды и, выиграв, очень гордились этим.

Я всегда любила спорт, летом всевозможные игры, бег, катание на велосипедах. Зимой лыжи, коньки, особенно лыжи. Это очевидно оттого, что нам ребятишкам больше заняться было нечем. Никто с нами не занимался, живем 6-7 детей и на несколько км. нет больше никого, кроме наших родителей которым было не до наших развлечений. А лыжи доступны, пусть дрова, собранные по помойкам, лишь бы двигались по снегу, а его в те годы было ой как много. Придя в 5-ый класс в новую школу, меня приметила учительница физкультуры Александра Васильевна, что я неплохо хожу на лыжах и решила сделать из меня бегунью. В зимнее время все уроки по физкультуре проходили на улице. В основном на лыжах. Спортивного зала в школе не было, а в плохую погоду уроки проходили в коридоре. Лыжи каждый приносил с собой, у кого какие были. Насколько я помню, лыж с ботинками не было ни у кого, у всех дрова. Все сдавали на значок ГТО, а у меня уже был З-ий разряд, затем 2-ой. Часто участвовала в соревнованиях школьников района, несколько раз даже области. Конечно, если бы кто мною занялся всерьез, мог бы получится не плохой результат, я же, сказать по правде, никогда не выкладывалась до конца, бегала на соревнованиях больше для своего удовольствия.

Однажды на соревнованиях в Звенигороде между школами района, со мной произошел курьезный случай. Все, как обычно. У каждой школы раскинута своя на снегу палатка, где мы переодеваемся, готовим лыжи. Мне накануне мать где-то купила в подарок вязаную шапочку с шарфиком. Называлась она «минингитка». Очевидно потому, что прикрывала эта шапочка только одну макушку от холода. Тогда такие шапочки были в моде. Она была ярко синяя с белыми снежинками. И очень удобная для бега на лыжах. Естественно я надела свою новую шапочку на соревнование. Погода в тот злополучный день была почти плюсовая, от тепла лыжня сильно подтаяла, тяжелая. Проходила, по сильно пересеченной местности, среди хвойного леса, а это дополнительные трудности. Но шла я хорошо, друзья по команде подбадривали меня по лыжне. И вот приближаюсь уже к финишу, предчувствую удачу и, проходя уже в толпе болельщиков, слышу вокруг гомерический хохот, недоумеваю. Пытаюсь оглядеть себя на ходу, может резинка лопнула, или еще что? Нет, все в порядке, я даже скорость сбросила. Но, едва я пересекла линию финиша, моя Александра Васильевна накинула на меня какой-то полушубок и быстро увела, а нашу палатку.

– В чем дело, что случилось? – недоумевала я.

– Погляди на себя в зеркало, – и она подала мне его. О Боже, на меня смотрела чья-то совершенно синяя физиономия, даже волосы были голубые. Оказывается моя новая красивая шапочка полиняла от сырости и пота и всю меня выкрасила в синий цвет. Было от чего прийти в ужас. Краска была очень стойкая, сколько я не умывалась, домой ехала все равно голубенькая. Ребята потешались надо мной и сразу прозвали меня «инопланетянкой», с этой кличкой я и закончила школу. Вот такая оказия произошла со мной. Мода требует жертв.

Неподалеку от нас, когда мы еще жили на подсобном участке, жили в своем доме почти у самого леса семья Хитровых. Отец у них был лесной обходчик, лес в его ведении. Поэтому дом был построен хороший, крепкий. Было у них трое детей: две дочери и младший сын Виктор. Он был года на два постарше нас, но всегда приходил к нам играть. Отец его, как ушел на фронт в начале войны, так и пропал, никаких вестей. Тетя Вера одна поднимала детей. Девочки были уже подростки и помогали матери по дому. Виктор спокойный, хороший парень, был очень деловой, будучи подростком уже что-то пристраивал, строгал. Закончив школу, пошел работать на полигон в автохозяйство, откуда ушел в Армшо, девочки повыходили замуж, свои семьи. А Виктор, придя из Армии, женился, продолжая жить в своем доме, который он уже весь перестроил. Тетя Вера продолжала жить с сыном, воспитывала внучат. Была обычная семья. Виктор был почтительный сын, очень тепло относился к матери. Но время вносит свои коррективы, бабушка состарилась, внуки стали взрослые. Тете Вере 80 лет, ее парализовало, и она не встает с постели. Конечно это большая забота и терпение для близких. Старший внук уже женат и живет отдельно своей семьей. А младший недавно вернулся после Армии, работает и живет с родителями. Виктор, хотя уже пенсионер, но продолжает работать. Жена его тоже работает, ей скоро выходить на пенсию. Ухаживают за бабушкой все, у кого есть свободное время. Болезнь и старость мало кого украшает, и характер меняет не в лучшую сторону, тем более в таком возрасте. Бабушка уже плохо управляла собой, ходила под себя, временами становилась агрессивной, да и что она могла, не вставая с постели? Кричать, бросить что-либо. Произошло ужасное несчастье.

Внук, придя домой на обед, он работал недалеко, стал, как всегда убирать за бабушкой: мыть, кормить ее. Приятного в этом занятии мало, но что делать, если это необходимо? Бабушка кричит, ругается, не дается мыться. Сделав необходимое, внук стал ее кормить. Принес суп, картошку, жаренную на сковородке, а она все это вывернула и кинула в него.

Больной старый человек, что тут поделаешь.

Не выдержали нервы у молодого человека, схватил он эту сковородку и ударил бабушку по голове и убил. Перепуганный, в ужасе от содеянного, побежал на работу к отцу, к Виктору.

Что делать? Жаль мать, но и сына жаль, только жить начинает.

И Виктор, предварительно убедив жену и сына, отправляется в милицию и заявляе , что он нечаянно убил свою мать. Его судили, и он получил 4 года, учтя все смягчающие обстоятельства.

Узнав об этом, мы никак не могли в это поверить, чтобы Виктор и мог такое сделать, пока не узнали всей правды. Что ж, я лично его понимаю, матери уже не поможешь, а сына загубить сердце не позволяет. Ведь сыну бы дали за содеянное все 15 лет.

А парень у него не плохой. Он сразу же после суда уехал куда-то под Норильск, и каждый месяц шлет матери переводы, хорошие деньги. Не смог оставаться дома после случившегося.

И такое вот случается.

Жила еще с нами наша сверстница Нюра Щербакова, мы учились в одной школе, только в параллельных классах. Это была племянница тети Насти Щербаковой, подруги матери, дочь ее младшей сестры Ольги. По сути дела это была родная дочь Акима, мужа Насти.

Еще живя в деревне на Смоленщине, Оля влюбилась в мужа сестры, соблазнила его и родила от него сына Михаила, а отец Акима, чтобы не разрушить семью Акима, срочно женил своего младшего, очень слабого здоровьем, сына Алексея на Ольге. Войдя в создавшуюся ситуацию, брат согласился жениться и усыновил Михаила. Обе семьи перебрались жить из деревни в Кубинку под Москву. У Ольги с Алексеем родилась еще и дочь Нюра, копия Аким. Все они были Щербаки. Алексей погиб в ополчении под Москвой, куда брали тогда всех подряд. Ольга, в тот период спасла раненного солдата, выходила его и впоследствии вышла за него замуж Иван Логвинов оказался замечательным человеком и отцом, он вырастил всех четверых детишек, у них с Ольгой родилось еще двое. Они были младше нас, и мы с ними не общались. Миша же был постарше нас года на четыре, он тоже не водил с нами компании. Вообще и Миша и Нюра были в Акима не только внешне, но и по характеру «будь здоров» за просто так не скажут, жадные, ничего мимо рук не пропустят. И вот этот Миша, будучи подростком, не на шутку влюбился в девушку, свою одноклассницу, Лилю Громову. Она была дочерью офицера с прожекторной части. Он буквально ходил за ней попятам, молился на нее. Лиля же не обращала на него никакого внимания. Даже презирала его.

– Тоже мне ухажер, деревня невоспитанная, – гордо возмущалась она.

– Я стану тем, кем ты только захочешь, инженером, летчиком!

– Вот как станешь летчиком, тогда и приходи! – Возмущаясь, отвечала красавица.

А девица и впрямь была красавица.

Миша, несмотря на протест матери, поступил после школы в летное училище и уже заканчивая его, неоднократно делал предложения Лилии руки и сердца. Но та на все отвечала отказом, сердцу не прикажешь. А она была очень красива. Среднего роста, стройная смуглянка, черные косы почти до колен и очень гордая. Ее мать была цыганка.

Ее история удивительна. Из-за нее я и пишу это воспоминание о Мише. Отец Лили Громов, будучи молодым лейтенантом, встретил однажды табор и увидел там девочку 13 лет и влюбился в нее. Она в него тоже. Он выкрал ее и увез девочку к своей матери. Определив ее учиться в школу,а когда ей исполнилось 18 лет, он женился на ней заставив ее учиться дальше. Она закончила мед. училище и стала медсестрой. Молодые люди любили друг друга у них родилась дочь Лиля. Соня, так звали молоденькую цыганку, началась война, ушла вместе с мужем на фронт, а дочку отвезла к матери мужа. Всю войну они были практически рядом. однажды время одной из бомбежек Соню ранило, ей оторвало ногу. Муж молил только об одном, только бы осталась жива и Соня выжила, но с протезом вместо правой ноги. Это не повлияло на их чувства, они по-прежнему любили друг друга. У них родился еще сын после войны. Когда мы встретили тетю Соню, Лиля была почти невеста и уже ходила на вечера и танцы в клуб офицеров. И неизменно ее всегда сопровождала мать, тетя Соня. Все ее знали и любили. Иногда она приходила к нам с бабушкой за молоком. Вот откуда мне известны подробности ее жизни. Лиля, после школы, поступила на какие-то курсы модельеров, вышла в Москве замуж, больше я о ней не слыхала. А Михаил, уже став летчиком, женился на ее подруге. Не интересная была девица, но богатенькая. Родилось у них две дочки близняшки. Счастлив ли был Миша? Вряд ли! Только судьба у него не завидная, он разбился в полете в 37 лет.

Еще удивительнее судьба его родной сестры Нюры. Она вышла замуж тоже за летчика, и ее муж тоже разбился, перед самым выходом на пенсии. Вот такие судьбы.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Вернувшись после лета в школу в 8-ой класс меня никто не узнал. За лето я так вытянулась, стала высокая, худая. Надо идти в школу мне все мало, да и рваное, нового справить не на что. А в школах уже была введена обязательная школьная форма: коричневое платье с черным фартуком, правда платьица продавались разные; дорогие шерстяные и дешевые байковые. Мы конечно на шерстяные не зарились, хотя бы байковое купить. На форму мать собрала немного денег, пришили белые манжеты, воротничок, черный сатиновый фартук – принцесса! А вот с обувью плохо. Вся обувь за лето порвалась. Купить не на что. Что делать? Хоть иди в школу босяком. И мать решила отдать мне свои выходные туфли, единственные, которые очень берегла. Набила она в туфли бумаги и я надела их. Во-первых, они были 39 размера, а я носила 35 размер, во-вторых они были на небольшом каблучке, к которым я не привыкла, да еще и наказывает мне:

– Ты же аккуратно иди, не шмыгай ногами, поднимай их повыше, может я еще в них похожу, как тебе справим. А как не шмыгать, если они на четыре размера больше. От дома по нашей дороге грунтовой я больше босиком шла. А по большой дороге, тогда асфальта не было, дорога была посыпана просто угольным шлаком, по нему босяком не пройдешь, а идти надо 5 км. В школу я еще пришла, да там полдня отбыла, а уж обратно идти 5 км, сил нет. Дошла до минского моста, села на обочину и плачу, все ноги сбила, да еще эти каблуки.

А у моста меня, как всегда, ждал Толя, он со своей школы шел, и мы встречались у моста и вместе шли домой, идти далеко, вдвоем веселей, да и привыкли мы так. Подошел Толя:

– Чего ревешь? – посмотрел на мои ноги и все понял. Тогда мой неизменный рыцарь, снял свои ботинки, носки:

– Одевай, ботинки не туфли, не свалятся, мы потуже затянем шнурки

Размер, конечно, был намного больше моего, но ничего Толя набил в мысы бумаги и я обулась в его ботинки. Это было такое блаженство после моих скороходов, свободно, мягко, не бьют по пяткам.

– Толь, а как же ты по гравию пойдешь босяком?

– Ничего, я привычный. А потом мы пойдем домой через «академию» по линии, там песок.

Я была так благодарна Толе за такую помощь, впервые почувствовала внимание мальчика к себе, как к девушке, это было приятно.

Три дня я вообще не ходила, так болели ноги, что наступить на их не могла, пройти 10 км. в такой обуви многовато.

На нашем пришкольном участке мы занимались по ботанике, биологии. Учительница у нас старая, добрая и нас учеников назвала всегда» деточка». Мы любили эти занятия, чего только не росло у нас на участке?!

Мы старшие ученики сажали для школы овощи, которыми нас зимой в школе иногда подкармливали. И ухаживать за этими овощами летом тоже обязаны были тоже школьники. Это была школьная летняя практика. Я, правда, никогда не ходила на эту практику. Я далеко жила и меня освобождали от нее. Была у нас в классе девочка, Валя Демина. Маленькая серая мышка, еще меньше меня, когда я пришла к ним в 5-ый класс. Незаметная, тоненькая косичка-хвостик, огромные очки. Тихая, никогда ни с кем не спорила, не убегала с уроков, не играла ни в какие игры на переменах. Стояла тихо где-нибудь и молча, наблюдала за другими. Когда ее вызывали к доске отвечать, она так же тихо шла, тихо отвечала, но училась добросовестно. И только на уроках ботаники и биологии оживала девочка. На лице появлялась улыбка, сонные глаза загорались огнем любопытства и нежности. Она с любовью разглядывала каждый цветок, стебелек. О каждом она знала столько, что все невольно начинали с уважением присматриваться к ней. Но урок кончался, и вновь гасла Валя, вновь становилась серой мышкой. Закончила Валя школу, как и большинство из нас, со средней успеваемостью. Я бы никогда о ней не вспомнила, если бы однажды, спустя более десяти лет, не встретилась с ней. Я ехала из Москвы на электричке в Кубинку. В вагоне, через две лавочки от меня у окна с журналом сидела женщина, в очках, с пушистыми волосами, аккуратная, небольшого роста. Что-то знакомое было в ее облике. Я долго всматривалась в нее, стараясь вспомнить, где я встречала ее. И вдруг меня осенило, да ведь это Валя Демина. Я подошла к ней.

– Вы, Валя Демина? – Она изумленно посмотрела на меня.

– Да, была Демина, теперь извините, нет, – улыбнулась она и я узнала ту девочку в ее добром светящимся взгляде. Разговорились, она узнала меня, рассказав о себе. Каково было мое изумление, Валя Демина, серая мышка сейчас профессор биологических наук при Тимирязевской академии. Замужем, растет дочь, муж биолог, живет в Москве. Вот Вам и серая мышка.

Я заканчиваю школу, уже большая, живем все вместе рядом. У матери с Михаилом растут двое ребятишек, все дела делаем сообща. Женя, закончив восемь классов, пошел работать учеником слесаря на автобазу на полигон и поступил учиться в вечернюю школу в восьмой класс. У бабушки в доме теперь появился мужчина, сын, приносит зарплату, она очень этим гордится:

– Слава Богу, одного подняла, пошел в люди, теперь не пропадет.

Дмитрий ходит в школу на село. Примерно в это время вошло обязательное образование восьмилетнее, и на селе стала восьмилетка. Митя очень добрый и честный мальчик. Мы почти ровесники и очень дружны. Он всегда за меня заступается и даже за столом старается оставить для меня кусок получше. Он никогда ни с кем не дрался, все друзья его любили и уважали, он, как и бабушка жалел меня, что мать привела мне в отчима, буйного пьяницу, хотя никогда об этом слова никому не сказал. Рядом, через дорогу от нас, находился гарнизонный клуб, где бывали вечера отдыха и по выходным показывали фильмы. На вечера мы, конечно, не ходили, малы еще, а вот в кино любили. Только на билеты денег не было, собираем всю неделю мелочь. У меня часто не было, мать не дает:

– Какое еще тебе кино, на хлеб денег нет; а ей кино подавай! Так Митя потихоньку отдавал мне свои копейки.

– На, возьми, я так с ребятами прорвусь.

И они действительно прорывались. Гурьбой поднажмут на солдатика, что билеты у входа проверяет, потом попробуй их выловить в зальце. Билеты без мест, садись, где свободно, цена один рубль. Ну а если не прорвутся, то шли в будку к киномеханику и смотрели фильм оттуда, тот всегда пускал к себе ребятишек, у которых нет билета.

Когда воинская часть только обустраивалась и клуба не было, то фильмы показывали вообще на улице, как начинало темнеть. Повесят белое полотно на дерево, а садись где хочешь, естественно на траве. Так на эти фильмы ходили все от мала до велика, даже моя бабушка. Она вообще была очень активная, и каждый вечер старушки собирались по очереди друг у друга на беседки. А их было тогда после войны пять человек, звали они друг друга не по именам, как положено, а по прозвищам от фамилий: Моя бабушка Обрезкова – Обрезчиха, другая Горохова – Горошиха, Боландина – Боландиха и т. Женя не любил эти посиделки матери и все время возмущался, их гаданиям на картах, беседы о Боге. Он был у нас слишком правильный того времени, первый комсомолец, комсорг, потом стал парторг.

Но бабушка не обращала на его выступления никакого внимания, она очень его жалела. Дело в том, что Женя у нас был болен, его контузило во время одной из бомбежек и у него лопнула барабанная перепонка правого уха. После войны ему сделали неудачно операцию, и он плохо слышал на это ухо и очень часто болела голова. Из-за этого его не взяли в Армию, он очень переживал по этому поводу. Тогда молодежь в Армию шла с охотой. Это было почетно.

Когда у матери с Михаилом родился сын маленький Миша, бабушка была очень недовольна, все время ворчала на мать:

– Зачем он был тебе нужен, ребенка от этого пьяницы? У тебя есть Маня и хватит. Только чуть на ноги встали, стало мясо на костях нарастать, опять лишние заботы. Ну, куда вот нам с ним? Ты утром вскочила и ушла на работу. А я тут вертись, как хочешь с грудным ребенком.

– Ничего, Маня, поможет. Ты до обеда, а она как придет со школы.

– Девочка учится, восьмой класс, ей уроки надо делать, да по дому все на ней. А тут еще и младенец, не жалеешь ты девку, был бы жив отец, он бы не позволил обижать ее.

– Опять заладила, ничего с ней не случится, большая уже, должна помогать.

И наступил для меня сущий ад. Уроков много, пока до дома доберешься со станции, устанешь. А, едва переступаю порог, бабушка уже ждет:

– Ой, скорее голуба душа, скорее, касатка, мне надо бежать на полдник доить корову, а ни то пастух угонит стадо, ищи его потом.

И оставив мне малыша, бабушка убегала. Миша маленький, кроватки с сеткой, конечно, не было, спал он на маленьком диванчике, который на ночь придвигали к кровати матери. Моя коечка была в кухоньке, его одного нигде не оставишь, или на пол пустить, пусть ползает, если не холодно, или держать все время на руках. А мне надо и за водой сходить и печку топить, готовить ужин к приходу с работы матери, сварить какой-либо суп, картошку. И это все с Мишей на руках. На одной руке он сидит, а в другой, ведро с водой несу. И только с приходом матери, когда все поужинают, сажусь за уроки. Застилаю газетой наш единственный в кухоньке стол и сажусь заниматься с керосиновой лампой, электричества еще не было. Даже ни это было тяжело, самое ужасное было, если Михаил возвращался домой пьяный и начинал буянить. Он не давал мне зажигать лампу.

– Все, отбой, – кричал он, – я хочу спать, не сметь зажигать свет, он мне мешает и т.д.

И мать всегда была на его стороне, лишь бы он не ругался, не буянил.

– Ладно, ложись, в школе подучишь, пусть заснет. А что мне оставалось делать?

Однажды он меня чуть не убил. Я, как всегда, после школы с Мишей занималась домашними делами. Стала растапливать печку, дрова сырые никак она не разгорается. Мишу посадила на мою коечку, а он ползал и свалился на пол, хоть низко, но больно, сидит ревет. А я никак печку не растоплю, взяла немного керосина и плеснула на дрова, пламя вспыхнуло и опалило мне все лицо, обгорели брови, немного волосы, а главное я очень испугалась. Сижу на полу у печки плачу, рядом маленький Миша ползает, тоже плачет. И в это время вваливается пьяный Михаил:

– Что тут такое творится, – орет он, – почему мой сын плачет? Ах, ты «такая-сякая», над моим сыном издеваться!? Стал меня бить, потом схватил за волосы и вытащил из дома на улицу, бросил на землю. Я пытаюсь вырваться, убежать, а он меня сапогами, сапогами. Мой крик услышали соседи, прибежали и отобрали меня у зверя. Он действительно зверел, когда был пьян. Это он объяснял контузией на фронте, хотя я лично так не думаю.

Потом сообщили бабушке, та прибежала и была в шоке, забрала меня к себе. Был большой скандал с матерью, бабушка больше не пустила меня жить в дом к матери и не стала больше сидеть с внуком.

– Все, разбирайтесь сами, живи со своим зверем, а внучку, я Вам не дам на истязание.

То, что от чим мен я избил так, мать не очень расстроилась. – Ничего, пусть знает, что в доме отец, надо в строгости держать, заживут до свадьбы болячки.

Это мне было тогда так обидно, чужие люди пожалели, спасли, а родная мать не заступилась. А бабушка, в самом деле, больше не подходила к внуку. Стала носить его мать в ясли. И когда он болел, все время упрекала бабушку:

– Из-за тебя болеет внук, не стала сидеть, пришлось отдать в ясли.

– У внука есть мать с отцом, вот и растите. У меня своих трое и без отца, за них некому заступиться кроме меня. А чтоб твоего зверя и близко не было возле нашего крыльца, а не то пойду в политотдел в Вашу часть и пожалуюсь на его издевательства. В общем ругались.

А я была рада. Теперь мне было дома спокойно у бабушки, все делалось с добрым словом. Так я и заканчивала школу. Конечно, все мы помирились, ведь все равно надо делать общие дела; косить, сушить сено, заготавливать дрова, огороды, бабушке все это одной, даже с нами не поднять. Мать, конечно, давала бабушке на меня немного денег, потом Женина получка, продавалось молоко, так что ничего перебивались. Уже были сыты и, как говорится, прорех не было. И хоть одно платье, но оно было мое и чистое. Мне навсегда запомнилось любимое бабушкино выражение:

– Пока есть завтра – есть и жизнь!

– Видишь, как солнце светит, идут дожди, значит, живешь, вот и хорошо!

– Не гонись за богатством, оно не всегда приносит радость. Два платья зараз не наденешь, Есть одно и ладно, главное, чтобы душа была чиста!

Сама она, сколько я ее помню, все ходила в шитых-перешитых старых моих или матери платьях, но всегда чистая-чистая. Белый, единственный на голове платочек, стирался каждый вечер, чтобы к утру был свежий.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

И так я выросла, заканчиваю 10-ый класс. Скоро выпускной бал, мы с моей подружкой Люсей и ее мамой Евдокией Ивановной, шьем мне платье. Купила мне мать белого простого полотна четыре метра, все делай что хочешь. Хорошо моя Люся приехала на каникулы из своего техникума.

– Не горюй Маша, пойдем к моей матери, она что-нибудь придумает.

А мать у нее была портниха и замечательная женщина. Они вместе работали с моей матерью. Только Евдокия Ивановна была заведующей детского садика, а моя мать – нянечкой. Наши отцы вместе служили и оба погибли на фронте. И поэтому она относилась ко мне как к родной, с раннего детства нередко шила нам с Люсей одинаковые платья.

И действительно Евдокия Ивановна сшила мне из простого простынного полотна чудесное платье, отделанного голубой лентой и поясок был из такой же ленты. Я была королева.

Меня, конечно, волновал вопрос о моем наряде, так как я должна была выступать на нашем выпускном вечере, петь на сцене в праздничном концерте под баян. Я пела «Школьный вальс. Нет, я не боялась выходить на сцену, это я уже делала и не раз, я была компанейской девицей, просто меня волновал вопрос:

– Что же мне надеть, так как кроме школьной старой формы, других нарядов не было. Люся, естественно, пошла со мной на вечер, хотя и не была нашей выпускницей. Выпускниками мы были только вдвоем с Анатолием. А на наш выпуск пришли все наши ребята с нашего <Шанхая> болеть за нас.

Все было замечательно, вечер удался. Потом мы под утро долго, долго шли веселые и взрослые домой. И нас, молодых и не знающих еще жизненных забот и разочарований, ликующих, наконец-то мы взрослые, позади надоевшая школа, осветило, раскрасив всех в разовые тона яркое весеннее солнце. Оно взошло, известив нас, что кончилось детство. Пусть военное, пусть голодное и холодное, но оно у нас было, и оно светлой памятью останется в наших жизнях. А солнце, как бы своим манящим жарким светом давало нам путевки в жизнь. На выпускном вечере нам выпускникам выдали и аттестаты зрелости. Конечно, я была далеко не отличница, а, как и большинство в классе, средняя успеваемость. Единственно, кто у нас из выпускников получил золотую медаль, был Валентин Панов. Этот мальчик ходил в нашу школу из деревни Репещи, а это в 7 км. от станции. Жили они очень бедно, четверо ребятишек с матерью и бабушкой, отец погиб на фронте. В школу, до самого десятого класса, Валя ходил, в полном смысле этого слова, в опорках. Он был худой, в чем только душа держалась. Я помню несколько раз школьный совет собирал его семье помощь: одеждой, едой, деньгами. И все четверо ребят были в школе отличниками. И наш Валентин учился на одни пятерки. Он был ни тот, который зубрит с утра до вечера и где для него все предоставлено, только учись. А действительно очень умный, глубоко одаренный человек. Он мало дома учил по учебникам, прослушав объяснения преподавателя, он уже твердо знал заданное. дома ему и некогда было особо заниматься, старший, надо помогать матери, ведь еще трое малышей. Валя никуда не собирался уезжать из своей деревни, он любил землю и собирался на ней работать агрономом. Сразу же по окончанию школы он подал документы в Тимерязевскую академию, куда конечно был принят.

Но случилось непоправимое горе.

Пошли они с друзьями в конце лета на Москву – реку купаться. Валя нырнул, ударился головой о какое-то бревно и не вынырнул, утонул.

Погиб талант в самом зародыше. За что такая судьба!? Кто рулит отбором наших судеб, кому жить, а кому нет?? Почему мерзавцы и тунеядцы живут, а умнейший, талантливейший мальчик должен уйти из жизни? Случайность!? Не думаю! Или вот. Училась с нами девчонка; рыжая, конопатая, едва с двоек на тройки тянула. Отец у нее считался инвалид, не воевал, заведовал на станции продовольственной базой. Звали ее Лида Якунина, маленькая, вечно что-то жевавшая. Не любил ее в классе никто. И вот встречаю я ее много лет спустя, вернее сказать не встречаю, неожиданно увидела: здоровенная баба, рыжая, с лоснящимся лицом и орущая в центре большого универсального магазина. Она никого, не стесняясь грубо ругала молоденькую продавщицу.

Я была с приятельницей, мы с ней тоже когда-то вместе учились:

– Кто это? Что-то очень знакомое в облике этой дамы? – спросила я приятельницу.

– Да это же Лидка Якунина, она теперь заведующая этого магазина, видишь, что из рыжего заморыша получилось? И откуда, только знание пришло, хотя понятно, из кармана отца, – грустно пошутила подруга. С такими видно никаких случайностей не происходит, все закономерно.

Еще помню, а классе учился мальчик Геннадий Куликов, отец у него был летчик со старого городка. Озорник, вечно разбитые кулаки и колени. Не было перемены, чтобы Генка с кем – либо не подрался. Вечно его выгоняли за баловство из класса. Сидел он на первой парте, у учительского стола, чтоб был, как говорится, на виду у преподавателя и не безобразничал. Но он и там умудрялся смешить весь класс. Но никто и никогда не считал его клоуном. Учился он средне, хотя мог, учится и очень хорошо. Но не стремился к этому. Небольшого роста, вихрастый паренек, хотел быть только летчиком. И он был абсолютно твердо уверен, что будет им. О самолетах он мог говорить бесконечно, знал их все. И вот узнаю спустя несколько лет, что Гена Куликов летчик, летал на истребителях и сейчас в Звездном городке, в команде по подготовки космонавтов.

Я специально выхватила несколько судеб, чтобы показать, что из нашего поколения, родившихся в 40-х годах 20 века, претерпевших войну, голод, холод, невероятные испытания на выживание, только из одного моего класса проявились настоящие, талантливые люди. Те знания, что давали нам безвестные простые учителя, оставались с нами навсегда, в этом исключительно их заслуга, наша конечно тоже, потому как мы стремились эти знания получить, несмотря на трудности.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

И так я взрослая. Мать сразу мне заявила:

– Все, больше я тебе не помогаю, иди работать. У меня еще двое детей, их надо поднимать.

Бабушка возмутилась:

– Как работать, а учиться?

– Учиться ей надо было после 7-го класса, вон ее подружка Люся уже заканчивает техникум и будет иметь уже специальность, а ты настояла, чтобы она пошла в 8-ой класс, а мне ее институты не потянуть. Хочет учиться дальше, пусть работает и учится, мы больше не можем ее одевать, обувать.

– Ладно, ты Маня не переживай, я буду тебе помогать, бабка не бросит, поступай учиться.

К этому времени Женя уже был женат. Он рано женился. В Армию его не взяли из-за его болезни уха. Была у него девушка Тоня, со станции, они дружили, и Женя собирался на ней жениться. Помню, ее родители пригласили в гости бабушку, чтобы познакомиться с будущей свахой, и мы пошли; Женя, я и бабушка. Хороший дом, хорошие люди, бабушка была не против. Но неожиданно возникло препятствие, мать стала категорически против.

Она узнала, что эта Тоня, работая на полигоне в аккумуляторной вместе с Михаилом Южаковым, связалась с ним и эта связь длилась почти два года. Мать, конечно, была в бешенстве.

– Что же это получится, эта тварь будет жить в нашей теперь семье, с моим братом? Как Вы все это себе представляете? Я тебя Женя вырастила, ты сможешь сделать подобную подлость сестре?

Конечно, Женя не смог пойти наперекор сестре, да и сам он был очень разочарован в своей пассии. А мать и бабушка быстро сосватали ему девушку в соседней академии, которая была постарше его. Она была не плохая женщина, просто на ее период взросления пришлась война, не до женихов. Сколько их одиноких на всю жизнь оказалось в тот период, женихи, которых сложили свои головы на поле брани. Женившись, Женя с Катей, получили на полигоне комнату, где Женя работал. Остались мы втроем: бабушка, я и Митя. Митя должен скоро идти в Армию. Тогда служба в Армии считалась почетно. Отлынивать от нее никому и в голову не приходило из молодежи.

Я, закончив школу, никак не могла определиться, куда же идти учиться. Конечно, мне хотелось на литературный, не на преподавание, а выше, но туда был очень большой конкурс и мне это было не осилить, я это понимала. И я за компанию с двумя еще одноклассниками подала документы в МЭИ. Экзамены сдала довольно слабо, хотя конкурс был небольшой, все же я не прошла. Но тогда к детям погибших на фронте отцов относились с пониманием и мне предложили:

– Хотите учиться до первого семестра без стипендии, просто как слушатель, а если зимой сдадите без троек зимнюю сессию, мы зачислим Вас и дадим общежитие.

Я, обсудив все это с бабушкой, согласилась. Но это на первый взгляд казалось просто. Каждый день ездить из Кубинки на занятия, одеть нечего, еда впроголодь, все это тяжело и дорого, нам с бабушкой было не просто.

Договорились с дядей Володей, маминым двоюродным братом, что жил в Москве с женой и двумя сыновьями на Смоленской площади, чтобы меня приютили пока до января. Конечно, дядя Володя не отказал. Только они сами жили в коммунальной квартире в одной комнатке вчетвером. И мне место оставалось только в уголке на полу. Но я было рада и этому, лишь бы было, где переночевать. Бабушка привезла нам картошки, капусты. Немного собрала мне денег, чем она могла еще помочь? Стала я учиться, было трудно, главное мне негде было заниматься. Все занимались в общежитии, куда мне путь пока заказан, у дяди нет совершенно условий. дотянула я до января, сдала сессию на одни тройки. Зачислили меня официально в институт, заявив. что стипендии не будет, тогда с тройками не платили стипендии. Решайте сами, что Вам делать. А что делать? Жить не на что, надо идти работать. Как видно учеба не для меня.

А в это самое время от филиала института был открыт ускоренный техникум, он находился в старом переулочке напротив военного госпиталя, туда принимали учеников после 10-го класса без экзаменов сразу на 3-ий курс. Самое главное там было общежитие и всем успевающим платили стипендию 36 рублей. Меня взяли безоговорочно, ведь я полгода проучилась в институте и на ту же специальность – электроника, только теперь я буду не инженер-электроник, а технолог.

Я была счастлива, быстро перебралась в общежитие, у меня впервые в моей жизни появилась своя личная кровать, тумбочка. Нас девочек в комнате было 9 человек. Началась студенческая жизнь. Это было замечательное время. Самое беззаботное и счастливое, хотя и трудное материально. Но мы как-то особенно не замечали этого. Для иногородних была введена помощь. Нам не выдавали стипендию, а вместо нее давали талоны в студенческую столовую на завтрак и обед, где нас кормили «комплексным обедом», вполне съедобным, мне даже он казался тогда прекрасным, ведь на обед нам давали даже котлеты, которых я дома не видела. И что самое замечательное, хлеба ешь сколько хочешь. Можно даже потихоньку взять с собой, что мы и делали, ведь ужина не будет. Ужин сообща делали в общежитии, кто что имел, все было общее.

С помощью домашней картошки, капусты и немножко бабушкиными денежками, я вполне справлялась и даже выкраивала себе иногда обновку, купить три метра ситчика на платье или туфли.

Жили мы очень дружно, все было общее, как у сестер: еда, одежда, учебники и развлекались тоже вместе, совершали культпоходы в кино, выставки, музеи. Прекрасное было время, во всяком случае, мне так казалось.

Оно быстро пролетело. И вот уже распределение. Нас троих назначили на Урал. Молодые специалисты-технологи на строящейся недалеко от Свердловска алюминиевый завод. Нас трое, один мальчик и две девушки. Хотя нам уже по 19 лет, выглядели мы совершенно детьми. Мы и не знали еще, что такое косметика. У меня было две белые косы, в них состояла вся моя прическа, весь наряд составлял три платья. Но мы были полны энтузиазма, вступали в новую жизнь, рабочую. Впервые в нашей жизни ехали в купейном вагоне самостоятельно в новую жизнь.

Город, в который мы получили назначение, назывался Каменск-Уральский. Мы с любопытством и с замиранием сердца разглядывали из окна вагона Уральский горный хребет, мелькавшие мимо города и села. На вокзале нас встретили и отвезли в общежитие для молодых специалистов, он находился в рабочем поселке в 15 минутах езды от завода, куда доставлял рабочих спецавтобус. Дали нам в 2-х комнатной квартире комнату на три девушки. Мы с Леной приехали вместе и еще девочка из Харькова, тоже после техникума.

Все нам понравилось и что рядом столовая и сам поселок рабочих у самой горы, рядом большой стадион, кругом зелень. Наутро поехали в отдел кадров, вставать на учет и приступать к работе.

Здесь и началось наше горе-приключения. Оказалось, что мы молодые специалисты пока никому не нужны, наши рабочие цеха еще только строятся. И на наши недоуменные вопросы, а для чего же Вы тогда послали запросы на нас в техникум, мудрый зав. кадров отвечал спокойно:

– А как же, все надо делать заранее, могут и не сразу прислать, мы в этом деле ученые. Сейчас мы пока пристроим Вас куда-нибудь, а будут готовы цеха, вы здесь, рядом.

– Но мы приехали работать по своей специальности, мы ничего больше не умеем!?

– Ничего, подищим места. А не хотите, можете уезжать, но ведь отрабатывать три года все равно надо.

Действительно всех пристроили. Леня, молодой человек сразу пошел работать на стройку своего будущего цеха, Лена, довольно слабенькая девушка, ее определили в бухгалтерию, а меня здесь же на деревообрабатывающий цех мастером смены. На мое возмущение:

– Какой же я мастер, если я в глаза не видела деревообрабатывающих станков?

Деловой кадровик резонно заметил мне:

– Но Вы, же знаете металлообрабатывающие станки, разницы мало, почти одно и тоже. А потом Вам же на них не работать, а руководить, нам позарез нужен мастер. Соглашайся дочка, там и зарплата хорошая.

А что оставалось делать, не уезжать же одной назад, я согласилась.

Привели меня в цех, кругом станки, помню, делали фрагменты для окон и дверей, кругом стружка и замечательный лесной воздух. Потом эти заготовки везли рядом в сборочный цех и там уже собирали из них окна и двери. Это все должно быть под моим ведомством. Нет, меня, в общем, не испугала сама работа, я была в принципе к ней готова. Что металл, что дерево, технология одна. Конечно, необходимо знать все эти станки мастеру, ничего подучусь, тем более мне обещали помощь, рядом всегда будет старший инженер технолог. А испугало и потрясло меня это сам рабочий коллектив цеха. Мужики и женщины загубленные жизнью и все очень серьезные и угрюмые на вид. Я, девочка с косичками, должна ими руководить!

Собрал их технолог всех в курилке, он представил им меня, объяснив кто я и что я и чтоб не обижали, а помогали на первых порах. В смене моложе 40 лет никого не было. Меня сразу окрестили «дочка» или «москвачка». Конечно на первых порах было сложно, но рабочие как-то бережно ко мне относились, оберегали. Постепенно я влилась в коллектив, да, по правде сказать мне мало что приходилось вначале и решать самой, кроме как раздать рабочим чертежи и определить фронт работы. В станочном цеху было около двадцати станков по различным операциям. Кроме того в моем ведомстве был так же сборочный цех, куда поступали двери, окна. Половые доски и всевозможные приспособления.

Кроме этого я заведовала сушкой и разделкой бревен, начальный цех. Со склада бревна по спецкаткам поступали в начальный цех, где огромными пилами они разделывались на доски или определенный брус. Затем все это отправлялось в сушильный ангар, где я устанавливала определенную температуру и время сушки и лишь, после этого сухой материал поступал в станочный цех. Конечно, работы было много и целый день на ногах. А вокруг шла стройка самого алюминиевого завода. Его начали там строить, потому, что рядом находилась огромная гора, где шла разработка глинозема, основного сырья для выработки алюминия. Постепенно я уже знала и могла сама стать у любого станка, единственно к чему я никак не могла привыкнуть, так это поведению самого коллектива.

Все они были местные, но мало кто жил в этом молодом городе. У всех были свои собственные дома на окраинах. Жили они здесь со времен царских, уже много поколений, многие уже в молодости успели побывать в тюрьмах это были люди битые жизнью. Столовой заводской они брезговали и еду приносили из дома и обедали в своей курилке. Еды море. Но вначале собирали, что повкуснее для меня, для дочки» и очень обижались, если я отказывалась. У всех были уже свои дети, мне ровесники и старше, поэтому меня жалели, опекали. Работали в три смены. Самая трудная была это ночная смена для меня, особенно первое время. А еще день аванса и получки, если он приходился на ночную смену. За ночь ни один станок даже не включался, тишина стояла везде. Шла повальная пьянка в курилке. Из дома приносили самогон в ведре и ворох закусок и всю ночь пили и пели. Я вначале была в шоке, но рабочие меня успокаивали:

– Ты дочка не переживай, это у нас уже традиция, а тебя мы не подведем. Ты покушай и иди в кабинет технолога спать, все будет как надо, план мы дадим не беспокойся и нам не мешай. К утру в цехе ни одной стружки, но часам к пяти 2-3 мужика приносили с улицы мешки со стружкой и раскидывали по цеху, приносили из сборочного готовые детали и раскладывали у станков и спокойно сдавали в 8 часов смену. И правда план всегда был, работали люди здорово, я, конечно, никогда никому не жаловалась на подобное поведение рабочих, но думаю, начальство и без меня знало об этом. Несколько раз меня приглашали некоторые из рабочих в гости на какое-либо семейное торжество к себе домой. И я впервые видела, как живут эти уральские кержаки. Это не наши подмосковные ветхие хижины. Большие сосновые дома, за высоким из бревен забором. Весь двор с сараями и другими пристройками находится под огромной крышей и выслан полом из толстых досок, так что к скотине, колодцу хозяева бегают в носках или в валенках, ни снег, ни дождь во двор не попадает. «Верхняя обувь» стоит у выхода со двора. В домах чисто, две-три больших комнаты, по стенам широкие лавки, на которых сидят, и даже можно полежать, отдохнуть. Отдельно прирублена огромная кухня, где три четверти ее занимает русская печь и большой стол с лавками. В основном там и обретает вся семья. Сделано все грубовато, но очень добротно, на века. Над столом висит большая керосиновая лампа под абажуром.

Многие не хотят проводить электричество, не доверяют, боятся пожара. В печь ставится более десятка чугунов с варевом для себя и для скотины. В огромных сенях несколько кладовок, или как уральцы называют «клетей», где хранится всякий скарб и провизия, тут же стоят ведра с чистейшей водой и огромная бочка с брагой, из которой потом гонят самогон. И никто их за это не привлекает, как у нас в Москве. И еще, все, включая и детей, пить, захотели, черпают ковшиком эту бражку и пьют. Я пробовала, вкусная, но все же крепкая. На вопрос из чего ее делают:

– А из всего, что есть под рукой, в основном конечно из лесных ягод, их здесь пропасть.

Вот такое было мое вхождение рабочую среду. Так я проработала два года, а необходимо отработать по распределению после техникума три. Было тогда очень строго с этим.

Постепенно мы три девочки втянулись, привыкли. Везде были вместе, вместе питались. Объединив наши заработки. Мы все считались заводской молодежью. И заводской актив комсомола работал очень хорошо.

Почти каждый выходной был охвачен общим отдыхом. Город был расположен в изумительно красивом месте, чуть поодаль от гор, на высоком берегу чудесной широкой реке Исеть, что впадает в реку Урал. Река чистая, шумная, с песчаными пляжами. А противоположный берег порос вековым сосновым бором. Климат там резко-континентальный климат, очень холодно зимой и жарким летом. Мы все время ходили на пляж. Организовывались походы в горы. Катание по реке на лодках, походы коллективные в кино, на стадион. Работали все возможные секции. Скучать было некогда, все устраивалось не плохо. Но произошло не предвиденное.

Когда я работала в вечернюю смену, а это с 5 часов вечера до 12 часов ночи, то, как правило, меня кто-либо из рабочих шел провожать и сажать на автобус, что шел до моего общежития. Остановка была у самого общежития и там не страшно, а здесь в городе меня» дочку» рабочие боялись одну отпускать, хотя я и возражала от такой опеки. Иногда это делал наш технолог мой непосредственный начальник, объясняя, что ему это по пути домой. Это был мужчина 28 лет, женатый. Жена его в это время ждала ребенка. Здоровый, сильный, он держал все предприятие в руках, все его побаивались, Виктор Максимович Трутов. Все звали его Максимыч. И вот этот Максимыч влюбился в меня и стал буквально меня преследовать. Все время везде оказывался рядом. Я перепугалась насмерть, боялась ходить одна даже по территории завода. Иду в соседний цех или сушку, беру кого-либо из рабочих с собой. Я знала, что он женат, все считают у него хорошая семья, что ему от меня девчонки надо? Жаловаться? Кому и на что? Он ничего плохого не делает, а просто появляется везде, где я; в ДК, походах, а главное иногда сопровождает меня до дома. Однажды мы шли так вечером, а он мне и говорит:

– Все равно ты будешь моей, я не отступлюсь и никому тебя не отдам, даже не надейся, А если что, вон внизу река, будешь там плавать!

Высказался и ушел. Я, не помня себя от страха, пришла домой, рассказав все подругам, не зная, что делать. Мне он был совершенно безразличен, я его боялась и у него ведь семья. Это меня очень испугало.

А в это время у бабушки в Кубинке Дмитрия забрали в Армию и она осталась одна. Я в панике обо всем написала ей, прося у нее совета. Я все время переписывалась с ней. Бабушка была не грамотная и, ходила к соседке и та, под ее диктовку писала мне ее письма.

А моя жизнь на Урале превратилась в ад. Я боялась этого Максимыча, перестала появляться во Дворце Культуры и вообще стала затворницей, только работа и общежитие. Спасла меня, как и всегда, моя дорогая бабушка. Она пошла в сельский совет и попросила там у них справку, что она старая, больная осталась одна и что у нее никого больше нет кроме внучки, которая теперь отрабатывает после техникума на Урале. Что одного сына забрали в Армию, а другой больной. Как ей все это удалось не знаю, только очень быстро она прислала мне эту справку. Я и мои подруги провели активнейшую работу по моему увольнению. Все делалось в строжайшей тайне от деревообрабатывающего предприятия. В то время было очень сложно с проездными билетами. Все поезда в нашем городе были проходящими и останавливались на 2-3 минуты. Мои девочки без моего участия, чтобы не вызвать подозрения со стороны Максимыча, несколько раз пытались достать билет на поезд. Наконец-то удалось и я в последний день заявила технологу, что я увольняюсь, но не сказала когда. Хотя все документы и билет у меня уже был в кармане.

Максимыч твердо заявил, что он не отпустит меня, но он не знал, что я уже ночью уезжаю, иначе не миновать бы мне р.Исети.

И вот я в вагоне. Билет мне достали только в мягкий вагон, о котором я еще и понятия не имела. Я боялась даже выглянуть в окно, чтобы помахать своим подружкам, так боялась, вдруг появится Максимыч. Три минуты, что стоял поезд, мне показались вечностью, но все обошлось, поезд набирал и набирал ход и все начало моей самостоятельной трудовой жизни уходило вместе с уральской природой в прошлое.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

И так я дома, совершенно свободная, под бдительной опекой своей неугомонной бабушки. Мы живем с ней вдвоем. Но возникла новая проблема, меня не прописывают в Московской области, т.к. я не отработала положенные три года после техникума и мне предлагают ехать за 101 км. от Москвы, за г. Можайск. Этого бабушка никак не могла допустить, она очень возмущалась:

– Что же это такое, все стараются пристроится в Москве и Московской области, откуда только не едут сюда, а моя внучка здесь выросла и должна уезжать неизвестно куда, да еще бросить больную старую бабку?! Я это так не оставлю, я до Москвы дойду, – возмущалась она, устраивая скандалы в сельском совете.

– А Вы бабушка вместе с ней поезжайте, что Вас здесь держит, – посоветовала ей молоденькая секретарша, чем окончательно вывела ее из себя.

Ты пока помолчи, молода еще старым людям советы давать. Поживи сначала с мое, да хлебни холода и голода войны, узнай почем фунт лиха, вот тогда может и поймешь горе старухи.

И посоветовал ей председатель:

– Вы попробуйте бабушка внучку устроить работать в воинскую часть, они имеют право брать на работу без прописки и подают нам отдельные списки работников и мы обязаны их прописывать.

Бабушка воспрянула, веселая вернулась домой.

– Ну все голуба душа, теперь бабка тебя пропишет. Пойду вечером к Анне Петровне, она мне поможет, не откажет.

– А кто это Анна Петровна? – спросила я.

– Это жена командира части нашей, я им уж который год молоко от нашей коровки ношу. Хорошая женщина, я ей маленькому сынишке грыжу заговаривала, помогла, так они уж так благодарили, а то уж так измаялось дите. Пойду поговорю.

– Да ведь муж командир части, а не Анна Петровна, что же ты ее собираешься просить? – с сомнением недоумевала я.

Многого ты еще в жизни не допонимаешь милая, в семье всегда главная жена, да еще если с умом, тогда значит в доме будет порядок. И муж всегда поймет, если ему с умом растолковать дело. Мне это не под силу, а ей как раз.

Не знаю, уж как они толковали с Анной Петровной, только взяли меня на работу безо всякой прописки в чертежное бюро при штабе и вскоре прописали. Нас было всего две женщины, я и еще одна молодая женщина, жена офицера, да два солдатика в помощниках, да начальник нашего бюро прапорщик. Чертежи я читала отлично, разбиралась в них еще со школы. Работа мне нравилась. Мы работали на учебный процесс, преподаватели приносили нам нужные им чертежи-синьки и нам необходимо было все это увеличить в 10-20 раз т.е. сделать наглядное пособие для обучения. Работа конечно была сложная и ответственная, поскольку часть прожекторная, то все эти схемы были электрические: конденсаторы, сопротивления, провода, переключатели. Нельзя нигде ошибиться, учащиеся по ним собирали макеты и подключали ток, все должно быть правильно подсоединено. И чертить приходилось больше на белой детской клеенке. Отрезалось, как правило, два куска метра по четыре, склеивалось по длине резиновым клеем и потом на этом огромном полотнище и чертилась самым тонким плакатным пером разбавленной тушью принципиальная электрическая схема. Она была так плотно плотно заполнена деталировкой изображения, что практически белой клеенки не было видно. Такой чертеж делаешь дней пять, а то и неделю. Потом ее прибьют на две рейки и они скрученные хранятся долго, не рвутся, как на ватмане. Конечно приходилось чертить и на бумаге за обыкновенном кульманом. Это было проще и легче. Работы было много, но я справлялась, нас всегда награждали грамотами к очередным праздникам, надо было выходить на торжественной части при полном зале народа на сцену и получать эту грамоту, меня всегда это очень смущало. Это было самое счастливое и беззаботное время в моей жизни. Во-первых я свободна. У матери с Михаилом родилась еще дочь и ей до меня было совершенно никакого дела, она перестала вмешиваться в нашу с бабушкой жизнь, мы вдвоем в нашем маленьком домике, где всегда чистота и порядок. Жили мы скромно, но вполне сносно.

Я очень любила лыжи и каток. В части, в 500 метрах от нашего домика был каток с музыкой и цветными фонарями и я часто после работы туда ходила, коньки надевала дома и шла по снежной тропинке до катка.

Моя удивительная, любознательная бабушка, все ей было интересно и любопытно, с удивленьем наблюдала, как я собираясь на каток, одев ботинки с коньками, топаю в них по дому на этих узеньких железных полосочках, недоуменно спрашивала:

– Господи, ну как же ты в них ходишь и не падаешь? А как же на льду-то держишься, ведь он скользкий? Смотри девка, сломаешь ноги, никто замуж не возьмет хромую. Я смеюсь:

– Это же и прекрасно, что лед скользкий, как же иначе кататься, на то он и лед, чтоб скользить.

Она сокрушенно качала головой, поджимая рот. И вот однажды прихожу домой с работы и что же!? Сидит моя бабуля в нашей крошечной кухоньке у самой входной двери, а на ногах у нее мои ботинки с коньками и держит в руках две лыжные палки, сидит пригорюневшись. Я опешила:

– Что с тобой? Для чего ты надела коньки? У тебя что крыша поехала?

– Ох девонька, я же хотела попробовать, как же это ты на них ходишь и не падаешь. Несчастная ты моя, это же ужас, я едва жива, упала, никак не встану, все ноги повывертывала.

– А палки для чего?

– А это на всякий случай, я их заранее приготовила, принесла из кладовки и хорошо сделала. Иначе бы ни за что не поднялась с пола, они помогли. Сними эти кандалы с меня касатка, сделай милость, совсем я обессилила, дай моим ноженькам отдых.

Разула я ее, пожалела, но еще не раз удивляла она меня своими проделками.

В то время вошла мода на капроновые чулки с контурными пятками. Я специально ездила в Москву, чтобы их достать, я уже стала немного приодеваться. Бабушка старалась мою зарплату не тратить, а мне собирать на наряды.

– Одевайся милая, всю жизнь в отрепьях, ты же молодая, красавица у меня, а на еду нам коровка подработает, – часто говорила бабушка мне. Я часто отдавала ей старые капроновые чулки, она их надевала на свои простые чулки в валенки, чтобы не протирались пятки на ее чулках.

А я накануне ходила на вечер в часть, придя домой сняла и положила свои модные чулки на тумбочку у своей кровати, не убрала, утром убежала на работу. И что же прихожу вечером с работы, моя бабуля расхаживает по дому в чулках без валенок и сверху мои чулки с контурными пятками.

– Бабушка, ну что же ты наделала? – охнула я. – А что случилось?

– Зачем же ты надела в валенки мои чулки, это же выходные, я их с таким трудом достала!

– Ох батюшки детка, я подумала, что ты это мне свои старые положила на тумбочку, да еще смотрю вроде грязные на пятках все полоски. Уж я их мыла, мыла, не отстирались, ну подумала ладно в валенках пятки черные не видно. Вот наделала тебе со слепу старая бабка, ты уж прости касатка.

Мы жили с ней очень дружно. Проработав в части почти три года, я решила устроиться по специальности в Москву, а что надо ездить каждый день на работу на электричке, это меня не пугало. Тогда многие люди ездили работать в Москву, уже появились электрички, высокие платформы, через железнодорожные пути сделали переходные мосты. Поскольку вокзал находился не на месте, он делили ст. Кубинка на две части.

Устроилась я работать на завод САМ (счетно – аналитические машины), что находится около ст. метро Бауманская. Работа по специальности технологом в ОГТ (отдел главного технолога). Это было по мне, то, что я умела и любила. Профиль работы примерно таков: из ОТК (отдел главного конструктора) ко мне приносили новые чертежи деталей, которые они проектировали на выпускаемые машины и я должна на эти будущие детали составлять технологию обработки, на каких станках их обрабатывать, из какого материала, время затраты и расценки, затем я раздавала эти технологии уже цеховым технологам, а они уже непосредственно рабочим в своих цехах. Все это мне нравилось. У нас был свой отличный коллектив во главе со ст. инженером.

Прекрасное и интересное время. Я на неделе редко возвращалась в Кубинку, то оставалась у подруг, а чаще всего у дяди Володи, маминого двоюродного брата, они всегда были рады мне. Я теперь была независима, сама зарабатывала себе на хлеб, им как раз в это время дали еще одну маленькую комнатку в их коммуналке и теперь мое место для ночлега было не на полу, как раньше, а на диване. Я была очень активная. Во – первых у завода был замечательный ДК, где работало множество всевозможных секций, проводились вечера отдыха. И мы комсомольцы активно во всем участвовали. Был замечательный хор и я в нем была одна из солисток. Мы ездили с концертами по предприятиям и колхозам с концертами. Два раза наш хор выступал в колонном зале Москвы. Мне нравилась такая деятельная жизнь. Я даже решила еще заниматься парашютным спортом, а это надо было ездить два раза в неделю в Тушино и поздно возвращаться на Смоленскую к дяде. Это меня не пугало и я всю осень до Нового года добросовестно занималась, мы досконально изучали парашют, методику и уже несколько раз прыгали с парашютом с вышки, И вот, уже после Нового года нас посадили в Тушино на самолетик и подняли в воздух для прыжков с самолета. Я впервые оказалась в воздухе и меня объял невероятный страх, я не смогла прыгнуть, правда я ни одна была в таком состоянии, но я твердо поняла, я не парашютист.

Особо меня это не огорчило, время у меня свободного и так было очень мало. Я редко появлялась дома, чем очень огорчала бабушку, вызывая у нее вполне понятное беспокойство.

– Ну где тебя все носит? Смотри девка попадешь в дурную компанию, зачем тебе эта Москва, ни тебе ни мне покоя. Чего тебе не сиделось дома? Работа рядом, все уважали. Уходи-ка ты оттуда, ни поспать, ни поесть как полагается.

А я действительно отсыпалась только по выходным, когда приезжала домой. Чтобы успеть к 8 ч. 30 мин, на работу, я должна была ехать на электричке в 5 ч. 30 мин., а еще идти на станцию пешком пять км, значит из дома выхожу в 4 ч. 30 мин. утра, конечно это очень рано. Но я привыкла час езды до Москвы, спать а электричке. Все так ездили. А на завод нельзя было опоздать ни на секунду. У входа в отдел я обязано пробить на спец. перфокарте прибытия на работу и время ухода, где отмечалось ни только часы, но и секунды.. Но мне нравилась такая деятельная жизнь.

Еще до того, как перейти мне работать в Москву, из Армии вернулся мой школьный друг Толя, отслужив свой положенный срок. Юноши в то время служили в Армии четыре года и никому в голову не приходило увиливать или роптать по поводу службы в Армии. Народ относился к этому долгу с пониманием и уважением. Военным тогда было быть почетно. Естественно Толя в первый же день пришел к нам, возмужавший, повзрослевший мужчина с военной выправкой с сержантскими нашивками. Бабушка ахнула:

– Ох Толик, какой же ты стал молодец, какой бравый, вот как Армия из детей делает взрослых мужчин.

Мы опять стали вместе ходить в свободное время в кино, иногда он приезжал в Москву, чтобы пойти вместе в театр, просто ходили друг к другу в гости, но я уже твердо поняла, что он не моя судьба, наша детская дружба не переросла в те чувства, которых я ждала. Да я его очень уважала, ценила, как часть моего прошедшего детства, которое нельзя ни выбросить, не забыть, оно дорого тебе, но не более того. Вот удивительно, дома меня все звали Маня, а вне дома Маша, даже Дима и Женя на улице называли меня Маша, а дома Маня. И для друзей с раннего детства я была Маша.

– Ты очень изменилась Маша, я тебя не узнаю. Почти перестала мне отвечать на письма, очень стала серьезная. Где та веселая, жизнерадостная певунья?

– Конечно изменилась Толик, ведь прошло четыре года, как и ты тоже очень изменился, мы повзрослели дорогой только и всего.

– У тебя кто-то есть?

– Нет у меня никого, кого бы я любила. А тебя я очень люблю и уважаю, как часть моего детства и очень, очень хорошо к тебе отношусь.

– Что же тогда мешает нам быть вместе Машенька, ведь я всегда тебя любил, всегда.

– Не знаю, я не готова ответить сейчас на этот вопрос, не будем торопить время.

– Хорошо, не будем, я подожду. Знаешь я подал документы еще там в части в заочный институт, пришел вызов для сдачи экзаменов.

– Отлично, но ты устроился уже на работу?

– Конечно, а как же иначе, я у матери один, кто же нас будет кормить!? Я же иду на заочный.

– Тяжело тебе будет дорогой работать и учится.

– А кому сейчас легко? Тебе было легко на Урале одной?

– Но я ведь только работала, а не училась.

– Ты забываешь я же мужчина, ты не беспокойся я все осилю, если ты будешь рядом.

– Ну что ж мужчина давай дерзай. Я уважаю твое упорство, знаешь все наши «ребятишки» в люди вышли, один Николай никуда не пошел учится, в прошлом году вернулся из Армии и пошел работать в Акулово программистом, его брат Валентин заканчивает экономический институт.

– Я думаю, Николай еще себя покажет, он же парень головастый, ты знаешь.

Нет, не свела нас вместе судьба. Поняли мы оба, что не всегда детская, даже самая святая перерастает в любовь. У каждого была дальше своя дорога. И еще один однокашник мой предлагал мне руку и сердце, встретившись через пять лет после окончания щколы. Стал ухаживать за мной, он жил на полигоне. Это он когда-то давно, когда я пришла в железнодорожную учиться школу, посадил меня к себе на парту в 5 классе. К тому времени он заканчивал юридический. Он приходил встречать меня к электричке, когда я возвращалась с работы из Москвы. Мы беседовали и я мысленно представляла его рядом с собой всю жизнь и в душе бунтовала:

– Неужели вот этот длинный, сутулый с огромными длинными ногами, которыми он вышагивает как журавль, должен быть моим мужем? Нет, Мне это не надо, зачем мне эта <оглобля>.

А дома донимала бабушка, переживая за меня.

– Что же ты девка делаешь? Какого принца ждешь? Сколько ты будешь в девках ходить? Ведь по деревенским меркам ты уже вековуха. Чем тебе Толик не хорош? Мы уж с его матерью хотели к свадьбе готовиться. Что ты все перебираешь, тот не хорош, этот не годится. Смотри, останешься одна!

– Перестань меня сватать, лучше быть одной. Чем жить с не милым. Что ты стараешься поскорей от меня избавиться. А то совсем перестану домой приезжать, – возмущалась я.

И возмущалась я совершенно не напрасно, мы даже ссорились с бабушкой не раз из-за этого сватовства.

У нас была корова, куры, поросенок. А кормов для всей этой скотины достать было очень сложно, да и не на что, ведь бабушка никакой пенсии не получала, а мою зарплату она ни под каким соусом не соглашалась брать. И она, моя оборотистая бабуля, завела дружбу с зав.свинарником из части, что был от нас через дорогу. Часть содержала свиней для своих нужд, за счет отходов от столовой. Часть большая, отходов хватает. Бабушка потихоньку делает самогон и носит его в свинарник меняя его на помои для своей скотины, там она свой человек. И при беседах рассказывает, что живет вдвоем с внучкой красавицей и, естественно весь мужской состав свинарника хочет со мной познакомится. Я, приезжаю домой, уставшая, мне бы отдохнуть, а тут поджидает очередной, бабушкой приглашенный жених, совершенно мне не нужный, чужой человек. Я возмущаюсь:

– Ну скажи, для чего ты их приглашаешь? Разве можно таким образом выходить замуж? Я что не в состоянии сама найти для спутника жизни? Ты добьешься, что совсем перестану приезжать домой.

– Только посмей, ты что хочешь меня одну бросить? Я же для тебя стараюсь, не нравится один, выбирай другого.

– Я тебя умоляю не старайся. Никого я не буду выбирать, подумай сама, что может быть общего у меня с твоими прапорщиками, которые за самогон продают тебе помои, о чем с ними можно беседовать кроме самогонки?

Бабушка надолго замолкала, потом виновато соглашалась со мной, как бы извиняясь говорила:

– Знаешь они оборотистые ребята, такие будут все иметь, за ними будешь как за каменной стеной.

– Вот это и пугает каменная стена или решетка. А я хочу свободы, солнца, цветов.

Так мы иногда спорили, а вообще жили хорошо. Скоро должен демобилизоваться из Армии Дима. Конечно работая в Москве и все моя жизнь была связана с заводом, там были друзья, заводской комсомольский коллектив. Поэтому в Кубинке я почти никуда не ходила, ни на вечера, ни на танцы.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Однажды подруги уговорили меня пойти на какой-то вечер в соседнюю воинскую часть, филиал от военно-политической академии Москвы. И там я познакомилась с молодым ст. лейтенантом Юрием Украинцевым. Он был тогда начальником данного клуба, где проводился этот вечер. Он уже два года, как служил в Кубинке.

– Откуда Вы? Отчего я раньше Вас не встречал здесь? – Я здесь живу. Это моя Родина. Просто я не хожу в Ваш клуб, у меня нет на это времени. Я работаю в Москве, рано уезжаю, поздно возвращаюсь, часто вообще остаюсь по неделям у родственников, мне не до танцев. Я рассказывала ему о своих увлечениях, стремлениях, ему, еще вчера незнакомому человеку с удовольствием и открытой душой, как будто мы были знакомы давным – давно. Все в нем располагало к этому. Это был высокий, стройный молодой человек с веселым и открытым взглядом. Весь вечер мы провели вместе, Юрий рассказывал о себе, что он из Москвы, там живут его родные: мать, отчим, сестра и бабушка. Особенно тепло и с большой нежностью говорил о своей бабушке, которая его воспитала. Наши судьбы были удивительно схожи, чему очень удивились и в то же время обрадовались. Долго после вечера бродили по нашему городку и все говорили, говорили…

Уже несколько раз проходили мимо моего дома, не замечали этого, как так получилось, что двое встретились случайно с разных концов такой огромной страны, кто и что вело их к встрече??

Я долго в эту ночь не могла уснуть, вспоминая добрую и ласковую улыбку этого высокого, совершенно незнакомого до сей поры мне парня.

А на следующий день Юра уже ждал меня у проходной, когда я возвращалась с работы.

– Это Вы всегда так поздно? И так каждый день? Нет, я так бы не смог. А когда же жить?

– А это и есть жизнь, я так думаю. А потом мне все это не трудно, я привыкла. Теперь Вы понимаете, отчего я не бываю на вечерах, не хватает времени.

– Я не согласен. Нельзя пропускать наши вечера, как же мы можем встречаться? Надо работать где-нибудь поближе, здесь.

– Хорошо бы, но где? А потом мне моя работа нравится. Это моя специальность.

Юра много и тепло рассказывал подробно о себе, своей семье. Особенно нежно об отце, которого недавно похоронил. Отец для него святое, он был для него всем, и отцом, и другом, примером для подражания. Отец любил и до последнего дня заботился, думал о сыне, уже будучи на пенсии. Рано ушел из жизни хороший человек. Полковник в отставке, однолюб, разведясь с матерью Юрия, он больше не женился. Отлично играл на многих музыкальных инструментах, пел, писал небольшие пьесы, был душою любой компании, человек с которым было всем интересно.

Сказалась война, которую он прошел от начала до конца, да наверное и неустроенность семейного быта, но сына Петр Михайлович любил и уже здесь, в Кубинке, он неоднократно навещал Юру. Юра очень переживал утрату отца. Потерял в жизни дорогого наставника, друга.

Я рассказывала ему о своем отце, о военном прошлом, о семье. Наша схожесть судеб была удивительно схожа, это еще больше нас сблизило. Я познакомила Юру со своей бабушкой. Они быстро нашли общий язык, и бабушка сразу приняла его всем сердцем.

– Очень уважительный и серьезный человек, я рада, что ты сделала подобный выбор, – сказала она мне чуть ли не при первых наших встречах.

Юрий и в самом деле был очень уважительный и добрый человек. Спокойный, никогда ни на кого не повышал голос, с любовью относился к старикам и детям, для него не существовало плохих людей вообще, с каждым поговорит, поймет, похвалит. В нашей семье его сразу все полюбили, особенно мои младшие брат и сестра, ходили за ним, как говорится, хвостом.

Нередко, возвращаясь с работы, я заставала «своего Юрочку» в мирной беседе с бабулей. У них всегда находились темы для бесед. дружили мы долго, почти два года, наконец решили пожениться.

Вечером я дала согласие на его предложение руки и сердца, а утром, едва проснувшись, увидела перед домом стоящую дежурную по части машину. Юра в этот день был дежурный по части. Вот он и заявился с раннего утра в сапогах, в ремнях, с красной повязкой на рукаве и с пистолетом на боку.

– Юра, что случилось, отчего ты здесь? – встревожилась я.

– Ничего, все отлично! Поехали Машенька в ЗАГС расписываться!

– Но не сейчас же! Я и платье еще не сшила и свидетелей у нас нет, и своим я еще ничего не сказала, да и потом ты на дежурстве!

– Это ничего, что дежурный, даже хорошо, у нас машина. И какое дело платье!? Я тебя люблю в любом платье. А свидетелей я найду не волнуйся! Поехали! Такую свадьбу мы запомним еще ярче! Поехали! А что не успела своим сказать, это отлично, и не говори, пусть это будет для них сюрпризом, надеюсь приятным.

– Не слишком ли ты самоуверен дорогой! Приятным, а если нет?

– Не думаю, они меня любят. И потом мы же женимся и никто нам не может помешать. Поехали миленькая, не сомневайся, все будет хорошо, главное мы вместе. Обескураженная, все еще не придя в себя от неожиданности, я собралась и мы поехали в ЗАГС на станцию Кубинка в сельский совет, где находился ЗАГС. А это было 11 апреля 1961 года, весна, кругом вода, грязь. Я надела туфли, а выйдя из машины около сельского совета, невозможно было дойти да входной двери, кругом вода. Юра подхватил меня и принес на крыльцо. Конечно нас не расписывают: во-первых нет свидетелей, во-вторых необходимо выдержать испытательный срок со дня подачи заявления.

Но надо было знать Юрия!

Он усадил меня в кресло, а сам отправился в кабинет Зав. ЗАГСом. О чем они там беседовали до сих пор не знаю, только спустя полчаса, нас торжественно в присутствии найденных свидетелей, которых я впервые видели, нас зарегистрировали, поздравив с рождением новой семьи.

Сюрприз был и для моих и его родных, хотя они давно уже ждали этого. Собрали на скорую руку вечер-свадьбу. Командование обещало нам дать квартиру в новом, строющимся доме, а пока выделили нам две маленькие комнатки в старом деревянном доме, с печкой и водяной колонкой на улице. Это была летняя генеральская дача. Нас все это не смущало, это был наш дом и мы были счастливы, мы были вместе. Конечно мне пришлось уволится с работы, она никак не подходила для семейного человека. Это произошло 11 апреля 1961 года, а 12 апреля в <нашу честь Юрий Гагарин полетел в космос! Он тоже был Юрий, и тоже ст.лейтенант, тоже 1934 года рождения, нашего военного поколения.

Это был знак свыше, мы твердо уверены в этом!!!

Это было замечательное время! В июне у Юры отпуск и мы решили отправится в наше свадебное путешествие на черное море, которого я никогда еще не видела. Юра уже был там с родителями однажды, уже будучи взрослым.

Он родом с Приазовья, г. Таганрог, как говорится, родился на море, только на Азовском.

Его мать, Каргальская Ирина Георгиевна, донская казачка. дочь белого генерала, сражавшегося на дону с красными и бежавшего после победы Красной Армии в гражданскую войну во Францию, где и прожил остаток своей жизни. А здесь, в России осталась жена с тремя маленькими детьми на руках, выживай как знаешь.

Елена Яковлевна подняла всех на ноги. Сама, бывшая дворянка, всю оставшуюся жизнь проработала в прачечной, на другую работу ее просто не брали, было такое время, не брать «бывших» на легкую работу. Но Елена Яковлевна не была в претензии на новую власть, приняв ее как должную. Воспитала замечательных детей. Старший сын Владимир работал на заводе, дочь Ирина чертежницей. А младший Михаил, сразу после окончания 10 класса ушел добровольцем на фронт, в это время как раз началась Вторая Мировая война, где и погиб, как герой, как комсомолец, защищая свою Родину от фашизма.

Ирина вышла в 17 лет за военного летчика Украинцева Петра Михайловича, но будучи девицей разбитной, выросшая в веселом приморском городке, жизнь в закрытом военном городке ей показалась обыденной и скучной, да и мужа военного не всегда видишь рядом с собой, служба, полеты. И несмотря, что у них уже родился сын Юрий, она уходит от Петра, возвращается в Таганрог к матери. Елена Яковлевна в панике, возмущаясь поведением дочери, хотя понимает, что дочь переубедить невозможно, зятя она ценила и уважала. Вся забота о малыше конечно легла на плечи бабушки, Ирина молодая, ей не до него. Вскоре она вновь выскочила замуж и укатила с новым мужем в Москву, оставив сына у матери. Адабашев Тарас Иванович, армянин по национальности, только что закончил институт и был распределен в Москву работать на завод «Серп и молот» сталепрокатчиком.

Юра остался с бабушкой в Таганроге, где и жил до 1941 года. С началом войны, когда младший сын Елены Яковлевны ушел на фронт добровольцем, она решила перебраться к дочери в Москву, которая и думать о матери с сыном забыла.

С большим трудом бабушка с внуком добралась до дочери, которая жила с новым мужем в маленькой комнатке на Единоверческой, где все удобства были во дворе.

И так маленький Юра стал москвичом. Его отец уже воевал, он больше не женился и все время поддерживал связь с бабушкой, заботясь о сыне. Сам он родом с Прибалтики, его мать была по национальности латышка, отец русский. К началу войны Петр Михайлович уже служил в Москве и жил с матерью. Там же жили две сестры, два брата с семьями. А когда приехала бабушка Елена Яковлевна с Юрой в Москву, то Петр Михайлович забрал их к себе жить, а сам ушел на фронт, оставив своего сына на попечение двух бабушек, оставив им свой военный аттестат на довольствие.

Лишь спустя годы, по окончании войны, когда Адабашевы получили отдельную большую квартиру, дочь забрала мать с сыном с Маяковской.

Отец вернулся с войны, имея несколько ранений, это было счастье. Он уже был в чине полковника и продолжал службу в Москве.

Юра очень любил своего отца, тот был для него пример для подражания. И военным он решил стать, чтобы быть похожим на него. Это был практически бабушкин сын, также как и я, нашим матерям мы были не нужны. Все их внимание и любовь было отдана новой семье, новым детям.

Но мы не были обделены любовью, наши бабушки всю себя без остатка отдавали внукам, стараясь привить нам все лучшие свои качества.

Юра с большой теплотой и любовью относился к бабушке. Она до самой своей кончины, как и моя, собирала понемногу от своей крохотной пенсии для Юрочки>, а моя для» Мани». Мы не брали, ведь мы уже сами родители, взрослые, работаем, а они обижались и все равно старались как-то незаметно куда-нибудь подсунуть, запрятать узелки с .денюжкой» и мы находили их возвращаясь домой.

Дорогие наши бабушки, мы Вам так благодарны, все лучшее, что в нас есть – этим мы обязаны только Вам, Вашим усталым рукам, Вашей мудрости, терпению. Спасибо Вам родные, пусть Вам земля будет пухом!

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Вот за такого человека я вышла замуж. Мы были во многом схожи. У нас была одинаковая судьба, детство. Это была судьба детей военного времени. Оба мы были, как всегда говорила моя бабушка, <отрезанные ломти)), наши матери имели новые семьи. Мы не имеем никаких претензий к ним, понимаем, что человек не должен оставаться один, тем более молодой, нам посчастливилось и нам матерей заменили бабушки.

Удивительное дело судьба! Я росла в Подмосковье, мои увлечения, круг друзей, занятия – все здесь, в Москве. Юра – в Таганроге, его общения там, но жизнь свела нас вместе, определив мне, что лишь только он, а никто другой, должен быть моим спутником по жизни, отцом моих детей. Лишь только с ним я буду счастлива и любима. Удивительно!!! и вот мы молодые, счастливые едим на юг в свадебное путешествие к Черному морю вдвоем. Все нам интересно и любопытно. Мы очень внимательны друг к другу. Поезд идет по бескрайним полям Украины, огромные поля цветущего подсолнечника. Я никогда еще не видела столько солнечного желтого цвета, я в восхищении.

– Вот бы такой букет собрать, – говорю я с восхищением, стоя рядом у окна с Юрой в вагоне. Поезд как бы плывет среди цветущего поля.

– Я сейчас вернусь! – крикнул Юра и вышел.

– Ты куда? – спросила я вслед, но он уже вышел в тамбур. Поезд шел довольно медленно и Юрий спрыгнул, чтобы нарвать мне букет, а поезд стал быстро набирать скорость и он едва успел вскочить в последний вагон. А я в купе вся в слезах, пропал любимый муж. Уже полчаса и его все нет, все меня успокаивают. Но вот открывается дверь в купе и появляется сияющий Юра с букетом подсолнечника.

– Где ты был? – И замолчала, радостно улыбаясь сквозь слезы.

Все обошлось, только огромный букет на столике напоминал о пережитом.

Подъезжаем к Таганрогу. Там поезд стоит только З минуты. Там по прежнему живет Юрин дядя Владимир Каргальский с семьей. А им всем Юрина мать написала, что сын с молодой женой едут на юг в Гагры и родственники и знакомые пришли к поезду, чтобы посмотреть на молодоженов и поздравить. Поезд стоит мало и Юра не пустил меня вниз, оставив меня в тамбуре, сам спустился к родным, а они все рассматривали его сокровище стоящее наверху, как на подоуме, давая ему утвердительное добро. Я чувствовала себя ужасно неудобно.

Прибыв в Гагры дикарями, нас прютила пожилая чета, сдав нам комнату. Они очень привязались к нам и мы потом почти каждое лето ездили к ним в отпуск, они встречали нас, как своих детей, и наших детей потом считали своими внуками. Приезжали к нам в Москву, ни о какой платы, разумеется, не могло быть и речи, дело не в них, а в человеческих отношениях.

Через год у нас родилась дочь Ирочка, нам дали отдельную однокомнатную квартиру на 2-м этаже с огромной деревянной терраской. Это было чудесно. Я, гуляя с детской колясочкой по городку, встречала своего Юрочку, когда он шел со службы на обед домой.С тех пор за нами прочно закрепилась кличка «святое семейство» среди знакомых и родных. Мы всегда были вместе.

Спустя год я стала уговаривать Юру идти учиться дальше, на что он никак не соглашался, его вполне устраивало: любимая семья, баскетбол, рядом спокойная работа. А тут надо заниматься, сдавать экзамены…

– Я все забыл, мне не сдать экзамены в академию, я лучше поступлю в спортивный институт, буду гражданским тренером по баскетболу. Я согласилась и он действительно поступил на заочное отделение в Ленинградский институт спорта. Справлялся Юра с ним довольно легко. Но через год в военной академии в Москве открылся новый факультет психологии и философии и я стала уговаривать его поступать туда.

– Юрочка, ну что институт, это скорее хобби, чем специальность на всю жизнь. Ты же военный человек, попробуй! Сейчас или никогда!

И Юра сдался. Стал готовиться к экзаменам. Сидит на терраске у открытого окна занимается. Не ладится, как махнет все тетради и учебники вниз, только закружатся они в воздухе.

– Все, хватит с меня! Ты кого хочешь иметь, чокнутого ученого мужа или нормального без академии?!

Я молча спускаюсь вниз собирать учебники. Соседка спрашивает:

– Что это у Вас все летает?

– Да ветром сдуло со стола, – оправдываюсь я. А какой ветер, когда кругом тишь и благодать.

Успокоится Юра вновь сядет заниматься. Так с божьей помощью и моим терпением поступил он в академию. дали нам в академическом общежитии комнатку в Москве на Б.Пироговке – 9 м, с общей кухней и туалетной комнатой на 27 семей.

Но мы были рады и счастливы, молодым все нипочем. Когда это общежитие было построено для академии, то в приемной комиссии присутствовал М. Горький, оглядев огромный комплекс в виде коленчатого вала, он сказал:

– Ну и конюшню построили!

Лето 1964 года, Юра закончил свой заочный институт. Он, конечно, нам достался не легко. Не положено учиться одновременно в двух вузах и бросать жалко, мне приходилось ему помогать, делать за него контрольные работы. Но ведь сдавать сессию ему, тогда приходилось Юре довольно туго и он ворчал на меня?

– Вот оказала медвежью услугу, теперь я мучаюсь.

– Хорошо, больше не стану помогать, учи сам.

А вообще-то мы жили дружно, тепло и внимательны были друг к другу. Хотя его родители жили здесь же в Москве, мы предпочитали жить в своей девятиметровке. На семейные торжества ездили в гости в моим или его родным.

В Кубинке у бабушки вернулся из Армии младший ее сын Дмитрий. Он стал очень интересный молодой человек. Бабушка, наконец, облегченно вздохнула, это был ее любимый сын и надо сказать, Дима всегда был очень внимателен к матери, жалел ее, никогда, не обижал.

Евгений, тот все стремился перевоспитать мать, осуждал ее святую веру в Бога, даже пытался запретить ей вешать иконы, но Дима встал на защиту матери:

– Не смей трогать! Это матери жизнь. Ты живи, как находишь нужным, это твое право. А матери дай спокойно жить с тем, во что она снято верит. Кому это мешает? Мне? – Нет!

Тебе? – У тебя свой дом, там и командуй!

И Женя после такого разговора с братом, больше не беспокоил мать. Она до смерти жила в доме с Димой.

К соседям из глубинки приехала родственница молодая девушка Зина, они познакомились и полюбили друг друга. Дима объявил матери, что хочет жениться на ней. Бабушка была не очень довольна выбором сына, считая, что достоин лучшей партии, но Дима настоял на своем. Они поженились, они стали жить с бабушкой. Зина оказалась хорошая, добрая жена и они очень ладили с Димой. Через год у них родился сын Сергей.

К этому времени командование новой части решило избавиться от «чужих», т. е. от нас, жителей бывшего довоенного городка. Было принято решение всех выселить, предоставив необходимое жилье в г. Загорске Московской области. Мать к этому времени получили двухкомнатную квартиру на полигоне и переехали уже туда со своими детьми Мишей и Тамарой. Они уже оба учатся в школе там же на полигоне, отличная школа десятилетка. Это стал огромный городок с многоэтажными корпусами и сферой быта. Теперь он не полигон по ремонту старой военной техники, а всесоюзный испытательный полигон, закрытый городок.

Михаил и мать работали там по-прежнему. Мать в детском садике. А Михаил заведовал уже современным аккумуляторным цехом. Младшему Мише уже 11 лет, он перешел в 5 класс. Тамара в З класс. Михаил стал меньше пить и мы все этому рады. Бабушка живет с Димой. После Армии Дима пошел работать в прожекторную часть электриком. И, когда выселяли наш «Шанхай», им дали большую трехкомнатную квартиру. Бабушке не очень хотелось переезжать из своего домика, больше всего ей было жаль расставаться со своей кормилицей, коровкой. А без ее согласия Диме не давали квартиру. И к чести Мити, надо сказать, несмотря на его большое желание переехать, он не торопил мать с решением.

– Сынок, я еще подумаю, уж очень жаль коровушку, столько лет она была для нас кормилицей.

– Не волнуйся мама, думай сколько найдешь нужным, мы тебя не торопим.

Бабушка была очень признательна ему за это понимание. Она так же понимала, что им действительно очень тесно и неудобно жить вчетвером в маленьком однокомнатном домике, что уже подрастает внук, который уже бегает. Она согласилась переезжать.

И вот мы все собрались у Димы на новоселье, получилась огромная семья. Бабушка патриарх семьи, мать с Михаилом и их двое детей:

Миша и Тома, Женя с Катей и сыном Сережей, мы с Юрой и нашими двумя детьми Ирой и Петей, ну и сам Дима с Зиной и маленьким Сережей. Это был уже целый родовой клан, с этого момента мы стали постоянно собираться вместе, отмечая любые семейные события. Только собираться стали у Южаковых, у матери. Здесь было посвободнее. У них была квартира в одноэтажном четырехквартирном кирпичном доме, у каждой была большая терраска и маленький участок земли. Там у них был небольшой садик: четыре яблони, вишни, сливы, по периметру смородина и малина. Все это было ухожено и давало достаточный урожай, вдоль окон цвели пышные цветы. Мать очень гордилась своим садиком, из – за него она и выбрала эту квартиру, хотя им предлагали в многоэтажном корпусе. Самое привлекательное в их квартире была терраска, летом там проходила вся жизнь семьи. Там стоял стол, диван, где отдыхали, кушали, встречали гостей. Дверь в сад была летом постоянно открыта. Бабушка, которая постоянно ходила к дочери, очень любила ее квартиру, кругом зелень, цветы, никто не шумит за стеной,

– А у нас, как в каменном мешке, окна, двери – все закрыто. А главное нечего делать.

– Ну что ты все ворчишь, всем недовольна, – останавливала бабушку мать, – ведь Митя разработал кусок земли у реки, у Вас там большой огород, сарай, если есть желание занимайся им.

– Я не спорю это не плохо, но все равно не то, когда у тебя свой дом, рядом свой сад. А эти маленькие клочки на сотню хозяев, где каждый сажает то, что хочет: одни сад, другие картошку, третьи клубнику. Представляешь, что будет на этом пустыре лет через десять?

– О чем ты переживаешь? Будет замечательное место! Был же пустырь, крапива. А теперь цветут цветы! А что будет через 20 лет, ты проживи эти 20 лет, вот о чем надо думать.

– Да ты что, я не собираюсь жить еще 20 лет, хотя бы год-два. Мне просто хочется, чтобы внукам было хорошо после нас, чтоб не поминали нас не добрым словом за наши ошибки, вот что главное.

– Можешь быть спокойна, твои внуки не помянут тебя недобрым словом, если только может я иногда, все ты меня ругаешь, все воспитываешь, а уж я сама давно бабушка. Скажи вот отчего принесла назад белье, что я тебе постирала?

– Да что-то плохо отстиралось, ты уж простирни его еще разочек, не нравится мне.

– Ладно оставь, привередничаешь, нормальное чистое белье, и вот Зину зря обижаешь, не доверяешь ей стирку, а она хорошая мать, жена твоему сыну.

Дело в том, что бабушка всю жизнь была чистюля, и не доверяла свое белье стирать невестке, а носила его к матери, после того, как ее парализовало. С этим мы все смирились, Зина женщина добрая, приветливая понимала любовь матери к сыну и не вступала с ней в конфликт, со всем соглашалась, была благодарна ей, что бабушка сидит с внуком, уходила на работу, оставляя на нее дом. Бабушка не получала никакой пенсии, у нас во время войны испортились все документы, пришлось все восстанавливать, даже паспорта. И никаких справок о ее трудовой деятельности не осталось. В 1941 году когда нас поселили в лесу в землянках, там, в дождливые дни вода протекала через земляной настил по железным трубам от нашей «буржуйки» и эта сажа попала на нары, где хранились документы, фотографии и все испортилось, пришлось все восстанавливать после войны. О чем я больше всего сожалею, что не осталось ни одной фотографии довоенного периода, не сохранилось ни одной фотографии отца, это очень грустно.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Лето 1964 года. Юра Украинцев защитил диплом в заочном институте. Он нелегко достался нам. Ведь нельзя учиться одновременно в двух вузах, тем более военным. Когда Юра поступил в академии. Им. Ленина, то начальник академии генерал-полковник Желтов, вызвал его и сказал:

– Я пока не знаю, что Вы учитесь заочно в гражданском Вузе, не буду знать до первой тройки в нашей академии.

И Юре приходилось тянуть, чтобы эта тройка не появилась. И еще он был нештатным тренером баскетбольной академической команды слушателей. Время свободного было очень мало, но все равно мы всегда находили его, чтобы побыть своей маленькой семьей вместе, маленькую дочку в коляску и вперед. И почти каждое лето в отпуск ездили отдыхать на море в Гагры, где нас встречали, как своих детей Тетя Лида и дядя Исаак Вайнсбей. Тетя Лида была инвалид, у нее на обоих руках не было по четыре пальца. Это она во время войны работала на карандашной фабрике и руки попали в станок. Но она довольно легко справлялась со всеми домашними делами и даже с мужем растили сами маленькую внучку Инночку, в которой души не чаяли. Их единственный сын Генрих жил и работал с женой Евгенией в Свердловске, куда их направили после окончания института. Оба они работали на Уралмаше. Им там нравилось и они не собирались никуда оттуда уезжать, там родилась и маленькая Инночка. Отдали ее в ясли, где она все время болела и дедушка с бабушкой не выдержали и забрали трехмесячного ребенка к себе, где она и росла до совершеннолетия, где ее они и замуж выдавали и это для стариков было великое счастье, они очень любили детей. Поэтому когда приезжали мы с детьми, они с радостью оставались с ними, предоставив нам полную свободу. У нас, спустя три года, когда Юра перешел на третий курс, родился сын Петр, нам дали уже в общежитии комнатку 16 м.

Иногда, уложив детей спать, мы с Юрой шли ночью купаться на море при луне. Это было необыкновенное зрелище. Светит луна, море черное, тихо шелестит волна. А по воде лунная дорожка светящихся микроорганизмов. Плывешь, раздвигая руками серебрянную воду и с рук падают светящиеся капли серебра.

Отдохнувшие и посвежевшие мы возвращались в Москву. Мы были уверены, именно такой отдых необходим человеку.

Кубинка. Сегодня все родственники собрались в большой семье Южаковых, такая теперь новая фамилия у матери. Естественно были и мы с Юрой и своими детьми.

Сегодня матери исполнилось 50 лет и мы отмечаем ее юбилей. Младшим детям Мише исполнилось 13 лет, Тамаре – 11 лет, оба учатся в школе на полигоне. Теперь это большой закрытый городок, где своя красивая современная школа 10-тилетка. Весь городок из многоэтажных домов. Много различных магазинов, Дом офицеров, гостиницы, т.е. вся сфера обслуживания внутри городка. Мать уже не работает в садике. А на прачечной, стирает от детского садика белье, где все механизировано, ей там нравится. Свой рабочий день она планирует сама, если необходимо побыть дома, значит накануне поработает побольше. Прачечная рядом с садиком, там она завтракает и обедает, там весь знакомый коллектив, который вместе работает уже много лет.

Рядом в соседнем корпусе живет Енгений с семьей. У них с Катериной уже двое сыновей: Сергей и Андрей. Старшего Сережу уже забирают в Армию, а Андрюша заканчивает школу, собирается поступать в военное училище.

Дима с Зиной получили новую квартиру в новом 5-ти этажном доме. Бабушка живет с ними.. Второму сыну Вадиму идет второй годик, живут дружно.

Вот и собралась вся наша семья, накрыт огромный стол, все поздравляют именинницу, круглая дата. Здесь мать, муж, два брата с семьями, которых мать практически поднимала на ноги, старшая дочь, то бишь я с мужем, внуки и двое младших детей Миша и Тома. Было много тостов. Но главный тост был за трудолюбивые руки матери, сестры, дочери, которые в тяжелые дни военной годины не дали пропасть этой большой, дружной семье, корни которой прочно укрепились на земле.

Спасибо тебе мать, сестра, бабушка, дочь, за все родная спасибо!!!

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

1967 год. Юрий Украинцев закончил ВПА (военно-политическую академию) им. Ленина и получил назначение на новое место службы на Кавказ, в Северную Осетию г. Орджоникидзе в военное училище преподавателем педагогики и психологии. У нас уже двое детей:

Ирочка – 5 лет и маленькому Петеньке 2 годика. Сейчас у нас отпуск и мы всей нашей маленькой, но дружной семьей решили поехать на мою исконную Родину, где я родилась, откуда идут мои корни, на Смоленщину, Барятинского района, д. Старая Слобода. Там по-прежнему живет сестра моего погибшего на войне отца Анна Михайловна.

После гибели на фронте своего мужа, Анна осталась одна с четырьмя детьми, хлебнула женщина горя. Работала в колхозе от зори до зори. Растила ребятишек как могла, собрала, когда прогнали немца со Смоленщины, в остатках отцовского сада сама себе избушку в три маленьких окошка, где теперь и доживает. Дети выросли, разлетелись кто куда, кто в области, кто в районе, у всех судьбы устроились. Двум сыновьям сумела дать высшее образование, оба сына агрономы в соседнем районе, дочери замужем. Все навещают мать, не забывают, только не хочет она уезжать с родного пепелища, хотя от бывшей красивой деревни ничего не осталось, сжег ее немец, когда отступал, за связь жителей с партизанами. Так и не смогла деревня вновь возродиться, живет там с десяток пенсионеров, доживают свой век. Молодежь вся перебралась в район, работы ведь здесь нет.

Вот ее то и решили навестить Украинцевы. Обрадовалась тетя Анна приезду племянницы с семьей, порадовалась, что у дочери погибшего брата счастливая судьба. Ходили мы на бывший Астаховский хутор. Все дома пожгли, ничего не сохранилось, одна лишь старая рига. Там сейчас какой-то склад, да бывшая дедушкина конюшня, в ней теперь ветлечебница. Раньше строили добротно. Платину взорвали еще перед войной, вода ушла из озера не стало естественно и мельницы. Кому она помешала? Стоит полусгнившая мельница на сухом обрыве, машет сломанными крыльями и только звонкий ручей продолжает свою немолчную жизнь, как будто мимо него и не пролегли судьбы людские.

На наших бывших полях и сейчас сеют лен и гречиху, собирая неплохой урожай. Постояла я среди бескрайней цветущей гречихи под теплым, ласковым летним солнцем и представила, что когда-то давным-давно очевидно стоял мой дед Астахов Михаил Иванович, любуясь делом своих трудолюбивых рук, поклонилась низко земле исконной, земле моих предков и памяти дедушки и отца, Мария Ильинична Астахова (Украинцева).

Мир праху Вашему мои дорогие, земля Вам пухом!!!

Три яблони сохранились дедушкины в саду у тети Анны, угостились мы плодами выращенными руками деда, помянув его добрым и благодарным словом.

Вскоре отправились мы с мужем к новому месту его службы. Город нам понравился. У самого подножья гор раскинулся зеленый город. Это была конечная ж.д. остановка. Существовала только через горы военно-грузинская автомобильная дорога, да и та зимой закрывалась из-за снежных лавин.

Сняли мы частное жилье, в ожидании, когда нам предоставят квартиру, строился училищем, где Юра будет служить, новый дом. Само училище находилось на окраине города, утопающее в вековых каштанах и белой акации на высоком берегу р. Терек. Вокруг гора, Столовая, Лысая, а на их фоне возвышался с вечно белой шапкой двухглавый Казбек. Гремящий по своему каменистому руслу Терек было слышно за километры.

Наконец мы получили свою отдельную квартиру в новом доме. Дети ходили в детский садик, а я пошла работать в наше училище чертежником-художником, делая наглядные пособия для курсантов на учебный процесс.

Жили мы с Юрой дружно, помогая друг другу во всем. Все свободное время проводили со своими детьми, часто выезжали на природу, а она, надо сказать, была там замечательная.

В начале лета, когда в горах начинал таять снег, разливался бурлящий Терек. Всю зиму он бежал тонкой нитью по своему широкому каменистому руслу. Но во – время таянья снега, он разливался и мутная стремительная лавина воды стремительно неслась вровень с высоким берегом, сметая все на своем пути. По несущему потоку пролетали вырванные с корнями вековые деревья, крыши домов, погибшие животные, все, что сумела принести в жертву свирепая река. Местные жители спокойно наблюдали за этой стихией, это было часть их жизни. Мы же со страхом и ужасом наблюдали эту картину, рев и вой несущей реки далеко разносился по ущелью.

Через год наша маленькая дочка пошла в школу и, одновременно мы с Юрой решили отдать ее в музыкальную школу, у Ирочки был отличный музыкальный слух.

Юра всегда был против, чтобы я работала. Он считает, что жена, мать его детей, должна быть домагде теперь и воспитывать их.

– Машенька, – говорил он всегда мне, – увольняйся, пожалуйста, Ирочка пошла в школу, ей необходима твоя помощь, да и Петеньке лучше побыть дома, нежели в садике, он такой худенький, без конца болеет, увольняйся дорогая. Я очень люблю когда ты дома, приходишь с работы, ты встречаешь с детьми ласковая, красивая – все счастливы.

– Конечно, Вы счастливы, а я опять сиди дома, – не соглашалась я, – я хочу быть в коллективе, да и зарплаты твоей одной нам недостаточно.

– А мы что же не коллектив? Мы все вместе, у нас своя замечательная компания: ты, я, дети. Очень даже дружная компания. Увольняйся милая. А твоя зарплата, много ли от нее проку? Ты больше на больничном с детьми сидишь, дома больше сэкономишь.

Конечно, я уволилась, куда деваться, да и Юра был обсалютно прав, когда мама дома, всем хорошо.

Ира уже разбиралась в музыкальной грамоте, ее сразу перевели из подготовительного класса во второй, минуя первый и я поняла, что не имея никакой музыкальной подготовке, мне будет трудно ее контролировать. Мне пришлось договориться с ее непосредственной преподавательницей по классу фортепьяно, чтобы она и мне лично давала уроки два раза в неделю, конечно за определенную плату. Так мы и ходили с дочкой, сначала учитель с ней занимался, потом со мной два года. Мне стало гораздо легче контролировать занятия своего ребенка. Ирочка хорошо училась в обоих школах, а мне все это пригодилось в воспитании остальных детей.

Мы жили дружно, уважали друг друга. Растили двух чудесных ребятишек.

Юра стал увлекаться все больше научной деятельностью, научными разработками по психологии и мы решили, что пора заняться наукой, браться за диссертацию.

Спустя два года Юру пригласили на работу в Москву, там при академии им. Ленина создавалась научная группа, научным сотрудником по психологии.

Так отслужив шесть лет на Кавказе, мы вновь вернулись в Москву, домой. Это было счастье. Конечно, первое время было трудно с жильем, пришлось снимать частную квартиру, пока нас поставили на очередь, да и материально было не легко, тем более, что у нас увеличилось семейство, родился третий ребенок. Родился второй сын, гордость отца, назвали в честь моего отца Ильей. Петенька тоже уже пошел в школу и музыкальную тоже, приходилось возить ребятишек на занятия всю неделю, то одного, то другого. Это Москва, одного малыша в транспорте не отправишь, хотя и не очень далеко муз. школа, всего 8 остановок на троллейбусе, а необходимо сопровождать. Петя начал заниматься по классу виоловчели, а ее необходимо было возить с собой. Однажды мы отправили его одного, он вернулся домой без инструмента, забыл в троллейбусе, пришлось искать в камере хранения, ничего нашлась. Только после этого случая одного мы его уже не отпускали, а всегда сопровождали. или я или Юра. Ирочка была более самостоятельная, она росла собранной и умной девочкой, помогая мне с малышом.

Через два года мы получили свою квартиру в новом микрорайоне Москвы Орехово-Борисово.

Общеобразовательная школа была рядом, а вот музыкальная довольно далеко, приходилось детей возить. Ира уже заканчивала 8 класс и музыкальную школу с очень с хорошей успеваемостью, Петя же особого рвения к музыке не проявлял, хотя и имел хороший слух

Мы довольно часто ездили в Кубинку к моим родителям, бабушка стала часто болеть, пришла однажды скорбная телеграмма?

Скончалась бабушка…

Умерла почти на ногах, совсем не лежала в постели, буквально за день до смерти, пришла к дочери, моей матери, и целый день провела с ней, мать ес не отпускала, мол, отдохни, завтра пойдешь домой, куда ты торопишься?

– Нет, нет пойду потихоньку, Митя будет волноваться, я обещала вернуться, да и мне дома в моей комнатке покойней, а у Вас шумно, пойду…

Мать проводила ее за проходную и она пошла, навсегда распрощавшись с дочерью. Больше они не виделись, под утро следующего дня ее не стало.

Хватило бабушке лиха в жизни и не на одну жизнь, а ей на одну досталось. Это еще чудо, подарок Господа, что она дотянула до таких лет. Хоронили мы ее со священником, как она и все время хотела. Дима очень скорбел о матери, он очень любил мать. Он, самый последний из одиннадцати родившихся у бабушки детей и самый любимый.

У Дмитрия с Зиной родился второй сын Вадим и сейчас он только что начал ходить. Много внуков стало у бабушки, семеро и трое правнуков, богатая. Она этим очень гордилась, но большую любовь и душу свою она отдавала мне, мне самой старшей, у которой своих детей было трое.

Помянули мы мою дорогую бабушку добрым словом, пожелав ее праху мира и пухом земли, а через три месяца умерла бабушка моего Юрочки, Елена Яковлевна.

Сразу не стало обоих бабушек. Не просто ушли из жизни два старых человека, вместе с ними ушла часть эпохи, истории, которую мы не всегда стремимся запомнить, запечатлеть в своей памяти. Жизнь продолжается, время летит, его не удержать, не остановить.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Москва 1980 год, мы уже совсем взрослые родители. Взрослеют наши птенцы. Ирочка заканчивает 10 класс, Петенька учится в 8-ом классе. А малыш Илюшенька пошел уже в 1-ый класс.

Ируша, нежная хрупкая, очень симпатичная девушка, как когда-то у меня, с облаком пушистых золотых волос. Дочка закончила музыкальную школу с очень хорошими данными. Ес преподаватель настоятельно советовал продолжать учебу, но ей необходимо было закончить общеобразовательную, среднее образование, музыка это такая хрупкая специальность, в жизни все может произойти, тем более у девочки, судьба женщины часто зависит от ее спутника жизни. И поэтому мы все решили, что после 8-ого класса Ира не пойдет в муз училище, пусть заканчивает школу, а потом будет видно куда идти.

Петр твердо решил идти по стопам отца и деда, после школы в училище. Мне конечно грустно, вся жизнь военного под ружьем, особенно если в войсках. И семье трудно, на себе испытала. Всю жизнь на колесах. Хорошо, если спутница по жизни достанется с любовью и пониманием, а если нет? Не всякой по плечу быть женой военнослужащего, службу мужа придется нести поровну с ним и не каждая к этому готова.

Мы с мужем жили на редкость дружно и счастливо, любили друг друга и сумели пронести и не дать разрушить наши чувства ни времени, ни каким бы то ни было потрясениям. С пониманием относились, друг к другу, все свободное время стремились проводить с нашими детьми. Мне часто приходилось сидеть дома, необходимо было контролировать и помогать детям в учебе. Муж все время был занят на службе. Нелегко порой было с семьей жить на одну его зарплату, но, несмотря на денежные затруднения все равно старались накопить денег к отпуску, чтобы летом всей семьей поехать на море в Гагры, здоровье детей, прежде всего, да и нам оно было не лишнее. За богатством не гнались, жили от получки до получки.

Разумеется, мы не бедствовали, все необходимое было; квартира замечательная, дети учились, в семье мир и лад, что еще нужно для счастья?

Конечно, дети росли, росли и потребности. Дочь уже невеста, закончив 10 классов, Ирочка передумала продолжать музыкальное образование. Поняв, что это не ее признание, она поступила в педагогический институт, причем в вечерний и пошла, работать библиотекарем. Очень волевая и трудоспособная девочка. Глядя на нее, невольно думаешь, ну откуда в этой хрупкой девушке столько силы воли?

Юрий Петрович уже полковник, ему уже 46 лет, он получил предложение о новом назначении по службе в Западную Группу войск в Германию.

Мы долго обсуждали всей семьей ехать нам или остаться дослуживать до пенсии в Москве, такая возможность оставалась. Но учитывая потребности в нашем не богатом бюджете, решили все же ехать, служба в Германии оплачивалась двойным оклад, а это большое подспорье для всей семьи. Конечно, наш отъезд много рушил в нашей дружной семье. Ирочку мы не имели право взять с собой. Можно только школьников до 10-го класса, а значит, Иру оставляем здесь с бабушкой, матерью Юры. Она собирается переехать к нам на квартиру, и они будут жить вдвоем с Ирочкой, хоть ей уже 19 лет, но девочка она домашняя и одной ей будет трудно. А мы, с двумя сыновьями уедим в командировку на пять лет.

Вюнсдорф, городок под Берлином. Знаменитое место тем, что там был штаб сухопутных войск гитлеровцев во время Второй Мировой войны. Теперь этот городок занимает Управление Группы войск в Германии.

Закрытый городок, внутри которого весь соц. быт, необходимый для нормального существования человека, от детского сада, магазинов, парикмахерских до школы десятилетки. Живущие там люди не чувствовали дискомфорта от того, что находились в чужой стране, далеко от Родины.

Петя и Илюша пошли в школу, Илюшу еще отдали и муз. школу. Петя же проучившись 4 года музыке больше не захотел, особых данных у него не было, желания тоже. Мы не настаивали, он стал увлекаться спортом. У меня вдруг появилось много свободного времени, и я решила необходимо пойти на работу. А это было совсем не просто, к немцам не пойдешь, это было запрещено, а внутри городка рабочие места были очень ограничены. И я устроилась работать в Дом Офицеров в бухгалтерию. Хотя никогда с этой работой не сталкивалась, я быстро освоилась и вполне справлялась. Много занималась общественной работой, была членом женсовета, где работы было непочатый край. Поступила на курсы вязания, кройки и шитья, вообще не скучала.

Юрий Петрович был очень загружен работой, все время в командировках по всей Германии, а я дома воюю со своими сыновьями и работой.

Поскольку я работала бухгалтером Дома офицеров, то проблем с транспортом у меня не было, в моем распоряжении была постоянно машина с водителем, так как мне часто приходилось иметь дела с банками, как с нашими, так и с немецкими. Поэтому я с Илюшей буквально посетили экскурсии по всей Германии от Балтики до самого юга, границы с Чехословакией. В 1982 году мы с ним посетили г. Зеелов, там при взятии Зееловских высот, что недалеко от границы с Польшей, на подступах к Берлину, погиб 24 апреля 1945 году мой отец, Илья Михайлович Астахов. На этом месте возведен памятник погибшим нашим воинам, там же кладбище и музей. Много именных и огромная братская могила. Среди именных отца не оказалось, но я подняла списки в музее погибших и нашла там имя отца. Он захоронен в братской могиле. Так дочь и внук, названный в честь деда Ильей, отдали последние почести, возложили цветы, посмотрели в музее хронику того последнего боя при Зееловских высотах. Эта миссия была необходима и мне и моему сыну, внуку Ильи Михайловича, отдавшему свою жизнь за наше с ним счастье.

Неожиданно скончался отчим Юрия Петровича Тарас Иванович, и Юра улетел на похороны в Союз. Дочь Татьяна от второго брака Юриной матери только что вернулась к этому времени с мужем и сынишкой из-за границы, они были несколько лет в Нигерии.

Теперь, после похорон отца, Татьяна с семьей, обменяв две квартиры на одну большую, решила жить вместе с матерью. Это была отличная квартира, 4-х комнатная на Комсомольском проспекте в центре

Москвы, но не ладили зять с тещей. Пока молодые жили отдельно, все нормально, а как съехались, то начались бесконечные претензии друг к другу. Сходились, расходились, в конечном счете, распалась молодая семья. Вроде каждый в отдельности не плохой человек, а вот вместе не получилось семьи. Как не стягивай лопнувшее кольцо, края его расходятся все дальше и дальше. Единственно связующим звеном был сын, но и это не всегда удерживает семьи от распада. Володя уже учится в школе, это чисто «бабушкин сын».

Петя, закончив 10 классов в Германии, должен вернуться в Союз. И он поступил в военное училище в Коломне под Москвой. Юрий Петрович отвез его из Вюнсдорфа и, как говорится, сдал его в руки старшины. Остались мы в Вюнсдорфе втроем. Вскоре Юрия Петровича перевели служить на север Германии на повышение должности, Членом Военного Совета армии в г. Фюстенберг. Опять новый городок, новая служба, новое окружение.

Я вновь пошла, работать, так как и Юра с повышением. Теперь я начальник финансовой службы Управления. Должность довольно ответственная, все финансы Северных гарнизонов проходили через меня, приходилось много работать, первое время даже брать работу домой, но постепенно втянулась. Человек он многое может, при необходимости и желании.

Мы по-прежнему старались быть вместе в свободное время. Хотя его было в обрез. Ходили на все вечера в дом Офицеров, ездили на экскурсии, выезжали на природу. Часто ходили в лес по грибы, ягоды. Это было наш любимый отдых. В Германии много в лесу грибов и мы с удовольствием за ними выезжали. Городок наш находился среди довольно болотистого места. Где была масса замечательных озер и рек, и мы часто выезжали всей семьей на рыбалку. Особенно этим увлекались мои мужчины.

Однажды в выходной день собрались отец с сыном на рыбалку, приготовили снасти, подкормку и стали уговаривать меня поехать с ними:

– Ну, пойдем с нами, что ты будешь дома одна?

– Нет, нет, у меня много дел по дому, завтра на работу. Идите одни.

– Оставь свои дела, побудем выходной все вместе, всех дел не переделаешь, – уговаривал меня Юра.

В конечном счете, я согласилась, и мы все вместе пошли на рыбалку.

Я взяла с собой вязание, буду вязать, пока мои мужчины занимаются рыбалкой.

Пришли на озеро, нашли подходящее место, перво-наперво они стали обустраивать мне место, чтобы я чувствовала себя комфортно рядом с ними. Сделали мне из дерна кресло. Закрыв его пледом, все отлично. Довольные, кинулись разматывать свои снасти. А рыбу, надо сказать, ловили не на удочку, а на «закидушки», сделанные из металлических пружин, куда закладывали подкормку. Чего только не клали в эту «кашу», вплоть до валерьяновых капель, здесь же были крючки с червяками.

Все это забрасывалось, как можно дальше от берега на глубокое место, а конец лески привязывался на берегу к столбику и на ней колокольчик. Как рыба начинает клевать он звенит, в основном донный лещ – все улов обеспечен. Вообщим мудрая система.

И вот, с лихорадочно блестящими глазами, от предвкушения поймать самую большую рыбу, Юра размахнулся, чтобы подальше забросить свою «кормушку», влепил мне ее прямо в висок. Я без сознания, страшный переполох, отец с сыном перепуганные. Вот так порыбачили!!

Но ничего, я быстро пришла в себя, мои мужчины засуетились, чтобы отвезти меня домой, но я их отговорила, все обошлось. Они долго оглядывались все на меня виновато. Но рыбы наловили и довольно много.

Что ж и такое бывает в жизни.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

1984 год, служим в Германии. Решили свой отпуск провести впервые в нашей жизни в санатории. Он находился на самом юге страны, в маленьком городке Бад-Эльстере. Он трижды прошелся по корням семьи Юрия Петровича. Его посетила во время свадебного своего путешествия со своим молодым мужем бабушка Юры Елена Яковлевна Каргальская, а до нее мать Елены Каменева Анна Александровна с мужем.

И теперь, волей случая, мы оказались там. Курорт мало изменился, хотя прошло целое столетие. Все те же маленькие домашние пансионы для отдыхающих, те же водо и грязелечебницы, все тот же старинный замечательный парк, с музыкальными концертами вальсов Штрауса по вечерам и те же экскурсионные маршруты, что и сотня лет назад.

Санаторий, где мы отдыхали небольшой, но очень уютный, там отдыхали только советские военнослужащие и весь обслуживающий персонал был наш советский.

Вообще, как мне казалось, за 6 лет нашей службы в ГДР, во всех сферах обслуживания; банках, кофе, ресторанах, магазинах немцы отлично понимают и довольно сносно говорят по-русски, языкового барьера, как такового, не было.

Мы замечательно отдохнули втроем; Юра, я и наш Илюша. Юрий Петрович уже солидный полковник на генеральской должности, ему недавно исполнилось 50 лет.

В Москве Ира уже заканчивает институт, она по-прежнему живет пока с бабушкой, ждет-не дождется, когда мы вернемся домой, из нашей затянувшейся командировки. Петя учится на третьем курсе военного училища.

В Кубинке Миша младший, отслужив службу в Армии, закончил курсы прапорщиков, экстерном учится в военном училище. Женился, взял женщину с ребенком. Мало они подходят друг другу. Мы все не одобряли его выбора, но ничего не поделаешь, это его выбор, его жизнь. Живет в Москве с тещей в старой коммунальной квартире, работает в военкомате, обещают дать для его семьи квартиру.

Тамара тоже замужем. По окончании 10 классов, выскочила за сверхсрочника Александра Дмитриева. Он родом с Украины, из деревни, служил на полигоне срочную службу и остался там, на сверхсрочную, парень, как говорится, звезд с неба не хватает. Тамара умная девочка, подавала не плохие надежды, особенно способности к языкам. Будучи сама еще ученицей старших классов, нередко подменяла учительницу младших классов английского языка. Но как-то пустила свою жизнь на самотек, никуда не пошла дальше учится, работает на полигоне в котельне оператором. Получили они с молодым мужем комнату в квартире на две семьи.

Никуда не хочет уезжать с полигона, им там нравится. Но, похоже, они тоже не очень дружно живут.

Теперь моя мать с отчимом остались одни в своей двухкомнатной квартире, она продолжает работать и наши просьбы уйти и отдыхать на пенсии, мать смеется:

– А что я буду дома делать, с дедом ругаться? Скучно, на работе веселее, там все свои, много лет вместе работаем, мне так лучше. Мы отступились. Что ж пусть работает, она очевидно права. Михаил тоже недавно вышел на пенсию, дома, часто прибаливает. Бросил пить, курить, но старые грехи сказываются. В жизни за все надо платить.

Прошло три года. Мы с Юрой, отслужив в Армии 34 года, собрались идти в отставку. Хватит, пора и честь знать. Полковник запаса послужил Родине. Больше всех рада Ируша, наконец-то вернулись. Вся семья вновь вместе. Петя, закончив училище, получил назначение на свою первую службу, Группа Войск Германии. Поколение за поколением, по воле судьбы проходит через эту небольшую страну, начиная с 18 века.

Петя собрался жениться, неожиданно, скорополитно. Мы с Юрой пытались его отговорить:

– Сынок, куда торопишься? Оглядись, попробуй самостоятельной жизни, ты едва закончил училище, так молод…

Но он был неумолим.

– Мамочка не плачь, если Вы против, я подожду, но потом все равно женюсь на Лене, я ее люблю!

Что мы могли сказать на это? Женись! Делай, как знаешь, это твоя жизнь, твое счастье.

Справили свадьбу, даже две. Одну в Москве, другую в Барановичах, в Белоруссии, Лена жила там с родителями. После свадьбы молодые сразу уехали к новому назначеншо службы, молодой лейтенант в г. Галле на юг Германии. Через год у них родилась дочка Яна, наша внучка. И так мы стали уже дедушка и бабушка.

Неудачно, почти трагично складывалась судьба нашей дорогой девочки, этого нежного, тонкого цветочка. Глубоко домашняя, с тонкой и ранимой душой, Ириша смотрела на жизнь широко раскрытыми глазами. Она любила музыку, могла часами играть, отдыхая душой. Была на редкость трудолюбива, так хотелось для нее счастья, она больше всех заслуживала его, но судьба как видно, посылала ей одни жизненные испытания. За два года до нашего возвращения домой, Ира выскочила замуж.

Молодой ст. лейтенант, закружив ее вниманием, добился ее согласия на брак, предлагая руку и сердце. Удивительно оборотистый молодой человек.

Он, будучи на службе в Германии, при политотделе, появился у нас в квартире с каким-то донесением к Юрию Петровичу, где увидел в нашей гостиной семейный портрет, был очарован девушкой на фотографии, потом познакомился с Илюшей, выяснил у него кто она такая. Выяснив, что она его старшая сестра и что она живет в Москве с бабушкой, решил, что это и есть его судьба. Отправляясь в отпуск на Родину, а он родом из Новосибирска, решил ехать через Москву, чтобы познакомится с Ирочкой. А как это сделать? Вначале он обратился к Юрию Петровичу:

– Мол, товарищ полковник, я еду в отпуск через Москву, я узнал, что Вы из Москвы, не желаете чтобы я что – либо передал Вашим родным? Мне это не трудно, могу завезти.

Юрий Петрович никогда не пользовался услугами своих подчиненных, тем более незнакомых, конечно отказался, сказав, что все, что необходимо для своей семьи, он в состоянии сделать сам.

Но это не остановило молодого человека, он решил действовать через меня. Узнав, что я работаю начальником финансовой части, неожиданно появился у меня в кабинете представившись:

– Я Прошин Виктор, еду в Союз в отпуск через Москву, могу передать Вашим родным небольшую посылочку, Вы же из Москвы?

При этом он ни словом не обмолвился, что он знает, что у нас в Союзе дочь, вроде бы совсем не знает об этом. Я, конечно, обрадовалась возможности побаловать и послать весточку дочери, о которой все были мои мысли и думы, и за которой мы так скучали с мужем. Быстро собрав передачу, я дала ему адрес, сказав, что там живет мать Юрия Петровича, ни словом не обмолнившись об Ирочке, я была уверена, что Иры все равно не будет дома, она ведь работала и училась в институте. А бабушка будет дома, зайдет этот вежливый молодой человек и передаст ей нашу посылку, ничего в этом я не видела предосудительного. Это были наши добрые и чистые мысли.

Совсем другое было на уме у этого оборотистого лейтенанта. Ему необходим был повод, чтобы познакомится с Иришей. И он преуспел в этом. Конечно, он не поехал в Новосибирск, а задержался в Москве у каких-то родственников, осуществляя задуманную цель. К концу отпуска, он почти очаровал ее, особенно бабушку, своими изысканными манерами ухаживания. Вернувшись после отпуска к месту службы, он ни словом не обмолвился о своем знакомстве с нашей дочерью, хотя уже переписывался с ней, как жених. И только через полгода Ира заявила, что выходит замуж, все это было, как снег на голову. Влюблена ли она была? – Вряд ли!

Просто под его напором, ухаживанием, нас рядом не было, тем более, что он, очевидно, представил ей, что мы его хорошо знаем и согласны на их брак. А еще Виктор заявил Ире:

– Если ты не согласишься разделить с ним его судьбу, то он дает согласие ехать служить в Афганистан и первая пуля его, ему не зачем тогда его жизнь. Этого, конечно, Ириша не смогла допустить по своей светлой наивности.

Юрий Петрович был категорично против этого брака. Он сразу не взлюобил этого молодого ст. лейтенанта, считая его карьеристом. Но Ира, очарованная первой любовью, согласилась выйти за него замуж, тем более, что мы служили там, же рядом, она скучала по семье.

Справили свадьбу, приехала на свадьбу только мать Виктора, не взяв собой даже отца. Удивительная женщина, со всевозможными старыми причудами.

Юра по-прежнему с трудом сдерживался по отношению к новоявленному зятю. Все в нем ему не нравилось, считая, что тот похитил у нас нашу девочку, что он не достоин ее, не способен принести ей счастья. А я должна быть «буфером» между мужем и молодыми, чтобы не вызвать бурю.

Юра оказался совершенно прав, он раньше всех почувствовал антипатию к этому оборотистому ст. лейтенанту. Хотя он и помог получить зятю и хорошую должность и очередное звание, квартиру, их семейная жизнь не складывалась. Ира очень быстро поняла, что глубоко ошиблась в выборе спутника жизни, к тому же зять оказался и далеко не чистоплотен по отношеншо к женщинам. Они разошлись.

Бедная дорогая девочка, сколько испытаний сразу выпало ей на самом пороге вступления во взрослую жизнь. Уж кто-кто, а она никак не заслужила подобного испытания. Это была такая чистая и наивная душа. Счастье, что мы к этому времени уже вернулись домой, и она не оказалась одна. Любые трудности легче переносить, когда ты в семье, где все тебя безмерно любят и понимают. Мы старались, как могли, помочь ей уйти от разочарования в жизни, помочь обрести веру в себя, во все хорошее, в людей.

Закончив институт, Ира продолжала работать в академии в библиотеке. Ее уже не тянуло идти работать в школу, здесь ее тоже встретило разочарование в выборе профессии.

Только через год она смогла развестись со своим скорополитным мужем. Теперь она мало верила в сказочные представления о замужестве, строго оценивала каждое знакомство.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Но вот появился в ее жизни новый претендент на ее руку и сердце, который влюбился в нее без памяти. Уже второй год длится ежедневная переписка по факсу.

Дело в том, что этот претендент на ее сердце – американец. Патрик Браун, он уже приезжал к ней в Москву, предлагая руку и сердце. Ира отказалась, но парень оказался настойчивым, привез ей факс и переписка продолжалась и продолжалась, пока Ирина не согласилась.

Мы конечно в шоке, особенно я. Ну кому захочется отпустить так далеко дочь, каково ей там будет в чужой стране, чужой семье? Хотя Патрик нам всем понравился, по всему было видно, что он человек порядочный, хороший, искренне любит Иришу, но все равно тяжело и страшно отпускать ее.

Но Ира решилась и дала согласие на брак с Патриком. И дочь уехала в Калифорнию в г. Лос-Анжелос. У них большая любовь. Дай бог тебе счастья детка! Ты его, как никто, заслуживаешь. Всем сердцем желаем тебе мира и покоя!!! Все наши мысли и думы о тебе. Как-то ты там? Какие испытания вновь выпали на твои хрупкие плечи? Хотя и верим, уверены, что рядом любимый человек, не оставит тебя одну в тяжелые минуты, окружит тебя своей любовью, все же понимаем, тебе будет очень и очень не просто обрести новую Родину.

Через год молодые приехали в отпуск к нам в Москву. Счастливы, это уже славу Богу! Трудностей конечно у них достаточно. Ире пришлось все взять в свои руки, слишком мягким и добрым оказался ее новый муж, совершенно не годился на роль лидера в семье. Уже через два года они купили большой красивый дом в предместье Лос-Анжелеса в г. Фонтана, 4 спальни, гостиная, столовая, две ванны, кухня, большой гараж на две машины и небольшой земельный участок, где Ируша взялась сделать из пустыни сад. Патрик работал, а она взялась за переделку и ремонт дома, посадила несколько фруктовых деревьев, десятки роз, цветы, дом преобразился.

Мечтает о работе, а это здесь в Америке ой как не просто. Во-первых, необходимо знание английского, приходится много заниматься, во-вторых, с ними живет старенькая мать Патрика. Хорошая, добрая женщина, сразу признала и полюбила нашу дочь, но ей уже много лет и много болячек, а это требует внимания и заботы. Ира ее не обижает, помогая ей скрасить ее последние годы жизни. Спустя два года, несмотря на уход и заботу, бабушка все же ушла в мир иной, ей было 86 лет.

Ира, пройдя через акклиматизацию и привыкание в чужой стране, так отличной от ее Родины, прочно утвердилась в Америке. Сколько ей потребовалось для этого силы и мужества знает один Бог, да ее любящий и понимающий муж. Мы бесконечно благодарны ему за эту помощь и внимание к нашей дорогой девочке.

Она ведь одна боролась со своими трудностями, ни словом не обмолвившись нам с отцом, наоборот писала и звонила, что счастлива и у них все отлично. Сейчас все благополучно, но этого ей пришлось самой добиваться по крупинкам. В совершенстве выучила английский, устроилась на хорошую работу в университет культуры, где она работает в учебной библиотеке, выдержав огромный конкурс в несколько претендентов коренных американцев, где предпочли ее, русскую. Перед этим Ира полгода работала в городской библиотеке, как волонтер бесплатно, чтобы усовершенствовать чужой язык в общении с людьми. Все преодолела и добилась своего.

Ее супруг, добрейшей души человек и бесконечно ее любящий, работает на собственном большегрузном траке по перевозке крупногабаритных грузов по Калифорнии. Большого достатка у них нет, но живут на уровне среднего американца. Два раза они уже побывали у нас в гостях, хотя это очень сложно для них. Ведь в Америке нет отпусков, как у нас в России, можешь только взять дни за свой счет, да и то ненадолго.

Мы с Юрой все же переживаем за дочь и нам самим хочется убедиться, что ей действительно там хорошо на чужбине. Конечно, это очень сложно, а главное очень дорого, это так далеко, на другом конце света.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Москва. Вернулся из загранкомандировки Петр с семьей. Он уволился в запас из Армии, отслужив после училища, пять лет по контракту, решил больше не вознобвлять контракт, стать гражданским человеком. Вернувшись в Москву, он с женой Леной и маленькой Яночкой, поселились пока в нашей квартире. Его обязаны при демобилизации обеспечить жилплощадью по месту его жительства до Армии. Петр занялся бизнесом и поступил заочно в академию экономики.

Это были самые трудные годы в стране, годы полные хаоса и неразберихи. Разгул преступности и обвала захлестнул страну. Рушился социализм, но и капитализм не прижился. Наступила полная анархия. Никаких запретов, в том числе и преступности. Каждый тянул одеяло на себя. В почете стали оборотистые и хваткие, все разворовывалось, что создавалось 80 лет трудом всей страной. В бедственном положении оказался беднейший класс и пенсионеры всех категорий. Культура и наука стали изгоями, никому не нужная. Лучшие умы России стали покидать Родину, не найдя там поддержки и опоры. В магазинах исчезают товары первой необходимости. Многие, выброшенные за борт, оказались не востребованные новой властью, буквально умирали с голоду. Все покупалось и продавалось. Власти с новыми постановлениями и законами менялись без конца, люди не успевали хоть как – то к ним приспособиться.

Дети неимущих бросали школу и шли на улицу с тряпками и ведрами, чтобы мыть машины пришедшему мафиозному клану к власти.

А ведь они подрастали, это будущее население страны, России. Что же оно принесет ей? Какие они накопят знания?

Это, похоже, не волновало никого. Ведь их дети, на награбленные средства обучались все за границей.

В школах не хватало учителей, т.к. их мизерной зарплаты даже по самым скромным расчетам невозможно было прожить. Особенно страдали пенсионеры. Пенсии, которые они получили при советской власти стали буквально смехотворными, никакой индексации, разумеется, никто не проводил.

Я с ужасом наблюдала такую картину:

Пожилая женщина вошла в универсам, в руках у нее 500-рублевая купюра и она ходила от молочного отдела до мясного, пытаясь что-то купить. Но ничего на эту сумму не смогла и со слезами вышла из магазина, все, также держа в руках эту «денежку».

Пришли к власти новые правители-реформаторы. Пришли злые, голодные, недалекие. «Нажравшись» до отвала, решили развлечься, поиграть в демократию, предварительно отменив все законы, которые держали мощное, большое государство, перед которым снимал «шляпу» окружающий мир. В одночасье, в пьяном бреду, в предбаннике, собравшись, кучка бездельников-правителей, развалили Советский союз, Россию. Она была по крохам завоеванная со времен Ивана Грозного все, возвеличивая и возвеличивая страну. Потемкин завоевывал Крым, строил там города, заселяя эти гиблые, заброшенные пустынные места русским людом, вкладывая колоссальные средства российские. Все побережье Балтийского моря еще при Екатерине 11 было Форпостом России до самой Польши. При советской власти все эти глухие, малонаселенные места, страна поднимала и поднимала до своего уровня, вкладывая рубли российские, придавая им статус республик и автономий. И при этом во всем обделяя свои исконно русские веси и города.

И вот теперь в предбаннике, собравшись на очередную пьянку, эти горе – правители решили вдруг стать отдельными княжествами, отделиться от матушки России, которых она вскормила, вспоила. И каждый, уползая в свою нору, старался побольше урвать от большого каравая и при этом побольнее укусить «мать».

Не стало больше исконно русской земли Киевской, Потемкинского Крыма, не стало Рижского Российского форпоста на западе. И пошло – поехало, преступность и вседозволенность захлестнула страну. И никому в голову не пришло спросить у народа, населявшего ее:

– А Вам это надо??? Каково Ваше мнение на этот счет??? И люди, века породнившись, перемешавшись национальностями, где для всех был родным языком русский, в одночасье стали жить в разных государствах, дети без визы уже не могли навещать старых родителей в соседней деревне, все смешалось в доме «Облонских».

Все обесценивалось, останавливались предприятия, жизнь дорожала и дорожала, безработица стала нормой.

Кучка чиновников, дорвавшись до «огромной кормушки» все жирела, а народ, который содержал и возвеличивал эту страну, все нищал. Лучшие умы страны от беззакония и беспредела стали покидать свою Родину. Новых правителей не волновала культура и наука, у них новые веянья «культуры» стали в моде. Сколько лучших умов сгинуло за этот период??? Все стало можно купить и продать, в том числе и Родину. Если у Вас есть деньги на взятку – значит Вы у руля. И считайте, как философ, что это наша «карма», что могло быть и хуже, ведь мог же упасть Вам на голову кирпич с крыши, или самолет с неба.Да что же это мы россияне тупо жмемся по щелям и молчим, ждем, когда это правительное правосудие «образумится».

Не называя вещи своими именами, общество никогда не избавится от подлецов и мерзавцев – ведь они такие же, выходит, уважаемые люди, как и честные граждане.

А путана, в популярности у интеллигентов намного превосходит хорошую мать, жену. Вспомним хотя бы, сколько фильмов наши интеллигенты в последние годы сняли про блядей, как главных положительных героинь, а сколько про добрых матерей в этом качестве???

Не зря же Ленин называл в свое время не мозгом нации, а, извините «гавном». И истина в том, что нам никогда не избавиться от мерзавцев, если мы не будем показывать к ним своего негативного, презрительного отношения.

Государство погибает, когда перестает отличать дурных от хороших. И пока институты государства, которые призваны делать «ДЕЛО» за деньги, общество, оно останется бесхозным, т.к. эти работники будут делать за то, что они получают от своего начальства, максимум благодарности и минимум наказания. А ум, который слабо развит, от работы нужны только деньги, там полностью отсутствует творчество.

В любом государстве истинную, суверенную власть имеет народ. И многие люди уверены, что именно они и есть власть, народ. Но мы порой глубоко ошибаемся.

Народ – это и мы, и наши дети и то поколение, которое еще не родилось. Естественно мы не способны выражать повсечасно свою волю, поэтому нашу волю обязаны выполнять те, кто вместо народа принимает на себя это право. И успешный исход, если тот окажется порядочный и умный, в чем нам дано было убедиться и не раз. Чиновник, сидя на шеи у народа, не принося ни малейшей пользы, а лишь массу вреда, обращает изъятый у народа капитал только себе на благо.

Бытует общественное мнение, человек боится, как бы его не сочли дураком. Но, несмотря на это вовсе не плохо им быть во имя справедливости. Утешительней всего, что такие дураки живут достаточно долго, чтобы доказать, что они вовсе не дураки или начатая ими работа продолжает жить и доказывает это. Даже от справедливого законодательства мало толку, не говоря уж о дурном. Оно не способно выйти за рамки полицейской власти. Заботы о благополучии страны – долг каждого из нас. Только работа способна создать ценности.

Труд создал человека, а не погоня за наживой. Всякая спекуляция готовой продукцией – это пристойный вид воровства и мало кому он пойдет на пользу, либо это есть зло.

Человек, заработавший свой хлеб и только он имеет на него право. А тот, кто крадет у него его хлеб, он крадет больше чем хлеб, крадет священное человеческое право.

Мы, дети 40-х годов, испытавшие и вынесшие со своими родителями все тяготы и лишения страны военного периода, вложившие все силы и знания в возрождение разрушенной войной страны, почему-то вдруг решили защитить, уберечь наших детей от нами пережитого, считая:

– Нам было трудно, так пусть хоть наши дети, внуки этого не испытают, все тащили на себе и нередко наши потомки и не догадываются о пережитом нами. Для них было все. Учись где хочешь и сколько хочешь, работай тоже, сколько пожелаешь, а то и вовсе сиди на шеи родителей, это стало нормой. Появилось понятие тунеядцы, наркоманы и т. д.

Из них уже мало кто в трудную для его Родины минуты, закрыл бы собой вражескую амбразуру. Они сто раз прежде подумали бы:

– А это мне нужно?? И что это мне даст??

А мы об этом не задумывались тогда в далеком 41 году. Сейчас многое ставится нашему поколению и поколению наших родителей в вину и в том числе и православие, например, «о разграблении» большевиками церквей. Но они не задумываются о том, что возможно они и на свет-то появились только потому, что большевики на эти ценности закупали хлеб для их предков, не дав им умереть, что те жили только верой и идеей в светлое будущее потомков. Теперь нет у людей ни идеалов, ни веры. Верить в Бога отучили за 80 лет, а святая вера в идеалы партии разрушена до основания. Что же еще остается?

Лично я, как мать, всегда говорила своим детям и внукам:

– Живите только по совести, не идите ни на какие компромисы с ней и трудитесь. Это лекарство от всего. Оно выведет на правильную дорогу. В праздности человек погибает.

И насколько я могу судить, они все придерживались этого принципа по жизни. И из них получились достойные граждане своей страны.

1985 г.

Content

Мария Ильинична Украинцева
Поколение 40-х

ОТ АВТОРА

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ