Джеймс Уиллард Шульц

Поиски шкуры собаки-рыбы

ГЛАВА I

Было начало весны 1861 года, когда мы с Питамаканом вернулись в форт Бентон после нашей с ним суровой зимовки в глубине Скалистых гор. Некоторое время мне было хорошо – можно было оставаться в четырех стенах, отдыхать, отсыпаться и много раз подряд рассказывать нашим служащим историю своих приключений.

Но спустя месяц после нашего возвращения фактор загрузил две килевых шлюпки и три канадских плоскодонки мехами и одеждой и, составив команду и назначив главным моего дядю Уэсли, в одно прекрасное утро послал их в Сент-Луис. После их отъезда я нашел, что жизнь в форте не была такой уж приятной.

Мне очень не хватало общения с дядей. Правда, я ходил охотиться, когда обитателям форта было нужно мясо, но теперь в форте было всего несколько человек, и охотиться приходилось не чаще двух раз в неделю, да и то всего по несколько часов. Почему так? Огромные стада бизонов постоянно паслись на берегу; зачастую рано утром мы стреляли их прямо со стен форта.

Кроме того, индейцы племени черноногих на все лето откочевали на дальние равнины, и Питамакан пошел с ними; он сказал, что его отец нуждался в его помощи, чтобы присматривать за принадлежащими семье лошадьми, и наотрез отказался воспользоваться нашим гостеприимством. Хотя хорошая и преданная жена моего дяди, Цисцаки, делала все, что она могла, чтобы сделать мое существование в нашем маленьком домике во возможности комфортным, монотонность моего существования неделя за неделей становилась все менее терпимой, пока я практически не заболел от нехватки общения и скуки существования.

Если бы Питамакан остался со мной, мы могли бы провести все лето в форте – и в таком случае эта история никогда не была бы написана. Все это случилось, потому что меня оставили тосковать в этом форте, где я был единственным юношей в его четырех стенах.

В начале августа несколько сотен черноногих приехали в форт, чтобы пополнить запасы пороха и пуль, и два дня продолжалась оживленная торговля. Их лагерь, как они сказали, находился на Миссури у устья Солнечной реки. Они ожидали, что в ближайшую луну к ним присоединятся Речной Народ, в это время проходит межплеменная торговля и скачки.

Отец Питамакана. Белый Волк, был в числе прибывших, и я сразу нашел его, чтобы спросить о здоровье своего друга.

– Твой старший брат посылает тебе привет, – ответил суровый старый воин, – и просит, чтобы ты приехал и остался с ним на некоторое время. Когда прибудет Речной Народ, будет весело всем – и старым, и молодым.

Не слушая его больше, я побежал к Цисцаки, которая сидела у очага, готовя угощение для гостей.

– Питамакан просит меня приехать и остаться с ним! – кричал я. – O Цисцаки! Если ты меня любишь, отпусти меня к нему!

Поднявшись от очага, она обняла меня и поцеловала.

– Да, сын мой, конечно ты должен пойти, – сказала она ласково, – и я тоже пойду с тобой. Твоего дяди не будет здесь несколько лун, поэтому это правильно; для нас с тобой будет очень хорошо пожить некоторое время в большом лагере. Давно я не спала в вигваме. Мои ноздри жаждут ощутить аромат шалфея под ногами и душистых трав прерий. Мои глаза хотят увидеть счастливых пирующих людей и их танцы. Мои уши жаждут смеха, песен и стука барабанов на закате. Да, мой сын, мы отправимся в лагерь с этим отрядом и славно проведем там время.

Так мы отправились в путь под защитой отца Питамакана, Белого Волка, который был родным братом Цисцаки. Каждый из нас ехал на хорошей лошади, и еще у нас было две вьючных, нагруженных нашими постельными принадлежностями, одеждой, запасом еды и многочисленными подарками для наших друзей.

Я взял новое ружье – то есть для меня оно было новым, хотя до этого оно некоторое время послужило моему дяде. Мой отец купил его в небольшом магазине в Сент– Луисе. Я взял его на удачу, как счастливый талисман. У него был капсюльный замок, и стреляло оно пулями весом тридцать две штуки на фунт. О, как же я гордился всем этим – и рогом с порохом, и мешочком для пуль и капсюлей на боку! Имея столь хорошее ружье, я не собирался страдать от нехватки боеприпасов; хотя добрый фактор смеялся надо мной, я взял в кредит на складе компании пятьсот дополнительных зарядов и семь коробок капсюлей, которые теперь благополучно лежали в одном из вьюков.

От форта Бентон до устья Солнечной реки было примерно сорок миль. Мы оставили форт после полудня и только ближе к вечеру следующего дня были рядом с большим лагерем. Он насчитывал более пятисот вигвамов, группами стоявших на равнине, и растянулся на несколько миль от Миссури вверх по ее притоку. Вся долина и холм по обеим ее сторонам были покрыты табунами пасущихся лошадей, и еще не видя лагеря, мы его услышали: крики, пение, смех, стук барабанов, детский плач, стоны тех, кто потерял близких, лай сотен собак.

– О, как мне нравятся эти звуки! Как нравятся! – воскликнула Цисцаки.

Так все и было. По мере приближения я волновался все более и более. Обитатели лагеря уже прознали о нашем прибытии и многие выехали нам навстречу, чтобы приветствовать нас. Впереди был Питамакан, мчащийся по равнине на большой пегой лошади. Он с приветственными криками проскакал мимо меня, развернулся, приблизился ко мне сзади, перепрыгнул со своей лошади на мою, оказавшись у меня за спиной, сжал меня в своих медвежьих объятьях и поцеловал. Да, это так – в те дни объятия и поцелуи были знаком приветствия среди черноногих – и мужчин и женщин.

– О, я рад видеть тебя снова, брат! – воскликнул мой друг. И я ответил, что тоже рад был видеть его.

– Вон там – наш вигвам, – сказал он, указывая на один на правом краю группы из сорока или пятидесяти; но я уже узнал его по двум огромными выдрам черного и красного цвета на покрытии вигвама, поскольку выдра была священным покровителем Белого Волка.

Питамакан соскользнул на землю, поймал свою лошадь и снова сел на нее, и теперь мы остановились перед вигвамом. Женщины, со слезами радости, текущими по щекам, прибежали и окружили Цисцаки. Они бы и меня расцеловали, но я сумел избежать этого, отговорившись тем, что должен позаботиться о своей лошади. Они все относились ко мне, как матери, и считали меня настоящим членом семьи.

Когда Белый Волк, Питамакан и я вошли внутрь и сели на мягкие бизоньи шкуры, женщины разгрузили лошадей и внесли вещи. Потом они приготовили бизоньи ребра с ягодами ирги – простая пища, которую мы съели с большим аппетитом.

Когда настал вечер, пришло много гостей – они пришли покурить вместе с Белым Волком, потому что хотели услышать новости из форта и о его обитателях. Было много разговоров о предстоящем прибытии Речных Людей и о том, как их принимать в лагере.

Я должен сказать, что Речные Люди (Ни-е-так-тайтап-и) были племенем, которому первые французские путешественники дали имя Pend d’Oreilles –Украшенные Уши, потому что те носили огромные серьги из раковин. Жили они в больших лесах, окружавших большое озеро и реку, которая носила их имя, и главным их занятием была охота на оленей и ловля лосося. Они также собирали и сушили много камасса и биттеррута – растений, которыми черноногие очень любили приправлять пищу.

Черноногие не позволяли ни им, ни Плоскоголовым, ни нез-персе, ни кутенаи, как и любым племенам, живущим к западу от Скалистых гор, охотиться на бизонов на своих равнинах, если только те не приходили в определенное место, чтобы встретиться с ними для торговли или с другой целью. Сейчас был как раз тот случай – годом раньше было решено, что Речные Люди прибудут сюда, к устью солнечной реки, чтобы торговать с черноногими, в месяц черемухи, который как раз скоро должен был наступить. Они должны были пересечь равнину по ущелью Солнечной реки, и им было дано разрешение по пути убивать бизонов. Для них это очень много значило – это было и отличное мясо, которое разнообразило их диету, и хорошие шкуры, которые могли использоваться для целей, для которых шкуры оленя и лося не годились.

Мы с Питамаканом провели приятный вечер, вспоминая наши зимние приключения. На следующий день рано утром мы вод перешли Миссури повыше первых порогов. В нескольких милях от реки я сделал первый выстрел из своего ружья, подстрелив антилопу на расстоянии около двухсот ярдов. Позже каждый из нас убил по большому, жирному самцу антилопы. Теперь у нас было столько мяса, сколько могли унести наши лошади, и, хотя мы видели нескольких бизонов, беспокоить их не стали. Освежевав свою добычу и упаковав мясо, мы, не теряя больше времени, вернулись в лагерь. Мы хотели быть на месте к приезду гостей. Поздно вечером возвращающиеся охотники сообщили, что Речные Люди встали лагерем на Солнечной реке, на расстоянии менее дневного перехода от нас, и вероятно прибудут до полудня на следующий день.

На следующий день с раннего утра в лагере началась беготня и суматоха – все готовились к прибытию гостей. Женщины готовили много мяса – жарили и варили, доставали вяленое мясо, жир, мешки с ягодами и пеммикан. Они одели свои лучшие платья из оленьей кожи, расшитые бисером или крашеными иглами дикобраза и лосиными зубами, тщательно расчесывали и заплетали волосы и красили лица в красный или желтый цвет – кому как нравилось. Мужчины им не уступали – они потратили не меньше времени, чтобы привести себя в порядок, одели свои лучшие наряды и военные головные уборы, и когда они гордо сели на своих лучших лошадей, чтобы отправиться на встречу прибывающим гостям, зрелище было великолепное – они сверкали всеми цветами радуги.

Мы с Питамаканом пошли с ними, хоть и позади вождей, как требовали приличия. В двух милях от лагеря мы заметили прибывших – их лошади поднимали облака пыли, поднимавшейся к голубому небу. Прибывших было около тысячи.

Первое, что меня удивило – они ехали на прекрасных лошадях, более крупных чем лошади испанской породы, которые были у черноногих. Физически они отличались от высоких, стройных черноногих. Они были ниже и более темными. Волосы у большинства были ничем не связаны и растрепаны, и одеты они были не так хорошо, как черноногие. Большинство носило рубашки и гетры из оленьей кожи, без украшений, и накидки из того же материала. Черноногие считали, что их одежда – самая красивая из всех племен, с которыми они встречались или воевали, а их племя – самое богатое и сильное на равнинах.

Приблизившись к прибывшим, во главе с нашими вождями и шаманами, мы затянули приветственную песню, мощный хор заставлял кровь быстрее бежать по жилам. Когда мы закончили, другое племя затянуло свою песню. Мы чередовались в пении и приветствиях, пока не встретились. Тогда вожди обеих племен спешились и, обнявшись, сели, чтобы выкурить трубку дружбы, пока остальные смотрели на них.

– Брат, – сказал наш вождь. Большое Озеро, Белому Медведю, вождю Речных Людей, – я рад, что вы прибыли в нашу страну, и что мы встретились в этот день. В моем табуне есть черный жеребец, четырехлетка, я дарю его тебе.

– Я буду рад получить твой подарок, – ответил Белый Медведь на довольно хорошем языке черноногих. – Я и мои дети счастливы быть с вами в этот день здесь, на ваших равнинах. Мы с нетерпением ждали этого дня и встречи с вами. Боги добры; они дали нам этот прекрасный день. Я считаю это знаком того, что мы и дальше будем жить в дружбе.

Затянуться из трубки мира хотели многие, и она скоро была докурена. Когда была выпущена последняя затяжка, шаман, который проводил церемонию, выбил золу, все поднялись, сели на лошадей и длинная колонна продолжила свой путь.

Мы с Питамаканом на некоторое время задержались, чтобы рассмотреть кавалькаду. Я никогда не видел более счастливых людей – мужчин, женщин и детей, чем Речные Люди, проезжавшие мимо нас. Их вьючные лошади, и даже некоторые верховые, буквально шатались под грузом бизоньего мяса и шкур, вьюков с домашним скарбом и товаров, которые они привезли для торговли с нами. Они были так довольны успехом своей короткой охоты, что многие из них не могли спокойно сидеть в седлах и все непрерывно смеялись, шутили и пели. Многие из женщин и детей были красивы, но у них, как и у мужчин, не было такой красивой одежды, как у черноногих.

Когда колонна подтянулась к нашему большому лагерю, каждый черноногий пригласил одно из Речных Людей стать его гостем и поставить свой вигвам рядом с его. Белый Медведь встал рядом с Большим Озером, что было вполне естественно. Наш самый большой шаман. Красный Орел, сделал своим гостем главного шамана другого племени, старика по имени Видит Далеко. Именно из-за этого человека, как это будет видно, и произошли наши дальнейшие приключения.

На следующий день Красный Орел устроил пир для шаманов обеих племен. Все утро шла оживленная торговля; гости обменивали прекрасные оленьи кожи, сушеные камасс и биттеррут на бизоньи шкуры, одежду, седла и всякую мелочь. Но вся торговля была приостановлена, когда настало время для пира – он должен был состояться под открытым небом, и это было захватывающее зрелище. Во время него должно было танцевать общество Бизонов племени черноногих, и все хотели это видеть.

Женщины Красного Орла приготовили много бизоньих языков и ребер и натушили несколько котелков ирги. В назначенное время все это принесли из вигвамов и раздали гостям, которые сидели в большом круге на расстеленных бизоньих шкурах перед маленьким костром.

После того, как они поели и выкурили три трубки, появились Бизоны. Каждый был вождем. На каждом была маска, сделанная из кожи с головы бизона и плащ из бизоньей шкуры, и каждый имел погремушку из отростков бизоньих копыт. Маски были сделаны из цельной шкуры с бизоньей головы, вместе с рогами, набиты сухой травой, и выглядели как живые. Их владельцы сильно наклонились вперед, так, чтобы маски опирались им на затылок, иначе им было бы нечем дышать. Они вошли в круг и начали танец – медленный и ритмичный, под песню Бизонов, которую пели шаманы. Это была песня столь необычная и торжественная, что от нее замирало сердце, а маленькие дети плакали и прятали лица в одеждах своих матерей. Бизоны проходили круг за кругом, подражая поступи величественных косматых тяжеловесов прерий, и мы, очарованные и напуганные необычностью этой сцены и тревожным ритмом песни, сидели молча. В наших сердцах поселилось беспокойство – казалось, что надвигается что-то страшное. Я не могу сказать, как долго они танцевали, – пять минут, может быть десять – но нам показалось, что несколько часов. И, наконец, вождь Бизонов вывел своих партнеров из круга, и они также танцуя прошли за ближайшие вигвамы и ушли. Напряжение спало; люди снова свободно вздохнули и постепенно возобновили разговоры.

Шаманы Речных Людей исполнили один из танцев своего племени, но после танца Бизонов он показался скучным и неинтересным. Танец был неплохим и состоял из коротких ритмичных движений. Мелодия песни, под которую он исполнялся, была быстрой и ритмичной и почему-то наводила меня на мысль о северном сиянии, появляющемся и исчезающем в северном небе. Танец закончился быстро.

Вслед за этим старый Видит Далеко исполнил танец совсем один, что стало настоящей сенсацией. Выйдя из общего круга и сев у костра, он положил перед собой длинный и круглый сделанный из раскрашенной оленьей кожи мешок. Минут пять или дольше он, наклонив голову, сидел и молился, иногда сжимая мешок кистями обеих рук, и часто делая знак, обозначающий воду; из этого мы поняли, что магическое содержимое мешка имеет отношение к воде.

Теперь он запел короткую песню, и развязал горловину мешка; запел другую и сунул в мешок правую руку; запел еще одну и вытащил набитую шкуру примерно три фута длиной и фут в диаметре, подобных которой никто никогда не видел.

Это была шкура животного, покрытого темным мехом, с головой как у собаки и телом без лап или ног. Там, где должны быть передние ноги, были выпуклости, похожие на рыбьи плавники; за ними тело сужалось и заканчивалось хвостом, похожим на плавник. Когда люди увидели это, их глаза едва не выскочили из орбит, и они единодушно испустили громкий крик удивления и неожиданности: «А-х-х!»

Старик четыре раза сделал знак, обозначающий воду; потом, держа предмет на вытянутых руках, он поднялся, и, затянув низким тихим голосом дрожащую песню, протанцевал несколько шагов на север, потом на юг, потом на восток. Протанцевав на запад, он остановился, снова четыре раза сделал знак воды, наклонился, взял мешок и начал запихивать в него свой необычный амулет.

– Погоди! Погоди! – закричал старый Красный Орел. – Позволь нам рассмотреть это странное животное.

И сто голосов повторили его просьбу.

Видит Далеко поколебался, затем жестом велел толпящимся вокруг него людям отойти и сказал:

– Да, вы можете посмотреть, но не можете его касаться. Даже если вы просто коснетесь его пальцем, он потеряет магическую силу. Это волшебное животное трижды спасало мне жизнь. Дважды, когда я едва не умер от болезни, и один раз – когда меня подстерегал враг.

– Как оно называется? Где живет? Откуда ты это получил? – спросил Красный Орел, и все мы ждали ответа, затаив дыхание.

– Речной народ никогда не был там, где водится это животное, – ответил он. – Я получил это от людей, которых мы называем Едоками Рыбы, а они получили это от племени, обитающего еще дальше. Это племя живет там, где большая река запада впадает в соленое озеро, такое большое, что достигает края мира. Это животное называют собакой-рыбой, потому что оно живет только в воде и плавает, как рыба, но морда у него как у собаки, и оно лает, как собака.

– И это животное – или рыба – опасное? – спросил кто-то.

– Очень опасное. Те, от кого я получил это, говорят, что оно плавает большими стаями, опрокидывает лодки и ест людей, которые оказываются в воде

– Да, это волшебное животное! – воскликнул старик Каменная Стрела, искалеченный и больной но все же самый богатый из всех черноногих. – Я дам тебе за него двадцать лошадей! Я знаю, что оно принесет мне пользу!

– Нет! – коротко сказал Видит Далеко.

– Пятьдесят голов!

– Нет!

– Сто голов!

Все затаили дыхание – это была невероятная цена. Но ответ снова был:

– Нет. Ни за всех твоих лошадей, ни за всех лошадей всего народа черноногих я не отдам это амулет! Я не могу его продать, потому что в нем моя жизнь!

Каменная Стрела склонил голову и на мгновение стало тихо. Потом, выпрямившись, он проревел:

– Я должен иметь одну из эти шкур собаки-рыбы! Я уверен, что она сделала бы меня здоровым! Тот, кто принесет ее мне, сможет выбрать двести голов лошадей из моего табуна!

Питамакан, стоявший сбоку от меня, ткнул меня в бок.

– Пойдем, добудем для него такую, – спокойно сказал он.

– Да, пойдем и добудем одну, – согласился я так же спокойно, словно семьсот или восемьсот миль рискованного путешествия, которые отделяли нас от устья реки Колумбия, были всего лишь дневной прогулкой, и на этом пути не было враждебных индейцев.

ГЛАВА II

Как только пир закончился, мы с Питамаканом вышли из лагеря и, присев на берегу реки, стали планировать экспедицию по поискам волшебного животного. Теперь чтение книг из маленькой библиотеки моей матери принесло свои плоды. Я знал, что шкура Видит Далеко принадлежала тюленю, и что эти существа жили в океане у устья больших рек, в приливно-отливной зоне. Я также имел представление о географии, и поэтому сразу понял, что упомянутая Речными людьми большая река на западе была рекой Колумбия, или, как мы ее тогда называли, Орегон.

– Место, где водится собака-рыба, находится очень далеко, – сказал я Питамакану. – Никто из служащих компании там не был, но я слышал, что они с чужих слов рассказывают о тех местах. Они говорят, что река большая и быстрая, есть такие места, где лодка может разбиться в щепки. Еще говорят, что ее берега покрыты темными лесами, в которых обитают враждебные племена.

– Несомненно, все эти рассказы правдивы. Но точно ли, что собаки-рыбы живут там, где эта река впадает в большое соленое озеро?

– Да, это так, – ответил я. – В книгах белых людей говорится, там, где реки с той стороны впадают в соленое озеро, эти животные многочисленны. Шкура, которую мы видели, это доказывает – она происходит из тех мест, где находится устье большой реки.

– Ну тогда все ясно! – воскликнул Питамакан. – Пойдем домой и будем готовятся к длинному путешествию.

Пошли мы быстро, но по мере приближения к вигваму Белого Волка наши шаги замедлились: нам пришло в голову, что вожди могут запретить этот опасный поход.

Мы нашли Белого Волка сидящим одного на топчане у дальней стены вигвама. Женщины готовили ужин – мясо и чай кутенаи – листья горного винограда, из которых получается освежающий напиток.

Мы сидели, смотрели на друг друга и волновались. Хотя Белый Волк был занят, вырезая себе пару гетр из большой бизоньей шкуры, он иногда поглядывал на нас и через некоторое время сказал:

– Ну что теперь вы вдвоем придумали? Хватит юлить, говорите, пусть все слышат.

– Мы хотим добыть собаку-рыбу для Каменной Стрелы, – ответил Питамакан. – Ты слышал его предложение – двести лошадей за шкуру собаки-рыбы.

– Брат, что касается Питамакана, делай что хочешь, – сказала Цисцаки, – но я говорю, что мой мальчик не должен идти на такую охоту. Ведь говорят, что тамошние племена едят людей!

Мое сердце замерло. На мгновение Белый Волк замолчал: потом, возобновив работу, он сказал:

– Твои слова – мои слова, сестра. Ни один из моих сыновей не пойдет эту далекую и неизвестную страну.

Пришла очередь Питамакана склонить голову. Никто из нас не говорил. Цисцаки описала опасности, которые будут ждать нас в этом путешествии, а Белый Волк иногда вставлял: «Да! Это так!» в одобрение ее слов. Мы больше ничего не сказали.

Наша часть ужина была поставлена перед нами, но поскольку у нас не было никакого аппетита, мы скоро вышли наружу и через лагерь снова прошли к реке. Там мы и дали волю чувствам.

Мы были столь поглощены разговорами о том, что было сказано в вигваме, что, когда шедший по берегу мужчина остановился рядом с нами, мы даже не посмотрели, кто это такой. Мы лежали на животах, положив головы на скрещенные руки.

– Почему вы так печальны в такой прекрасный день? Мы увидели, что на нас смотрел Ворон. Это был мужчина лет тридцати – тридцати пяти, вдовец, который два последних года носил траур по своей жене и никак не мог успокоиться. После ее смерти он избегал веселья, случавшегося в лагере, и когда он не был в далеком одиночном походе, держался отдельно от всех. Он прославился как храбрый и успешный воин.

– Мы хотим дойти до большого соленого озера на западе и добыть для Каменной Стрелы шкуру собаки-рыбы, но нам это запретили, – сказал Питамакан.

Ворон сел около нас.

– Расскажите мне об этом. Что такое собака-рыба? Почему Каменная Стрела хочет ее иметь?

После того, как мы все ему рассказали ему, он некоторое время помолчал.

– Я пойду с Вами, – сказал он наконец. – Вы должны добыть шкуру собаки-рыбы и заработать эти двести голов лошадей.

– Но нам запрещают этот поход! – воскликнул я. – И Цисцаки и Белый Волк говорят, что мы не можем пойти!

Он улыбнулся – мрачной и печальной улыбкой.

– Идемте! Пойдемте в ваш вигвам, я поговорю с ними, – сказал он.

Хотя мы и не особо надеялись на то, что он нам поможет, все же мы встали и пошли за ним.

Если кто-то из обитателей вигвама и удивился его визиту, то виду никто не подал. Белый Волк сердечно поприветствовал его, усадил на почетное место справа от себя и, набив трубку, предложил ему, в то время как женщины готовили угощение. Ворон поел немного и отодвинул блюдо. Когда трубка снова была зажжена, он начал разговор относительно нас.

– Мы, черноногие, самое богатое племя среди всех индейцев, – сказал он. – Мы владеем большой страной, большей, чем все другие племена, и оберегаем бесчисленные стада дичи, которые служат нам пищей. Это потому, что мы – храбрые и умелые воины. Я и ты, Белый Волк, начали изучать искусство войны, когда были еще совсем молодыми. Наши матери плакали, когда мы уходили, наши отцы сидели дома с тяжелыми сердцами, но для блага всего народа они посылали нас на войну и, возможно, на смерть. Мы стареем, Белый Волк, и другие должны занять наше место, или племя погибнет. Вот – два юноши, они старше, чем были мы, когда впервые пошли в поход. Настало им время пойти путем воина.

– О, нет! Нет, нет, нет! – завопила Цисцаки. – Не сейчас! Они слишком молоды! Слишком молоды пойти на войну!

Белый Волк склонил голову и ничего не сказал.

– Ребята сказали мне, что они хотят пойти к большому соленому озеру на западе, чтобы добыть шкуру волшебного животного, – продолжал Ворон. – Такой поход не был бы военным, но для воина это было бы хорошим опытом. Позволь им идти. Белый Волк. Я буду следовать впереди и научу их, как пройти через страну врагов, видя все, но оставаясь невидимым.

– Ворон, будет так, как ты сказал. – Белый Волк выпрямился, и взгляд его стал жестким.

Повернувшись к женщинам, он сказал:

– Займитесь делом! Приготовьте мокасины и другие вещи, необходимые для похода!

Цисцаки, спрятав лицо в платке, начала плакать; потом, не прекращая причитаний, она торопливо вышла из вигвама и убежала в заросли полыни. Мы знали, что через некоторое время она возвратится и без жалоб поможет нам приготовиться к путешествию.

На следующий день, после полудня, для нас был сделан домик для потения. Мы вошли в него втроем вместе с Длинным Бизоном, самым известным старым шаманом племени. Женщины принесли раскаленные камни, и мы вкатили их в ямку в центре небольшого вигвама. В темноте они светились красным. Окуная в чашу с водой бизоний хвост, Длинный Бизон окропил их водой, и когда густой пар наполнил вигвам, долго и искренне молился за нас. Женщины, слушавшие снаружи, хныкали и часто восклицали: «Ай! Будь к ним милостиво, Солнце! Пожалей наших детей! Пусть они вернутся живыми!»

Старик просил солнце охранить нас от всех опасностей длинного пути, обеспечить успех в наших поисках и благополучное возвращение к родным.

Когда церемония была закончена, мы обернули одеяла вокруг наших истекающих потом тел и помчались к прохладной и освежающей реке. Потом мы пошли домой и приготовились к отъезду.

На следующий день должны были состояться большие скачки между черноногими и Речными Людьми. Белый Волк убеждал нас задержаться и посмотреть состязания, но хотя до этого мы с нетерпением их ждали, теперь мы помышляли только об отъезде. Ворон приехал из вигвама своего брата и позвал нас. Цисцаки, скрывая рыдания, обняла и поцеловала меня; мать Питамакана обняла его; мы собрали наше снаряжение и вышли. Белый Волк шел за нами. Поднимая руки к небу, он кричал:

– O солнце! O Вы, духи неба, земли и глубоких вод! Будьте милостивы к моим детям, пожалейте их и приведите назад в мой вигвам!

Не говоря больше ни слова, мы повернулись, прошли через лагерь и направились к горам.

Наше снаряжение для длинного путешествия было простым. Чтобы сберечь порох и пули для своих ружей, Питамакан и Ворон имели луки и колчаны со стрелами. Помимо полного рога и мешочка с пулями, я имел два мешочка пороха, мешочек с двумя сотнями пуль и столько же капсюлей. У каждого был нож, кремень и огниво, полдюжины пар мокасинов и шило с запасом жил, чтобы чинить одежду. На мне были шерстяные брюки и рубашка и фланелевый плащ, но я знал, что по пути мне придется сменить все на одежду из кожи, как у остальных. За спиной у каждого было толстое одеяло, в которое и было завернуто все наше скромное имущество и запас обуви.

Держась восточного берега реки, мы в хорошем темпе шли весь день и к вечеру достигли предгорий больших гор. Рядом с выходом из ущелья я подстрелил белохвостого оленя. Мы развели костер, поджарили часть мяса и с большим аппетитом его съели. Когда солнце село, мы прошли еще две мили или немного больше и устроились на ночь в густой ивовой роще.

– Бабочка, пошли мне хороший сон. Верхние Люди, пожалейте нас; дайте нам долгую жизнь, – помолился Ворон, потом он завернулся в одеяло и растянулся на мягкой земле.

– Ночь – мое счастливое время, – сказал он нам. – Не всегда, но часто, когда я сплю, моя тень идет дальше, и я встречаю ее. Она всегда остается прежней – доброй, нежной и любимой. Сначала я чувствовал, что должен пойти за ней; но однажды ночью моя тень пошла дальше и встретилась с ее тенью, и она сказала:

– Продолжай жить; ты нужен людям; делай всем добро; я буду гордиться именем, которое ты заслужишь. Поэтому, мои молодые братья, я остаюсь и делаю ради нее, что могу, но время длинно; время длинно.

Лежа рядом с ним, я чувствовал, что он дрожит. Ни Питамакан, ни я не знали, что тут можно сказать и потому молчали.

При первых признаках рассвета мы собрали свои вещи и продолжили путь, позавтракав оленьими ребрами, зажаренными накануне. На Солнечной реке, чуть позади гор, есть огромный каньон; в его мрачной глубине мы увидели множество следов, не считая протоптанной вдоль него тропы. Ее проложили сначала стада животных, а потом индейцы, обходившие реку, через которую нельзя было переправиться.

Речные Люди недавно здесь прошли, отпечатки копыт их лошадей были еще свежими. Дичь была столь многочисленна, что прошедшие здесь сотни охотников не смогли повлиять на ее численность. По обеим сторонам мы видели стада оленей и лосей и небольшие группы пасущихся бизонов – в основном самцов. Иногда лось, оказавшийся у нас на пути, убегал в кусты. Стада зорких толсторогов наблюдали за нами с вершин соседних утесов, и несколько раз нам приходилось изменять маршрут, чтобы избежать встречи с гризли. Поодиночке, парами и тройками – в одной группе их было семь – они, фыркая, бродили по соседним холмам, переворачивая камни и гнилые стволы в поисках личинок насекомых. Случайно мы наткнулись на старого самца – он сидя объедал с куста недозревшую черемуху. Услышав шаги наших обутых в мягкие мокасины ног, он, не вставая, обернулся и, свесив огромные передние лапы, уставился на нас злыми, цвета дыма, свиными глазками.

Ветер дул в нашу сторону и учуять нас он не мог, поэтому мы замерли в ожидании. Если бы он решил напасть на нас, то один из нас был бы покалечен, и возможно убит, поскольку наши ружья против гризли были слабым оружием.

Наконец старина громко выдохнул, издав «Ууф!», поднялся на ноги и боком ушел от нас в дальние кусты. Он не понял, кто мы есть, а неизвестность всегда таила для него опасность.

Дойдя до верхнего конца каньона, мы посмотрели сверху на широкую и красивую долину, поросшую высокой травой, с сосновыми и осиновыми рощицами. Словно серебряная змея, река, окаймленная зарослями хлопковых деревьев, ее пересекала река. На западе возвышались горы водораздела, на востоке – горы пониже, ограничивавшие равнину.

Указывая на понижение на краю долины, в нескольких милях от нас, Ворон сказал:

– Там находятся источники воды – горячей, с неприятным запахом и плохим вкусом, но она очень целебная. Она обладает удивительной силой – человек, который искупается в этой воде, выздоравливает. Выйдя из этого источника, он становится сильнее и здоровее, чем раньше.

– Давайте пойдем и искупаемся, – сказал Питамакан, и я присоединился к нему.

Но этому не суждено было случиться.

– Смотрите! – воскликнул Ворон. – Что там такое! Там, на тропе со стороны источников!

Когда он это сказал, наши взгляды устремились в ту сторону, о которой он говорил. Далеко от нас, со стороны сосновой рощи по тропе шла группа пеших людей. Поскольку они держались близко друг к другу, мы не могли точно их сосчитать, но примерно определили их численность в тридцать-сорок человек.

– Военный отряд! – воскликнул Питамакан.

– Да, и он идет по следу Речных Людей, чтобы угнать их лошадей и лошадей черноногих, – сказал Ворон и через мгновение добавил: – Мы должны сделать так, чтобы они вернулись. Надо подумать, как это можно сделать.

Я предложил вернуться как можно скорее и предупредить и предупредить людей о приближении врага, но Ворон не стал меня слушать.

– Это большая неудача – вернуться в самом начале такого похода, как этот, – сказал он. Питамакан согласился с ним, об этом нельзя было и подумать

Мы стояли среди растущих на холме сосен, и военный отряд не мог нас заметить. Когда те скрылись в другой роще,

мы отошли направо, где деревья росли гуще и нас точно не могли обнаружить. Но на равнине оставались следы наших мокасин, по которым можно было определит, что здесь недавно прошли черноногие, а не жители гор. Если военный отряд их заметит и начнет нас выслеживать, чтобы убить, то что сможем мы сделать втроем против сорока?

Мы увидели, что вражеский отряд вышел из небольшой рощи и направился в нашу сторону. Минута шла за минутой, мы с Питамаканом с тревогой ждали, что скажет Ворон. Он стоял, глубоко задумавшись, и кажется не замечал того, что происходит вокруг. Наше волнение нарастало. Наконец я не выдержал.

– Скажи, что нам делать? – умоляющим голосом спросил я, коснувшись его руки. – Разве ты не видишь, что они быстро приближаются?

Он встряхнулся, словно пробудившись ото сна, и мне подумалось, что даже перед лицом приближающегося врага все его мысли были о жене, которую он потерял.

– Единственный способ заставить их вернуться состоит в том, чтобы позволить им узнать, что мы – черноногие, и заставить их подумать, что мы – большой отряд, – ответил он спокойно, почти вяло.

– Ах! – воскликнули мы с Питамаканом и, затаив дыхание, стали ждать, чтобы он разъяснил нам свой план.

– Вы, ребята, оставайтесь здесь, – сказал он. – Я пройду краем долины, пока не окажусь напротив них – все время держась в кустах, чтобы меня не заметили. Потом я начну стрелять по ним и издам военный клич черноногих. Вы делаете то же самое, стоя прямо здесь, пока не выстрелите каждый по три-четыре раза. Потом поднимитесь на холм и стреляйте от той группы сосен тоже три-четыре раза, потом быстро спускайтесь ниже тропы и стреляйте из леса, не забывайте при этом о военном кличе и старайтесь кричать разными голосами, прикрывая рот ладонями, чтобы враг подумал, что вы – большой отряд.

– А теперь слушайте! Глядите внимательно! Вы видите там на западе вторую гору, ту, с круглой вершиной, которая выступает над деревьями? Там мы встретимся. Если мы расстанемся, идите туда, как только это станет возможным. Если меня там не будет, ждите меня день и ночь; если и тогда я не появлюсь, это будет значить, что я мертв, и тогда для вас лучше всего будет вернуться в лагерь и сказать всем, что Ворон ушел к Песчаным Холмам, чтобы соединиться там со своей женой. Вы все поняли, что я сказал?

Мы ответили, что да, и он оставил нас, ничего больше не сказав. Через двадцать или тридцать ярдов он скрылся в кустах, и больше мы его не видели.

Бездействие перед лицом большой опасности – самое тяжелое в мире занятие. Инстинкт заставлял нас повернуться и бежать, и продолжать бежать, пока мы не окажемся дома в полной безопасности. Но ни на мгновение мы этой мысли не допускали. Это было дело воинов – точно выполнять приказ старшего. Но ожидание было тяжким; неуверенность в исходе задуманного терзала нас.

Время шло, вражеский отряд быстро приближался. Когда они были на расстоянии в милю, мы подумали, что Ворон должен открыть огонь. Когда до них стало меньше чем полмили, мы стали думать, что из-за чего-то он нас подвел. Они шли, не останавливаясь. Наконец мы смогли их сосчитать: всего там было тридцать семь человек. Стволы ружей блестели на солнце, но треть отряда шла, опустив руки и размахивая ими; это говорило о том, что они были вооружены только луком и стрелами, висевшими у них за спиной.

Они приблизились к нижнему краю долины, меньше чем в четверти мили от нас.

– Дольше ждать нельзя, – сказал Питамакан.

Но мы продолжали ждать, и если бы наши лица выражали то, что мы чувствовали, на нас, наверное, было бы страшно смотреть.

Наконец отряд начал подниматься по крутому склону хребта, на котором мы стояли, и через который река проложила свой путь среди высоких стен. Они поднялись на первую ступень и остановились перевести дыхание. Ружье Ворона выстрелило справа от них. Вслед за этим мы услышали военный клич черноногих.

Тогда и мы выстрелили, подняв стволы ружей в надежде, что наши пули кого-нибудь заденут. После выстрела Ворона весь отряд развернулся в ту сторону, откуда он прозвучал. Но когда мы выстелили и завопили, они разбежались во всех направлениях, словно птенцы куропатки, и так же быстро исчезли. Я с трудом верил собственным глазам. Одни бежали вниз по холму к окаймляющим реку рощам хлопковых деревьев, другие бежали в нашу сторону через густые кусты и высокую траву, прочие скрылись в зарослях молодых сосен, где прятался Ворон. Помня его указания, мы продолжали стрельбу и крики, целясь туда, где мог скрываться враг; нам не отвечали ни стрельбой, ни криками.

Мы поднялись на холм и выстрелили несколько раз от сосен; потом мы спустились ниже тропы и сделали несколько выстрелов из зарослей, издавая при этом военный клич то хриплым, то чистым, то низким, то высоким голосом. И потом мы поняли, что Ворон прекратил стрелять. Мы тоже прекратили, и ничего больше не было слышно, кроме хриплого вороньего карканья.

– Что теперь? – спросил я Питамакана. – Что нам теперь делать?

– Я не знаю. Давай постоим немного, посмотрим и подумаем, – ответил он.

Скоро мы начали замечать движение: то где-то мелькала макушка, где-то появлялась человеческая фигура. В одном месте колебались стебли ржи, в другом тряслись кусты; враг явно намеревался окружить и захватить нас. Наша стрельба и крики принесли только вред: мы не заставили их отступить и сами должны были скрываться и убегать.

Жестом велев мне следовать за ним, Питамакан начал отходить к каньону по склону холма.

– Не ходи туда, – сказал я. – Давай лучше пробежим по тропе почти до равнины, потом свернем.

Питамакан не одобрил этого предложения и лишь дернул головой. Затем он рванулся вперед и мне оставалось только следовать за ним.

ГЛАВА III

Пробежав примерно двести ярдов, мы оказались в месте, где гору рассекало ущелье. Склон был очень крутой, протяженностью тридцать-сорок ярдов, и на противоположной стороне пропасти мы могли видеть только зубчатую черно-красную стену. Склон был травянистым и скользким, но здесь и там росло несколько маленьких сосен, и Питамакан бежал от одной к другой, хватаясь за каждую, хотя это грозило возможным вывихом. Я испугался следовать за ним, но он резко прикрикнул на меня, и скоро я был рядом с ним, ухватившись за дерево в нижней части склона.

Оттуда почти отвесная стена из грубых потрескавшихся скал спускалась вниз примерно на десять футов к узкой полке, которая была вершиной большого утеса в каньоне. Оттуда, где мы стояли, было возможно спуститься на эту полку по узкой клиновидной трещине, и, насколько мы могли видеть, другого пути к спасению у нас не было. Слева полка сужалась и пропадала, справа скрывалась под огромной нависающей скалой.

– Мы спустимся вниз к этой полке и пройдем по ней к изгибу, где стена уходит дальше, – сказал Питамакан. – Там мы будем в достаточной безопасности. Никто не сможет увидеть нас с вершины или с любой другой стороны.

Он начал спуск по щели, затем остановился и посмотрел на склон.

– Посмотри, что ты наделал! – крикнул он. – Это нас выдаст!

Он указал на глубокую борозду на травянистом склоне; дерн и грунт были прорезаны узкой полосой. Не подумав о последствиях, я присел на корточки, держа ружье между ног и тормозя острым концом приклада, упиравшимся в землю. Я так расстроился, что не мог даже смотреть на своего друга.

– Ладно, что сделано – то сделано, ничего уже не исправить, – сказал он. – Может быть, они этого и не заметят. Давай спускаться.

Спуск по щели к полке не был труден. Мы скоро это сделали, и, держась ближе к стене, пошли по узкой полке к изгибу стены. В этом месте слой мягкого песчаника под твердой покрывающей его породой разрушился, образовав полку целых десять футов шириной. Мы прошли достаточно далеко, чтобы убедиться в том, что наша позиция была неприступной со всех сторон, и затем вернулись к месту, с которого могли наблюдать за щелью. Там мы сорвали несколько кустов, сделали из них укрытие и легли за ним.

– Ты думаешь, что они найдут трещину в склоне и попробуют спуститься? – спросил я.

– Они могут, но сам посмотри! Одновременно только один человек, держась обеими руками за скалу, может спуститься по этой щели, – ответил Питамакан. – Мы можем убивать их с такой скоростью, с какой они появляются.

Мы просунули стволы ружей через наше укрытие, взвели курки и стали ждать, прислушиваясь ко всем звукам. Снизу доносился шум реки, невысоко над нами кружился орел, в трещине скалы бурундук выкапывал корешки. С трудом верилось, что в таком диком месте кто-то ищет нас, чтобы убить.

Внезапно, час спустя после того, как мы заняли свою позицию, Питамакан знаком сказал мне, что услышал чтото над нами. Несколько маленьких камней упали из щели на полку. Вслед за этим с большим шумом посыпались камни покрупнее, а затем в поле зрения показалась часть мужской фигуры, одетой в одежду из темной оленьей кожи. Неровности скалы скрывали его ноги, талию и часть спины, но спустившись, он показался весь и мы ясно увидели его плечи и голову. Увидев его лицо, мы непроизвольно вздрогнули. Это был вождь отряда кутенаи, которые в начале зимы лишили нас всего имущества! (Это описано в книге «С индейцами в скалистых горах»)

– Я выстрелю, – прошептал Питамакан. В следующий момент спустя, с щелчком кремня и шипением пороза на полке, его старое кремневое ружье выстрелило.

Что было дальше, я смутно видел сквозь облако дыма. Без крика человек дернул головой, упал ничком на узкую полку и свалился в пропасть. Мы услышали пораженные крики его товарищей. Я дрожал; но Питамакан спокойно произнес:

– Убивать врагов – приятное занятие. Больше он нас не ограбит.

Стало тихо, как прежде. Питамакан перезарядил ружье и мы лежали за своим укрытием, прислушиваясь, не попытается ли враг снова спуститься по щели. Через несколько минут мы услышали отдаленный выстрел и решили, что Ворон пытается отвлечь врагов.

– Часть их будет преследовать нас, остальные останутся наверху, – сказал Питамакан. – Они думают, что мы должны или умереть или от жажды или сражаясь с ними.

– Так и будет. Когда мы начали спускаться, я решил, что мы идем в западню! – воскликнул я.

– Мы еще не попались, – сказал он. – Когда мы были на краю каньона, я видел, что толсторог спустился в щель; есть тропинка, проходящая под нами. Кроме этого, я рассчитываю на Ворона; он не позволит нам погибнуть здесь. Если он увидит, что враг загнал нас в угол, то он спасет нас, даже если он должен будет привести помощь из лагеря.

– Но предположим, что он убит, а тропинки вниз нет? – спросил я.

– Брат, моя магия очень сильна, – убежденно сказал Питамакан. – Есть что-то, что я не могу объяснить, но точно знаю, что это оно привело меня в каньон, а затем заставило спуститься сюда. Я почти слышал, как кто-то мне все это говорит, и чувствовал, что меня подталкивают идти туда. Так что не волнуйся; мы выживем.

Но я действительно волновался. Казалось, как будто жаркое солнце никогда не зайдет; отдаленный шум прохладной воды стал меня раздражать. Как я жаждал окунуться в прохладные воды!

Когда солнце скрылось за холмами на западе, Питамакан велел мне наблюдать за щелью, а сам отполз от укрытия, развернулся и уполз по полке. Когда он наконец возвратился, я по его улыбке понял, что у него хорошие новости.

– Есть тропа, – сказал он. – Недалеко от изгиба эта полка опускается вниз к другой, которая находится прямо под нами, а та обрывается в нижней части утеса. Там есть тропинка. На земле, которая недавно туда осыпалась, есть следы животных, которые куда-то уходят.

Он также сказал, что на полке есть участок протяженностью пятнадцать-двадцать шагов, где нас могут увидеть наблюдатели с верхнего края каньона, но там наверняка никого не будет. Враги будут уверены в том, что уйти с полки мы сможем только через ту же щель, и будут охранять это место.

Это казалось вполне вероятным. Мы решили пробовать уйти по тропе, как только было достаточно света от луны. Луна была полной, но только в полночь она поднимется достаточно высоко, чтобы осветить стены каньона.

Ранним вечером мы услышали разговоры врагов, находящихся на склоне выше нас. Один раз мы услышали шум от гальки, осыпающейся в щели; было так темно, что видеть что-либо за пределами своего укрытия мы не могли. Мы рассудили, что тог, кто начнет спускаться по щели, выдаст себя шумом камней; некоторое время спустя луна осветила полку, свободную от каких-либо подозрительных предметов.

Когда луна оказалась почти в зените, но полка все еще в тени, мы двинулись. Мы продвигались медленно и осторожно и держались близко к стене. Питамакан толкнул меня и указал вверх, когда мы дошли до места, где нависающий над нами выступ обрывался и позволил лунному свету осветить нас. Место было неприятное, и мы постарались преодолеть его как можно скорее, не заботясь об осторожности. Оказавшись снова в тени, мы вынуждены были передохнуть – так мы устали.

Полка круто спускалась к следующей. В месте их соединения мы повернулись и пошли в противоположном направлении. В начале эта полка была шириной примерно пятнадцать футов, но потом сильно сузилась, и наконец Питамакан остановился и воскликнул:

– Мы дошли до конца! – И спустя мгновение добавил: – Нет, не то. Здесь есть за что ухватиться, но сейчас я ничего не вижу. Надо подождать, когда станет светлее.

Если не считать тусклого света, отраженного от противоположной стороны каньона, наш склон был в темноте. Мы в беспокойстве провели час, ожидая, когда луна осветит нашу сторону. Наконец луна перешла на нашу сторону и осветила скалы и стену рядом с нами; оказалось, что на протяжении следующих пятнадцати или двадцати футов ширина полки менялась от двух до восьми – десяти дюймов, местами пропадая совсем, а стена каньона обрывалась вниз на глубину тысяч футов. Снова и снова мы осматривали склон в поисках точек опоры для рук или ног, но ничего подходящего видно не было, только над нами были трещины, которые могли дать достаточную опору для пальцев.

Поскольку для этого перехода мы должны были иметь свободными обе руки, ружья мы закрепили на спине. Питамакан предупредил меня, что все что можно, должно быть привязано очень надежно. Мы начали. Большую часть пути мы обнимали утес , прижав к нему лица. В одном месте, где требовалось сделать очень широкий шаг, я потерял равновесие и едва не упал в пропасть, но Питамакан сумел схватить меня и перетащить на свою сторону.

Этот переход я никогда не забуду. Страх не покинул меня, даже когда мы добрались до широкой надежной полки. Скоро мы достигли места, которое Питамакан назвал разрывом в нижней части утеса; на самом деле это название не соответствовало размеру – оттуда, где мы находились, дна видно не было, это была глубокая трещина, проложенная водным потоком. Одним концом она поднималась к верху каньона, другим – спускалась к реке. Мы спустились к основанию, которое в том месте было песчаным и истоптанным в обеих направлениях многочисленными следами толсторогов.

– Если мы спустимся в большой каньон, можем не найти выхода, – сказал Питамакан.

– Если мы поднимемся, можем оказаться прямо среди врагов, – ответил я.

– Хорошо, давай рискнем! – воскликнул он. – Во всяком случае, там на верху, есть возможность убежать!

Мы поднялись, и там, где кончался песок, нашли озерцо с водой. Это было то, в чем мы так нуждались. Мы напились и с новыми силами продолжили путь.

Местами путь проходил по огромным валунам; дальше был ряд небольших утесов, а потом гладкие скалы, где мы несколько раз не могли удержаться и соскальзывали вниз. Но наконец мы добрались до конца трещины и оказались в сосновой роще на вершине горы, в полумиле от места, где, без сомнения, враг все еще лежал и ждал нас. Мы согласились, что возможность того, что враг рядом с нами, невелика, но тем не менее решили отойти от каньона на милю и выйти на тропу Речных Людей, где можно было не оставлять следов.

– Мы должны дать Ворону знать, что убежали, – сказал Питамакан.

– Это не получится, – ответил я. – Мы должны пробраться к горе, где назначено место встречи, и ждать его там.

– Но способ сообщить ему, где мы находимся, все же есть, – сказал Питамакан. – Твое ружье издает резкий короткий звук, отличающийся от звука выстрела наших ружей. Мы выстрелим, один за другим, а потом побежим к равнине и снова выстрелим, а затем обойдем долину и подойдем к месту встречи. Если Ворон услышит выстрелы, он скажет: «О, они сбежали из каньона! Враг не отвечает на выстрелы; мальчиков не преследуют; они говорят мне встречать их на горе.»

Этот план отнял у нас много времени.

Выстрелив по последнему разу, мы спустились в долину и вброд пересекли мелкую реку. Начало светать, когда мы начали подъем по склону горы, поросшему густым сосняком, к месту назначенному для встречи. Поздним утром, совсем без сил, мы добрались до вершины и через пару минут уже крепко спали.

– Молодые люди, пойдемте поедим!

Слова наполовину пробудили меня, и я решил, что сон продолжается, но они повторились. Тогда я проснулся и обнаружил Ворона рядом с нами.

– Пойдемте, – сказал он. Я поохотился, и мы можем поесть.

Мы встали, взяли свои вещи и пошли с ним вниз по горе в глубокое ущелье, где лежал убитый им большой лось. Мы быстро набрали сухих сучьев, которые при горении не дают дыма, поднимающегося выше верхушек деревьев. Питамакан высек огонь и разжег костер.

Пока мы ждали, когда будет готово мясо, Питамакан рассказал о наших приключениях, а Ворон кратко описал свои. Когда он понял, что не смог отвлечь врага, а мы заперты в каньоне, то подполз так близко, как смог, чтобы услышать наши выстрелы на горе. Затем он вернулся на тропу, рассчитывая начать стрелять по врагам, когда те начнут нас преследовать, но отряда там не было.

После рассвета он сделал широкий круг, нашел их следы на тропе в долине и проследовал за ними достаточно далеко, чтобы удостовериться, что враг возвращается в свою страну. Он заключил, что наша стрельба убедила их в том, что мы убежали из каньона и вернемся с большим отрядом.

Хорошо поев, мы взяли с собой столько лосиного мяса, сколько могли унести, и отправились к горячим источникам. Там мы провели два дня, чтобы дать вражескому отряду возможность отойти подальше. Примерно половину этого времени мы купались в источнике. Я тогда еще не знал, что неприятный запах и вкус воде придает сера.

Рано утром третьего дня мы снова вышли на тропу. Она шла к началу ущелья, затем поворачивала на запад и поднималась к широкой седловине между двумя высокими горами. Солнце садилось, когда мы достигли ее верха и увидели другой склон, до самого горизонта поросший темно-зеленым лесом, в котором кое-где торчали небольшие серые скалы. На нас, жителей прерии, этот пейзаж произвел столь тяжелое впечатление, что мы с Питамаканом, оба болтуны, смолкли.

Ворон вообще мог не произнести ни одного слова за целый день, если не считать отдаваемых им распоряжений или объяснений, но я видел, что и он находится в подавленном состоянии, и уловил некоторые слова его короткой молитвы, он бормотал: «O Верхние Люди! И ты, Солнце, и ты, его жена, Ночной Свет! И Ты. Утренняя Звезда, их сильный сын! Сохраните нас от злого духа этого темного леса. Спасите нас от народов этой страны и от всех опасностей пути. Помогите нам сделать то, что мы собирались сделать, и вернуться к нашим равнинам, где пасутся бизоны.»

– Kай! Ночь наступает!, – сказал Ворон после паузы и стал первым спускаться по склону.

Милей ниже мы свернули с тропы в темное ущелье, перекусили лосятиной, запили ее водой их ручейка, текущего к Тихому океану, и легли. Скоро мы поняли, что находимся среди огромного стада лосей. Вокруг нас самцы свистели, с шумом пробирались через заросли и с грохотом сталкивались рогами в ожесточенных схватках. Чуть ниже нас стая волков напала на лосей. Мы услышали шум, который произвело стадо лосей, бросившихся во все стороны прочь через лес. В течение нескольких мгновений один из лосей жалобно блеял, а волки рычали и визжали, пока не перегрызли ему горло. После этого Питамакан стал тихо напевать песню волка, которая, как полагали, приносила удачу охотникам и военным отрядам, шедшим в страну врага. Лесные звери так шумели, что мы, даже будучи очень усталыми, не сразу смогли заснуть.

На рассвете Ворон прошел недалеко по ущелью и подстрелил из лука жирного белохвостого оленя. Половину утра мы провели, жаря мясо в дорогу; мы шли в страну врагов и нам не следовало лишний раз разводить костер.

В середине дня мы начали спуск. Затем поднялись на склон маленькой горной цепи и с ее вершины увидели отблески водной поверхности озера Плоскоголовых. На ночь мы остановились на вершине и, пока мы ужинали холодным жареным мясом, Ворон обдумал план на следующий день.

Он сказал, что Плоскоголовые несомненно встали лагерем у нижней части озера или где-то рядом и, хотя черноногие прошлым летом склонили их к дружбе, надеяться на них все же нельзя и следует их избегать. Для этого нужно, не доходя до конца хребта, сойти с тропы и двигаться параллельно ей, и, если увидим лагерь, остановиться и обойти его ночью. Мы еще не знали, что в действительности произойдет!

В середине следующего дня мы вышли из густого леса и оказались на краю широкой и красивой равнины, покрытой тут и там маленькими рощицами из сосны хлопковых деревьев. До ближайших из них была миля, и некоторое время Ворон был в нерешительности – идти туда или подождать до ночи. Питамакан был настроен идти, и наконец он настоял на своем.

Но прежде, чем мы прошли четверть расстояния, из леса, справа от того места, откуда мы вышли, выехал отряд всадников в сорок или пятьдесят человек, которые гнали тяжело нагруженных лошадей, и четверо-пятеро всадников сразу подъехали к нам. Увидев, что мы им незнакомы, они сделали знак мира.

– Это Плоскоголовые, – сказал Питамакан. – Я знаю их в лицо. Все хорошо.

Признание было взаимным. Плоскоголовые знали моих компаньонов, и, спешившись, обняли их. На языке черноногих никто из них не говорил, но знаками их предводитель сказал нам, что недалеко находится большой лагерь его людей и мы должны отправиться туда, чтобы отдохнуть и попировать. Он однозначно дал нам понять, что все люди будут нам рады и хорошо к нам отнесутся.

Мы приняли приглашение – не нанеся обиды, ничего другого мы сделать не могли. Отряд ходил охотиться на лосей и возвращался, нагруженный мясом и шкурами, под весом которых сгибались лошади. Уже в сумерках мы приехали в большой лагерь в нижней части озера и, как было положено, предводитель отряда проводил нас к вигваму главного вождя, который стоял у дверного проема, и мы поприветствовали его. Огонь в вигваме уже потух, и мы с трудом нашли предложенные нам места в правой части вигвама. Напротив нас сидело несколько человек. Вождь дал указание женщине, и она подбросила дров в огонь. Пламя вспыхнуло и стало светло как днем.

Мы с Питамаканом подскочили, словно от выстрела. Через огонь на нас угрожающе уставились двое кутенаи, которых мы узнали – они принадлежали к отряду, который прошлой зимой нас ограбил в Скалистых горах. У одного их них на правой руке была повязка; он злобно посмотрел на Ворона и что-то шепнул своему приятелю, и они оба злорадно улыбнулись. Вождь Плоскоголовых заметил это и смутился. Он заговорил, но в это время портьера откинулась и в вигвам вошли еще четверо кутенаи. Похоже, что в этом лагере был весь отряд, от которого мы убежали, и мы находились в отчаянном положении.

ГЛАВА IV

Вновь прибывшие разместились около своих двух товарищей. Вождь Плоскоголовых раскурил трубку и передал ее Ворону; тот сделал несколько затяжек и вернул ее. Тогда вождь предложил трубку ближайшему к нему кутенаи, со сломанной рукой, но тот с возмущенным видом отказался от нее и начал что-то говорить взволнованным голосом, указывая на Ворона, свою руку, потом на меня и Питамакана.

Языка мы не понимали, но было ясно, что он рассказывал о столкновении с нами по ту сторону гор. Мы не могли понять слово языка, но было просто, что он сказал о конфликте между нами с другой стороны гор. Когда он закончил, начал говорить другой кутенаи, бросая на нас такие же яростные взгляды.

Вождь Плоскоголовых не отвечал, он слушал, наклонив голову и машинально протирая длинный гладкий чубук трубки. Когда последний из них закончил говорить, вождь сказал несколько слов одной из женщин, и та вышла из вигвама. Вскоре она вернулась в сопровождении красивого молодого человека, которого мои товарищи приветствовали на языке черноногих. Он сел слева от меня. Питамакан наклонился и шепнул мне:

– Это Молодая Выдра, полукровка; его мать из племени черноногих.

Вождь Плоскоголовых переговорил с Молодой Выдрой, который затем повернулся к нам и сказал:

– Эти кутенаи обвиняют вас в том, что в долине Солнечной реки вы напали на них, убили одного из них и ранили воина, который там сидит.

– Они говорят правду, – ответил Ворон. – Я сломал ему руку.

– Когда я выстрелил, – гордо сказал Питамакан, – человек упал с утеса и разбился на дне большого каньона.

Молодая Выдра перевел эти ответы, и немедленно все кутенаи пришли в возбуждение и стали в чем-то убеждать вождя. Он терпеливо слушал их, и, когда они закончили, переводчик сказал, что они требуют наши жизни как плату за их потери.

– Переведи это вашему вождю, – спокойно ответил Ворон. – Другая сторона хребта мира – страна черноногих. Они вторглись в нее, чтобы украсть наших лошадей. Мы сделали лишь то, что были обязаны сделать.

Пока Молодая Выдра переводил, Питамакан прошептал мне:

– Кутенаи и Плоскоголовые всегда были друзьями и союзниками; держи свое ружье наготове. Если они настоят на своем, мы убьем здесь трех, что рядом с вождем, и еще столько, сколько сможем, пока не убьют нас.

Потом он повернулся к Ворону и повторил это ему. Ворон кивнул. Перспектива для нас казалась действительно мрачной. Должно быть, это отразилось на моем лице, потому что Молодая Выдра подтолкнул меня и прошептал: «И-ка-ки-мат! (Не бойся!)»

Затаив дыхание я ждал решения старого вождя. Время от времени то один, то другой кутенаи обращался к нему с нескольким словами, но он не поднимал головы и продолжал так же гладить чубук трубки длинными тонкими пальцами. Я не могу описать напряжение этих минут, но знаю теперь, что чувствует невиновный человек, обвиненный в убийстве, когда ожидает, какое решения о его судьбе вынесет суд.

Кутенаи становились все более назойливыми, пока снова не заговорили все сразу. При этом старик поднял руку, призывая к тишине, и обратился к ним на их собственном языке.

Молодая Выдра перевел нам:

– Прошлым летом, в месяц зрелых вишен, мы, Плоскоголовые, выкурили трубку и заключили мир с черноногими. Из-за войн, которые были с ними в прошлом, мы уменьшились в числе. Со своей стороны мы сделаем все, чтобы сохранить этот мир. Я не могу отдать этого белого юношу и двух индейцев вам в руки. Вы не должны причинять им вред, пока они находятся в моем лагере. Что будет с ними после того, как они его покинут – не моя забота. Я верю, что они пришли к нам с миром. Они могут оставаться здесь, сколько захотят, и могут уйти, когда захотят.

Кутенаи начали убеждать старого вождя прежде, чем он закончил говорить. Это рассердило его, он выпрямился, указал на них пальцем на них и закричал, как нам потом сказали:

– Закройте свои рты! Я сказал! Так будет!

Лица кутенаи окаменели, взгляды стали злобными и на них стало противно смотреть. Снаружи собралась большая толпа людей, чтобы услышать то, о чем говорилось в вигваме, и когда вождь отказался от требования кутенаи, большинство, как можно было понять по тону их голосов, это решение одобрило.

Затем заговорил Молодая Выдра. Наклонясь вперед и устремив свой взгляд на кутеная, он сказал им:

– Мой отец – военный вождь этого племени. Поскольку он теперь далеко, мои слова – его слова. Может быть, вы собираетесь застрелить наших гостей, когда они ходят по лагерю или вечером сидят у костра в наших вигвамах. Подумайте хорошенько – за каждого убитого вами мне придется, хотя я этого совсем не хочу, взять жизнь кутенаи. Я сказал.

Наши враги ничего на это не ответили. Тогда Молодая Выдра поговорил вождем и получил его одобрение, после чего молодой человек пригласил нас быть его гостями. Мы с удовольствием прошли вместе с ним к прекрасному, большому вигваму с другой стороны лагеря, где его мать приняла нас так, как будто мы были ее собственными сыновьями.

Редко приходилось мне слышать, чтобы женщина говорила быстрее или задавала больше вопросов, чем эта добрая мать из племени черноногих. Кроме того, она могла делать одновременно несколько вещей; пока она расспрашивала о здоровье ее родственников и друзей и поочередно смеялась и плакала в зависимости от того, какие новости ей сообщали, одновременно она успевала варить, жарить и тушить еду. Скоро она поставила перед нами деревянные тарелки с мясом, корнями камасса, биттеррутом, тушеной иргой и – самый главный деликатес – маленькие куски сладко-горького сахара, полученного из выпаренного кленового сока. Эта еда была намного лучше той, что была у нас в форте.

На некоторое время хорошая пища и живой разговор с нашей хозяйкой отвлекли нас от мыслей о будущем; Молодая Выдра напомнил нам о серьезности нашего положения, сказав матери присыпать огонь золой.

– Мы точно также можем говорить в темноте, – добавил он.

Все мы согласились с тем, что хотя для нас не будет никакого риска бродить по лагерю днем, кутенаи могли бы попробовать стрелять в нас, ориентируясь по теням от огня на покрытии вигвама. Молодая Выдра сказал, что уверен в том, что враг будет наблюдать за нами день и ночь, и если бы мы оставили лагерь, они бы стали преследовать нас по пятам. следовал, замыкаются на наших пятках. Он советовал нам остаться с ним на некоторое время и ждать возможности незаметно скрыться. Ворон сказал, что это – единственное, что можно сделать. С этим мы легли, держа ружья под боком, и беспокойно проспали до рассвета.

Я был удивлен, что Плоскоголовые оказались такими доброжелательными и гостеприимными людьми. В течение тех дней, которые мы оставались с ними, мы были приглашены на их пиры и танцы разных видов, и везде нам предоставлялись почетные места, что очень раздражало кутенаи, которые по одному или группами все время следовали за нами. Я должен сказать, что в те дни Плоскоголовые были людьми чистыми и нравственными, добрыми к детям, и готовыми сделать все, чтобы их старикам хорошо жилось. Они были красивым народом, большинство из них были высокими, стройными, мускулистыми, прекрасно сложенными, и многие из их женщин были очень красивыми.

Лагерь был разбит у самого южного берега озера, которое имело ширину в тридцать миль. Иногда сильный северо-западный ветер поднимал тяжелые волны, что для нас с Питамаканом было непривычным зрелищем, и мы провели много времени, наблюдая за тем, как большие зеленые волны накатывались на берег. Однажды, пока мы были таким образом заняты, меня посетила мысль, которую, как мне потом сказали мои компаньоны, послали мне боги; они потом сказали, что я был большим шаманом.

– Если бы у нас была лодка, – сказал я, – мы могли бы однажды вечером уплыть далеко отсюда и так скрыться от кутенаи.

– Верно! Верно! – воскликнул Питамакан. – Но никакой лодки на этой большой воде нет.

– Должна быть! – воскликнул я и вскочил. – Пойдемте скорее в вигвам!

Мы ворвались к нашим хозяевам столь внезапно, что Молодая Выдра выронил трубку – плохой знак – а его мать вскрикнула. Я взволнованно объяснил им свой план: они должны были построить для нас кожаную лодку, вроде ой, что я часто видел в форте. Я сказал им, что сделаю для них маленькую модель, по которой они сделают для нас большую лодку, примерно пять шагов в длину.

Я объяснил, что каркас они могут сделать в густом лесу около берега, в то время как мы в вигваме будем шить обшивку из лосиных шкур. После этого шкуры нужно натянуть на каркас, чтобы они просохли, и промазать швы, чтобы готовую лодку можно было отбуксировать к лагерю, и мы ночью сможем уплыть на ней туда, где кутенаи нас не найдут.

Поскольку Молодая Выдра решил, что это прекрасный план, я пошел, чтобы начать работу, и сделал модель каркаса, приблизительно один фут длиной. Его мать, взяв кожи из своих запасов и одолжив недостающие у друзей, положила в озеро четырнадцать шкур, чтобы они размокли. Скроить шкуры и сшить из них лист нужной формы было нелегкой задачей, но мы с Питамаканом за четыре дня с этим справились, хотя изрезали все пальцы нитками из сухожилий. Молодая Выдра и его мать к тому времени уже сделали каркас лодки – планширы были из крепкой молодой ели, шпангоуты выгнуты из березы, све было связано ремнями из сыромятной кожи. Пока они собирали смолу для промазывания швов, натягивали кожу на каркас и сшивали ее, мы сделали два весла. Примерно через неделю после начала работы мы были готовы к отплытию. Наши друзья работали в такой глубокой тайне, что никто в лагере даже не предполагал, чем они занимаются. Пока мы с Питамаканом сидели в вигваме и шили кожи, Ворон сидел перед входом и знаками говорил всем кто спрашивал, что хозяева куда-то ушли.

В сумерках (было еще достаточно тепло и светло) пришел Молодая Выдра, пробираясь вдоль берега и буксируя лодку. Его мать тем временем сказала его друзьям о том, что должно было произойти, и попросила, чтобы они помогли нам уйти. Когда мы вышли из вигвама, больше сотни молодых людей и воинов ждали нас, чтобы проводить к берегу. Кутенаи не было видно, но прежде, чем мы достигли берега, они сбежались со всех сторон с ружьями в руках и начали спорить со старым вождем плоскоголовых.

– Давайте! Быстрее! – кричал Молодая Выдра, стоя в мелкой воде и придерживая лодку. – Они говорят, что теперь имеют право стрелять в вас. Питамакан и я бежали вперед, поднимая брызги, но Ворон считал, что бежать так – ниже его достоинства.

– Садитесь скорее! Садитесь с того конца! – командовал Молодая Выдра. – Я займу этот конец лодки и защищу вас. Они не будут стрелять из страха попасть в меня.

Мы сели, и я понял, что лодка неустойчивая. Она была слишком узкой для ее длины. Наконец прибыл Ворон. Он перекинул одну ногу через планшир, встал на дно и схватившись одной рукой за распорку, попытался использовать ее как опору, чтобы подтянуться, как если бы он перебирался через невысокую ограду. Результат был плачевным; лодка опрокинулась и мы втроем упали в мелкую воду, держа ружья над головой, чтобы не намочить их.

Громкий смех и крики раздались в толпе, но нам было не до смеха. Молодая Выдра и я выправили лодку и держали ее, пока Ворон в нее садился; я сказал уму держаться прямо и не хвататься за борта. Наконец остальные тоже заняли свои места, мы с Питамканом опустили в воду весла и начали грести. Плоскоголовые проводили нас приветственными криками, кутенаи – угрожающими, один из них выстрелил и пуля пробила весло Питамакана.

Прощальные крики превратились в гневный рев. Оглянувшись, я увидел, что мужчина боролся с несколькими нашими друзьями, и начал грести усерднее. Мы двигались по спокойной воде и скоро стали недостижимы для стрелков. Уже темнело, и я повернул лодку к восточному берегу. Мгновение спустя Молодая Выдра воскликнул:

– Кутенаи оставляют лагерь! Я могу разглядеть, что они быстро идут по берегу. Му должны пристать к берегу, пока не стемнело.

– Я специально направил их не туда, – сказал я. – Мы высадимся где-нибудь на западном берегу озера.

– Но в этом нет необходимости, – возразил Молодая Выдра. – Вы можете высадиться где-нибудь впереди, как только стемнеет, а утром можете обходным путем вернуться к себе.

До этого случая мы ничего не сказали о цели нашей поездки, но теперь Ворон в нескольких словах рассказал, что мы намеревались делать. Молодая Выдра слушал очень внимательно и неоднократно издавал возгласы удивления или сомнения.

– Я могу только пожелать вам доброго пути, если вы намерены продолжить свой путь, – сказал он, – но я надеюсь, что вы воспользуетесь моим советом и вернетесь в свою страну. Подумайте о известных вам врагах, живущих на западе – Змеях, споканах, нез-персе! А ведь есть еще и много неизвестных племен, живущих по Большой Реке, некоторые из них едят мясо людей, которых они захватывают. Друзья мои, идя в эту страну, вы идете путем смерти. Послушайте меня, возвращайтесь этой же ночью!

– Я не могу вернуться, если только мне этого не скажет мой покровитель – сказал Ворон. – Я не получал такого предупреждения; все мои сны все были благоприятны; мы должны продолжить путь.

– Да, мы должны продолжать! – воскликнул Питамакан.

– Конечно мы должны идти дальше, – эхом отозвался я.

– Я больше не буду спорить с вами, – сказал Молодая Выдра. – Вы стремитесь двигаться навстречу смерти. Хорошо, я помогу вам быстро ее найти. У истока озера начинается тропа, ведущая на запад. Я покажу вам ее, как только мы сможем изменить наше направление.

Мы некоторое время гребли в полной тишине.

Постепенно темнело, и наконец последние отблески в западной части неба погасли и стало совершенно темно, только с трудом можно было рассмотреть отблески огней, горевших в вигвамах в оставленном нами лагере.

Наконец Молодая Выдра скомандовал, и я развернул лодку так, чтобы ее нос указал на юго-запад. После часа гребли в этом направлении, ориентируясь на яркую звезду, мы оказались у выхода из озера и высадились на его южном берегу. Чтобы скрыть место высадки, мы нагрузили лодку камнями и затопили ее на глубине пять-шесть футов. Тогда Молодая Выдра сказал нам, как пройти к озеру Речных Людей, и настало время расставаться. Мы хотели сказать ему, что очень благодарны за все, что он и его мать сделали для нас, но слова не шли. Я вынужден был отвернуться, мне мешал странный комок в горле.

– Смелее! Ничего не бойтесь! – крикнул он нам вслед.

– Ай! Ай! Мы и не боимся! – отвечали мы.

Через несколько сотен ярдов тропинка исчезла в низких кустарниках, и Ворон, шедший впереди, сумел не сбиться. Потом она вошла в густой лес, куда не проникал тусклый звездный свет звезд, и на расстоянии полета стрелы мы ст трудом пробирались через него, спотыкаясь и падая. Заблудиться мы не могли, потому что шум реки справа от нас был хорошим ориентиром. Все же мы решили сесть и подождать восхода луны, и после этого, найдя тропинку, пошли по ней дальше и шли до самого утра. Тропинка так и шла через лес из огромных сосен и густого подлеска, казавшегося очень мрачным для нас, жителей залитых солнцем равнин.

Только одно беспокоило нас: возможность того, что кутенаи могли бы найти наши следы на песке там, где мы высадились, пуститься в преследование и застать нас врасплох. Чем больше мы над этим думали, тем более крепло наше убеждение в том, чо враг преследует нас, и наконец Ворон, который по своему обыкновению молчал, внезапно остановился и сказал:

– У меня есть предчувствие приближающейся опасности. Следуйте за мной, нужно уйти с тропы.

Он повел нас вниз к реке, и потом вдоль нее по покрытому галькой берегу к голой скале, на которую мы поднялись. Снова вернувшись к тропе, мы перепрыгнули через нее и пробрались еще на тридцать-сорок ярдов дальше по камням. Там мы скрылись в густых кустах, через которые могли видеть любого, кто шел по тропе. Мы сняли свои сумки, открыли их и достали мясо и камасс, которые приготовила для нас мать Молодой Выдры.

Мы очень устали и хотели спать. Ворон приказал нам с Питамаканом лечь, а сам остался караулить, но едва мы растянулись, чтобы отдохнуть, как снизу из долины послышались звуки, которые могли принадлежать только проходящему отряду – разговоры, собачий лай и лошадиное ржание. Мы приготовили ружья и присели за кустами, чтобы выяснить, что происходит.

Долго ждать не пришлось. В нашем поле зрения на тропе появился высокий, красивый, в гордой осанкой индеец, одетый в костюм из оленьей кожи, сидящий на крупной сильной пятнистой лошади. Поперек седла лежало ружье, красивый колчан из шкуры выдры со стрелами и луком висел у него за спиной, слева был большой щит. Я сразу понял, что это вождь, человек сильный умом и телом, привыкший вести, а не следовать.

Он возглавлял длинную колонну всадников, которые один за другим появлялись в поле нашего зрения и пересекли скалистую возвышенность, снова скрывшись в лесу. Их было несколько сотен, все на хороших лошадях и с хорошим оружием.

За ними шли женщины и дети, ведущие вьючных лошадей, все были верхом на таких же хороших лошадях, как и воины перед ними. За ними шли, табун за табуном, остальные лошади, которых подгоняли мальчики и юноши, а за ними – еще несколько сотен воинов, арьергард колонны. Они двигались, не останавливаясь, и звук их голосов и топот лошадей на таком расстоянии был не слышен.

Облегченно вздохнув, я обернулся к своим товарищам. Губы Ворона шевелились, и я знал, что он молится. Потом он повернулся к нам и сказал:

– Всегда, всегда она со мной. На этот раз я не совсем понимал ее и думал, что она хочет предупредить меня о том, что враг приближается к нам сзади. Теперь все хорошо; ноги многих сотен лошадей уничтожили наши следы на тропе. Теперь всем можно лечь и выспаться.

– Кто это были? – спросил я.

– Люди Синей Земли, наши враги, – ответил он. – Они идут, без сомнения, чтобы охотиться на наших равнинах и убивать наших бизонов.

Питамакан засмеялся.

– Без сомнения, это так, но наши люди найдут их. Многие из тех, кто сейчас проехал мимо нас, никогда больше по этой тропе не пройдут, – сказал он.

Так я впервые увидел Ко-мо-не-туп-пи, Людей Синей Земли, или, как называли их белые, нез-персе (проткнутые носы).

Мы спали среди скал и кустов до самой ночи, затем спустились к реке и искупались, потом поели из своих запасов. В моей памяти пронеслись события дня – я вспоминал разные эпизоды и веру Ворона в то, что дух его покойной жены указывает ему путь. Думаю, что для меня было простительно, хотя я только недавно начал жить среди индейцев, перенять часть их веры.

Когда луна взошла, мы взяли свои вещи, поднялись на горный хребет, вышли на тропу и пошли по ней с той скоростью, которую могло позволить нам тусклое освещение.

Иногда мы могли увидеть Большую Медведицу и убедится в том, что за ночь не сбились с пути. Ближе к рассвету мы оказались в части леса, где деревья росли гуще, чем обычно, и было так темно, что Ворон, шедший впереди, должен был шаг за шагом нащупывать тропинку. Земля была покрыта слоем прошлогодней хвои, которая полностью заглушала шаги наших обутых в мокасины ног. Внезапно прямо перед нами громко хрустнула ветка, Ворон остановился и почти сразу выстрелил. При вспышке выстрела мы увидели в десяти шагах перед собой несколько человек, и по лассо и сумкам с амулетами, которые у них были, нам стало понятно, что мы столкнулись с военным отрядом.

– Падайте! – скомандовал Ворон. Едва мы это сделали, как над нами прошелестели лассо и стрелы.

ГЛАВА V

Вспышка выстрела на мгновение ослепила нас. Когда глаза снова привыкли к темноте, мы попробовали разглядеть своих врагов, но было так темно, сто ничего не было видно; ветки елей так густо переплелись, что не пропускали ни одного лучика лунного света. Более того, выпустив стрелы, они замерли и не издавали больше ни звука, так что мы никак не могли отследить их положение; такая неподвижность казалась странной.

Я лежал рядом с Вороном справа от него; Питамакан был слева. Теперь я почувствовал, что Ворон поднялся на четвереньки. Он схватил меня за рукав и дернул, одновременно отползя назад на несколько дюймов. Я понял, что он хотел сказать, и держался рядом с ним, очень тщательно следя за тем, чтобы мне под руку или под ногу не попалась какая-нибудь ветка, что могло бы выдать ваше положение. За полчаса таким образом мы отползли на сто ярдов.

Наконец, после долгой остановки Ворон поднялся на ноги, потянул нас кверху, и, взяв меня за руку, накрыл ее полой одежды в знак того, что я должен был держаться за него. Затем, сделав то же для Питамакана, он начал двигаться к реке.

Наш спуск с холма был медленным и тихим, как растекание воды по сухой земле. Мы опасались – в любой момент мы могли бы столкнуться с врагом. Их было много против нас троих, и несомненно они были полны решимости уничтожить нас.

Примерно в двухстах ярдах ниже тропы мы оказались на краю густого леса и увидели не только лунный свет, но и признаки приближающегося рассвета. Прямо перед нами земля, поросшая высокой травой, спускалась к берегу; сам берег и поверхность воды скрывал густой туман. Теперь мы могли видеть друг друга. Ворон разжал мою руку, сжимавшую край его одежды, и знаком велел Питамакану отпустить меня. Потом он продолжил быстро двигаться широкими бесшумными шагами и, оставляя за собой ясный след на росистой траве, мы последовали за ним. Скрывшись в тумане, мы остановились и внимательно прислушивались в течение нескольких минут, но никаких подозрительных звуков не услышали.

К счастью, река в том месте была мелкой, и мы, стараясь не делать всплесков, вошли в нее и пошли вниз по течению. Пройдя некоторое расстояние, мы обнаружили, что река становится глубже, а вскоре поднявшийся туман позволил нам увидеть впереди место, где река между скал сужалась и спокойное течение превращалось в бурный поток. Идти дальше мы не могли.

Я предположил, что Ворон поведет нас к берегу, чтобы обойти это место, но к моему удивлению он повернул назад вверх по течению и остановился около огромной груды плавника, застрявшего на мели. На краю груды лежала сухая сосна, которую раскачивало течение, она держалась в груде только двумя кривыми корнями, а с другого конца несколько ее сучьев поднимались верх на четыре-пять футов. Ворон, велев нам оставаться на месте, подошел к стволу и закрепил на его ветвях свое оружие, вещи и одежду. Потом он вернулся к нам, взял все наши вещи и закрепил их на других сучьях. Хотя он о своих планах нам не говорил, намерения его были понятны. Пока он привязывал наши вещи, мы убрали все, что удерживало корни дерева. После этого мы обнаружили, что один из корней застрял в песке.

Вместе мы вытянули его и потом, держась за дерево и не позволяя ему опрокинуться и утопить наши драгоценные вещи, мы вошли на стремнину.

Вниз мимо каменных стен мы пронеслись с такой скоростью, что понадеялись очень быстро миновать участок, на котором могли встретить врагов. Но скоро течение вынесло нас к другому берегу, где сосна села на мель.

Туман начал подниматься. Прямо перед нами мы увидели поросший кустарником остров; времени терять было нельзя, и мы, отвязав от веток свои вещи, поспешили к нему. Присев в густых кустах, дрожа от холода, мы оделись и, достав мясо и камасс, с жадностью набросились на еду.

К тому времени, когда мы покончили с едой, солнце взошло и туман исчез. Поскольку кустарники на острове были только высотой только по пояс, мы подползли к их краю и стали наблюдать за южным берегом реки.

До этого времени нам было не до разговоров. Теперь я спросил Ворона, как он обнаружил врага в темноте. Он, казалось, удивился этому вопросу.

– Да разве ты сам их не слышал? Один из них ясно сказал: «Кайк, пишиш»

– Кайк, пишиш! Кайк, пишиш! – повторил я и запомнил эти слова на всю жизнь.

– Ай! Только это, – сказал он рассеянно. – Это слова из языка Змей и обозначают «да, бизон». Еще давно мой отец захватил мальчика из племени Змей и я узнал некоторые слова из их языка.

Тут мне в голову пришла другая мысль.

– Ворон, – спросил я, – а как насчет нее? Она не предупредила тебя, что идти туда, в темноту, опасно?

Питамакан бросил на меня предупреждающий взгляд. Я уже пожалел об этом вопросе, но Ворон не обиделся и ответил:

– Почему же, она вовремя оказалась на месте. Никто из вас не услышал слова, произнесенные Змеями, но меня она заставила их услышать; и теперь мы в безопасности здесь, этом острове.

В этот момент на берегу, в том месте где мы за час или два до того вошли в реку, появился человек. Потом стали подходить другие, пока их не стало четырнадцать. Они осмотрели реку вверх и вниз по течению, потом подошли к воде и осмотрели самый берег; очевидно, они нашли места, где наши ноги содрали с камней у воды скользкий налет. Я помню, что сам на такие камни наступал.

Двое из них вошли в воду; остальные тщательно осмотрели берег, ища признаки того, что мы вернулись. Наконец они приблизились к груде плавника на отмели.

– То, что мы там сделали, они увидят! – сказал Питамакан.

Он был прав. Через мгновение или два те, что были в воде, позвали остальных, и все они собрались вокруг этого места и исследовали край груды; потом они пошли вниз по берегу, быстро миновали скальную стену и, даже не посмотрев в нашем направлении, прошли мимо нас.

Обычно, когда отряд торопится переправиться через реку, каждый хватает себе первый попавшийся кусок дерева, который поможет ему держаться на воде и поможет сохранить сухим оружие и снаряжение. Без сомнения, они подумали, что мы так и сделали.

Когда они отошли примерно на сто ярдов от нашего убежища, мы смогли хорошо их рассмотреть, и, привыкнув к высоким и хорошо одетым индейцам равнин, я я удивился тому, как они выглядят. Почти все они были невысокого роста и мощного телосложения. Они носили потертые, темные гетры из оленьей кожи, рваную и изношенную одежду из бизоньей кожи и их головные уборы сделаны из шкуры с волчьей головы. Их растрепанные и спутанные волосы свободно падали на плечи и частично скрывали их лица. Ружей н у кого не было; у некоторых не было и щитов, но у всех были луки и колчаны со стрелами.

Отряд продолжал двигаться вниз по берегу и скоро исчез за поворотом реки. Ворон решил что, скорее всего, они направились в набег за лошадьми, поэтому слишком усердно нас искать не станут. Мы решили остаться на этом месте до темноты, а потом столкнуть сосну на глубокую воду и попробовать вернуться к южному берегу.

Мы с Питамаканом заговорили о том, как неудачно появились эти Змеи, и Ворон сказал нам, что они не все такие как те, что здесь прошли. В этот союз, по его словам, входило три племени: одно называло себя Шин-и-дай-кас, что значило Едящие Собак; другое – Уах-ан-и-кас, или Едящие Рыбу, и Пан-ах-тис, или Воры. Самым большим из этих племен были Едящие Собак. Это были высокие, стройные люди, они хорошо одевались и владели огромными табунами. Жили они на равнинах между Змеиной и Лососиной реками, где водилось много бизонов. Едящие Рыбу тоже были большим племенем, но это были грязные, неопрятные, бедные люди, все свое время они проводили у воды, где ловили рыбу, которой и питались. Хуже всех были Воры; они бродили небольшими отрядами и воровали у всех, даже в у других племен своего народа. Хотя они и были бедными и грязными, охотниками они были самыми лучшими, поскольку могли где угодно проползти, не будучи замеченными, и так хорошо умели подражать голосам зверей и птиц, что те сами к ним шли. Несомненно, встреченные нами принадлежали к Ворам.

Мы спали по очереди весь день. Как только настали сумерки, мы приготовились оставить остров. Мы обнаружили, что мель простиралась с верхнего конца острова к северному берегу реки; поэтому мы оставили сосну в покое, и пересекши реку, продолжили наш поход по той стороне. Идти в темноте через лес, постоянно на что-то натыкаясь, было трудно, и за ночь мы прошли не более восьми – десяти миль. Когда рассвело, мы сделали плот из плавника и березовых прутьев, срезанных на южном берегу реки, и вернулись к тропе. На пыли отпечатались следы босых мужчин, идущих на восток – очевидно, Воры были слишком бедны, чтобы носить мокасины, или же их женщины были слишком ленивыми, чтобы сшить их.

Вместо того, чтобы ждать до сумерек, мы отправились дальше в полдень в тот же день и начали охотиться, потому чт о за время пути съели последние запасы сушеного мяса. Мы подстрелили из лука нескольких оленей, но упустили их. В конце дня Питамакан убил молодую олениху, которая пересекла тропу прямо перед нами.

Мы очень хотели есть. Отнеся животное к реке, мы поджарили часть мяса на костре из плавника. Пока мясо жарилось, Ворон стоял на страже, когда все было готово, мы погасили костер и отошли подальше в густой лес, чтобы попировать.

Наевшись нежного мяса с жареных ребер, мы потеряли всякий интерес к путешествию через бесконечный темный лес, поэтому завернулись в одеяла и проспали всю ночь.

Ушли мы с этого места только днем. Тропа пересекала долину, по которой текла быстрая и извилистая Грин-Ривер, и день за днем было одно и то же – однообразный темный тихий лес, в котором лишь иногда встречались ручейки.

Однажды мы остановились, чтобы смотреть на поток, который, как я думаю, теперь известен как водопад Томпсона. Потом мы обошли подножие горного массива, Кор д’Аленс, который годы спустя стал известен своими шахтами.

На десятое утро после того, как мы покинули Плоскоголовых, мы вышли из леса на травянистую равнину, обдуваемую сильным западным ветром. Мы пересекли ее и попали в край хлопковых деревьев, перед нами лежало озеро, где жили Речные Люди. Зеленые волны накатывались на покрытом кусками гранита берег, на поверхности воды тут и там возвышались поросшие лесом островки, некоторые из них образовывали цепочку, идущую до противоположного берега, где возвышалась цепь высоких гор. Мы завершили вторую часть нашего путешествия.

Как мы могли видеть с нашего берега, река впадала в озеро примерно в середине юго-восточного берега и вытекала с юго-западного конца. Мы знали, что вытекающая река впадает в большую реку, которая нам и нужна, поэтому пошли на юг через луга, окаймлявшие берег.

Над нашими головами кружило множество водных птиц – утки, чайки, пеликаны. Ворон сказал, что пеликан – это плохое предзнаменование, потому что они – потомки убитых ножом птиц, которые перед этим погубили всех детей Солнца и Луны, кроме одного, Утренней Звезды.

Рассказав это нам, он некоторое время что-то бормотал, а потом сказал, что мы должны остановиться и принести жертву людям и существам глубоких вод озера. Развязав свой мешок, он достал из него маленький амулет из оленьей кожи, или священный мешочек, и из него совсем маленький, украшенный красной вышивкой из игл дикобраза. В него он положил пучок сладкой травы, полоску шкуры выдры, кусочек киновари и священного камня, называемого и-ниским (бизоний камень). Затем, надежно завязав горловину мешочка, он выбросил его в волны, молясь:

– Слушайте, Вы, Верхние Люди! Слушайте, Вы, люди и странные существа глубоких, темных вод! И Вы, духи земли и воздуха, слушайте! Вы все – пожалейте нас! Помогите нам; дайте нам вашей силы, чтобы мы могли безопасно пройти через земли многих врагов, и, найдя то, что мы ищем, невредимыми вернуться в вигвамы своих родных! Мы бедны, но жертвуем Вам самые священные предметы, которые у нас есть. Смотрите с любовью на наш дар и сохраните нас от опасностей, которые окружают нас со всех сторон.

– Ай! Пожалейте нас! – с чувством отозвался Питамакан. В его глазах были слезы, а мои словно закрыл туман; величественность и искренность, с которой Ворон совершил этот обряд, могли тронуть и более грубое сердце, чем мое.

– Она сказала мне сделать это! – сказал он нам, снова идя впереди. Его поступь снова стала твердой и энергичной, а на лице появилось выражение умиротворения, которое разделили и мы.

В полдень мы достигли глубокого залива, и рядом с ним были видны верхушки нескольких вигвамов, стоявших выше зарослей ив на берегу. На песчаном пляже играли дети, и мимо прошла женщина, неся на спине связку хвороста. Чтобы нас не заметили, мы спрятались в кустах, но нас и так никто не видел.

– Я думаю, что это – Речные Люди, несколько вигвамов племени, обитатели которых хотели остаться здесь вместо того, чтобы уйти на равнины, – сказал Ворон.

– Ай! Очень может быть, – согласился Питамакан. – Следовало бы нам перед выходом в поход поговорить со старым вождем – он мог бы рассказать нам немало интересного.

Я тоже не раз об этом думал, кода мы перешли горы. Мы слишком хотели первыми успеть добыть волшебную шкуру, чтобы никто нас не опередил.

– Хорошо, мы заляжем здесь до темноты, и затем выясним, кто эти люди, – объявил Ворон. – Если это окажутся Речные Люди, то мы поживем в их лагере день-два.

Мы оставались на месте до конца дня и видели, что прибыли еще другие люди и расположились на берегу. Когда совсем стемнело, мы осторожно приблизились к вигвамам, которые были все освещены небольшими горящими в них кострами. Мы надеялись, что послушаем разговоры людей и выясним, что это друзья; мы с Питамаканом очень надеялись на хороший прием и хорошую компанию. Что касается Ворона, то я не думаю, что он думал о чем-то, кроме общения с тенью его покойной жены.

Поскольку вокруг было много собак, мы остановились на безопасном расстоянии и стали слушать, чтобы понять , на каком языке говорят обитатели вигвамов. Мы с Питамаканом не знали ни слова из языка Речных Людей, но Ворону было достаточно услышать несколько слов.

– Это Речные Люди, – сказал он через минуту, а затем на языке черноногих закричал:

– Речные Люди! К вам идут друзья из племени черноногих!

Как только он начал кричать, собаки бросились к нам и заглушили его слова громким лаем; женщины кричали, дети орали; мужчины звали друг друга и с оружием в руках выбегали из вигвамов. После того, как Ворон несколько раз повторил свои слова, кто – то наконец понял его, и ответил:

– Ай! Ай! Ки-ка! Ки-ка!» (Да! Да! Ждите! Ждите!)

Мужчины успокоили собаки и пошли к нам, и мы пошли им навстречу. Ворон не переставал повторять, что мы – друзья, черноногие. Мы встретились в темноте и дрожащий голос, выдававший преклонный возраст говорящего, приветствовал нас на ломаном языке черноногих:

– Мы, Речные Люди, рады, – произнес старик. – Идите, черноногие, в наши вигвамы входить.

Нас проводили к самому большому из тридцати вигвамов в лагере. Это был вигвам старика, говорившего на языке черноногих, и он усадил нас на почетные места. Несколько вождей тоже вошли в вигвам м уселись, желая услышать новости. Женщин и детей не было видно – они все попрятались в кустах, как только залаяли собаки. Но женщины из этого вигвама скоро вернулись и, как попросил их старик, стали готовить нам еду.

Две из них были очень старыми; другая, которой было не больше двадцати лет, была очень красивой. Она носила шапочку, сплетенную из травы, как корзина, раскрашенную синими и красными полосами. Я раньше таких никогда не видел, но позднее узнал, что эти люди плетут из травы красивые корзины, мешочки, сумки некоторые из них такие плотные, что могут долгое время удерживать воду.

Едва мы расположились, как наш хозяин наполнил и зажег трубку, чтобы покурить с нами в знак дружбы. Манера, в которой он передал ее Ворону, была настолько странной, что я едва удержался, чтобы не расхохотаться. Он протянул ему чубук, но, как только Ворон потянулся к нему губами, не дал ему затянуться и собрал рубку. Так он сделал трижды, а потом протянул трубку в четвертый раз и сказал:

– Теперь кури. Ты – мужчина, потому что можешь удержаться взять то, чего так хочешь, даже когда это находится у тебя во рту.

Ворон сделал несколько затяжек, вернул трубку и рассказал все новости, которые мы знали. Когда он сказал о прибытии на наши равнины Речного Народа с лошадьми, нагруженными мясом и шкурами бизонов, его слушатели так обрадовались, что побежали разнести эту весть по другим вигвамам.

Наша еда стояла перед нами: большие куски жареной рыбы, немного камасса, вареного биттеррута и много свежей черники. Рыба была самая восхитительная из той, которую я когда-либо ел. Ворон назвал ее большой пятнистой рыбой с другой стороны. Много позже я узнал, что правильнее ее называть лососем.

Старик спросил, зачем мы идем на запад, и выглядел очень торжественно, когда Ворон ему все рассказал. Когда он перевел ответ остальным, они тоже серьезно и недоверчиво посмотрели друг на друга и произнесли несколько слов, которые мы не могли понять. Но выражение их лиц смутило нас; и Питамакан спросил старика, какие у нас шансы получить эту шкуру.

– Мы будем говорить об этом завтра, – ответил он. – Сегодня вечером мы устроим танцы в честь вашего прибытия.

Он послал женщин пригласить нескольких человек, и скоро они прибыли целой толпой – молодые люди, женщины и несколько стариков, которые принесли барабаны. Танец очень походил на танец женщин племени черноногих; мужчины и женщины были на противоположных сторонах вигвама. Под пение стариков и барабанный бой танцующие поднялись и танцевали двумя рядами, продвигаясь и отступая несколько раз в течение нескольких минут; потом они все сели и некоторое время отдыхали какое-то время, после чего все повторилось. Мне это показалось очень однообразным, но Питамакану понравилось. Как обычно. Ворон сидел спокойно, с отстраненным взглядом.

Я был рад, когда танцующие наконец ушли и стало можно устроиться спать. Пока мы лежали, Питамакан спросил старика, почему эти вигвамы не пошли на равнину со всеми остальными. Он ответил, что некоторые была слишком стары, чтобы ехать, а остальные – их сыновья и дочери – остались, чтобы о них позаботиться.

Скоро все стихло. Я лежал на топчане, покрытом кожей лосей и оленей, и наслаждался комфортом. Хотя я очень устал, спать мне почему-то не хотелось, и я еще долго смотрел на угасающий костер, когда другие уже крепко спали.

Когда последние угли хлопкового дерева потускнели и покрылись золой, собака рядом с вигвамом издала низкое предостерегающее рычание, но я не слышал ничего, что могло бы пробудить ее подозрения. Она зарычала снова, более определенно; другие ее поддержали, и через мгновение каждая собака в лагере начала неистово лаять, предупреждая об опасности.

– Просыпайтесь! – крикнул я, толкая Питамакана в бок.

– Ворон! И вы, Речные Люди, просыпайтесь!»

Повторять не пришлось; со всех сторон лагеря уже раздавались пронзительные вопли, в вигвамах кричали женщины и дети, мужчины звали друг друга. Раздалось несколько выстрелов; я услышал, как в наш вигвам одна за другой влетели три стрелы и почувствовал укол в левое плечо.

– Ложитесь! Ложитесь! – громко закричал Ворон Питамакану и мне. Мы упали и растянулись на земле.

ГЛАВА VI

Старик велел женщинам, как я узнал позже, лечь на землю и не шевелиться. Мужчины в других вигвамах отдали те же приказы, и теперь Речные Люди не издавали ни звука. Но враг продолжал вопить и стрелять из луков и ружей. Две раненые собаки визжали от боли, а остальные продолжали яростно лаять.

– Давайте! Надо действовать, – сказал Ворон. – Ползите за мной и старайтесь не подниматься.

Взяв ружья, мы с Питамаканом наощупь приблизились к нему. Он повел нас к задней части вигвама, вытащил несколько колышков, поднял обшивку и дал нам возможность выползти наружу.

– Теперь смотрите, и когда увидите вспышку выстрела, стреляйте туда! – приказал он, присоединившись к нам. – Потом сразу отползайте с этого места и готовьтесь стрелять снова.

Долго ждать не пришлось. Прямо перед нами, меньше чем в тридцати ярдах, старое ружье изрыгнуло облако огня, и в тот же миг ему ответили три наших ружья. Пронзительный крик в кустах сказал нам, что по крайней мере одна из наших пуль достигла цели. Легковозбудимая натура Питамакана не выдержала, и он издал военный клич черноногих:

– Уо-ке-хай! Уо-ке-хай! И-ка-ки-мат Сикс-ух-ках! (Давай! Давай! Смелее, черноногие!)

Единственный раз в жизни я не смог сдержать крика, и Ворон с громоподобным голосом присоединился к нам. На нас обрушилась туча стрел, но мы уже были по другую сторону от вигвама, и они нас не задели.

Проползая за вигвамом в том месте, где мы из него вылезли, мы увидели старика, выползавшего наружу.

– У меня нет оружия, кроме ножа, и я совсем слабый, – сказал он, но я буду таким же храбрым, как вы, черноногие, и попробую воодушевить своих людей.

– Верно, – ответил Ворон ответил. – Когда мы снова выстрелим и закричим, позови своих людей. Пусть они тоже выйдут из вигвамов, стреляют и кричат.

В этот момент в центре лагеря раздался громкий крик боли и страха; враги со всех сторон закричали еще громче, стрелы полетели гуще, раздалось еще несколько выстрелов. Мы выстрелили на ближайшую вспышку и снова испустили клич черноногих.

Старик тоже закричал, и в то же время обратился к людям. Эффект был сразу заметен: со всех сторон лагеря послышались ответные крики, защелкали тетивы и раздались выстрелы.

Тем временем мы трое второпях перезаряжали наши ружья. Раньше чем мы были готовы стрелять, враг прекратил вопить; Речные Люди тоже постепенно затихли, и скоро не было слышно ничего, кроме хныканья детей и стонов раненой собаки.

Мы прислушивались, безуспешно пытаясь уловить признаки движения среди врагов; наконец Ворон сказал, что они, должно быть, ушли. Старик согласился с ним, и спросил его, что, по его мнению, теперь мы должны делать.

– Мы сейчас можем только лежать, ожидая их, и ждать рассвета, – сказал Ворон. Прикажи своим людям так сделать.

– Надо делать так, как говорите вы, черноногие, – ответил старик. – Вы настоящие воины. Что бы мы сейчас без вас делали? Должно быть, сам Большой Койот послал вас к нам.

Он прокричал приказ, и со всех сторон лагеря послышался ответ: «Ах ах! Ах ах! Е-хест! Е-хест! (Да! Да! Хорошо! Хорошо!)»

За исключением уханья сов, – слишком частого, чтобы быть естественным, – мы не услышали никакого шума до самого утра. Старик отметил, что те, кто кричал, были птицами без перьев. Но звуки продолжались недолго и постепенно затихли вдали.

С первыми лучами солнца мы осмотрелись. Постепенно краснеющее небо разогнало тени и осветило местность; к счастью, рядом не было никакого кустарника или укрытия, где мог бы спрятаться враг.

– Они ушли, – сказал Ворон старику, – но, разумеется, они взяли всех ваших лошадей.

Вождь рассмеялся.

– Они не взяли ни одной нашей лошади, – ответил он.

– Мы послали их с нашими людьми на равнину, чтобы загрузить вяленым мясом и шкурами бизонов, которые будут нужны нам на зиму.

В этот момент в центре лагеря началось волнение. – Они говорят, что там мертвый враг, – объявил старик. Мы побежали туда, где собралась толпа.

Там, лежал на спине высокий мужчина, мощного телосложения, со спутанными волосами. На нем были только гетры и набедренная повязка. На груди у него была большая кровоточащая рана от ножа. Рядом с ним лежала рваная изношенная накидка из лосиной кожи, его левая рука все еще сжимала лук. Он был Змеей – очевидно, одним из племени Воров.

– Кто убил его? – спросил Ворон; старый вождь повторил вопрос на своем языке. Никто не ответил. Он повторил вопрос громче, но ответа не получил. Хотя здесь собрались уже все мужчины лагеря, никто не стал присваивать себе эту честь. Внезапно Питамакан рассмеялся, словно услышав смешную шутку.

– В чем дело? – спросил Ворон спросил, серьезно глядя на. – Ты не сошел с ума?

– Нет, нет! – ответил он, как только смог управлять собой.

– Разве непонятно, что тут произошло? Двое из них пробрались в лагерь, и каждый из них принял другого за врага. Да, так и было. Этого человека убил его соплеменник.

Потом мы с Питамаканом пошли к лесу, к тому месту, где раздался крик после наших выстрелов. Там мы нашли на земле много пятен крови, но больше ничего. Раненный сумел уйти, или ему помогли убежать его соплеменники.

Несколько молодых людей сразу ушли, чтобы узнать, что делают враги; около полудне они сообщили, что Воры пошли прямо на восток по речной тропе. Казалось, не было конца военным отрядам, шедшим в страну черноногих.

Речные Люди хорошо приняли нас в своем лагере, события минувшей ночи усилили их уважение к нам. Мы сразу заметили это по их отношению к Ворону; они сказали ему, что, если бы это не его отважное поведение, враг ворвался бы в лагерь и причинил, без сомнения, много зла. Все, что было у них, сказал старый вождь – меха, оружие, священные лекарства – были в его распоряжении.

Ворон ответил, что он не сделал ничего, о чем стоило бы говорить, и не хотел ничего брать. Но женщины не послушали его и еще до полудня принесли нам отлично выделанные лосиные кожи для гетр и несколько пар мокасин.

Все это время мы вспоминали, как странно вели себя эти люди когда узнали, что мы направляемся к устью Большой Реки, и мы с тревогой ждали совета, который они накануне вечером обещали собрать. Но наш хозяин провел весь день, бродя от одного вигвама до другого, и только после наступления темноты разговор состоялся. Они сказали нам, что продолжить путь значило пойти на смерть; они сказали, что по Большой Реке живет много белых, которые ведет жестокую войну с местными индейцами, и нам невозможно будет избежать столкновения с какой-нибудь из сторон.

– Но я белый; мне белые не причинили бы вреда, – сказал я. Старый вождь посмотрел на меня жалобно, как на маленького ребенка, и ответил:

– Они убьют тебя быстрее, чем индейца. Никакие твои слова не заставят их поверить в то, что ты не союзник индейцев.

– Но мы из племени черноногих, – продолжал спорить я. – Белые должны знать, что мы, индейцы равнин, не имеем ничего общего с их врагами.

– Ты неправ! – воскликнул он. – для них все индейцы – только мишени. Да они и слова сказать вам не дадут. Вас убьют, как только увидят.

– Да, – сказал Ворон. – Мы не можем ждать от белых ничего, кроме пуль.

– Вы все говорите ерунду, – объявил Питамакан. «Белые солдаты – ничтожества; они имеют уши, которые не слышат, и глаза, которые не видят. От них легко скрыться; что же до племен той страны, что ж, они не хуже и не лучше, чем наши враги в любом другом месте.

Старый вождь прервал его.

– Некоторые из людей, живущих на той реке, захватывают своих врагов в плен. Они их откармливают обильной едой, а потом убивают и съедают, – сказал он.

Было сказано намного больше, и в ходе этой беседы один за другим старики советовали нам возвращаться; старый вождь переводил нам, что они говорили. Мы с Питамаканом настаивали на продолжении пути. Ворон, однако, закончил совет.

– В ваших словах есть правда, – объявил он, – но это не тот вопрос, который будет решен прямо сейчас, у этого костра. Я должен увидеть об этом вещий сон и посоветоваться со своими амулетами. Утром я буду знать, как следует нам поступить.

После этого совет закончился – в том числе и потому, что все боялись, что враг может вернуться м снова напасть на нас. Мы с Питамаканом, оставив Ворона видеть вещие сны, с молодыми воинами вышли охранять лагерь. Ночь, однако, прошла спокойно, и вскоре после рассвета мы возвратились в вигвам. Женщины приготовили завтрак; старый вождь курил, а Ворон собирал свои вещи.

Когда мы уселись, он сказал:

– Мы идем дальше. Наши тени были вместе этой ночью; она указала на запад, и ее словами было: «Если Вы продолжите идти, внизу на далекой воде, Вы найдете-»

Он на мгновение затих, а затем продолжал, – это все, что я услышал. Я пробудился; уже было светло, и женщины разводили костер. Но ясно, что она хотела сказать…

– Да, да! – нетерпеливо перебил его Питамакан. – Вы должны найти – что найти? Конечно же, шкуру рыбы-собаки.

– Ай, только так, – согласился Ворон. Обернувшись к старику, который внимательно его слушал, он добавил:

– Вы скажете нам, как дальше идти?

– Вы узнаете все, что мы знаем, – ответил тот. – Но это немного. Никто из Речных Людей никогда не был дальше водопадов, где Люди Водопадов (племя спокенов) ловят рыбу. Именно от одного из них шаман получил священную шкуру, которую вы видели.

Добрый старик явно демонстрировал нам свое беспокойство о нащих планах продолжить поиски. После завтрака он настоял на том, чтобы мы с ним сходили в дом для потения, и когда горячие камни были обрызганы водой и от них стал подниматься пар, он искренне помолился Большому Койоту и другим богам Речных Людей, чтобы те были добры к нам и сохранили нас от всех врагов. Когда церемония была закончена, и мы вернулись в свой вигвам, он дал каждому из нас священный предмет, тщательно завернутый в кусок оленьей кожи. Он сказал, что, если мы не станем разворачивать свертки или делать что-то еще, что может рассердить духов, удача будет сопутствовать нам, пока они будут с нами.

Теперь со всех сторон пришли люди и принесли нам запасы – вяленое мясо и корни в количестве, которым можно было бы загрузить несколько вьючных лошадей. Женщины из вигвама уже заполнили наши сумки всем, что мы могли унести, и остальные были явно разочарованы, что мы не могли использовать их подарки.

Мы думали, что путь на запад отсюда идет вдоль реки, вытекающей из озера, но старый вождь сказал нам, что эта река поворачивает на север и течет в этом направлении на протяжении многих дней пути, и только потом поворачивает на запад и юго-запад. На голом участке земли он нарисовал карту этой страны, как он ее знал.

Наш путь, сказал он, должен проходить по старой тропе, проходящей с юга на запад к водопадам, где живут Люди Водопадов. Оттуда мы должны идти еще несколько дней, пока не подойдем к Змеиной реке; идя вдоль нее, мы попадем на Большую реку. Дальше никто из них не заходил, однако все полагали, что Большое Соленое Озеро находится в нескольких днях пути от этого места дальше на запад.

Прощальный совет старого вождя позволил нам сэкономить наши припасы и избежать встречи с племенем Кор-д’аленов, живших радом с соседним озером и вдоль текущей на юг реки. Наконец мы взяли свою поклажу и пустились в путь. По индейской традиции, все обитатели лагеря молча смотрели на нас.

Тропа проходила рядом с берегом озера до его южного берега, отсюда поворачивая на юг вдоль небольшого ручья, текущего с низких гор. На вершине водораздела тропа, которая и до того была не особенно заметной, окончательно пропала, но нас эо не волновало: местность была открытая и идти было легко. Где-то впереди текла река Раненого Сердца, за ней были водопады. Крупной дичи там почти не было, но куропатки водились во множестве и в течение дня Питамакан настрелял их достаточно, чтобы хватило на ужин и завтрак.

Около трех часов следующего дня мы спустились в широкую долину, и, поскольку никакой воды с самого утра найти не могли и очень хотели пить, поспешили через нее к ручью, который, как мы знали, должен был быть на другой ее стороне. Как обычно, Ворон был впереди. Внезапно он остановился так внезапно, что я едва не наткнулся на него. Прямо перед нами была широкая набитая тропа, по которой в обеих направлениях прошло совсем недавно множество людей и лошадей; это говорило о то, что мы находимся недалеко от большого лагеря.

– Мы должны скрываться! – воскликнул Ворон.

– Хорошо, только дойдем до реки, – сказал Питамакан. – Моя глотка огнем горит.

Один за другим мы перепрыгнули через тропу, чтобы наши мокасины не оставили следов на земле. Ворон шел быстрее и быстрее, пока наконец не побежал. Через несколько минут мы оказались на краю поросшего травой участка земли, на другом конце которого увидели множество вигвамов. Среди них ходило множество людей, рядом паслось несколько сотен лошадей, которых, видимо, водили на водопой.

Одного взгляда нам было достаточно. Мы вернулись, чтобы пересечь тропу в обратном направлении, но сразу остановились, заслышав пение в том направлении. Рядом были заросли шиповника и мы, не обращая внимания на шипы, забрались в них и залегли. Мгновение спустя четыре всадника, у одного из которых к седлу была привязана шкура большого бобра, проехали к лагерю. Это были крупные, широколицые люди, с нечесаными волосами, одежда их была бедной – оленья кожа и изношенные старые одеяла. У двоих были ружья, у остальных луки со стрелами.

Как только они прошли, мы устроились поудобнее, предпочитая оставаться там до темноты. Скоро из лагеря в рощу рядом с нами приехали мужчина и три женщины, они собрали для костра несколько сухих веток, и стали разводить костер в пятидесяти ярдах от того места, где мы прятались. Вместо того, чтобы воспользоваться кремнем и огнивом, свисавшим с пояса одной из женщин, мужчина добыл огонь с помощью палочки и тетивы лука; из этого, а также из того, что никакой еды у них не было, я сделал вывод, что здесь должно состояться религиозная церемония.

Как только огонь разгорелся, женщины сели с одной стороны от него; мужчина сел по-турецки с другой стороны, и положил перед собой маленький, красного цвета мешочек из оленьей кожи. На вкус гордых и богатых черноногих эти люди были одеты очень плохо и грязно, и очень нам не понравились.

Мужчина выгреб их огня несколько угольков и бросил на них несколько крупинок вещества, которое достал из красного мешочка; пока это горело, он держал руки в дыму, а потом провел ими по ружью и по груди. Потом он затянул грустную жалобную песню, которую подтянули и женщины.

Это продолжалось в течение нескольких минут, и затем мужчина внезапно запел другую песню – пронзительную и ритмичную. Пока они пели, руки они держали близко перед собой и двигали ими, подражая движениям беличьих лап. Для взрослых людей это было так смешно, что я не мог сдержать улыбку.

Но Ворон и Питамакан не видели ничего смешного. Для ни религиозные церемонии, даже проводимые врагами, были очень серьезным делом, и смеяться над этим было нельзя. Я заметил, что их лица были очень серьезными, и что они наблюдали происходящее с большим интересом.

Вторая песня длилась целых пять минут, и прекратилась так же резко, как и первая. Мужчина достал из костра новые угли, снова бросил на них содержимое красного мешочка и, не переставая пылко молиться, снова очистил себя дымом. Внезапно он упал на четвереньки, и стремительно, под пронзительную ритмичную песню, которую снова затянули женщины, пополз прямо к нам на четыре-пять ярдов. Потом песня снова резко оборвалась; он уткнул лицо в землю, так что его нос вошел в нее, и одновременно женщины издали долгий крик, или скорее писк: «Цик!» Мужчина четыре раза касался лицом мягкой земли, и каждый раз, когда он поднимал это, его глаза, казалось, сияли ярче чем прежде, пока не стали похожи на два черно-зеленых огненных шара. После четвертого раза и он и женщины подняли руки, подражая белкам, и четыре раза пропищали «Цик!», резко поворачивая головы и пристально глядя поочередно направо, налево, в небо и в землю. Мне это казалось все все более и более забавным.

Если Вы когда-либо видели белку или бурундука, которые внезапно останавливаются и начинают копаться в земле в поисках корешка или закопанного ореха, то поймете, что после этого сделал мужчина. Женщины, снова начав ритмичную песню, быстро поползли мимо костра и в поднятыми руками уселись на корточках вокруг него. Внезапно мужчина, с вспотевшим лицом, облепленным землей, выпрямился; женщины резко прекратили петь, наклонились к нему и вместе пропищали «Цик!»

Это для меня было слишком; я громко рассмеялся, и затем задрожал от страха, испугавшись того, что наделал.

ГЛАВА VII

– Ты с ума сошел! – прошипел Ворон мне на ухо, поднимая ружье.

Очевидно, все услышали мой смех; они выпрямились и оглянулись вокруг и друг на друга, словно не веря своим ушам. Мужчина что-то сказал, говорил, и женщины кивнули; потом одна из них указала прямо на заросли шиповника, в которых мы прятались. Тогда он встал на ноги, и, что-то сердито говоря, направился к нам. Женщины поднялись и последовали за ним. Он, очевидно, привел свою семью, чтобы втайне провести священную церемонию белки, и теперь полагал, что кто-то из его людей шпионили за ним и решили над ним посмеяться.

Достаточно было видеть это, чтобы все понять, но я увидел, что Ворон поднимает ружье. Для меня убийство безоружного человека было недопустимым, и я протянул руку и наклонил ствол вниз за мгновение до выстрела. Питамакан свое ружье даже не поднимал. Он схватил свою сумку и помчался назад, в том направлении откуда мы пришли, и сейчас, забыв о своем достоинстве, Ворон так же быстро бежал вместе с нами.

Сквозь облако дыма из его ружья я увидел, что женщины отступили и повалились друг на друга; потом, схватив свою сумку, я видел, что все они бегут к лагерю. Мужчина бежал первым и, стараясь всех поднять, кричал громче всех. Я сомневаюсь, что кто-то из них нас рассмотрел или увидел, в каком направлении мы побежали.

Не забыв перепрыгнуть через тропу, мы мчались вниз по склону долины, не останавливаясь, пока между нами и зарослями шиповника не осталось несколько миль. Густые заросли молодого бальзамина послужили нам хорошим убежищем, и мы, задыхаясь от бега и жажды, нырнули в них. Часы, которые мы провели там до наступления ночи, были очень тревожными. Каждую минуту мы ожидали появления врага на склоне холма, но никого не было видно или слышно. Вероятно, они решили, что мы были разведчиками большого военного отряда, и сразу согнали лошадей и приготовились защищать свой лагерь.

Пока мы лежали в зарослях бальзамина, обычно молчаливый Ворон много раз сказал о магической церемонии, свидетелями которой мы были. Казалось, что это произвело на него неприятное впечатление.

– Без сомнения, то что там было – очень серьезная церемония, – сказал он, – и мы ее прервали. Для нас это очень плохо, у нас могут быть большие неприятности.

Питамакан был с ним согласен, и когда, уже в темноте, мы пошли дальше, оба они чувствовали себя подавленными. Мои усилия прояснить ситуацию потерпели неудачу.

По темному лесу идти было трудно, но когда, обойдя лагерь, мы вышли на травянистую равнину, света звезд стало вполне достаточно, чтобы осветить нам дорогу. Отойдя от лагеря на безопасное расстояние, мы подошли к реке и удивились тому, какая она широкая. Вода в ней была очень холодная и когда мы напились, стали дрожать от холода. Я предложил развязать сумки и перекусить вяленым мясом, но Ворон не разрешил; он сказал, что мы должны беречь наши припасы, до тех пор, когда нам действительно нечего станет есть.

За ночь мы прошли много миль вниз по долине; иногда нам встречались большие тропы, но мы следили за тем, чтобы не оставить на них следа. На рассвете мы были около необычно тихой реки, сделали плот из плавника и переправились на южный берег. Недалеко от берега мы нашли другую тропу. Свежих следов на ней не было, поэтому мы решили, что можем охотиться и готовить еду, не попадаясь на глаза кор-д’аленам. Куропаток там было множество, и мои друзья быстро добыли их достаточно , чтобы хватило на несколько человек.

Мы пожарили их на бездымных углях из сухой коры хлопкового дерева, и, съев по три штуки, прошли дальше еще несколько миль и расположились на день в ивовой роще на берегу реки.

После нашей встречи с Уколотыми Сердцами днем мы прятались в лесу рядом с рекой, а ночью шли. Мясо белохвостого оленя, которого Питамакан подстрелил из лука, обеспечило нас едой.

Перед рассветом на третью ночь глухой рев предупредил нас о том, что водопад рядом. Мы поспешили туда через прекрасный открытый лес и вскоре после восхода увидели прерию, на которой тут и там возвышались небольшие скалы и поросшие соснами холмы. Перед нами текла среди темных камней глубокая Грин-Ривер, срываясь с высокого уступа. Это был водопад, теперь известный как Спокенский, о котором говорили нам Речные Люди, точнее верхний из двух его уступов.

Поскольку мы не видели ни людей, ни вигвамов, ни лошадей, ни собак и вообще каких-то признаков жизни, то не смогли противиться искушению пройти от дерева к дереву и от скалы к скале, пока не оказались прямо напротив самого водопада. Оттуда открывался прекрасный вид на местность на много миль вокруг; никаких признаков присутствия людей – столбов дыма, костров – мы не видели.

Были, однако, свидетельства того, что место это часто посещается – угли от костров многочисленных очагов, сломанные вигвамные шесты, упавшие стойки для вяления рыбы, кости, выброшенные мокасины и одежда, которые повсюду валялись на земле. Утро мы провели, любуясь водопадами и в поисках тропы к Змеиной реке. Она была еле заметной – очевидно, ей не пользовались несколько лет.

Следующим утром начался следующий этап нашего путешествия – от водопадов до Змеиной реки. Весь день мы шли по пересеченному плато, изобиловавшему множеством озер, на которых было множество дичи. Мы добыли и зажарили нескольких гусей – достаточно для того, чтобы сделать запас на несколько дней. На четвертое утро после ухода от водопадов мы дошли до небольшого ручья, который тек на юг по темной, покрытой вулканическими породами долине. К вечеру мы достигли места слияния этого ручья с другим, большим, и шли вдоль него, пока не пришли в глубокий каньон, где встали лагерем на ночь. Кроме нескольких ив, там не было никаких деревьев, и у нас ушло много времени на то, чтобы собрать достаточно дров, чтобы поджарить уток, добытых за день.

Следующим утром, поскольку нам не хотелось идти по каньону, а тропу мы потеряли, мы поднялись на его восточный склон и, пройдя вдоль него несколько часов, оказались на краю холма, возвышающегося над большой рекой, которая, без сомнения, и была Змеиной рекой. Речные Люди описали ее как быструю реку с мутной грязной водой, именно это мы и увидели

Тут была тропа, и когда мы удостоверились, что никаких людей в узкой долине не было, мы спустились туда и прошли низом к устью каньона, вдоль которого шли.

По длинным рядам стоек для сушки рыбы, которые мы нашли на берегу, было ясно, что здесь было любимое местом для стоянки местных индейцев, и, очевидно, ушли они недавно, потому что зола в кострищах была еще пушистой. Лошадиные следы, пересекавшие реку, показали, что лагерь переехал на юг.

Мы продолжали наш путь вдоль реки, и к ночи обнаружили, что наш путь перекрыт высоким утесом. Поскольку было слишком поздно возвращаться и искать путь из каньона, мы приготовились расположиться лагерем, где оставались до утра. Весеннее половодье оставило среди камней много плавника, мы использовали его для костра. В этом месте никаких признаков людей не было, поэтому мы решили, что это вполне безопасно

Прошедшим днем мы не охотились, поэтому впервые после ухода от Речных Людей поужинали сушеным мясом и корнями, которыми те наполнили наши сумки. Ночь была холодная. Северный ветер дул вверх по реке; он свистел среди высоких скал и делал реку похожей на море, в котором высокие волны с шумом бились о скалистый берег. быструю воду в изменчивое море, которые бились шумно против скалистого берега. Большой валун закрывал наш костер от порывов ветра. Подперев головы ладонями и наслаждаясь теплом, мы сидели, наклонившись к огню, вокруг костра. Но особого счастья я не испытывал; хоть я этого открыто и не признавал, все же я сожалел, что так далеко забрел, и хотел бы оказаться в безопасности в форте Бентон с дядей Уэсли и Цисцаки.

Питамакан меланхолично заметил, что высоко над нами в скалах кричат и плачут духи, которых приносит сильный ветер, они завидуют нам, потому что сами обитают высоко и не могут наслаждаться теплом костра.

– Но давайте же будем смелыми, – сказал он. – Надо надеяться на лучшее. Разумеется, мы добудем шкуру собаки-рыбы и невредимыми вернемся домой.

И, чтобы помочь себе, он затянул песню волка.

Он допел ее примерно до половины, когда мне показалось, что я услышал стук упавшего камня, и, оглянувшись через плечо, увидел множество высоких широколицых индейцев с распущенными волосами, которые украдкой подбирались к нам.

Я завопил и схватил лежавшее рядом со мной ружье, и в этот момент почувствовал удар в плечо, который едва не опрокинул меня в костер. Я напряг все силы в попытке подняться, но несколько мужчин придавили мою спину и несколько рук схватили меня за запястья.

На мгновение все были в замешательстве. Мои компаньоны боролись со своими противниками; Питамакан вопил от гнева и ужаса, Ворон отчаянно взывал к «ней», враги взволнованно разговаривали друг с другом. Кто – то взял нож из моего пояса, и после этого мои противники освободили меня.

Я сел и увидел, что мои компаньоны сделали то же самое. Там мы сидели, переводя дыхание после бесполезной борьбы. Наши противники – их было больше тридцати – стояли вокруг нас и вокруг нашего небольшого костра. Они смотрели на нас сверху вниз, разговаривали и смеялись, в то время как их вождь исследовал содержимое наших сумок. Он все разобрал и взял себе большую часть вещей и мое прекрасное ружье.

Я никогда не думал, что увижу столь отвратительных индейцев, как эти. Их зубы были стертыми и желтыми; лишь у немногих была какая-то одежда, кроме рубашки, набедренной повязки и короткой накидки из кожи или меха. Их толстые ноги с широкими ступнями были хорошей опорой их массивным телам. Не больше половины из них имели ружья, у остальных были тяжелые короткие луки и полные колчаны стрел.

Но я был не в том положении, чтобы пристально их рассматривать. Я повернулся к своим товарищам и увидел, что они совершенно спокойны¸ словно в такую ситуацию они попадают ежедневно.

– Что бы ни случилось, будьте смелее, – сказал мне Питамакан. – Покажите им, что черноногие могут умереть без криков ужаса.

– Ты думаешь, тогда, что это людоеды? – спросил я.

– Разумеется, – сказал Ворон, – иначе они застрелили бы нас вместо того, чтобы пленить. Без сомнения, они отведут нас в свой лагерь и откормят для своего пира.

Вождь приказал, чтобы его люди подбросили дров в костер, а потом привлек внимание Ворона и попробовал выяснить что-то о нас на языке знаков, в котором был не очень силен. Но после одного взгляда Ворон демонстративно отвернулся и уставился на огонь, и мы с Питамаканом последовали его примеру.

При этом мужчина сказал что-то своим компаньонам, что заставило их рассмеяться, а нас привело в ярость. Я понял, что есть немного вещей, более неприятных, чем стать объектом пересудов и шуток на языке, которого не понимаешь.

Запасов плавника хватило ненадолго, и когда последние дрова были брошены в костер, каждого из нас привязали к одному из наших пленителей ремнями от наших же сумок и все легли спать. Поскольку одеяла у нас отобрали, мы трое скоро начали дрожать от холода, но полуголым врагам, тела большинства из которых были едва прикрыты короткой одеждой, спали и храпели вокруг нас, не испытывая очевидных неудобств. Эта ночь для нас была ужасной.

С первыми лучами солнца вождь всех разбудил, нас развязали и, тщательно охраняя, повели дальше вверх по течению реки. Идти долго не пришлось; меньше чем в двухстах ярдах от нашего лагеря у берега в спокойной заводи были привязаны три длинных долбленых лодки.

Мы, должно быть, показали наше удивление и огорчение, увидев их, поскольку все рассмеялась и продолжали смеяться, пока толкали нас в лодки – меня с Питамаканом в одну, а Ворона в другую, стоявшую перед ней. Третье и самое маленькое каноэ, в котором было всего шесть человек, пошло первым и плыло впереди, выполняя, без сомнения, роль разведчика.

– Вчера вечером мы думали только о следах на земле, и оказались в дураках, – сказал Питамакан. – Мы должны были помнить о том, что сказали нам Речные Люди – что племена здесь путешествуют чаще по воде, чем по земле.

– Да, и если бы мы не развели костер, то были бы теперь в безопасности, – сказал я.

Скорость, с которой мы двигались по течению, поразила нас. Каждый из наших пленителей греб. Хотя каноэ были широкими в средней части, они были прекрасно сделаны и имели маленькую осадку. В течение дня мы прошли множество быстрин, и несколько раз каноэ проходило в такие узкие проходы среди скал или порогов, что, казалось, что невозможно пройти невредимым по этому бурлящему потоку, но гребцы вели себя совершенно спокойно и, судя по их невозмутимому виду, было очевидно, что они проходят там не в первый раз и ничего не опасаются.

В конце одной длинной быстрины мы миновали пять хижин, которые были сделаны в форме шалаша из тонких стволов длиной в двенадцать футов. Каноэ разведчиков остановилось рядом с ними и потом прошло рядом с нами, передав в наше каноэ сплетенный их травы мешок, наполненный вяленой лососиной, мелко размолотой. Каждому досталось по две горсти, и, хотя эта еда не отличалась ни хорошим вкусом , ни приятным запахом, мы с Питамаканом все же съели свои доли.

Ближе к вечеру мужчины в переднем каноэ обратились к сидевшим в задних и на какое-то время все пришли в сильное волнение; потом они в бешеном темпе стали грести, направив каноэ к западному берегу, продолжая смотреть вниз по течению и о чем-то беспокойно переговариваться. Как только каноэ пристали, нас буквально выдернули из них и повели к участку, поросшему высокой полынью, наши стражи знаками обещали убить нас, если мы попытаемся убежать или будем кричать.

Причина этого скоро прояснилась. Большая килевая шлюпка под всеми парусами появилась из-за поворота реки ниже по течению и двигалась вверх по реке. На борту было четыре или пять белых, и они небрежно посмотрели на два каноэ, которые были оставлены на берегу, и на гребцов, которые курили рядом с ними. То то, что они, казалось, не испытывали никакого опасения относительно индейцев, удивило нас. Очевидно большая война между белыми и индейцами, о которой говорили нам Речные Люди, или уже закончилась, или еще не началась. Питамакан думал, что еще не началась, и Ворон с ним согласился. Он сказал, что, если бы война закончилась, и белые победили, то этот отряд не посмел бы взять меня в плен.

Если бы килевая шлюпка прошла рядом с нами, то я бы стал кричать или другим способом попытался бы привлечь внимание команды, но она шла ближе к другому берегу реки и до нее было не меньше четверти мили. Я не могу описать, что я испытал, глядя на проплывающих мимо людей своей расы, зная, что они, без сомнения, стали бы бороться за меня, если бы знали, что я был в плену у этих негодяев.

Наконец наши пленители жестом велели нам вернуться к каноэ, причем один из них подчеркнуто грубо меня толкнул. Ворон издал гневный крик, подбежал к нему и схватил его за горло; но трое или четверо заставили его разжать руки и держали его, пока он бушевал и призывал на помощь всех богов племени черноногих. Питамакан и я сделали все, что могли, чтобы успокоить его, и скоро он прекратил свою борьбу. Когда его посадили в каноэ, он оглянулся и сказал нам:

– Я знаю теперь, что она имела в виду; там, на далекой воде, мы найдем смерть, а не шкуру рыбы-собаки.

Это новое толкование сна произвело на Питамакана чрезвычайно гнетущее впечатление, и я, несмотря на все старания в течение оставшейся части дня, так и не смог заставить его думать о чем-то еще, кроме как о нашем безнадежном положении.

Как раз перед закатом мы достигли места, где Змеиная река впадала в Колумбию. Мы ожидали видеть большую реку, но не такую огромную поток как эта, открывшаяся нам; она была шириной не меньше чем в полмили и, очевидно, очень глубокой. Змеиная река в устье была шириной в четверть мили, и на большом протяжении ее грязная вода не смешивалась с голубой чистой водой Колумбиии.

На южной стороне, ниже слияния рек, был маленький форт, от которого наши пленители держались так далеко, как могли. Двумя милями дальше на, они вытаскивали каноэ на берег рядом с несколькими индейскими домишками на северном берегу реки. Все жители этого места, казалось, вышли, чтобы наблюдать за нашей высадкой. Это были люди с приплющенными головами. От переносицы череп уходил к темени под углом примерно в сорок пять – эта особенность делала их лица странными на вид. Женщины были еще уродливее мужчин; они были низкими, приземистыми и жирными и не носили другой одежды, кроме коротких юбок из скрученной травы и убогих накидок, прикрывавших плечи и спину.

Хотя мы не могли понять их разговора, который начался, как только встретились эти две группы, нам стало ясно, что они принадлежат к разным племенам. Кроме того, мне показалось, что мужчины из поселка не желают приглашать в гости приплывших на каноэ. Большинство мужчин из обоих отрядов стояли молча, и только два вождя разговаривали друг с другом – вождь из поселка задавал вопросы, другой отвечал.

Наконец прибывший сказал несколько слов своим людям; они окружили нас и все пошли к поселку. Он состоял из семи больших домов, представлявших собой что-то вроде шалашей – на стойки их стволов с раздвоенными верхушками были положены длинные балки и все это было покрыто циновками. Здание, в которое нас привели, было шестьдесят футов длиной и двадцать футов шириной, и жило в нем пять или шесть семей.

По коньку крыши по всей длине была щель шириной примерно в восемнадцать дюймов, которая служила для освещения и позволяла уходить дыму от костров. Вокруг стен были развешаны рыболовные сети, копья, луки и колчаны со стрелами и несколько ружей. Около очага в центре было несколько горшков и кастрюль и несколько мешков сушеных корней. Перед каждым из нашего отряда женщины положили понемногу этого продукта и кусочки сушеной лососины. Никаких признаков гостеприимства в их действиях мы, однако, не заметили.

Я невольно обратил внимание на разницу в обращении с гостями этих полуголых людей и черноногих. Черноногие любому, кто войдет в их вигвам, всегда предлагают самое лучшее, что у них есть – мясо бизона, пеммикан, ягоды и даже одежду и лошадей.

Естественно, мы начали обсуждать наше ужасной положение. Ворон был уверен, что неправильно истолковал свой сон, и Питамакан согласился с ним, я вообще-то в сны верил, но той ночью до некоторой степени разделил это суеверие. Наша магия оказалась бессильной; без сомнения, нас уведут куда-то далеко и там замучают или откормят для людоедского пиршества.

Дерева в этой части страны было мало, лесов не было, и, очевидно, местные жители привозили дерево для очагов издалека и топлива им не хватало. В очаге лежало одновременно не больше двух-трех небольших палок, и большая часть длинного дома была в темноте. Люди постоянно приходили, чтобы рассмотреть нас, и уходили, когда их любопытство было удовлетворено. Мы были слишком озабочены своим положением, чтобы обращать на это внимание.

Разумеется, я почти подпрыгнул на месте, когда услышал, что кто – то в дальнем конце дома спросил на хорошем английском:

– Скажите, молодой человек, действительно ли Вы – белый?

ГЛАВА VIII

– Да, да! – закричал я, и встал, чтобы увидеть, кто это сказал.

– Действительно ли это белый? – спросил Питамакан. Прежде, чем я смог ответить, один из гребцов дернул меня за полу плаща, и я повалился на свое место.

Когда я сел, передо мной появился белый мужчина. Он был маленького роста, горбатым и седым; как и я , он носил одежду из оленьей кожи и сверху плащ. Он протянул мне руку и сказал:

– Ну надо же!

Я обменялся с ним рукопожатием с ним, и он сел около меня.

– Вы носите плащ! – воскликнул я. – Вы должны быть служащим компании и таким же пленником, как и я. Скажите, они действительно собираются нас съесть?

Он посмотрел на меня с таким очевидным удивлением, что я добавил:

– Речные Люди сказали нам, что некоторые здешние племена откармливают своих пленных и затем едят их.

– Нет, они так не делают, – ответил он. – Они делают их рабами. Но я не пленник, все местные племена дружественно относятся к служащим компании Гудзонова Залива.

– Питамакан! Ворон! Они не едят людей! – воскликнул я, торжествуя, и увидел по лицам моих компаньонов, что они испытали от этой новости такое же облегчение, как и я.

Потом я вспомнил, что Компания Гудзонова Залива была нашим злейшим конкурентом в торговле с черноногими и другими индейцами Скалистых гор и прерий; я сомневался, поможет ли нам этот человек избежать рабства, даже если он мог бы это сделать. Однако я задал ему этот вопрос и с нетерпением ждал ответа.

Сначала он захотел знать, кем был я и кем были мои компаньоны, откуда идем и где нас захватили. Я все ему рассказал, и единственный его комментарий был:

– Ха! Двести лошадей за тюленя!! Мой! Мой! Мой! «

– И что вы можете для меня сделать, если я выручу вас из рук этих якимов? – спросил он. – Вы готовы всю зиму ставить капканы и охотиться для меня?

Я согласился на это, и когда я передал Питамакану и Ворону его предложение, они согласились на это.

– Хорошо, посмотрим, что мы можем сделать, – сказал он. – Это не так просто. Они полагают, что ты тоже индеец, как и твои товарищи, или, по крайней мере, полукровка. Вы действительно на него похожи.

Я не думал, что кто-то может сомневаться в том, что я белый, но потом понял, что у меня от природы смуглая кожа и темные волосы, тем более что за время нашего путешествия я загорел и одет был, как индеец; меня действительно можно было принять за индейца.

Старик начал говорить с нашими пленителями; сначала они слушали в угрюмой тишине, но скоро начали спорить с ним, а потом начали ругаться. когда я уже стал терять надежду на то, что они в конце концов договорятся, спор прекратился и старик пошел от одного воина к другому, отбирая у них наши вещи и передавая их нам, пока у нас не оказалось все, включая даже иголки и нитки из сухожилий для ремонта одежды. Не могу сказать, как я был счастлив, когда вновь взял в руки свое прекрасное ружье.

– Теперь идем, и пусть твои спутники идут за нами, – приказал он.

Мы вышли из дома, и перешли в другой в западном конце поселка. Там он сказал старухе, которая, как мы узнали, была его женой, дать нам чай и лососины. Она пожарила большой свежий кусок, и я подумал, что я никогда не пробовал ничего лучшего.

– Никакой американец, наверное, не сделал бы для вас то, что я сделал этим вечером, – сказал он мне. – Ай! Ай! Компания все еще имеет власть над этими людьми, хотя ее фактории были перемещены за линию.

Я спросил его, что он имеет в виду, и, несколько нетерпеливо, он описал краткую историю страны. Он сказал, что до недавнего времени весь бассейн рек Колумбии и Змеиной находился под контролем британцев, и особенно Компании Гудзонова Залива, и рассказал мне о событиях, которые привели к установлению в соответствии с соглашением международной границы, в результате чего британцы потеряли окончательно то, что теперь является территорией штатов Орегон и Вашингтон.

Старик описал ход войн между американцами и индейцами с 1855 по 1858 годы, и было ясно, что его симпатии на стороне индейцев. Затем он рассказал о недавнем открытии золота на Лососиной реке, и сожалел о том, что белые сотнями ринулись в эту местность, а другие начали устраивать фермы в богатых землях Уалла Уалла, Уилламетте и Нижней Колумбии. Я сочувствовал ему, поскольку тоже считал, что земли Запада принадлежат индейцам и торгующим мехами компаниям.

Наконец, он сказал мне, что фактор Виктории, поста компании Гудзонова Залива на Пьюджет-Саунд, послал его, чтобы он посетил племена, обитающие по Колумбии, чтобы уговорить их весной приносить добытые ими меха к этому посту. Его миссия была уже выполнена, и утром он отправится добывать меха для себя на реку Коувиц, которая впадает в Колумбию на севере, примерно в сорока милях от океана.

Мы отправились туда следующим утром в каноэ старого траппера, которого звали Кент. Никто из якимов или со-куксов из поселка не обратил внимания на наше отплытие. Каноэ было длинным, узким, выдолбленным из кедра и могло нести несколько тонн груза, но находились в нем только мы и сидевшая в середине старуха, и ничего больше кроме связки капканов, нескольких мешков сушеной рыбы и корней, сильно потрепанного оборудования для лагеря и постельных принадлежностей. Старик дал каждому из нас крепкое весло и сам взял рулевое. Для Ворона это была первая попытка грести, и это ему совсем не понравилось.

На второй день мы приехали в Даллес, место, где на протяжении нескольких миль большая река прорывается через узкое ущелье с перепадами и быстринами. У начала этого места мы с удивлением увидели много белых – одни строили пароход, другие отправлялись на золотые прииски. Кент советовал мне никому ничего не говорить, чтобы не иметь неприятностей. Он сказал, что солдаты могут арестовать меня за то, что я нахожусь в компании с индейцами.

Вдоль этого непроходимого участка реки была проложена дорога из бревен, по которой груз возили на лошадях, но у Кента не было денег, чтобы заплатить, и мы два дня перетаскивали весь наш скарб к месту, где можно было плыть. Оттуда через полтора дня мы попали на Каскады, где большая река прорезала путь через горы. В нескольких местах по пути мы видели мертвый лес – деревья находились глубоко под водой; некоторые из них стояли. Кент сказал, что у индейцев есть предание о том, что большой кусок скалы упал в реку и запрудил ее, подняв уровень воды и затопив леса, которые росли у берега.

Здесь мы сделали еще один обнос, последний на этой реке. Там тоже было много белых; пока мы тащились мимо них, они отпускали такие грубые замечания о том, что они бы сделали с индейцами, что я с трудом их терпел. Я очень хотел бы, чтобы эта бессердечная толпа никогда не смогла бы наводнить наши Северо-западные равнины.

В Каскадах мы оставили сухие и бесплодные равнины и вошли в страну густых лесов. Впервые мы увидели

Маунт Худ (Гора-Капюшон), огромный темный конус с покрытой снегом вершиной и такой высокий, что даже Ворон раскрыл рот от удивления. Мы в Скалистых горах не видели ничего, что могло бы с ним сравниться. Спустя примерно час после того, как мы повторно загрузились, начался ливень и скоро мы промокли до костей.

В той части реки было много островов, и поскольку наш путь проходил среди них в дождь и при густом тумане, справа от нас я услышал странный приглушенный лай, который сразу напомнил мне о своре английских фоксхаундов, которых я когда-то давно видел в Миссури. Я обратил внимание старого траппера на этот лай и спросил у него, кому принадлежат эти собаки.

– Господу, – с усмешкой ответил он, – а дичь, на которую они охотятся, живет в воде. Мальчик, это тюлени.

– Слушайте! – крикнул я своим партнерам. – Вы слышите этот лай? Старик говорит, что животные, которые делают это – собаки-рыбы.

Услышав это, Ворон и Питамакан опустили весла и взяли ружья, с тревогой глядя в туман. Сначала Кент посмеялся над нашим волнением, но потом сказал:

– Да уж, если бы я мог бы получить двести лошадей за шкуру одного из тюленей, я бы тоже волновался.

Он сказал мне – и я перевел это для друзей – что тюлени были очень многочисленны отсюда и до самого океана, но добыть их с винтовкой нельзя, потому что застреленный тюлень сразу тонет. Он добавил, что не хочет, чтобы мы напрасно тратили время, охотясь на них. Весной, когда мы будем готовы отправиться домой, он загарпунит для нас одного, или попросит сделать это индейца-чинука.

Это было вполне справедливо, и, положив ружья, мы начали грести с новыми силами. Мы уже были в стране собак-рыб и слышали, как они лаяли! Питамакан затянул песню волка, и мы его поддержали. Скоро старик стал отбивать такт своим веслом с другого борта каноэ.

– Ай, ай! Ай, ай! – крикнул он, когда песня закончилась.

– Это – самая прекрасная песня, белых или краснокожих, которую я когда-либо слышал. Как она называется? Научите меня ей.

Ворон, который был тих и печален с того вечера, когда нас схватили якимы, начал проявлять некоторый интерес к жизни.

– Все может быть не так, – сказал он в тот же день. – Да, теперь я думаю, что она хотела сказать, что здесь мы найдем то, что ищем.

– Конечно, так и есть, – заявил Питамакан. – Вот собаки-рыбы; а вот – мы. Да, братья, я уверен, что мы преуспеем в своем поиске.

Старый траппер хотел знать, о чем был наш разговор, и я пересказал ему содержание нашей беседы. Он с интересом выслушал и перевел все женщине.

Наконец, после того, как они с ней немного поговорили, он сказал мне:

– Сны часто бывает трудно истолковать, но сейчас, кажется, все просто. Скажи Ворону, что моя старуха и я говорим ему, что его магия хороша. Тень его женщины хотела сказать, что все хорошо закончится. И вот тому доказательство: оглянитесь назад, через что вы прошли – схватки на тропе, плен у якимов, и все же вы здесь, живые и здоровые, впереди зима, которую вы хорошо проживете, а весной отправитесь домой со своей волшебной шкурой. Переведи им это. И спойте еще раз песню волка.

К вечеру изменился ветер, поднялся туман, и мы оказались рядом с несколькими большими, странного вида зданиями на северном берегу. На берегу несколько вытащенных из воды каноэ, некоторые из которых были достаточно большими, чтобы нести пятьдесят или шестьдесят гребцов и тяжелый груз. Мы высадились рядом с одним из них, у которого на хвосте и корме были вырезанные из дерева фигуры пять футов высотой. Одна из них изображала человека с тремя головами, – медвежьей, лягушачьей и птичьей, и была настолько ужасной, что Питамакан и Ворон, бормоча молитвы, отошли от нее подальше и повернулись к ней спиной.

Кент сказал мне, что в этой деревне живут индейцы племени чинуков. Некоторые из них вышли, чтобы встретить нас, и пригласили нас провести ночь в одном из домов. Эти дома отличались от любых, что мы видели раньше. Они были приблизительно пятьдесят футов длиной и тридцать шириной, и заглублялись в землю примерно на шесть футов. Стены были сделаны из расщепленных досок, такой же была крыша с фронтонами, которую поддерживали толстые столбы и стропила. Широкие лежанки, предназначенные для разных семей, находились на высоте четырех-пяти футов от пола, к ним были приделаны лестницы. Под лежанками грудами хранилась вяленая рыба и другие припасы. В доме было три очага, каждый площадью в восемь футов, там женщины жарили лосося и варили коренья. Скоро пища была готова, и женщины положили перед нами щедрые порции.

У большинства этих людей были плоские головы. Нескольким младенцам, которые были привязаны к колыбелям, головы сплющивали. К их лбам были привязаны тонкие гладкие дощечки, под углом примерно сорок градусов, чтобы, когда они вырастут, череп принял форму пространства между этими дощечками.

Мне стало интересно, зачем они так делают, и старый траппер сказал мне, что по мнению этих людей это делает их красивыми. Они верили, что в самом начале вещей, их бог, Док-уе-будл, приказал им так поступать.

В доме было несколько мужчин и женщин, головы которых имели естественную форму, и я узнал, что они были рабами. Их детям не разрешали сплющивать головы.

Большинство этих рабов было захвачено якимами, кайесами и другими воинственными племенами во время набегов на юг и потом и продали чинукам. Цена сильного здорового мужчины или женщины равнялась цене десяти новых одеял, или примерно ста долларам. В прежние времена они не стоили так много. Когда чинуки впервые получили железные товары с заходящих в устье реки судов, они продавали их жившим в глубине страны племенам по цене двух рабов за один наконечник для стрелы.

Питамакан и Ворон были объектами самого большого любопытства для этих людей. Они слышали кое-что о том, что черноногие были самым сильным и воинственным племенем прерий, и вожди задавали много вопросов о нашей стране и образе жизни. Наконец он хотел узнать, сколько врагов убил Ворон, и не верил, что их было девятнадцать, пока мы с Питамаканом не подтвердили, что это правда.

Тогда он сказал, что очень сожалеет о том, что не может сделать Ворона своим рабом; я перевел эти слова, когда Кент передал мне их. На мгновение Ворон замолк, но когда стал отвечать, его глаза сверкали, а голос дрожал:

– Спросите его, он сам или любой из этих поедателей рыбы когда-либо имели раба из племени черноногих?

– Однажды, женщину. Но она утопилась, – был ответ.

– Ай! Только так, – сказал Ворон. – Никакой индеец из племени черноногих не мог бы быть рабом. Несколько дней назад нас захватили и собирались продать в рабство, когда этот белый спас нас. Я все это время ждал, чтобы посмотреть, что будет дальше. При первой же возможности я собирался завладеть ножом или другим оружием и убить столько врагов, сколько смог бы, прежде чем они убили бы меня.

Разговор на этом закончился там; но теперь на нас смотрели взглядами, не допускающими иного толкования – простые слова Ворона заставили этих людей уважать нас.

Рано следующим утром мы без сожаления оставили деревню чинуков. Эти люди и их образ жизни были очень неприятны нам, жителям солнечных прерий. Нам они были отвратительны. Мы привыкли питаться хорошим мясом и есть его вволю, и их рацион из рыбы и кореньев нам совсем не нравился. Но Кент и его старая жена действительно наслаждались пребыванием у чинуков и покинули их с сожалением.

Вскоре после отплытия из деревни мы приблизились к месту на северном берегу, которым, как сказал Кент, был форт Ванкувер. Раньше он принадлежал Компании Гудзонова Залива, но теперь принадлежало Соединенным Штатам. Он погрозил кулаком этому месту и солдатам, которые прогуливались перед бараками.

– Плохой был для нас день, когда мы потеряли это место! – бормотал он. И он выглядел настолько старым и жалким, что я не мог сердиться на него за то, что он так говорит о моей стране и ее жителях.

Мы высадились перед большим бревенчатым фортом регистрации, и Кент пошел к торговому складу, чтобы обменять полудюжину бобровых шкур на капканы для бобров. Пока его не было, три или четыре солдата подошли и стали с высокого берега рассматривать нас.

– Эти индейцы не похожи на местных, – заметил один.

– Верно, – сказал другой, – и посмотри только на прекрасную винтовку у этого парня. Держу пари, он ее где-то украл. Давай вызовем стражу и отведем их к полковнику.

Если бы Кент в этот момент не возвратился с капканами, мы могли бы иметь серьезные неприятности. Пока они искали стражу, мы гребли так быстро, как могли, и скоро исчезли из виду этого места за поворотом. Кент сказал, что после больших войн солдаты очень сурово обращались с индейцами из своей страны и что меня могли посадить в тюрьму как изменника; независимо от того, насколько правдива рассказанная мной история о поисках тюленя, они мне не поверят.

Немного ниже форта мы миновали устье реки Уилламетт, и Кента сказал, что на этой реке, немного выше устья, находится маленький город , который называется Портленд.

Весь этот участок реки был заселен. У многих поселенцев были коровы и свиньи – первые, которых я увидел с тех пор, как оставил штаты. Около одной из ферм стояла белая женщина с детьми, наблюдая за ними. Я чуть не вскрикнул – так похожа она была на мою мать. Для меня это было шоком.

Весь остальной день стерся в моей памяти. Перед глазами стоял наш милый домик в Сент-Луисе, отец, работавший в оружейном магазине, который насвистывал, заканчивая отделывать хорошее ружье; мать, напевавшая любимую песню, пока работала по дому. Они были уже в ином мире, а я был здесь, и плыл по большой чужой реке, почти за тысячу миль от форта Бентон, единственного места, которое я мог бы назвать своим домом.

Впервые я почувствовал себя виноватым в том, что затеял это странное дело; действительно, Цисцаки отпустила меня, но как поступил бы дядя Уэсли? Что он скажет, когда возвратился в форт и узнает, что я уехал с двумя товарищами к берегу далекого западного океана?

Тем вечером мы рано разбили лагерь рядом с болотом, которое было покрыто водоплавающей птицей. Пока мы готовили ночлег, Кент вышел поохотиться со своим дробовиком и скоро вернулся, нагруженный подстреленными нырками. Они были очень жирными и дали нам возможность сменить наш рыбный рацион, на котором мы были вынуждены существовать.

Ранним утром следующего дня, когда мы завтракали, Питамакан внезапно выпрямился, опустил кусок утки и, уставившись на реку расширенными глазами, выдохнул:

– Смотрите! Смотрите! Это ужасный водяной человек! Мы посмотрели, куда он указал, и увидели только расходившиеся круги на месте, где что-то только что погрузилось в воду. Лицо Питамакана было серым от испуга.

– Это был подводный человек! – воскликнул он.

И тут же, не делая ряби на гладкой поверхности реки, существо вновь появилось; сначала морда и затем вся голова странного животного приблизилась к берегу. У него были большие умные глаза, гладкий блестящий мех, и по сложению оно мало отличалось от выдры.

– Ха! – воскликнул Кент. – Это тюлень.

– Су-йом-и-та! (Собака-рыба), – прошептал я своим товарищам, и мы все схватили свои ружья. Но как только мы двинулись, животное погрузилось так же спокойно, как и появилось, и хотя мы стояли, наблюдая за рекой в течение нескольких минут, больше оно не появлялось.

– Так это была собака-рыба! – воскликнул Питамакан. – А я думал, что это подводный человек! Хорошо, братья, мы увидели то, что ищем. Я очень рад , хотя сначала сильно испугался!

Тихий Ворон заговорил впервые после того, как мы встали со своих тонких подстилок.

– Ты скажи старику, что я думаю, что мы должны сейчас охотиться на водяную собаку, – сказал он мне. – Как только мы получим шкуру, за которой так долго добирались, наши мысли станут легкими и свет загорится внаших сердцах, и мы этой зимой будем лучше для него охотиться. Скажи ему мои слова.

Я перевел то, что сказал Ворон. Выслушав все это, Кент нервно потер ладони, как всегда делал, когда был в сомнении.

– Погодите немного, – ответил он. – Я узнаю, что думает об этом моя старуха.

Здесь, среди племен Британской Колумбии, традиции отличались от наших и казались странными нам, жителям равнин. Женщины не только имели право голоса во всех важных делах, но и работа их практически на равных делалась мужчинами. Старики немного поговорили, а затем Кент объявил, что мы будем охотиться на тюленя прежде, чем поднимемся до реки Коулиц. Он объяснил, что его женщина хочет запасти на зиму сушеных мидий, и поэтому мы продолжим путь вниз по Колумбии и пересечем залив Шоауотер, где много и мидий и тюленей.

– И там мы увидим океан! – воскликнул я.

– Ай! А как же, – ответил он.

Я передал товарищам слова Кента, и мы необычно быстро загрузили каноэ. Я всегда думал, что желание его старой жены запастись сушеными мидиями сыграло нам на на пользу.

Милей или двумя ниже лагеря мы снова увидели тюленей, и весь этот день несколько из них появлялась в пределах выстрела. Искушение выстрелить в них было очень сильным, и только повторные убеждения старого траппера в том, что мертвые тюлени сразу тонут, остановило нас.

Поскольку мы продолжали плыть вниз по течению, река становилась все более и более широкой. Я помню, что по пути встречалось много великолепных утесов и островов, и везде был темно-зеленый лес из гигантских деревьев, которые простирались вглубь берегов, насколько охватывал глаз. Общее ощущение от этого места, тем не менее, было для нас гнетущим. Река была слишком большой и подавляла нас своей мощью. Леса были слишком обширными, темными и тихими. К тому же серые облака, туманы и моросящий дождь, который приносил вверх по течению западный ветер, заставляли нас мерзнуть и действовали на нас угнетающе.

В полдень того же дня мы миновали устье реки Коулиц, большой и быстрой, с чистой водой. Немного выше этого места старый траппер показал нам Гробовую скалу, а в трех милях ниже нее – Гробовую гору, высокий остров, на котором окрестные индейцы хоронили своих покойников – на на деревьях, как принято у черноногих, а в каноэ. Когда умирал вождь, для похорон использовали его военное каноэ. Тело тщательно обертывалось и помещалось туда, а затем его накрывал меньшим по размеру каноэ; его оружие, одежда, и другие вещи и украшения клали сбоку от тела или вешались рядом.

Кент сказал, что одно время на этом острове было около трех тысяч таких каноэ, но пожар, устроенный неким капитаном Уилксом, все уничтожил.

Когда мы проходили нижнее место погребения, старая жена траппера плакала и вопила; вид этого места вызвал в ее памяти нескольких ее друзей, которые были там похоронены. Старик рассказал нам грустную историю этой реки, историю о смерти и уничтожении. Когда Компания Гудзонова Залива появилась в этих местах, сказал он, здесь обитало около тридцати тысяч индейцев; теперь осталось не больше нескольких сотен. Некоторые племена вымерли. Много индейцев погибло в войнах с американцами; еще большее их число умерло от пагубных болезней и от огненной воды. За все эти бедствия ответственны были белые.

В конце дня поднялся сильный встречный ветер, который поднял сильную волну, что заставило нас развернуться и искать убежища на берегу. Каноэ поднималось на волнах и падало с них, для нас это было очень непривычно и скоро мы все страдали от морской болезни. Правда, достигнув берега, мы быстро пришли в себя, и, найдя на прибрежном песке свежие лосиные следы, пошли в лес в поиска добычи.

Ворон выследил стадо в полудюжину крупных животных и одним выстрелом свалил прекрасного жирного самца. Мы помогли освежевать его, и, пока делали это, болтали как дети. Это было по-нашему – у нас снова было вдоволь отличного мяса.

Моросящий дождь нас не смущал. Мы развели хороший костер, повесили над огнем большие куски ребер и окорока, а нарезанное полосами мясо стали жарить на углях, и, сидя под защитой кустов и наблюдая, как жарится мясо, мы были счастливы. Вечер мы провели, пируя, рассказывали разные истории и пели; старый траппер снова и снова просил Питамакана спеть песнь волка.

Следующее утро было тихим и солнечным, и мы рано были на воде. В том месте река была шириной несколько миль. Я не мог понять, почему в реке такое сильное течение, которое несло нас вперед, и спросил об этом Кента. Он сказал мне, что это было вызвано океанским отливом, уровень воды в реке дважды в сутки поднимается и потом понижается, и что это вызвано действием луны. Но как это происходит, Кент объяснить не мог, и мне в школе об этом не говорили. Поэтому я только в общих словах объяснил Питамакану и Ворону, что в разное время берег океана бывает то сухим, то залитым водой.

Они приняли мои слова на веру, и их это вполне устроило. Для них Луна была одним из богов и могла при желании поднимать и опускать воду океана дважды в день. Это было ее дело, а не наше.

Все утро мы держались северного берега. В полдень Кент показал на группу зданий на южном берегу, в нескольких милях от нас, и сказал, что это форт Джордж. Американцы это место называют Астория. Одно время его компания владела этим фортом и вела там большую торговлю, но теперь все суда шли до Портленда и фактория пришла в упадок.

Вскоре после того, как мы миновали Асторию, мы обогнули Чинук Пойнт и вошли в залив, который Кент назвал Бейкерс Бэй (Бухта Пекаря). Здесь мы впервые, хотя и издали, увидели океан и барашки из пены у устья реки. Туман скрывал горизонт и зрелище это было не особенно внушительным, но, когда я объяснил товарищам, что требуется три месяца для того, чтобы пересечь эту воду, их удивлению не было предела.

Туман скоро полностью окутал нас, но Кент был хорошим лоцманом и направил каноэ через залив прямо к устью Уаппалуч, маленькой реки, впадающей в залив на западе. Здесь стояли дома двух белых поселенцев и несколько индейских хижин. В одну из них мы были приглашены провести ночь, и на пиру, устроенном в честь нашего прибытия, было съедено почти все лосиное мясо. Прежде, чем мы завернулись в наши одеяла, Кент сказал нам, что изменил свой план относительно зимней охоты. Вместо того, чтобы возвращаться к Коулицу, мы поднялись бы по реке Уиллапа, который впадает в залив Шоалуотер. Она течет недалеко от Коулица и проходима для каноэ почти до самого истока.

Утром мы перебрались на реку Уаппалуч, для чего пришлось идти волоком протяженностью в несколько миль, а потом четыре индейца, которые нам помогали, отправились обратно на каноэ к Шоалуотеру по Колумбии и океану, что было опасным путешествием, если вдруг начнется шторм. Я спросил Кента, что он должен был заплатить им за эту услугу, и он ответил:

– Ничего. Эти индейцы всегда рады сделать что – то, что могут для Компании Гудзонова Залива. Мы всегда относились к ним хорошо и справедливо, в отличие от вас, американцев.

Я должен признать, что он сказал правду.

Расстояние от волока до Медвежьей реки не превышало мили, и, сложив все наши вещи, мы устроили временный лагерь и стали ждать индейцев, чтобы вместе с ними плыть дальше на каноэ. Они появились в полдень следующего дня, пройдя на веслах шестьдесят миль, часть из них против сильного северо-западного ветра и по большой волне. Индейцы, живущие на побережье, были хорошими мореплавателями, а их долбленые из кедра каноэ обладали хорошими мореходными свойствами.

От Медвежьей реки до залива Шоалуотер было три мили вниз по реке, и мы быстро плыли по течению. Там мы увидели участок спокойной воды длиной примерно в тридцать миль и шириной от одной до восьми – десяти миль, залив был отделен от океана узким полуостровом, который возвышался над водой всего на несколько футов и был покрыт лесом. Кроме того, за исключением тех мест, где в залив впадали реки, прорезавшие глубокие русла, залив был неглубоким и в нем встречались многочисленные отмели.

Отмели были местом обитания морской живности – устриц, мидий, крабов, креветок – для меня их вид был столь же непривычен, как и для моих товарищей. Я никогда не забуду взгляда ужаса на лице Ворона, когда, после того как мы встали лагерем на маленьком острове, старуха принесла корзину крупных живых крабов. Это плохая магия, сказал он, и отказался их есть и даже прикасаться к ним. Питамакан, напротив, очень хотел попробовать мясо из клешни, и, когда крабов сварили, он съел их столько же, сколько любой из нас.

Два следующих дня мы провели, собирая больших моллюсков для сушки. Их мы в большом количестве находили в песке на глубине примерно одного фута и приносили в лагерь. Там раковины вскрывали, насаживали мясо на ивовые прутья и клали на стойках над огнем, чтобы мясо прокоптилось. Других клали на горячие камни и накрывали морскими водорослями. Когда они были готовы, раковины легко открывались и мясо вынималось и насаживалось на вертел.

Рядом с нашим лагерем было три семьи индейцев-чинуков, которые были заняты той же работой, и я узнал, что большое количество заготовленных ими сушеных моллюсков было предназначено для торговли с племенами, которые жили около Даллеса. Мне сушеные моллюски не очень нравились – они были жесткими и безвкусными.

В заливе было много тюленей в заливе, и когда они в отлив вылезали на островки или скалы погреться на солнце, я попросил у Кента разрешения подплыть к ним на каноэ и подстрелить.

– Вы впустую потратите время, – ответил он. – Наберитесь терпения.

Тем же вечером мы посетили лагерь чинуков и Кент наняли высокого, мощного сложения мужчину примерно пятидесяти лет, чтобы тот добыл для нас тюленя. Такая охота требовала соответствующей подготовки. Старик сказал нам, что будет поститься день и ночь, молиться и приносить богам жертвы.

Два дня спустя он прибыл в наш лагерь и объявил, что готов к охоте; он сказал, что все приметы ему благоприятствуют и что он уверен в том, что мы получим тюленя. Все мы сели в каноэ и погребли через залив поперек к полуострову, который отделял залив от океана; там мы высадились и пересекли полуостров, выйдя к океанскому берегу. Чинук вел нас; он нес копье с древком из ели примерно двадцать футов длиной, на котором была свободно закреплен двойной зазубренный гарпун. К нему была привязана крепкая веревка длиной около двухсот футов, намотанная на катушку, которую он держал в левой руке. Мы пришли к маленькому заливу, где обычно всегда водились тюлени.

Даже из нашего лагеря на острове был слышен шум океанского прибоя; теперь, когда мы приближались к берегу, идя через лес, шум при каждом шаге усиливался. Внезапный поворот тропы наконец вывел нас из подлеска и мы увидели зрелище, совершенно непривычное ни моим глазам, ни глазам черноногих и представляло демонстрацию угрюмой мощи. Одна за другой большие зеленые волны накатывались из бесконечных просторов и, загибаясь, обрушивались на пляж, оставляя кипящие водовороты белой пены. Я смотрел на своих товарищей и видел в их замерших взорах и открытых ртах то же изумление, которое, без сомнения, отражалось и на моем лице. Мы забыли обо всем – о тюленях, о Кенте и о чинуках, и только стояли, уставившись на это зрелище. и уставились на вид перед нами.

Наконец Кент потянул меня за рукав и крикнул:

– В заливе нет тюленей! Пойдемте обратно.

Тут я заметил маленький залив справа от того места, где мы стояли; за исключением нескольких чаек на берегу, никаких признаков жизни там не было заметно. Я позвал своих товарищей, и они неохотно последовали за мной; но все же несколько раз мы останавливались, чтобы оглянуться назад на прибой, самое странное и самое внушительное зрелище, которое мы когда-либо видели.

– И здесь всегда такой ветер или бывает тихо? – спросил Питамакан, когда мы вернулись в лес и его голос можно было услышать. – Я думаю, там полно подводных людей, которые делают эти ужасные волны.

– Ай! Это очень страшно, – сказал Ворон. – Те, кто выходит туда на каноэ, должны обладать сильной магией.

Так оно и было; только эта магия была опытом поколений. Если бы эти прибрежные мореплаватели попали на наши равнины, сели на стремительно бегущих лошадей и погнались за еще более быстрыми бизонами, и их бы оглушил гром тысяч копыт и ослепили облака пыли, то они, как и мы, тоже сказали бы: «Это ужасно!»

Мы возвратились к каноэ и гребли на север еще несколько миль. Был отлив, и вода в каналах среди отмелей. Старый чинук стоял, согнувшись, и внимательно смотрел вперед, легкими движениями рук показывая Кенту, что делать. Мы видели, как несколько тюленей нырнули в воду, но это были не те, что были нужны гарпунеру. Когда мы обогнули оконечность песчаного острова, он внезапно присел, отдал приказ на своем странном языке, и Кент повернул каноэ к берегу.

Старый служивый дал нам знак следовать за ним, и мы поползли по песку туда, где тростник и трава росли выше уровня воды, и сквозь них мы увидели свою добычу: трех тюленей, лежавших на расстоянии не более трехсот ярдов от нас. Двое из них спали; третий, огромный старый самец, судя по всему, выполнял роль часового – каждые несколько минут он поднимался на ластах и, с фырканьем втягивая воздух, озирался вокруг. К счастью для нас, ветер был с севера.

Когда мы оставили каноэ, голый чинук скользнул в воду. Теперь, когда мы оглядывались назад, его не было видно, и глаза старого траппера засветились от удовольствия, когда он заметил наше удивление.

– Где он может быть? – воскликнул Питамакан.

– Вон тюлень, – прошептал я и поднял свою винтовку, чтобы прицелиться в черную голову, мелькавшую в волнах рядом с островом.

– Нет, нет, – хихикнул Кент, отталкивая ствол моей винтовки. – Это – голова нашего чинука. Смотрите за ним, он молодец.

Было интересно наблюдать, как он приближается к тюленям. Он двигался медленно; там, где вода была достаточно глубока, он стоял вертикально; где было мелко, он приседал; никогда, даже когда он не был в на самых мелких местах, мы не могли видеть что – то, кроме его головы. Черная макушка, темные лоб и нос, и тяжелые распущенные волосы, плывшие за ним – все это делало его голову похожей на тюленью. Он держал гарпун под водой в правой руке; конец линя он обвязал вокруг пояса и держал катушку в левой руке.

С тревогой мы наблюдали, как он приблизился к тюленям. Даже Кент, много раз все это видевший, был взволнован. Чинук двигался настолько медленно, что мы думали, что добыча закончит принимать солнечную ванну и нырнет в воду прежде, чем он достигнет берега. Чтобы совсем обмануть большого тюленя, бывшего на страже, он, будучи на полпути к берегу, начал нырять и плыть под водой, выныривая, чтобы вдохнуть, с такими же интервалами, как тюлень, когда ловит рыбу. Дважды страж поднимал голову и смотрел на его черную голову, и каждый раз, когда голова исчезала, его это, очевидно, удовлетворяло, и рыболов спокойно ложился на песок.

Мы очень волновались. Когда охотник был приблизительно в двадцати ярдах от берега, он нырнул в последний раз. Он приблизился к берегу в воде, которая была ему по колено, вскочил на ноги, и, подняв гарпун, бросился к тюленям. Они засуетились, пытаясь убежать, опираясь на ласты, неуклюже трясясь и раскачиваясь, как это всегда они делают, когда находятся на суше. Им нужно было пересечь всего несколько ярдов песка, но охотник был уже перед ними. Он встретил их в мелкой воде, и на мгновение поднялись такие брызги, что мы ничего не видели. Чуть позже он уже стоял на берегу, зарываясь пятками в песок, оборачивая линь вокруг талии, поворачиваясь, противостоять усилиям его жертвы уйти на глубину.

– Пошли! Он его поймал! – завопил Кент, и мы все побежали к каноэ и замахали веслами, гребя к берегу.

К тому времени, когда мы достигли его, тюлень был на последнем издыхании; мы схватились за линь и помогли вытащить его. Это был однолетка; чинук объяснил, что загарпунил именно его, а не большого самца, потому что у него мясо лучше. Когда он оказался на песке, мы с Питамаканом и Вороном рассмотрели его с большим интересом и удовлетворением. Наши поиски были закончены; мы получили шкуру, за которой прошли тысячу миль и ради которой рисковали своими жизнями и вынесли множество трудностей.

Тогда мы еще не думали о том, что нам предстоит еще долгий и опасный путь домой. Питамакан выразил наши чувства в словах, воскликнув:

– Пат-икс’и-там-ап-и сит-си-кос! (Это очень удачный день!)

– Да, и подумайте о большой награде, которая ожидает нас, – добавил я. – Двести лошадей за шкуру. Мы все трое станем богатыми после сегодняшней охоты.

– Это награда – вся для вас двоих, – сказал Ворон. – Одинокому вдовцу не нужно лошадей больше, чем он можем использовать. Через несколько ближайших зим вы будете жить в собственных вигвамах, и вам понадобится много лошадей.

– Но однажды и ты снова поставишь свой вигвам.

– Никогда, – печально ответил он; – никогда, пока я не поставлю вигвам с нею в стране теней.

– Ты очень щедр к нам, – сказал я ему, и Питамакан повторил мои слова. В языке черноногих это самое сильное выражение благодарности, которое можно выразить словами. Черноногие выражают свою благодарность более делом, чем словом.

Так как траппер хотел поскорее вернуться к заготовке моллюсков, мы погрузили животное в каноэ и погребли назад к лагерю; оставшуюся часть дня мы провели, снимая шкуру с тюленя и удаляя с ее внутренней стороны жир и сало. Старому чинуку за его труды мы дали пороха и пуль на пятьдесят выстрелов, и он пошел домой, очень довольный.

В течение нескольких дней после охоты на тюленя мы сушили моллюсков. Тут, вокруг залива, по южному берегу, жило много чинуков, а по северному берегу жило много семей другого племени, чихалис, которые не были родственны чинукам и говорили с ними на разных языках. Чинуки и чихалисы были большими друзьями и часто ходили друг к другу в гости; при этом между собой они говорили на жаргоне, придуманном в компании Гудзонова Залива.

Однажды утром индейцы, стоявшие лагерем рядом с нами, так же как и Кент и его старая жена, были очень взволнованы, когда посыльный принес известие о том, что на океанский берег Ледбеттера, длинного полуострова, отделявшего от океана бухту того же названия, выброшен кит. Со своим оружием, и также с топорами, лопатами, горшками, и чайниками, мы поторопились сесть в каноэ и начали грести изо всех сил: даже старуха не отставала от нас.

Нам потребовалось несколько часов, чтобы достигнуть нужного места. Приблизившись, мы увидели, что каноэ прибывают туда со всех сторон. Чтобы завладеть лучшими кусками кита, нужно было обойти всех остальных.

Мы высадились напротив этого места и побежали к киту в толпе плоскоголовых чинуков и чихалисов. Когда мы вышли из зарослей, большой кит лежат перед нами, высоко на берегу, где это оставил отлив. Ворон, Питамакан и я были столь удивлены, что замерли на месте. Вид такой огромной «рыбы», как мы по своей неосведомленности его назвали, нас шокировал; мы и предполагать не могли, что могут существовать столь огромные существа.

– Стлин-ах-тапс! (Страх!) – воскликнул Ворон воскликнул. А Питамакан добавил:

– Какая интересная история! Мы должны будем рассказать об этом, когда вернемся домой.

Люди роились на ките как мухи, резали его ножами, топорами и лопатами, вырезая из туши огромные куски мяса и жира. В одном месте человек настолько глубоко врубился в тушу, что наружу торчала только его голова. Мы подошли ближе к киту, чтобы рассмотреть его, и обошли вокруг него несколько раз. Шагами мы определили, что его длина составляет примерно семьдесят футов. Кент уже поднялся наверх и деловито резал жир и бросал куски жене; нас он позвал, чтобы отнести все это в каноэ.

В этот момент человек, стоявший на большой голове, крикнул что-то остальным и указал на северо-запад. Работавшие посмотрели в том направлении и сразу начали прыгать с туши со всеми своими инструментами. Некоторые из них, схватив столько жира, сколько смогли унести, бежал и другому берегу полуострова. Женщины и дети причитали и кричали, мужчины тоже кричали и уговаривали их. Мы трое обежали вокруг туши, чтобы посмотреть, на что указывал мужчина. Меньше чем в миле от нас, было огромное каноэ, с высокими носом и кормой, в котором помещалось не менее ста гребцов, быстро плыло в нашу сторону по пенящимся волнам. Кент бежал к нам, зовя нас и размахивая лопатой.

– Что это? – спросил я.

– Военное каноэ, полное макахов! – крикнул он. – Бежим, или нас всех убьют!

Кент много рассказал о свирепых макахах, живших на мысе Флаттери, к северу отсюда. Они охотились на китов и попутно грабили соседние племена. Бородатые, наводящие ужас своим видом, они были сильными воинами. Они отрезали головы убитых и насаживали их на колья, воткнутые вокруг их жилищ.

– Бежим! Бежим! – кричал я своим друзьям. – Он говорит, что это – военный отряд тех, кто отрезает врагам головы!

– Пусть у них будет возможность взять мою, – мрачно ответил Ворон. – Вы двое идите, если так нужно.

Его слова произвели на Питамакана неожиданный эффект. – Это слова настоящего черноногого! Я останусь с тобой! – крикнул он.

Я быстро перевел трапперу, о чем они говорили, что они сказали, и его кровь любителя приключений тоже забурлила.

– Это речь настоящих храбрецов! – крикнул он. – Я тоже останусь здесь! Ждите, сейчас я принесу из каноэ свое ружье и уговорю вернуться этих трусоватых чинуков и чихалов.

Он побежал через косу с такой скоростью, какую могли развить его старые ноги, и скоро возвратился с более чем двадцатью мужчинами, которых он пристыдил и уговорил побороться за кита.

Тем временем военное каноэ приблизилось, направляясь не к тому месту, где были мы, а войдя в пролив и потом в бухту. Очевидно их намерение состояло в том, чтобы высадиться там же, где и мы, потому что там было глубже.

Каноэ было все еще вне досягаемости наших ружей, когда мужчины вокруг нас начали стрелять, танцевать, бегать туда-сюда по песку и кричать, чтобы воодушевить самих себя. Мы трое и Кент не открывали огня, пока не были уверены в его эффективности, и не стояли рядом, а разошлись на несколько ярдов друг от друга.

Большое каноэ все приближалось, его черно-красный силуэт резко выделялся на фоне голубой воды. Я сосчитал темнокожую, плоскоголовую, косматую команду – сорок два гребца на каждой стороне, лоцман, который стоял, наклонившись, на носу, и рулевой – высокий и сильный, управлявший необычно длинным и тяжелым рулевым веслом. Скорость легкого каноэ под ударами восьмидесяти четырех весел была замечательной.

Когда каноэ приблизилось настолько, что мы смогли различить грубые, широкие лица, Ворон резко крикнул:

– Давайте! Цельтесь в человека на носу! – и три наших выстрела прозвучали как один.

Я не могу сказать, что именно моя пуля поразила лоцмана, но он подскочил, повернулся в воздухе и упал в море.

Сразу же полдюжины гребцов схватили ружья и дали по нам залп. Один из чинуков упал замертво, другой, прижав руку к голове, начал бегать кругами, испуская крики боли. Еще несколько чинуков побежали прочь. Тогда Ворон сделал замечательную вещь. Бросившись к ним, он запел военную песню племени черноногих сражения, и знаками призвал их быть храбрыми и защитить свою землю, и, хотя его слова были незнакомы чинукам, каким-то образом они его все же поняли и пошли с ним туда, где были все остальные.

С началом перестрелки каноэ замедлило ход, но теперь на носу стоял другой лоцман и, сделав в нас несколько безрезультатных выстрелов, команда снова взялась за весла.

– Скажите старику, пусть прикажет, чтобы стреляли только в тех двух, кто управляет каноэ, – сказал мне Ворон мне, и я повторил его слова.

– Я им уже сказал, – ответил Кент.

Едва он это произнес, как новый лоцман взмахнул руками и упал на спину среди гребцов. На мгновение гребцы замерли, но потом дали по нам залп из еще большего числа ружей, и снова несколько из наших упало на песок, а другие вознамерились отойти, но Ворон снова их вернул. Заряжая и стреляя, он криком поддерживал нас и пел военную песню черноногих; он был повсюду в каждое мгновение.

Команда снова взялась за весла, но на сей раз большое каноэ начало поворачивать не внутрь бухты, а в другую сторону. Оно заворачивало к морю. Так как оно уже прошло мимо нас в залив, а пролив был только один, оно должно было снова пройти мимо нас.

Оно вышло, против ветра и волн, почти так стремительно, как и вошло. Воодушевленные поражением их самого жестокого врага, мужчины из залива бежали до самого берега и даже забегали в воду, чтобы выпустить по врагу последние выстрелы, но каноэ было уже далеко и скоро ушло за пределы досягаемости.

Тогда, все еще с криком и пением, мы повернулись и стали высматривать Ворона, но не видели его. Но Кент, увидев нас, указал на то, что лежало у его ног. Мы сразу все поняли, побежали и опустились на колени у тела нашего друга. На его лице застыло выражение умиротворенности и даже счастья.

– Вот что хотела сказать его жена из страны теней, – сказал Питамакан; – он здесь должен был найти свою смерть.

И он затянул грустную, душераздирающую песню черноногих, которую поют мертвым; я, хоть и белый, тоже был очень печален.

Теперь женщины, дети и старики, которые сбежали в каноэ к мелкой воде, где большое каноэ не могло пройти, вернулись. Горе было большое. Жители залива потеряли в бою трех человек, один был тяжело ранен. Но и радость тоже была – впервые за много лет они прогнали страшных макахов.

Некоторые из людей скоро вернулись к работе и стали резать китовый жир. Те, кто потерял родственников, готовились забрать тела домой для похорон. Печальная работа предстояла нам с Питамаканом. С помощью друзей мы уложили тело нашего друга на дно каноэ и вернулись в лагерь. Там Кент и его добрая старая жена дали нам одеяла и старые циновки, все мы снова погрузились в каноэ и переправились к восточному берегу залива.

Там, в развилине хлопкового дерева, мы устроили платформу из жердей и надежно привязали к ней тело. Рядом мы положили ружье, лук, колчан и мешок с вещицами, которые Ворон ценил при жизни. Питамакан все это сделал. В сумерках ночь мы возвратились в лагерь, и молча сидели перед костром. Теперь, когда Ворона не стало, мы поняли, насколько он был нам близок, как был добр и нужен; в некотором смысле он был для нас и братом и отцом. Прошло много дней, прежде чем мы смирились с его смертью.

Мы сняли лагерь вскоре после того, как последний из моллюск был завялен, и отправились в дальний путь – туда, где планировали встать лагерем на зиму и ставить капканы. В течение трех дней мы поднимались по реке Уиллапа, пока не зашли далеко в горы Олимпик, и оказались в стране, изобилующей лосями, оленями, медведями, и более мелкими пушными зверями вроде бобра, выдры, пекана, куницы, и норки. Здесь мы разбили лагерь в кедровой роще и начали ставить капканы.

Это была мрачная и тоскливая зима, мы очень скучали по дому. Передвигаться было почти невозможно – густой подлесок и папоротники выше человеческого роста, постоянная сырость от моросящих дождей и буреломы перекрывали дорогу – упавшие деревья диаметром шесть-десять футов нельзя было перелезть, их приходилось обходить.

Питамакану от постоянной сырости приходилось тяжелее, чем мне. В хижине стоял постоянный запах сырости, хотя дождь и не проникал через крышу, и скоро мы возненавидели темный лес и его гнетущее безмолвие. Мы тосковали по дому и по вечерам у костра всегда вспоминали наши далекие солнечные равнины.

Траппер и его старая жена поняли, что с нами происходит, и сделали все, что было в их силах, для нашего удобства. Мы в свою очередь выполнили нашу работу от души. Каждый день мы обходили расставленные капканы и приносили домой шкуры зверей, которые попались в них. Груды ценных шкур быстро росли. Кент часами любовался ими, ласкал темный мех и осторожно растягивал кожу.

– Вы, ребята, отличные трапперы, и на ваших головах не растут ленивые волосы, – сказал он однажды вечером.

– Я не давал вам такого обещания, но теперь говорю – вы получите свою долю добычи.

– Нам не нужны шкуры, – ответил я. Все, что мы хотим – это поскорее отправиться на равнины Миссури.

– Но, парень, глупо отказываться от шкур, – возразил он.

– Они принесут вам немало серебра.

Его мысль о том, что меня интересуют деньги, рассмешила меня. Шесть лет назад я покинул Сент-Луис с десятицентовой монетой в кармане и с тех пор не испытывал в деньгах никакой нужды. Американская Меховая Компания не использовала деньги в расчетах со своими служащими или индейцами. Все считалось в бобровых шкурах. Кроме того, Питамакан и я были теперь богаты. Наш тюлень, прекрасно выделанный, хранился в стропилах в хижине и стоил каждому из на по сто лошадей. В стране индейца черноногих любой, имеющий так много лошадей, был более чем независим. За одну или две лошади в год молодые люди пасли бы лошадей; за долю добычи в мясе и шкурах хорошие охотники были бы рады воспользоваться нашими лошадьми на охоте; а за бизоньи шкуры всегда можно было бы получить на складе Компании то, что нужно.

Мартовским вечером, когда снова моросил надоевший дождь, старый траппер решил, что настало время снимать лагерь. На следующее утро мы загрузили каноэ и по вздувшейся от дождей реке еще до заката достигли залива. Оттуда Кент намеревался пойти вместе с индейцами к Виктории для весенней торговли. На следующий день мы расстались с ним после того, как он нанял индейца-чинука, чтобы тот отвез нас к заливу и переправил к Колумбии, а там достал нам маленькое каноэ, в котором мы смогли бы подняться по реке.

– Будьте поосторожнее, – сказал он, когда мы обменялись рукопожатиями со старой парой. – Двигайтесь ночью, и не рискуйте.

Когда настала очередь Питамакана попрощаться со старухой, она с жалобным криком обняла его и попросила Кента сказать, что сейчас ей хуже, чем было бы, когда ее родной сын навсегда покидал ее.

Когда мы сели в каноэ и начали грести, наши глаза были полны слез. Старая пара была очень добра к нам.

Чинук добросовестно выполнил договор с Кентом. Каноэ, которое он дал нам, было маленьким и легким, им можно было управлять вдвоем, хотя оно было слабоватым для того, чтобы выдержать штормы нижней Колумбии. К счастью, Бейкер Бэй был спокоен, когда мы достигли его следующим вечером, и свет полной луны, мерцающей через туман, позволил нам видеть берег и проложить курс. Миновав Чинук Пойнт, мы окончательно успокоились и повеселели. Впервые после смерти Ворона Питамакан запел песню волка.

Когда наступило утро прибыло, мы спрятали каноэ и спрятались сами в густом лесу на берегу и проспали там большую часть дня. Так мы и двигались, пока не достигли основания водопадов, где нам пришлось оставить не только каноэ, но и почти все, без чего можно было обойтись.

Питамакан принес в дар Солнцу даже свой лук со стрелами, прося его о том, чтобы оно дало нам возможность дойти до наших солнечных равнин. Мы знали, насколько длинный путь нам предстоит.

Так как все индийские лагеря находились на северном берегу реки, мы выбрали южную сторону, и ночь за ночью шли, экономно питаясь сушеной лосятиной, взятьй еще из зимнего лагеря. Иногда, когда мы были уверены, что никто не сможет услышать выстрел из ружья, мы могли подстрелить курицу или кролика, чтобы разнообразить наше меню.

Днем мы располагались в зарослях ивы или шалфея или просто в береговых дюнах, мы видели на реке многочисленные каноэ белых или индейцев, плывущих в обоих направлениях, но нас никто не видел.

Когда мы наконец оказались в том месте на Змеиной реке, где нас захватили якимы, наши запасы еды почти закончились, потому что несколько дней мы не могли охотиться из-за ого, что вдоль реки на всех быстринах были индейцы, которые ловили лососей. С большими трудами мы собрали достаточное количество плавника, чтобы сделать плот, на котором оружие и боеприпасы оставались бы сухими. Тогда, держась за плот одной рукой, мы рядом с ним, и течение несло нас вниз. Ночь была очень темной, а река, вздувшаяся от тающего снега, была холодной как лед. Все, что мы могли сделать – это грести свободной рукой и надеяться на то, что наш хлипкий плот не разлетится, наткнувшись на камень. Когда, наконец, плот вынесло на отмель, которая, как оказалось, находилась у восточного берега, мы были столь истощены и оцепенели от холода, что еще десять или пятнадцать минут в воде убили бы нас.

Взяв ружья, драгоценного тюленя и маленький сверток с одеялами, мы поднялись на берег и прошли всего в нескольких ярдах от двух хижин, где несколько индейцев ели жареных лососей. Дразнящий аромат жареной рыбы усиливал наши муки и позже мы признавались друг другу, что в то время нас не очень волновало то, что нас могут обнаружить – в столь ужасном состоянии мы пребывали.

Но следующим утром удача улыбнулась нам. Когда рассвело, мы оказались у потока вулканической лавы, где уже проходили несколько месяцев назад. На островке в излучине реки сидела стая лебедей, и когда я выстелил, моя пуля пронзила сразу двух крупных птиц.

Хотя это было рискованно, мы решили приготовить их немедленно. Питамакан поднялся на край долины и был на страже, пока я жарил птиц на костре из плавника. Нас, однако, ничего не потревожило. Когда мясо было готово, я дал ему знак, он спустился и мы отлично позавтракали. После этого мы заползли в ивовые заросли и проспали там до заката.

Мы больше не хотели рисковать быть обнаруженными, передвигаясь или готовя пищу при дневном свете. При первых серых предрассветных сумерках мы искали себе лучшее из возможных укрытий.

Выше водопадов реки Раненого Сердца мы вошли в лагерь Раненых Сердец, но их собаки даже не зарычали. Мы осторожно вернулись той же дорогой; и так как наступал день, мы должны были скрыться в соседнем лесу. Скоро оказалось, что это место находится рядом с тропой, по которой обитатели лагеря ходят за водой. Целый день люди ходили мимо нас туда и сюда, и иногда они смотрели прямо на то место, где мы лежали. Всякий раз, когда это случалось, мы задерживали дыхание и хватали ружья. Напряжение, в котором мы пребывали до самого заката, было очень сильным.

Мы часто обсуждали, что должны будем сделать, когда попадем в страну Речных Людей или Плоскоголовых. Наконец мы решили, что мир между этими племенами и черноногими настолько хрупок, что в любой момент вместо их друзей мы можем оказаться врагами. Поэтому надо пройти через из земли, но с людьми не встречаться.

Не надо думать, что мы шли каждую ночь от заката до рассвета. Случалось, что тьма была такой сильной, что даже сова не нашла бы дороги в лесу, а иногда сильный дождь вынуждал нас сидеть у костра в самом сухом месте, которое мы могли найти. Но с тех про, как мы добыли лебедей, у нас не было нужды в хорошем мясе, а каждая ночь приближала нас к дому.

Миновав озеро Плоскоголовых, мы решили пересечь Скалистые горы через проход Ух-ах-кис ис-и-си-сак-та (имеется в виду Молочная река). Там мы не нашли следов копыт или мокасин – это давало нам надежду не встретить по пути военный отряд. Это было большой удачей, поскольку ночью на утесах рассмотреть след мы бы не смогли. Наконец теплым днем мы добрались до вершины перевала, и далеко не востоке увидели Великие равнины, уходящие к краю света.

– Вот она! Наша прекрасная земля! – воскликнул Питамакан. – Если бы только Ворон мог быть с нами в этот день!

Спуск с перевала к равнинам был долог. С гор мы спустились только на следующий день, но увидев бизонов и антилоп и вдохнув аромат трав, мы были вне себя от радости. Нигде во всем мире, мы чувствовали, не было такой такая богатой и красивой земли, как наша.

В миле или двух от предгорий мы наткнулись на недавно оставленный лагерь и по некоторым признакам определили, что там некоторое время стояли черноногие, которые заготавливали новые жерди для вигвамов. Их след вел прямо вниз в долину, и мы пошли по нему с такими легкими сердцами, что нам казалось, что мы были на седьмом небе.

Следующим утром, через два часа пути, мы поднялись на край долины и осмотрели окрестности. На равнине бизоны вели себя беспокойно. В миле или двух в тихом воздухе сотни спиралей дыма поднимались к небу. Одного взгляда было достаточно. Мы пошли дальше и полчаса спустя вошли с запада в большой лагерь.

– Какие красивые и чистые новые вигвамы! – сказал я.

– Ай! И как отличаются наши люди – высокие, стройные, хорошо одетые, от тех приземистых, полуголых, и грязных рыбоедов Большой реки и океана! – воскликнул Питамакан.

Больше ничего сказать мы не могли. Некоторые дети уже признали нас, и побежали вперед, неся новость о нашем возвращении. Люди прибежали, торопясь приветствовать нас.

Они не стали спрашивать, где Ворон, потому что во время последнего привала нам хватило времени на то, чтобы растереть на лицах немного угля, поэтому плач смешался с криками радости.

Несколько минут спустя мы были в вигваме Питамакана, сидя на мягких подстилках. Его мать и остальные женщины говорили одновременно, настолько взволнованные, что их слова не имели смысла. Белый Волк, его отец, мужественно пробовал скрыть свое волнение, но его голос, когда он говорил, подозрительно дрожал, и его руки тряслись так, чтобы только после многих попыток он смог разжечь трубку.

Я сразу спросил о моем дяде Уэсли и Цисцаки, и был рад узнать, что у них все хорошо. В течение долгого времени мне казалось, что я никогда больше их не увижу.

Первый вопрос Питамакана был о Каменной Стреле, и вполне можно понять, что я тоже нетерпеливо ждал ответа. Нам сказали, что он жив, но болеет еще сильнее, чем прежде.

– Тогда пойди к нему сразу с этой шкурой собаки-рыбы,

– сказал Питамакан матери, – и скажи ему, что это – магическая шкура, которая его вылечит.

– О, нет, мой сын, ты сам должен это сделать, – ответила она.

– Никто кроме тебя не должен касаться ее, пока она не находится в его руках, или ее сила будет утрачена. Отнеси ее сам Каменной Стреле.

Мы нашли старика сидящим на лежанке, выглядел он очень плохо и сильно исхудал. Он протянул нетерпеливые руки за шкурой, и его глаза загорелись от волнения.

– Она у меня! Наконец она у меня! – воскликнул он. – Идите! Идите и оставьте меня, я хочу помолиться наедине с ней. Вы отважные ребята. Сегодня же вы получите свои двести лошадей.

Мы получили их, также, самостоятельно выбрав из большого табуна, как и было оговорено, и вера больного в силу шкуры была так велика, что он стоял рядом с нами и помогал нам отбирать лучших животных.

Тем же вечером, чтобы не было споров относительно нашей собственности, мы отправились в форт Бентон, чтобы там в большом загоне клеймить лошадей. Белый Волк и несколько наших молодых друзей сопровождали нас.

Мы достигли форта на следующий день, и прием, который оказали мне дядя и Цисцаки, оставил самые лучшие воспоминания в моей жизни. Я не услышал ни одного упрека. С другой стороны, их радость и гордость за меня были безграничны. В глазах моего дяди были слезы, когда он положил руку мне на голову и сказал, голосом, дрожащим от волнения:

– Хвала Господу! Ты достойный сын своих родителей. Храбрость и верность – самое важное в этом мире, и у тебя это есть.

КОНЕЦ

Content

Джеймс Уиллард Шульц
Поиски шкуры собаки-рыбы

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII