Филимон Иванович Сергеев

Идущий от солнца

© Сергеев Ф.И., 2013

© Издательский дом «Сказочная дорога», оформление, 2013

Об авторе

Филимон Иванович Сергеев по профессии артист кино и эстрады. Играл в кинофильмах: «Королевская регата», «Тропой бескорыстной любви», «Рысь выходит на тропу», «Рысь возвращается», «Злой дух Ямбуя», «Непоседы», «Живые и мертвые», «Шальная пуля», «Женитьба Бальзаминова», «Поименное голосование», «Теплая Арктика», «Король манежа», «Петр Великий», «Кто, если не мы», «Похищение чародея», «Россия молодая», «Утро обреченного прииска», «Избирательность по соседнему каналу», «Две судьбы».

Кинофильмы «Тропой бескорыстной любви» и «Рысь выходит на тропу» отмечены премиями ЮНЕСКО и Общества охраны природы. Кинофильм «Злой дух Ямбуя» удостоен премии им. Джека Лондона за лучший художественный фильм на Международном фестивале фильмов об Арктике во Франции.

Филимон Сергеев – автор слов песни «Река» к кинофильму Валерия Ускова и Владимира Краснопольского «Отец и сын», автор книг «Федина беда», «Орангутанг и Ваучер», «Преступная цивилизация», член Союза писателей России.

Филимон Сергеев работает в качестве автора-исполнителя. Он неоднократно выступал в телевизионной программе «Добрый вечер, Москва!». Лауреат премии имени Николая Рубцова «Звезда полей» в 2004 году. Автор песни «Брусника» к кинофильму «Две судьбы». Лауреат премии Второго кинофестиваля «Золотой клык» в 2002 году за кинофильм «Рысь выходит на тропу».

Актер, бард, поэт, отлично играет на гитаре. Филимон часто выступает на сцене, дает авторские концерты в музее Маяковского, в Доме культуры Московского авиационного института, в Театральном музее им. А. А. Бахрушина.

Большой популярностью пользуются его песни о Родине.

В. Ильенков

Потомки гипербореев в поисках истины

Роман Филимона Сергеева «Идущий от солнца», с одной стороны, написан в самых лучших традициях русской литературы, а с другой – есть в нем присутствие нашего времени, которое одновременно является как временем всплеска жизнестроительства, культуры и искусства, так и их упадка.

Что делает роман чисто русским явлением? Безусловно, космизм как мироощущение. Герой русского романа всегда, стоя на земле, упирается головой в небо. И более того, не просто смотрит на звезды, а хочет проломить брешь между миром земным и небесным. Одним словом, русский герой – это романтик, ищущий Любовь, Мечту, Удачу.

На эту тему в русской литературе создано множество произведений: «Аэлита» А. Н. Толстого, «Мастер и Маргарита» М.А. Булгакова, «Час Быка», «Лезвие бритвы» И.А. Ефремова, «Альтист Данилов» Вл. Орлова, «Василий Теркин» А.Т. Твардовского…

Принято считать, что художественные традиции русского романтизма складывались под влиянием немецкого романтизма. Философия же немецкого романтизма зиждилась на эстетике Гердера. Но великие русские авторы XIX века, которых принято относить в большей степени к стану романтиков, чем реалистов – Жуковский, Пушкин, Лермонтов, Одоевский, Грибоедов, Гоголь, А. Н. Островский – равно как и продолжатели их традиций, были поклонниками древнерусской литературы и народного творчества славян в гораздо большей мере, чем немецкого фольклора. Подтверждение этому можно найти как в их великих созданиях, так и в письмах, статьях, дневниковых записях, высказываниях.

Их герои амбивалентны одному очень популярному герою русской литературы, которого мы вправе назвать ее главным героем, – это Иван-дурак.

Чацкий, Онегин, Печорин, Хлестаков и Чичиков – это все варианты одного бессмертного корневого и вечного образа русской литературы.

Советская литература подхватила алое знамя из рук великих мастеров. Появились герои Маяковского, Твардовского, Шукшина, Белова, Астафьева, Вампилова, Рощина, Довлатова той же породы – родные дети Ивана-дурака: Присыпкин, Василий Теркин, «чудики» Шукшина, беловские и астафьевские крестьяне, «старший сын» Вампилова, рощинские Себейкин и Полуорлов, незабвенный образ романтика-филолога – героя «Заповедника» Довлатова, пьющего «горькую» и тоскующего русской тоской не где-нибудь, а в самом пушкинском Михайловском.

Главного героя романа Филимона Сергеева так и зовут сакральным русским именем – Иван Кузнецов.

Сюжет связан с Русским Севером – заповедником русской души. Еще русские славянофилы первой волны – Хомяков и его окружение – считали, что русская жизнь в своих исконных первозданных общинных формах лучше всего сохранилась на Севере России. Действие романа происходит в маленьком таежном поселке, на полустанке, куда возвращается главная героиня романа Вера Лешукова. Возвращается из столицы, не зная зачем, не зная насколько, на что-то лучшее от возвращения надеясь и в этом сомневаясь.

Начало вполне экзистенциальное: сразу раскручиваются темы пути, дороги как реки жизни, поисков истоков и корней, первопричин бытия. Само собой разумеется, что истинная литература – это литература экзистенциальная. Что наша жизнь? Конечно же, игра. Но больше – река и дорога.

Спрыгнув с поезда, ибо героиня легка, изящна и ловка, правда, в случае необходимости, бодлива, как молодая козочка, Вера погружается сначала в материнские объятия северной природы, а потом и родной матери.

Описания автором русской северной природы отмечены присутствием божьего дара. Рефреном идет тема истинной цивилизации: не за счет угробления себе подобных, а за счет развития духовного потенциала русского человека.

Вера Лешукова укоренена в русской почве. Она выращена простыми родителями, всю жизнь добывавшими хлеб насущный в условиях дикой северной природы тяжелым трудом.

В семье сохранялась память о предках. Автор подчеркивает, что Вера спала в родительском доме на кровати, сделанной ее предком – соловецким монахом.

Освоение Севера явилось залогом расширения в ширь и в глубь обширных владений Российской империи. Подлинным «окном в Европу» стал не Санкт-Петербург, а Архангельск. Туда стекалось самое жизнестойкое, предприимчивое, удалое население из Великого Новгорода. Новгородские ушкуйники готовы были омочить носки своих дорогих сапог в водах неведомых северных морей.

Именно они освоили северный край, сделали его цивилизованным в лучшем смысле этого слова: построили деревянные и каменные, украшенные богатым узорочьем храмы, развели знаменитых холмогорских коров, вывели лошадь мезенской породы, ныне выродившейся, переписали тысячи книг, снабдив их сказочной красоты миниатюрами, расписывали утварь и мебель, шили и ткали, вырезали из кости шедевры прикладного искусства, выращивали в условиях суровой зимы и холодного климата овощи и зерновые, складывали песни и сказания, строили корабли и подарили миру Ломоносова.

Чаадаев, объявленный не совсем понимающими значение этого слова людьми «западником», в своей великой книге «Философические письма» утверждал, что никакой другой народ не выжил бы в таком суровом климате, а русские не просто выжили, но и создали чудные творения искусства, науки и техники.

Главный герой книги Иван Кузнецов – потомственный северянин. Он святой и грешник одновременно. Сидел в тюрьме, бежал, дожив до середины земного срока, встретил и полюбил девушку – Веру Лешукову, которая, в традициях Достоевского, является представительницей древнейшей профессии.

Образ Веры получился не менее обаятельным, чем образ Сонечки Мармеладовой. Но, конечно, это уже сосем другой характер – она боевая, бесстрашная, предприимчивая, вульгарная и одновременно нежная и глубокая в своем женском естестве.

Вера влюбляется в Ивана если не с первого, то со второго взгляда. Она готова идти за героем хоть на край земли и даже лететь в космос, чем роман и заканчивается.

Автор романа – киноактер. Поэтому строение книги очень «монтажно». «Мир монтажен», – утверждал великий кинорежиссер Всеволод Пудовкин. Сюжет развивается со стремительностью киноленты. «Явление героя» романа «Идущий от солнца» забыть невозможно.

Говорят, что это прерогатива американского кино: показать появление героя так, чтобы это стало шоком для зрителя. Вопрос спорный. Вряд ли можно забыть появление на экране Егора Прокудина, Афони, Григория Мелехова, Деточкина и других.

Иван Кузнецов в первый раз встречается с Верой на кладбище, куда прямо с поезда, не заходя домой, идет героиня, чтобы поклониться могиле любившего ее парня.

Происходит любовная сцена, достойная пера Мильтона и Данте. На прахе Иван и Вера встречают рассвет и зарю новой жизни.

Иван мечтает создать с Верой крепкую семью, завести детей, построить дом. Парадокс в том, что герои могут осуществить эту достойную мечту только на другой планете, куда они и отправляются, оставив родное суземье, взорвав священный родник, где являлись герою души всех великих людей мира, покинув родных и друзей, остающихся на Земле.

Создание счастья на Земле, насаждение на ней прекрасного сада – это тема советской литературы. Начал ее Чехов своим «Вишневым садом», молодые герои которого, Аня и Петя Трофимов, мечтают жить по-другому, не так, как это делали отцы и деды.

Увы! Советская литература закончилась вместе с советской эпохой. И мы снова остались наедине с вопросами, которые решает каждый для себя сам: «Кто виноват?» и «Что делать?». Для подзабывших курс русской литературы XIX века напомню, что вопросы эти являются названиями романов Герцена и Чернышевского.

Трагическое ощущение от крушения могучего государства не оставляет читателя романа. Тема идет рефреном.

Вернемся к сюжету романа Филимона Сергеева. На другую планету за Иваном и Верой увязывается американский ученый, очарованный как Верой, так и Иваном. Писатель создает очень колоритный образ человека делового, целеустремленного, прагматичного, коварного, но в то же время талантливого в своей профессии, постепенно проникающегося обаянием России и ее культуры.

Американец любит цитировать культовое стихотворение Пушкина, посвященное няне, безбожно его перевирая и превращая в тарабарщину: «Выпьем с горя… бардачок наш без вина».

Образ ученого-американца Майкла переливчат, как и все переливчатое слово Филимона Сергеева – мастера не искусственной, а живой речи, писателя, у которого каждый из героев говорит своим, а не уныло-одинаковым языком.

Создается эффект образа, развивающегося сразу в нескольких перспективах: молод и стар одновременно, жесток и добр, хитер и открыт, чужой и свой.

Майкл, как и другие герои Филимона Сергеева, «несет» свою судьбу, то есть крест, уготованный Богом. С ним его трагическое прошлое: смерть жены и ребенка. Но Вера и Иван своей любовью друг к другу осветили и ему путь. Майкл начинает под их влиянием понимать, что мир все же не рационален, а иррационален.

Филимон Сергеев пишет про наш извечный русский «бардачок», с удивлением открытый Майклом, немыслимый без вина, с такой любовью, что и не знаешь, как эту любовь-боль назвать.

Иван Кузнецов – поэт. Он пишет стихи. И все время звенит в них пронзительная гоголевская нота:

Он дал мне золота мешок

И сжечь мои стихи просил.

Я сжег… и сердце умертвил.

Как он смеялся надо мной:

«Ты – идиот, теперь ты мой!

Я душу высосу до дна.

Она безумцу не нужна.

Ты жалкий нищий, ты больной,

Смерть всюду ходит за тобой!»

Так выпил он меня до дна.

Нет спора, есть моя вина.

С тех пор ни друга, ни мечты.

И воском пахнут все цветы.

Любовь игрушкой стала мне,

Животной страстью в полутьме.

Я продал душу в благовест.

Теперь несу свой тяжкий крест.

Такая у меня судьба.

Одна забава – ворожба.

Гоголь считал, что русский человек – это человек духа. Гоголь был патриотом и много думал о молодом поколении России. Он даже мечтал создать учебники по истории и географии Отечества, прочитав которые дети повернулись бы к лику Отчизны, как к лику солнца и никогда бы уже не поворачивались в сторону тьмы. Будучи преподавателем истории, Гоголь утверждал: «Историю никто еще так не писал, чтобы живо можно было видеть или народ, или какую-нибудь личность… Все сочиняли или только сцепляли происшествия; у них не сыщется никакой связи человека с той землей, на которой он поставлен».

В романе Филимона Сергеева такая связь есть.

Историзм всегда является обязательным условием художественного качества произведения. Здесь он налицо. Герои романа живут в нашу эпоху, которая обрисована со всеми ее подробностями. Но, как уже говорилось, живя в исторический отрезок времени, они живут в вечности, в космосе. Поэтому, наверное, роман и называется «Идущий от солнца».

Принято идти не от солнца, но к солнцу. Автор использует обратную перспективу, как в древнерусской живописи, в частности в «Троице» Андрея Рублева. Ангелы на иконе повернуты лицом к зрителю.

В заключение несколько слов о деловых людях-прагматиках. Автор их недолюбливает. Но понимает, что без них жить нельзя. Чичиков – образ на все времена.

В конце романа появляется положительный образ предпринимателя, человека, «чувствующего связь с той землей, на которой он поставлен», – это Александр Тимофеевич Молчанов.

Иван Кузнецов оставляет ему в наследство свое сказочнореальное суземье, полное ягод, грибов, светоносных призраков, легенд и сказаний. Образ, правда, получился слишком положительным. Фамилия героя-предпринимателя, появляющаяся на последних страницах романа, знаковая. Что есть молчание, тишина? Предвестие Воскресения.

Абсолютный покой наступает перед Пасхой, в Светлую Ночь Воскресения Господня.

Проза Филимона Сергеева сродни литературе, которую современная литературная критика (И. А. Есаулов) относит к пасхальной. Прежде всего, это проза великого Гоголя, мечтавшего подарить нам Литературное Евангелие.

Подводя итог сказанному, констатируем, что, читая роман «Идущий от солнца», получаешь истинное наслаждение от книги, потому что роман этот – подлинное произведение искусства, то есть существо живое, даже животрепещущее, напитанное «русским духом», наделенное широкой русской душой. А без души нет ни человека, ни книги. Автор романа много видел, много любил, много знает и одержим желанием поделиться этим с читателем.

Филимон Сергеев – гражданин Руси в том понимании, которым нас одарил Гоголь: «Немеет мысль перед твоим размахом…»

Как истинный романтик, писатель мечтает примирить Небо и Землю. В общем, ему это удается. Возникает вопрос: почему же герои покидают Землю?

Вопрос рождается сам собой. Мы все ее покидаем, отправляясь туда, «где Космос, Бог и что-то еще». Слова, взятые в кавычки, – это не мои слова. Они принадлежат, уже навечно, великому русскому актеру Геннадию Леонидовичу Бортникову, народному артисту России. Он их произнес на своем творческом вечере в музее Н. В. Гоголя в Москве в тот счастливый для него период, когда готовил к выпуску пьесу Мюссе «Прихоти любви, или Капризы Марианны». Бортников, как великий художник, хотел ответить своим последним спектаклем на вопрос: в чем суть любви? И еще, он мечтал сказать на эту тему свое слово.

Елена Митарчук, член Союза писателей России

Идущий от солнца

Роман посвящается Галине Алексеевне Кривецкой и ее отцу Алексею Николаевичу Кривецкому, участнику Великой Отечественной войны, дошедшему до Берлина.

Часть первая

Глава 1

Милая моя провинция

– Милая моя провинция! Синева лазоревая… Век не забуду!

Вера спрыгнула с поезда и словно в душистое сено провалилась. Весело стало на душе, солнечно. И показалось ей, что каждая кочка, каждая придорожная березка, смотря на нее, улыбаются. «Интересное дело, – подумала она, – на улице холодный ветер, а мне жарко! Уйти бы сразу в лес, сесть на пенек и любоваться тайгой, любоваться как в юности, три года назад». Радостно Вере. Снова она тут: в родном селе у родителей. Только соскочила с поезда, сразу все до того близким, до того родным стало, аж сердце защемило. «И зачем мне этот безумный город с его мнимым богатством: изысканными до мерзости ресторанами, обманным рынком, людьми-оборотнями и огромной толпой сутенеров, глазеющих на меня как удавы на беззащитного кролика».

Радостно на душе и в тоже время грустно и как-то независимо, но безысходно. Ведь она родилась тут, можно сказать, в курной избе, на сосновых полатях, где только летом тепло, а зимой лишь от березовых дров да листвянки.

– Ты чего, Верка, соскучилась?

К девушке подошла дежурная по вокзалу. Высокая рыжеволосая женщина с румяным круглым лицом. Глаза ее, словно две прозрачные льдинки, ярко горели на солнце, а речь текла плавно, неторопливо.

– Домой тянет, – с грустью ответила Вера и расплакалась. – Вроде и ничего особенного в нашем поселке, убогость, бедность. а вот видишь – плачу.

– Ты не плачь, Вера. Молодец, что приехала. Тебя нонче добрым словом часто вспоминают. – Дежурная по вокзалу нахмурилась, и вдруг тоже прослезилась. – Какой леший тя к Москве-то привязал?! Будто здесь худо… – никак не унималась она. – Будто здесь не Россия.

– Россия здесь, здесь – вытирала слезы Вера не в силах сдержать их. – В любви здесь не везет.

– Чего? Чего? – не поняла дежурная.

– В любви здесь не везет. И не только мне. – Вера еще больше залилась слезами.

– Ошибаешься Верочка, – успокаивая девушку, возразила дежурная. – В любви у нас многим везет. – И шуму, и суеты от нее не как у вас там. – Да и детишки хорошо плодятся.

К беседующим подошла женщина с темными, словно угли, глазами, обветренным широкоскулым лицом.

– Чего расплакались, кукушки?! – строго спросила она, не глядя в глаза подругам. – Замуж никто не берет?

– Да, Люсенька, не берет! Приходи на уху сегодня. Мамочка должна хороший обед приготовить.

– Спасибо, Верка! Если не загуляю, приду… Поговорить надо.

Вера прошла вдоль железнодорожного полотна и вдруг увидела мать. Внешний вид ее превзошел все ожидания: широкая куртка непонятного цвета, просторные мужские брюки, яловые, до голенища грязные, сапоги.

– Думала, опоздаю, – сразу заоправдывалась мать. – Лесовоз подбросил. – Она молча подошла к дочери и крепко обняла ее. Вере как-то стало неловко. То ли грязи испугалась, то ли строгих материнских глаз.

– Да ты не пугайся. Я ведь с работы. Сей год сучкорубы в цену пошли.

– Как это в цену? – Вера неожиданно вздрогнула, лицо ее сильно переменилось. Именно значение этого слова заставило ее поехать в Москву и заняться тем, что и в голову бы раньше не могло прийти и о чем ее родители и догадаться бы не смогли, сколько бы ни стояли и ни крестились перед божницей, висевшей в углу.

В школе Вера училась плохо. Впрочем, то общественное заведение, которое называлось сельской девятилетней школой, скорее походило на подготовительные курсы спецназа, где развивались не умственные, не духовные способности детей, а физические, волевые. Главным предметом была физкультура, а остальные как бы просто регистрировались в сознании детей, ни развития, ни применения в жизни не имели. Педагоги скорее озвучивали информацию от Министерства образования, и не более того. А для чего та или иная информация, зачем? Об этом никто не думал, а ученики в особенности. Литература преподносилась как занятный сон или сказка, существовавшая совсем в другом мире в иных измерениях. И даже Александр Сергеевич Пушкин подавался как мечтатель-фантазер, не имеющий никакого отношения к реальной действительности, жизни поселка.

«Но я другому отдана и буду век ему верна», – нараспев декламировала учительница монолог Татьяны Лариной из романа А. С. Пушкина «Евгений Онегин», и слова ее вызывали либо недоумение, либо смех. И неудивительно. Дети из разных семей были похожи друг на друга. Хорошо обуты и одеты как раз те, у которых матери нигде не работали и не имели мужей. Может, у них была одна мать – темная северная ночь, пусть и холодная и ненастная, но зовущая к жизни, радости. Именно перед ее чарами и не могли устоять многие женщины поселка. Мать Веры не являлась исключением. Ее дочь и лицом и фигурой и на мать была не похожа, и на отца. Как говорится, ни в мать, ни в отца, а в проезжего молодца. Хрупкая, тонкая, порывистая, Вера скорее походила на плакучую иву, зеленую и шумящую, в самом разливе весенних страстей. И Верой свою дочь мать назвала лишь только потому, что в пору беременности никому и ничему не верила, настолько была скручена тяжелыми обстоятельствами жизни, бедностью.

Муж ее, Михаил Афанасьевич Лешуков, по кличке Быча, познакомился с ней тоже темной северной ночью – шел пьяный во двор и напоролся в сенях на что-то мягкое, теплое, словно в корыто с парным молоком оступился, и уж тут дал волю своим «кузнечным рычагам». Марья Трофимовна только ахнуть успела, а потом словно в поднебесье очутилась, настолько нежным и чутким оказался Быча. Только пятнадцать лет спустя поняла она, что это был его единственный талант – соблазнять и одурачивать женщин, падких на развлечения и плотские забавы.

Мать Веры оглядела дочь и тоже расплакалась.

– Что ты плачешь, мамочка?

– Эх, Верка, упустила тебя… Весь род наш на лесоповалах робил! Оне ешо при царе на нижних складах хлыстами ухали. И Павловы, и Онуфриевы, и Лешуковы… А ты? В кого ты блудная такая?!

Вера привыкла к тому, что говорили о ней много и в поселке, и в соседних деревнях, и даже в столице.

– Что нового, мамочка? – с игривой улыбкой перепрыгнула она на другую тему, уже давно заменив в своем сознании слово «блудная» на другое, более современное слово, «востребованная».

– Дай бог, все по-старому… все терпимо. – вытирая слезы, тихо ответила Марья Лиственница, хотя сердце сжималось и хотелось реветь на весь поселок от одного вида дочери.

– Квартиру новую получили? – не отступала Вера, словно не замечая волнения и слез матери.

– Не хотим.

Такого ответа Вера не ожидала.

– Почему? – удивилась она.

– Эх, девка, ты уж там как хошь мыкайся в каменных клетушках, а мы в новой избе хотим жить. смолой древесной дышать, сосной, вереском.

– А как же газ?

– И газ нам теперича не нужен.

– А ванная?! Раньше папка только и мечтал, как бы в теплой воде побулькаться!

– И ванная нам не нужна. Вот избу рубленую поставим, потом за баню возьмемся. Хотим жить, как наши родичи – предки новгородские. Любить каждый клочок земли, отпор давать злодеям, которые губят ее.

– И каким же образом будет отпор?

– Самым простым… Никакой связи с городом, никакой зависимости от чиновников, проходимцев, мозгодавов…

Вера от души расхохоталась.

– Мамочка, не смеши! Помнишь, один мудрец говорил: «Жить в обществе и быть от него свободным – абсурд».

– То-то ты и прилипла к обществу, которое из тебя всю душу выскоблило. Забудь про таких мудрецов-дьяволов. Ну да хватит об этом! Лес для дома мы уже заготовили. Будешь завтра корзать его, окоривать.

– Из кругляка строить будете?! – Вера остановилась, с удивлением посмотрела на мать. – Что же вы не писали об этом? Я для вас ванную купила. Джакузи, итальянский домофон.

– Зачем?! Лучше бы селедки тихоокеанской привезла или какой-нибудь рыбы заморской, вкусной, как наша семга.

Вера опять расхохоталась.

Ей почему-то казалось, что покупки столичные приведут родичей в восторг.

А теперь надо было исправлять ошибку.

– Мамочка, – с улыбкой сказала она, – а я еще везу знаешь чего?!

– Чего еще?..

– Еще я везу вам новые аудиокассеты, которых вы днем с огнем не сыщете.

– Макаревича опять. Или эту самую, как ее. Известную певицу не то на «П» не то на «Б». Из головы вылетело.

Вера снова рассмеялась, посмотрела на часы.

– Пойдем, мамочка, скоро новости по первому каналу. – Она ускорила шаги, звонко постукивая каблучками по шпалам, с любопытством разглядывая родные деревянные покосившиеся избы. Мать едва поспевала за дочерью, глубоко дышала, кое-как справляясь с подарками дочери – тяжелыми олимпийскими сумками.

– Как у Люськи Клюквы дела?

– Да ничего вроде. Остепенилась мало-мало. Первый-то, Юрка, под поезд бросился, а со вторым живет. Мальчик у нее от первого-то. Хорошенький такой. Федулкой зовут.

Вера словно в болотину оступилась. Щеки разом загорелись, сумка соскочила с плеча, и высыпались на шпалы миниатюрный кейс, косметика и аудиокассеты. В памяти словно вспыхнули все тропинки, все мостовые, по которым она бродила с Юркой. С ним она закончила сельскую школу, занималась в клубном драмкружке, ходила вместе на охоту. Все было как с лучшим другом.

Про любовь они не говорили, но она чувствовала, что она нужна ему и старалась как можно чаще встречаться с ним.

Вера любила своего Юрку со школьной скамьи. Но об этом никто не знал. Только болотные кочки да тонконогие ивы у родной реки.

– Мамочка, – тихо сказала она, – домой иди.

Вера торопливо положила кейс, парфюмерию и аудиокассеты обратно в сумку. Губы ее дрожали, глаза удивленно смотрели в сторону кладбища.

Мать забеспокоилась:

– Может, тебя укачало в поезде? Бледная ты… Или голодная?

– Нет, мамочка, иди домой, иди. Я скоро вернусь. – Она свернула с дороги на лесную тропинку в сторону кладбища, нахмурилась. Мать растерянно смотрела ей вслед.

– Как же я тебя оставлю, дочка?.. Уже темнеет. Сей год наемники к нам понаехали! Озоруют, черти!

– Прошу тебя, мамочка, иди домой. – Вера остановилась, строго посмотрела на мать.

– Не пойду: тебе плохо.

Мать Веры, Марья Трофимовна Лешукова, была упрямой и хваткой женщиной. Как лесина вековая скрипела, а на своем стоит, от своего не отступится. Отсюда и прозвище ее – Марья Лиственница.

Известно, что лиственница крепче многих других деревьев, и Марья не хлипкая была, высокая, статная, гибкая, и порода ее от недр поморских шла, от пайщиков зверобойных, онежских заготовителей.

Не уступала она таежным мужикам ни в силе, ни в сноровке: и с хлыстом оледеневшим справится, и кругляк ловко зачикирует и песню народную так подхватит, аж сердце замирает. И на этот раз похмурилась Марья Лиственница, поскрипела-поскрипела и не отстала от дочери.

– Ну ладно, – со вздохом сказала Вера. – Я ведь не салага. Садись на пень, а я курну. – Она опустилась на кочку и, достав из тесных брюк пачку сигарет, по-мужски задымила. Марья молча присела рядом на сухой валежник и пристально оглядела свое чадо. Лицо Веры сильно изменилось. Под голубыми глазами появились заметные синяки. Румяная кожа на щеках стала сероватой, не в меру пухлые губы, видимо от силикона, казались кукольными, тряпочными. Но длинная тугая коса пшеничного цвета по-прежнему веселила и радовала.

– Упустила я тебя, – опять со вздохом сказала Марья. – Тебе всего двадцать, а куришь как старуха. – Она с какой-то обалдевшей грустью все вглядывалась и вглядывалась в лицо дочери, и слезы текли и текли из воспаленных глаз. – Упустила… Упустила… – сквозь слезы почти стонала она. – Хоть в дом теперь не пускай.

– Давно Юры нет? – растерянно спросила Вера, стараясь не слушать и не смотреть на мать.

– Поболе трех недель, – со вздохом ответила Марья. – Как из армии пришел, так сразу и под колеса.

– А брат его жив?

– А чо ему… Трезвый тише воды, а нальет шары – как леший на девок скачет..

– Не женился?

– Кому така оглобля надобна. Сей год два раза с моста падал, да в колодез Бурачихинский – три. Манефа хотела поминки справлять, а он ожил, гадюка!

Вера опустила голову, поскребла каблучком сырую землю.

– Ступай домой, мать. Ужин готовь. Гости должны прийти, а я на кладбище схожу к Юре.

– Ты что надумала? Ночью на кладбище. Упаси Господь.

– А что там?

– Беда! Не то люди, не то звери в могилах роются, ищут чего-то. Не ходи, девка.

– Вы что, без милиции живете?

– С милицией… Токо участковый то один, а поселков много. Особо могилы купеческих корней шевелят, богатеньких, – Марья Лиственница погладила шероховатой ладонью по весеннему мху, сорвала несколько прошлогодних клюквин. – Всю жизнь прожила здесь, а такой страсти не слыхивала. Могилка Юры рядом с часовней. Вокруг ее ограда высоченная, брательники ставили. Штакетник Оглобля дал.

Вера потушила сигарету, молча поднялась с кочки.

– Оставь меня, мама! Кошки на душе скребут, одной побыть охота. Оставь.

Мать тяжело вздохнула, неторопливо поднялась с валежины и, взяв с собой сумки, нехотя пошла в поселок.

– Ты кейс спрячь подальше от людских глаз! – крикнула вдогонку Вера и огляделась по сторонам.

Кружились ласточки и пеночки над ее головой. Солнце уже догорало, и весенний воздух густо наполнялся запахом хвои, болотной сыростью. Вера любила мать больше, чем отца, и долго смотрела ей вслед. Она, как ребенок, радовалась своему приезду, но весть о смерти Юры сильно заглушала праздничное чувство. Невыносимая грусть, переходящая в какую-то монотонную глубокую боль, нежданно овладела ею. Вера молча постояла у вековой ветвистой ели и, осторожно ступая на мшистый сушняк, медленно пошла к погосту. Болотную клюкву словно кто-то рассыпал между кочками. Потемневшие прошлогодние ягоды большими красными каплями пестрели перед глазами и навевали еще большую грусть.

– Осенью по этой клюкве ходил он, – подумала она, – а нынче. – Она остановилась, посмотрела на небо. Тяжелые низкие тучи угрюмо нависали со стороны кладбища. В лесу еще больше стало комаров, запахло плесенью, болотом. Вере почему-то хотелось читать стихи. Она даже повторила несколько раз одно четверостишие:

Все мы, все мы в этом мире тленны,

Тихо льется с кленов листьев медь.

Будь же ты вовек благословенно,

Что пришло отцвесть и умереть…

Автора она не помнила, но стихи звенели в ушах, тревожили. Дойдя до Бурачихинского моста, она свернула к погосту и очутилась на раскисшей от воды пашне. Через несколько шагов туфли ее увязли, она сбросила их, пошла босиком. Миновав пашню, Вера скоро оказалась на краю кладбища. Только сейчас она обратила внимание на красоту деревянной церкви, которую раньше словно не замечала. «Это оттого, – почему-то подумала она, – что чем безумнее люди в округе, развратнее, тем больше тянутся к святому, вековечному». Вера обогнула полуразрушенную постройку и под цветущей черемухой увидела Юрину могилу. Странное чувство охватило ее. На мгновение ей показалось, что она плывет в каком-то смутном, стремительном сне. Она вдруг почувствовала Юрины губы, сухие цепкие руки, которые плотно сжимали ее тело, затем увидела удивленные Юрины глаза, усмешку в них. Вера глянула на серовато-желтый могильный холм у деревянного креста, тихо прошептала:

– Юронька, что же я наделала? Глупая… Думала, ты не любишь меня.

Ей хотелось броситься на сырую землю, зареветь, но она сдержала себя, вытерла набухшие от боли глаза, но оглядев крест, прослезилась.

Деревянная, еще не выкрашенная, высокая оградка угрюмо окружала Юрину могилу. С обеих сторон оградки беспорядочно валялся еловый лапник, ветки весенней вербы. Вера надела туфли, посмотрела по сторонам. Она заметила, что земля у оградки сильно изрыта, а густой лапник втоптан в болотины. Девушка осторожно открыла дверцы оградки и, выбрав место посуше, присела на густой лапник.

– Юронька! Это я, Верка… Прости меня, – после долгого молчания тихо сказала она. – Если бы я знала, что так получится, я бы не уехала. – Верин голос стал вдруг таким проникновенным, таким скорбным, что ей самой стало не по себе. Даже птицы, казалось, притихли от ее голоса. – Прости меня, Юронька, прости. Прости за то, что не поняла тебя. так жестоко не поняла тебя. Прости, миленький мой, – сквозь слезы еле слышно шептала она. – Думала, Люську любишь.

Потому и в Москву укатила… Миленький мой, колокольчик ненаглядный… – Вера опять прослезилась и не обратила внимания, как в глубине кладбища появились не то серые собаки, не то волки. Она увидела их, когда они поравнялись с часовней. Звери шли с подветренной стороны, и самый высокий, вздыбив шерсть, похожую на конскую гриву, остановился и, подняв морду, принюхался словно кабан. Остальные тоже остановились и чутко реагировали на любой шорох и запах. Вера вздрогнула, насторожилась. Но еще больший ужас охватил ее, когда глаза вожака вдруг заморгали и стали как две капли воды похожи на глаза сутенера, с которым она работала в Москве. Они были такие же круглые, бессмысленные, злобные. «Ну, точь-в-точь мой московский мерзкий сутенер», – подумала она.

Звери неожиданно замерли и, постояв немного, молча приблизились к оградке. Поравнявшись с оградкой, они обнюхали ее и, захрипев, начали подкапывать. Вера оцепенела.

Самый крупный зверь, видимо вожак, молча обошел оградку и, почуяв не то запах человека, не то подход к могиле, решительно направился к дверцам.

Вера вскрикнула, но все-таки успела закрыть дверцы на железный засов. Вожак остановился и, в упор посмотрев на Веру, обнажил ломаные клыки. По всей видимости, он не боялся людей.

Напротив, присутствие человека оживило его, он даже попытался перелезть через ограду, но после неудачного прыжка отошел в сторону и стал внимательно разглядывать Веру.

Глаза его были безумными и горели в сумерках кладбища как белые угли.

– Сутенер! Сутенер! Мерзость. Ты меня и здесь достаешь! – вдруг вырвалось из ее груди. Голос ее был отчаянным, ненавистным, но в ответ вожак только фыркнул и брезгливо покосился на могилку Юры. Судя по всему, зверю не нравились этот холм, этот деревянный крест и его паломница с ярко накрашенными силиконовыми губами, похожая на куклу Барби. Только сейчас Вера заметила, что шерсть у хищника облезлая, туловище худое, поджарое. «Ну, точь-в-точь такое же мерзкое животное, как мой хозяин, только говорить не умеет!» – почему-то опять подумала она, почувствовав сильное отвращение к мохнатой твари.

Между тем кладбище заметно потемнело, земля еще больше задышала влагой, а отсыревшие кресты и деревянные надгробья – гнилью, плесенью.

Вера уже догадывалась, что появились дикие животные неспроста и где-то рядом должны находиться люди, такие же ужасные, облезлые, бесцеремонные и все-таки больше похожие на собак, чем на волков.

Люди появились у оградки так же внезапно, как и собаки. Первый, ростом повыше, с той стороны, куда только что закатилось солнце, другой – покоренастее, шел от черного леса, откуда выкатывалась красная ущербная луна. Оба были в камуфляже, с наполненными рюкзаками, с ружьями наперевес. Они словно находились где-то рядом, но ждали чего-то, так же как и собаки, принюхиваясь и приглядываясь к сумеркам кладбища. Сначало подошел к оградке человек, идущий от солнца. Собаки сразу стали повизгивать и урчать, как будто ждали какой-то необычной команды от своего хозяина.

– На ловца и зверь бежит, – еле слышно прошептал человек, пришедший от солнца. – Сказка моя, как я понял, кладбище твой родной дом?

Подошедший был не молодым и не старым. Судя по глазам и еле заметным искрам, которые словно излучали из его глаз какой-то странный, почти безумный свет, он был еще молод, но лицо, изрезанное шрамами, и золотые искусственные зубы говорили совсем о другом.

– Неужели ты девушка?! – Нежным и каким-то вкрадчивым, совсем не мужским голосом вдруг спросил он и улыбнулся. И Вера увидела не только его золотые, ювелирно исполненные зубы, но и длинный, дрожащий от вожделения язык. – Что ты молчишь? Отвечай мне как на исповеди. Ты девушка? – строго спросил он. – Тебе стыдно от этих слов или смешно? Если ты будешь молчать, то я подумаю, что ты мертвая, и сделаю контрольный прокол, то есть проткну тебя вот этим самым ножом. – Он вытащил из-за голенища нож и долго смотрел на него, словно любуясь игрой света, идущего от красной луны. – Как зовут тебя?

– Тебе не все равно…

– Ну вот, наконец-то заговорила.

– Ты мне нравишься, полунощная ведьма, душу на клочки рвешь. Очень нравишься.

– А вы мне нет.

– Об этом я тебя не спрашиваю. С человеком, идущим от солнца, так не разговаривают. – От этих слов Вере стало жутко. – Ну что дрожишь, ведьма несказанная? Такую смелую, такую чуткую и душевную барышню я давно ищу. – Он отложил ружье в сторону, сбросил рюкзак и с широкой душераздирающей улыбкой подошел к Вере. – Ты судьба моя звездная. Сказка моя, – тихо прошептал он и вдруг заплакал. – Я хочу от тебя сына. Такого же смелого. Такого же чуткого, как ты! Ради такой женщины я пожертвую многим. – И слезы брызнули из его воспаленных глаз еще сильнее. – Ты видишь. я плачу от счастья. Я предчувствую, что ты прекрасная женщина и прекрасная мать, и даже это склизкое кладбище. эти могилы, эти кресты, под которыми покоятся души земляков, будут нам в радость. Ну что ты смотришь на меня так?! Ты ведь нежная, славная женщина, умеющая любить и страдать, как я! Ну что ты молчишь? Ты уже знаешь моих собак. Если я захочу, они вмиг разорвут тебя на куски, в несколько секунд, потому что их воспитали люди, которые сегодня разрывают Россию еще быстрее, еще безжалостнее. Ты хочешь этого?

Вера замерла в оцепенении от неистовых чувств и взволнованных слов незнакомца, но, как ни странно, как ни жутко было ей общаться с безумцем, влетевшим на кладбище словно снег, слова его казались искренними и проникали в ее душу. Она уже второй год торговала собой в разных районах Москвы и прирабатывала в одном из «престижных» «элитных» домов, известном не только в центре. Но с такими откровениями, с такими потребностями интимной жизни встретилась впервые. Растерявшись, она даже не знала что ответить. Все тело ее, словно от какого-то жуткого сна, от какой-то безумной растерянности, вдруг болезненно сжалось, ее неожиданно затошнило и страшно захотелось провалиться хоть сквозь землю, куда угодно, только бы не стать жертвой человека, похожего на привидение.

– Уж лучше умереть, – сквозь зубы прошептала она, – чем…

Она недоговорила. Человек, идущий от солнца, вдруг захлопнул дверцу и проворнее лохматого вожака прыгнул на ее хрупкое тело. Он разорвал ее кофту в мелкие клочья и вдруг повалил Веру на еще свежий могильный холм прямо под крест.

– Ты будешь моей! – вдруг громко выкрикнул он и неожиданно застонал, а потом вновь заплакал как сумасшедший, видимо от счастья, радости. – Ты дашь мне такого же безумца, похожего на тебя и меня!

Вера сопротивлялась изо всех сил, но руки его, как железные клешни, которыми выхватывают горячие угли из русской печи, вцепились в ее модные джинсы, и они не выдержали и затрещали. Вера укусила его сначала в руку, потом в колючий подбородок, потом в губы, но от этого он только вздрагивал и словно таял от блаженства и радости, как будто впервые колол свежие, обалденно пахнущие дрова и наслаждался их прелестью.

– Ты дьявол, – в бессилии прошептала она, стряхивая слезы. – Ты хочешь изнасиловать меня на могиле Юры! Моего любимого парня. Тебя Бог накажет!

– Радость моя, – шептал он в ответ, порвав в клочья ее джинсы и бросив их за оградку могилы к оторопевшим собакам. – Прости меня, но я иначе не могу. Ты будешь счастлива. Ты узнаешь, что такое жизнь! Земля! Воздух! Солнце! Звезды! Я научу тебя тому, чему учит не только Господь, но и мир других страстей, другого разума. другого блаженства. Прошу тебя, если вдруг я умру сегодня от счастья. неги, скажи моему сыну, что отец его пришел от солнца. звезд. Пусть он всегда помнит об этом!

«Какой ужас, какая мистика, и все это на могиле Юры!» – дрожала Вера от неистовой силы его цепких рук и жадных губ. Но чувство страха и отчаяния постепенно стало покидать ее. Она вдруг ощутила, что перед ней хоть и обезумевший, сумасшедший мужик, похожий на лесного разбойника, но горячий, неистовый, с мощной людской энергией, страстью. У нее уже был опыт в отборе таких свирепых клиентов, но это осталось там, в большом городе, среди людей, ошалевших от денег и власти, а тут происходило нечто совсем другое, непохожее на все то, что уже пришлось испытать, почувствовать! И наслаждение среди замшелых крестов, вековых могил, затхлого сырого места, на котором находилось кладбище, рождало в ее сердце какую-то немыслимую тайну, какое-то не запрограммированное, не купленное заранее эротическими рекламами естественное влечение. Такие слова незнакомца, как «голубушка, ведьма несказанная, судьба моя звездная… ты узнаешь, что такое жизнь, земля, воздух, солнце», открывали перед ней мир других отношений, другой страсти. В «элитном» доме, когда она на пальцах или мимикой, прячась от видеокамер, показывала, что за подобные изощрения надо платить в два-три раза больше, ей предлагали только деньги и украшения. А здесь речь шла совсем о другом. Кроме того, незнакомец обещал еще чему-то и научить, ссылаясь не на Господа Бога, а на мир другого разума, других пророчеств.

Оставшись в одной поролоновой куртке, которую ему не удалось порвать, Вера поняла, что просто так от него не уйдешь, и все может быть еще ужаснее, так как другой человек, пришедший от луны, уже сбросил свой рюкзак и, отложив в сторону ружье, с удвоенным вниманием следил за происходящим. Судя по всему, он тоже чего-то хотел от нее, потому что уже разделся до рубашки, и нарисованный на ней двуглавый орел зорко смотрел в разные стороны.

– Иван, тебе помочь? – учтиво, но не без дрожи в голосе, поинтересовался он, увидев в сумерках полуобнаженную девушку.

Человек, пришедший от солнца, который, вероятно, и был Иваном, ничего не ответил, только отрицательно покачал головой. Луна светила прямо ему в глаза, и Вера в этот раз ясно разглядела его лицо. Удивительно! Оно не было самодовольным, злорадным, властно преуспевающим, жаждущим секса и сладострастной покорности, а было абсолютно непохожим на те лица, которые ей приходилось обслуживать в «элитном» доме. Оно казалось худым, изможденным и сильно изрезанным многочисленными шрамами, особенно на рельефном лбу и под глазами. И эта худоба, эта истомленность, как ей показалось, шла не от болезни, а от какой-то неистовой устремленности… Но к чему? К жажде ненасытной страсти или еще к чему?! Она терялась в догадках.

– Иван, – тихо, почти шепотом, простонала она, и накопившиеся слезы вдруг вырвались из ее глаз. – Вы что, изверг?! Или на вас креста нет?! Вы ведь, наверно. из наших мест. Неужели вы так унизите меня и бросите за ограду, как рваное белье?!

Но Иван словно оглох. Жалость девушки, перемешанная с какой-то сильной душевной болью, на несколько мгновений остановила его. Он вдруг насторожился, сурово посмотрел на своего приятеля, потом на собак, потом оглядел церковь.

Вера чувствовала, что ему хочется разреветься, раскаяться, но он сдерживал себя, стиснув зубы, и она неожиданно для себя чуть-чуть придвинулась к нему и, словно теряя под собой обнаженные ноги, как будто полетела куда-то в неизвестность, в какую-то жуткую тайну. В глазах ее поплыла сначала оградка, потом церковь вместе с часовней, потом закружились звезды над ее головой, устремив ее куда-то, словно в преисподнюю, а потом все тело вдруг охватила сладкая дрожь. Она чувствовала, что он уже в ней, и вдруг ощутила, что жуткое отвращение и желчь ненависти, которые только что испытывала она, стали перерастать в светлые, неожиданно ясные чувства, от которых все кладбище как будто озарилось румяным восходом солнца, звоном болотных трав.

Неприязнь к безумцу постепенно стала исчезать, а потом и вовсе растворилась. Словно до этого дремавшая струна вдруг зазвенела в ней, и Вера даже сладко застонала под воздействием ее. Она вдруг забыла обо всем на свете, ощутив неистовое чувство Ивана, от которого шла необъяснимая энергия тепла, блаженства. Такого она никогда не испытывала в «элитном» доме, хотя и пила там различные возбудители для эротического комфорта.

– Ты тоже пойдешь от солнца, – почти прохрипел он, когда она, вопреки рассудку, буквально впилась силиконовыми губами в его раскаленную грудь, пахнущую костром, смолой и необъяснимым запахом солнца. – Счастье мое, счастье, – несколько раз повторил он, ощутив ее обнаженное тело. – Пойдешь, пойдешь… несказанно пойдешь! – Еще сильнее прохрипел он. – От солнца пойдешь, вместе со мной. вместе с нами. Вот так. вот так. Я научу тебя быть еще счастливее, еще искреннее, еще благоразумнее. Вот так. вот так. – шептал он, и шепот его, как это ни странно, проникал в ее сердце, в ее плоть, хотя, по всем признакам, человек, пришедший от солнца, был намного старше ее и далеко не красавец. – И это только начало нашего пути.

– Да. да… начало, – неожиданно для себя вдруг простонала она. – Ты возьми меня с собой. Ты возьми. Я тоже хочу быть рядом. Туда возьми, где есть такие, как ты, люди.

– Вот и хорошо, вот и прекрасно. вот и замечательно. – расплываясь в сладкой улыбке, еле слышно шептал он.

И так продолжалось до самого рассвета.

Как только рассвело, Вера чуть отодвинулась от Ивана и почувствовала под собой что-то твердое, холодное словно камень.

Она протянула руку и поняла, что это Юрин крест.

На душе опять стало жутко, безысходно, и хотелось зареветь от горя.

Иван спал крепким мужицким сном, и, может быть, ему снилось солнце или ослепительно белая ночь, потому что он часто моргал глазами, морщился и бредил. Она попыталась отодвинуть его, но собаки, лежавшие за оградой, начали урчать и щериться.

– Иван, просыпайтесь, – тихо прошептала она и осторожно царапнула по его блаженному лицу острыми, как у тигрицы, ногтями. Таким способом она обычно будила всех богатых клиентов, которые покупали ее на всю ночь, забыв при этом о четких правилах «элитного» дома. – Иван, вы слышите меня?! Приедет милиция и вас заберут.

Иван не шевелился.

Его левая рука лежала у нее на груди, а правая – под ее изогнутой спиной. По его счастливому лицу было видно, что ему снится сладкий сон.

Его левую руку она осторожно сняла с груди, под правой с ужасом обнаружила свою рыжую косу.

– Иван, проснитесь, – уже громче прошептала она и по-кошачьи уколола его бледные щеки. Иван наконец-то раскрыл глаза и, ощутив ее тело, расплылся в радостной детской улыбке.

– Доброе утро! Ты проснулась? – также шепотом спросил он и, опять закрыв глаза, с какой-то молитвенной истомой поцеловал ее в обнаженную грудь. – Как хорошо, что ты не увильнула от меня… – Он опять положил левую руку на ее грудь, а правой с каким-то неистовым блаженством подтянул Веру к себе вместе с косой и клочьями травы. Вера попыталась убрать его руку, но, не справившись, не выдержала и опять расплакалась. – Чем больше ты плачешь, тем больше я понимаю тебя, – сразу оживился он и снова припал к ее разгоряченной груди. – Ты жена моя, раздавленная, голодная, потерянная. Ты боль моя, беда. Я люблю тебя, как последний глоток совести, надежды.

– Иван. Вас заберут. Рассуждать о России вы будете потом.

Но Иван словно не слышал ее слов. Он опять с какой-то неизбывной мужицкой страстью припал к ее дрожащим припухлым губам, сбросил с ее плеч поролоновую куртку и притянул ее тело как можно ближе к себе.

И слезы, словно капли утренней росы, стали стекать не только с ее глаз, но и с его щек, губ.

Они ползли по ее посиневшему, исцарапанному телу, но, несмотря ни на что, она с какой-то жалобной надеждой смотрела в его воспаленные голубые и очень уставшие глаза.

Иван, в отличие от нее, плакал как ребенок, и в его откровенных чувствах, в его неистовой страсти не было никакой фальши, никакого интеллектуального уродства.

– Девочка, тебе жалко меня? – неожиданно спросил он. – Если жалко, то поцелуй меня как своего спасителя. Жалко или нет?

– Не знаю, – растерянно ответила Вера, опять ощутив невесомость в ногах и какое-то неосознанное влечение к Ивану.

– А мне тебя жалко… Очень жалко…

– Почему?

– Потому что ты не поняла самого главного. Кстати, как тебя зовут?

– Вера. Вера Лешукова. Мне 20 лет, но я уже знаю, что такое настоящая любовь. – Вера перестала плакать и с досадой, с каким-то безнадежным отчаянием посмотрела на Юрину могилу, затем высвободила косу из руки Ивана Петровича и надгробного креста. – Вам не понять, как я любила Юру, – тихо прошептала она.

– Не рассказывай, об этом я догадался сразу, как только увидел тебя на могиле несчастного. Меня потрясли твое раскаяние, твоя душа, любовь. Я понял тебя и не смог устоять, сдержаться. Потому что я человек, идущий от солнца, и о такой любви, которую ты чувствуешь, я читал только в романах, которым никогда не верил, не верю и сейчас, пока сам не переживу подобного. Ты основного не поняла – ты не даешь тем, кто любит тебя, боготворит, ответных искренних чувств, без которых ты пропадешь точно так же, как твой друг Юра.

– Откуда вы знаете?

– Я знаю очень много, оттого и хожу сюда каждый вечер, потому что общаюсь не только с живыми, но и с мертвыми. Для меня что живой, что мертвый, – без разницы. Бродит ли он по земле или спит. Главное, знать каждого, потому что среди моих друзей светлые люди есть. Иногда и от мертвого больше толку. Вспомнишь его мудрые мысли или советы, хоть откапывай его и подробно все расспрашивай. – Иван перекрестился и неожиданно погладил сильно покосившийся надгробный крест. – Прости меня, парень, но Верушка теперь моя. Ты знаешь, милая моя Верушка, что на этом кладбище лежат все твои предки?

– Знаю. Может, не всех, но знаю.

– Молодец… Это надо знать. Иначе без совести проживете. Думка о них – это их бессмертие и твоя совесть и, по-моему, большой для них праздник. Иначе они бы не затихали по ночам, когда я с ними разговариваю и читаю им стихи. Вон там, за церковью, могила твоей прабабушки, которая бурлачила по реке Вага, а потом расправилась со своим хозяином, превратившим ее в жалкую рабыню. Она сидела за это.

– Как сидела?

– Обычно. В тюрьме. У вас весь род по тюрьмам кочевал. Но ее вскоре отпустили, потому что хозяин – как потом выяснилось – сам – убийца, и заставлял женщин тянуть лямку наравне с мужиками. Я и отца твоего знаю. Не раз его от водки отхаживал да спасал от тюрьмы. И матушку твою боготворил в молодости. Цветы ей дарил, махорку, нежил ее. Но она, по-моему, только отца твоего любит, а со мной просто балуется. Я многих из поселка знаю, и меня знают, потому что я не замыкаюсь в себе и ничего не скрываю от людей. И чихал я на все коммерческие тайны и сплетни. У человека есть только тайна сердца, которое либо любит и сияет как солнце, либо ненавидит и сеет смерть и мрак. Середины нет. Середина только у слабоумных да запутавшихся людей. Верушка, горе мое заблудшее, я иду от солнца, а ты неизвестно от чего! Ты любила Юру, но его больше нет, а жизнь идет. Я люблю тебя так же, как Юра, а может, еще сильнее, потому что я презираю этот алчный безумный мир до слез, до боли, до отвращения. Я ненавижу его людей, которых, впрочем, и людьми нельзя назвать. Это жалкие твари, без неба, света, воздуха, свободы. Муляжи, обескровленные деньгами и ничтожными проблемами. Я ненавижу их, и полюбить кого-то мне очень-очень трудно, а ты, Вера, ты желание мое. мечта. Я хочу, чтобы ты была моей, моим другом. Я начну жить ради тебя. У нас появится свое суземье, свое раздолье черничное, свой таежный рай.

Удивительно, но эти исповедальные незамысловатые откровения, казалось, наполняли тишину кладбища каким-то необъяснимым теплым светом, каким-то новым утренним пробуждением ранней весны, дыханием солнца, свободы. Словно они шли не от безжалостного безумца, ослепленного желчью и злобой на весь окружающий мир, а откуда-то из глубины бескрайных северных болот, непроходимых таежных буреломов, суземий, деревень, наполненных сиянием звезд, вечностью.

– Иван, вы сумасшедший, – растерянно и опять каким-то приглушенным шепотом выдохнула Вера, совсем оправившись от слез. – Но от ваших слов я балдею и дико тащусь, как будто вы самый близкий, самый дорогой мне человек. Ведь вы намного старше меня, хоть и похожи на Юру чем-то…

– Я старше годами, – сразу возразил он, – но не чувствами, не душой. А уж о страсти и говорить не приходится. Я младенец рядом с тобой. Твои чувства изношены, как сапоги твоего отца. От них прет какой-то жуткой безысходностью, безнадежным захватом суперроскоши, превосходством. Ты контролируешь себя на каждом шагу и боишься, что тебя обманут, предадут или продадут твое гибкое красивое тело. Высосут из него все и выбросят, как я выбросил твое рваное белье за эту ограду. Глупенькая! Кто любит, тот не обманывает и не высасывает душу, а если обманывает и сосет – то не любит. Если б завтра солнце взошло с другой стороны или перестало светить несколько дней, то произошло бы бог знает что! Но оно не подводит нас и каждый день поднимается с востока, откуда пришел я. Я уведу тебя в другой мир. В край северного сияния, вечности, бессмертия. В мир отзывчивых добрых людей, не знающих, что такое ложь, зависть, насилие. – Иван вдруг замолчал и пристально посмотрел Вере в глаза, пытаясь уяснить, как она поняла его слова. Он догадывался, что в ее сознании такие понятия, как «бессмертие», «вечность», никогда не существовали. Она жила прежде всего плотской мотыльковой страстью, а сильными духом считала тех людей, которые за оказанную ею услугу платили хорошие деньги. Этих людей она уважала, но почему-то ценила и помнила в первую очередь только тех, с которыми получала физическое наслаждение, связанное с острыми ощущениями, оргазмом.

– Утром сильно похолодало, – тихо сказала она, пытаясь успокоить себя после слов, сказанных Иваном.

– Ночью было еще холоднее.

– Ночью я ничего не чувствовала, кроме вас. А сейчас у меня замерзли руки… И мне надо идти домой.

Он взял ее руки в свои обессиленные ладони и неуклюже, даже застенчиво, словно между ними ничего не произошло, потянул их к своей груди.

– Я буду греть их вот здесь, в сердце, потому что отсюда исходит солнечный свет. Я чувствую тебя не только плотью, но и заиндевевшим сердцем. Уверен, ты родишь мне красивого, бесстрашного сына. А сейчас я тебя одену в целительную одежду и провожу до ворот кладбища.

Всю ночь, наполненную яркими звездами и какой-то труднообъяснимой исповедальной страстью, Иван был в ударе. Он испытал счастье, ведь Вера отдалась ему, несмотря на то, что он варварски ворвался в ее душу. Ведь она, пусть и не совсем осознанно, может, безрассудно, но была занята совсем другим человеком. Может, тот человек и в подметки ему не годился, но он любил Веру, носил не один год в своем сердце, а потом, видимо не справившись с горечью и болью безответной любви, покончил с собой.

«Этот парень, – размышлял Иван, – совершил преступление перед Богом. У каждого своя судьба, но жизнь человека является собственностью его Создателя, а не самого человека. Наверно, парень слишком глупый, зеленый».

За всю ночь собаки даже не тявкнули ни разу. Словно удивленные поведением хозяина, они с любопытством пихали взъерошенные морды в щели ограды и долго принюхивались к дамской косметике. По всей видимости, запах рваного белья девушки пришелся им по вкусу, так как они вскоре улеглись на него и пролежали всю ночь, поглядывая изредка то на своего хозяина, то на звезды. Приятель Ивана тоже был тише воды, ниже травы, хотя и не без волнения наблюдал за своим другом и незнакомкой. Иван быстро стал одеваться. Вера обратила внимание на большой золотой крест, висевший у него на груди. Он всю ночь мешал ей и сильно отсвечивал, сначала от луны, потом от звезд и горящих глаз Ивана. В центре креста блистало выгравированное золотое солнце. Одевшись, Иван достал из рюкзака нижнее белье и протянул Вере.

– Белье хоть и мужское, но ему нет цены. Оно излечило души многих людей. Надень его, из-под куртки не видно, что оно мужское, – строго сказал он.

Оглядев белье, Вера взяла его в руки, и глаза ее округлились.

Белье было очень дорогое, но больше всего удивили в нем очень тонкие золотые нитки.

– Иван, отвернитесь, – тихо сказала она, дрожа от утреннего холода, и стала одеваться.

Иван отвернулся, но, когда он боковым зрением увидел, что большая часть ее тела, особенно в чувственных женских местах сплошь покрыта синяками и царапинами и исколота какими-то пошлыми картинками, сердце его не выдержало.

– Верушка, неужели ты оттуда?! – с грустью показал он в сторону железной дороги, находившейся в километре от кладбища. – Неужели из Москвы?

– Да, – также тихо ответила она с какой-то щемящей болью и, помолчав немного, смахнула с глаз слезу.

– Из публичного дома?

– Ага… Оттуда… Чему вы так удивились? Точнее, из «элитного» дома свиданий для избранной публики. – На этих словах она вдруг словно оступилась и, опять помолчав, добавила: – Я востребована. Меня дорого ценят, любят. Не смотрите на меня с жалостью. Это действительно так. – Она быстро надела его безрукавку и стала походить на беззащитного ангела, которому обрезали крылья. Теплая нательная рубашка Ивана оказалась ей настолько велика, что из-под коротких рукавов торчали белые, как снег, ладони. Без слез на Веру нельзя было смотреть, а когда она, дрожа от холода и сырости, стала выдавливать из себя слова, плохо связывая их между собой, то и слушать ее было жутко и непросто.

– Иван Петрович, по-моему, она отпетая проститутка, – неожиданно прорвало молчаливого приятеля Ивана. – На ней живого места нет… Сейчас в России их тьма.

– Замолчи, «Айвазовский»! – прохрипел Иван, и лицо его побагровело от ярости и возмущения. – Если ты художник, тебе должно быть стыдно. Ты что, не понял?.. Ты что, не видишь?.. Это хрупкое создание – зеркало нашего безумия, нашей жестокости! Супералчности! Ничтожества! Всего того, что происходит сейчас втайне от многих людей в России… У меня сердце разрывается от этих младенческих синяков!

– А кто один из авторов этого зла?! Не вы ли, Иван Петрович, со своей неистовой хваткой Стеньки Разина? – попытался уколоть его «Айвазовский», но не успел договорить.

– Замолчи! Замолчи, оракул, не то и тебя в Москву отправлю! – Иван схватил ружье, лежавшее у ограды, и, направив его на приятеля, нажал на спусковой крючок. Выстрела чудом не последовало, но приятель Ивана сразу обмяк и упал на колени.

– За что, Петрович? За что? – запричитал он. – Ведь я днем и ночью молился на тебя как на святого, жил каждым волнением твоей тонкой души. Сухари носил, когда ты сидел в тюрьме, лечил тебя. За что?!

– Святое не трогай, – с грустью и какой-то щемящей болью ответил Иван и, проверив ружье, обнаружил, что оно не заряжено. – Твоя работа? – кивнул он на ружье.

– Да. Мне жалко стало эту девочку, на которую ты набросился, как ястреб на мышь, и я на всякий случай убрал заряд.

– Еще раз притронешься к двустволке, будешь иметь дело с моим покровителем. – И он указал на солнце, которое бесшумным красным костром выплывало к вершинам деревьев.

– Но ты в упор стрелял, прямо в меня!

– Не беспокойся, «Айвазовский». Я прострелил бы только указательный палец, которым ты все время беспокоишь мое ружье. Верушка! Ангел мой бесценный! Не обращай внимания на этого идиота. Он чуткий, очень доверчивый человек, к тому же прекрасный художник… Беда в том, что я заразил его страшной болезнью, безысходной, от которой сам страдаю всю жизнь. И предки мои страдали, когда подались из Новгорода на эту землю. Я заразил не только его, но многих родных, близких. Особенно тех, у которых есть душа, страсть, талант. Короче, которые больше похожи на людей, чем на животных.

– Неужели СПИДом?! – вздрогнула Вера и перестала одеваться в белье Ивана. – Это ужасная болезнь.

– Каким к черту СПИДом! СПИД – иммунное заболевание, болезнь африканского происхождения, с которой люди, в конце концов, научатся справляться… А эта зараза намного страшней! Хуже! Потому что она попадает не только в кровь, а в самую глубину души человека. Творит с ним непонятное.

– Что это такое?!

Иван задумался, посмотрел на солнце, плывущее по острым вершинам деревьев, и, обращаясь к светилу, неожиданно встал на колени.

– Прости, прости родимое. за ее и за мои грехи.

– Ради бога, не мучьте меня, – взмолилась Вера и, не дождавшись ответа, стала снимать с себя безрукавку. – Меня и так трясет от всего, что случилось за ночь!

– Глупенькая, зря раздеваешься, – не отводя глаз от солнца, вкрадчиво сказал Иван. – Если ты заболеешь этой заразой, то я буду любить тебя еще больше, преданней, как друга, как мать, как сестру. Ты видишь эту сиротливую церковь, в которой давно нет службы? Тебе нравится она?

– Да.

– Ее построили люди с той же болезнью. Они любили не богатых, а красивых духом людей. Строили храмы, чтобы мы их помнили, жить у них учились.

– Туберкулез?

– Да нет.

– Проказа?

– Нет.

– Птичий грипп?

– Не гадай. Ее нет в медицинских книгах, но ей много, очень много лет. Может, не одно тысячелетие, и называется она просто. Только в жизни да и в истории этой болезни не все так просто.

– Не мучьте меня, Иван Петрович! – опять взмолилась Вера. – Как называется эта болезнь?

Иван поднялся с колен, лицо его стало ясным, озаренным, и голубые глаза его, словно глаза Василисы Прекрасной, пристально всматривались то в светлую синеву неба, то в сосновый прикладбищенский лес.

– Милая моя Верушка, – тихо сказал он. – Назвать эту болезнь нетрудно. Самое трудное понять, как на духу, глубину посконных слов… полюбить ту тоску, ту грусть, от которой веет вечным дыханием молодости, естественным совершенством.

– Что это такое?!

– Это любовь к земле. Да. Да. К ее бесстрашным, до боли искренним, чутким людям, умеющим в самом малом, в самом обыденном, в самом нищенском находить великое, космическое, – с грустью и с какой-то скорбной улыбкой почти простонал Иван.

Вера тяжело перевела дыхание и опять стала надевать его одежду.

Теперь, как это ни странно, она совсем другими глазами смотрела на церковь, о которой только что говорил он, на часовню, на высокий сосновый лес, окружавший кладбище, и, конечно, на него, совсем непохожего на других людей.

Заметив перемену в девушке, Иван неожиданно взял ее за руку и обнял нежно, и сказал с какой-то головокружительной радостью, счастливый до слез:

– Верушка, я люблю тебя, очень люблю! Я не знаю, что со мной происходит, но это так. Родная моя, приходи сюда каждую ночь. Я буду ждать тебя со своим другом и собаками, которые уже привыкли к тебе. – Он старался согреть ее своим легким, не по возрасту порывистым телом, от которого, словно от леса, шел аромат весеннего утра, свежести, запах молодого вереска и сосны. Он погрузил свое огрубевшее таежное лицо в ее светлые серебристые волосы и дышал ими, словно искал еще какой-то другой, необыкновенный, лесной запах. – Я буду ждать тебя с хорошими вестями и очень прошу, любовь моя слезная, не снимай одежду мою до нашей встречи. Она поможет тебе воспрянуть духом. – Он неторопливо достал кошелек из черепашьей кожи, осторожно открыл его и, отсчитав несколько зеленых банкнот, протянул Вере. – Возьми, Верушка, – с горькой улыбкой сказал он и положил деньги в карман ее поролоновой куртки.

– Вы что, Иван Петрович! – стала отказываться Вера.

– Возьми, возьми.

– Нет… Нет… Мне очень больно… невыносимо обидно… Ведь я совсем не такая, как вы думаете. Ведь я… – Она хотела сказать что-то очень важное, сокровенное для нее, но не могла найти слов, потому что, к великому ужасу, их очень мало осталось в ее душе, а говорить неправду человеку, пришедшему от солнца, она не хотела. – Уберите деньги, – с трудом справившись со своим волнением, растерянно прошептала она. – Иначе я опять разревусь. – Вера вытащила деньги из куртки и сунула их обратно Ивану.

Глава 2

Сон в одежде покойника

Марья Лиственница уже подоила корову и растопила русскую печь, когда Вера пришла домой. Отец тоже уже занимался делами, сидел у телевизора, пил пиво и клеил резиновые сапоги. На экране телевизора мелькал известный эстрадный певец. Глаза у него горели, как у дьявола, и в них, кроме лукавства и праздной сытости, Михаил Афанасьевич ничего не обнаружил, а голос певца напомнил ему, может, из-за того, что плохо работали антенны, визг старой, сильно заезженной кобылы. Михаил Афанасьевич выключил телевизор, включил радиоприемник.

«Мы настоящие, мы настоящие. – твердило „Русское радио“. – Мы настоящие».

– Если б настоящими были, скотный двор и щас бы стоял, а его разорили такие же настоящие. А ведь он деревяшка. Деревяшке все равно, какая власть, какая вера, зачем портить ее?.. Теперь нет ничего настоящего, кроме солнца, звезд, тайги. Тайга разве виновата, что нашему Третьякову дом нужен, трехэтажный, из рудовой сосны. Вчера я на охоту ходил, за весь день только одного глухаря подстрелил, и тот сидел на елке, спиленной браконьерами. Тайгу губят, черти, губят. Эти настоящие. на словах. законопослушники бандитского разума.

– Хватит брюзжать, – одернула его Мария.

Михаил Афанасьевич как будто не слышал.

– Нынче каждый русский мужик только в одну щель смотрит, ни звезд не видя, ни света белых ночей… Ха! Ха! Ха! Детишек плодить старается, а зачем?! Для чего они?! В Чечню или еще куда. Может, в охрану… А кого охранять – паразитов! От кого?! Может, от народа?

– Нашу Верку ни в Чечню, ни в Ирак, ни в Америку не пошлют. По здоровью не пройдет да и по менталитету. «Ей где тепло, там и Родина». Всех продаст: и друга, и Христа, потому что ради денег живет.

– А ты что, не такая же кукушка?! Хоть Верка непохожа на тебя, да полет тот же. Не в одном гнезде любите свои яйца попарить.

– А тебе что? Мы как белки крутимся. У меня поле картофельное, глазом не охватишь. Коровушек холмогорских полдюжины, одна другой лучше. Куда денешься? А Верка теперь не чета нам, деревенским. Девушка городская, воспитанная, потому у нее каждый день, каждый час, как на сенокосе – год кормит.

– Ты лучше спроси, где она работает.

– А тебе не все равно? Видишь, сколько подарков навезла. Крутится девка и с головой дружит. Ты сам у нее спроси, где она работает. Может, на Лубянке или в Думе. Оттого и молчит про работу, а ты дознайся, ведь ты отец ее.

– Что-то я сомневаться стал.

– Ух, довыламываешься, Миша! После обеда страховщик должен приехать. Закрой рот. Нынче языки у всех длинные. Заберут, как в тридцать седьмом.

– А я не боюсь, при Петре тоже сажали. Особенно тех, кто бороды не брил. Да и при Галилее – за инакомыслие. Забыла, отчего силен русский мужик?

– От водки, Миша, от водки.

– Фу ты, глупость какая. От водки лихо только алкоголикам, а русскому работнику с кувалдой или топором правда нужна, а где правда, там и сила, и мудрость. У лжи мудрости нет, оттого и непобедим наш мужик, что правда за ним.

Вера влетела в горницу словно туча на поляну. Мать хотела поговорить с ней, но та погрозила кулаком и, словно глухонемая, прошла в спальню. Отец только развел руками.

– Маша, в кого она?! Всю ночь где-то блудила, а вместо извинения – кулак.

После его слов дверь спальни неожиданно распахнулась, из нее вышла Вера в поролоновой куртке и, сбросив ее, оказалась в нижнем мужском белье.

– Видите, на мне мужская безрукавка.

– Как это понять? – удивилась мать.

– Очень просто. Меня и здесь вычислили, облюбовали, и, по-моему, очень успешно. До сих пор в себя прийти не могу. – Она опять набросила поролоновую куртку и, уйдя в спальню, закрыла дверь на ключ.

Вере хотелось спать, но уснуть она не могла, и вовсе не от петухов, которые все утро кукарекали под окном, как недорезанные, и не потому, что в доме было угарно, а от того, что в сердце возникла такая боль, такая беда, что хотелось лезть на стенку и кричать на весь мир: «Господь, я гибну от безумных мужиков, от их беспредела, наглости! Неужели я такая красавица, что все прыгают на меня, как на шимпанзе?! Я не хочу больше жить, потому что, кроме Юры, меня никто не любил, а прыгают все, один выше другого, словно я на пальме живу!»

Она разделась догола, легла в теплую постель, которую ей приготовила мать задолго до приезда, но вдруг почувствовала какое-то легкое, едва уловимое покалывание в разгоряченной груди. Она поднялась с кровати и подошла к зеркалу. Грудь ее, воспаленная, раскрасневшаяся, светилась в утренних лучах солнца, особенно розовые разбухшие соски. Вера вгляделась в них и увидела, что они покрыты какой-то еле заметной не то пыльцой, не то паутиной, похожей на тонкие, почти невидимые золотисто-серебряные нити. На кончиках сосков они светились ярче, чем на остальной части груди. Ужас охватил ее, когда она обнаружила, что блестящий золотисто-серебряный слой, похожий на паутину, покрывает все ее тело. «Что это?! – вздрогнула она. – Приворот или еще что?! Я вся покрыта словно мелкой рыбьей чешуей». Она достала мамины очки, лежавшие под большим зеркалом комода, и, увеличив золотисто-серебряные нити в несколько раз, внимательно рассмотрела их. Нити имели определенную симметричную форму, находились без движения, но как только она касалась их ногтями или пальцами, они мгновенно рассыпались, превращаясь в пыль, а потом снова обретали прежнюю форму. Прекратив наблюдение, Вера взяла в руки безрукавку Ивана и принюхалась к ней. Ароматы весеннего утра, перемешанные с ароматами зеленого вереска и багульника, сначала остановили ее дыхание, а потом захотелось дышать еще больше и глубже. «Какая прелесть, – подумала она. – На кладбище я, наверно, плохо ощущала этот лесной запах, потому что рядом находился Иван, который пропитан этими ароматами насквозь, а сейчас это дыхание кажется настоящей сказкой». Она опять надела мужскую безрукавку, но блестящий налет на ее теле, похожий не то на пыльцу, освещенную солнцем, не то на мелкую рыбью чешую, не давал ей покоя. «Нет, я лучше сниму ее». Она сняла безрукавку, положив ее подальше от кровати, и легла опять в постель. Полежав в какой то растерянности несколько минут, Вера вдруг почувствовала, что ей не хватает воздуха. «Может, мама рано закрыла трубу в русской печке, и от этого угарно»? Она открыла окно, проветрила комнату, опять легла на кровать, но состояние ее не улучшалось. Какая-то непонятная тяжесть не давала дышать свободно, и голова, да и все тело становились от этого ватными. Тогда она опять взяла одежду Ивана и приложила ее к лицу. Удивительно. Ей вдруг стало лучше, и она вновь надела безрукавку. Не прошло и нескольких минут, как она куда-то провалилась и уснула.

Яркий утренний сон охватил ее юное тело. Снилась ей земляничная поляна, на которой много, много цветов, бабочек и света. И Вера, легкая, хрупкая, скользит в белом подвенечном платье по солнечной поляне, и сердце ее колотится от счастья, радости. Друзья и приятели провожают ее в другую, новую жизнь, в которой она будет любить и наслаждаться одним-единственным человеком, радоваться, молиться на него, помогать ему во всем, а главное – порхать с ним по этой земляничной поляне, а может, и по другим полянам, по другой, еще неведомой, земле, в любую сторону, куда он захочет, вместе, рядом, навсегда. Что может быть прекраснее – летать среди цветов, трав, солнечных тайн с любимым человеком? Ее провожают в этот путь прежде всего те люди, с которыми она когда-то спала, и они были счастливы с ней, пусть несколько мгновений, несколько минут, пусть только одну ночь или несколько ночей, но они испытали блаженство. Иначе они бы не пришли к ней на свадьбу и не принесли столько подарков, от которых кружится голова. Мужчин на земляничной поляне, конечно, больше, чем цветов, и она радуется тому, что пришли все, даже те, кто заплатил когда-то за мимолетную близость с ней огромные деньги, потому что прошла хорошая реклама, и те, кто организовывал близость, тоже находились с ней в интимных отношениях, хотя и рассчитались с ней «деревянными». Некоторые мужчины пришли со своими женами и подругами, и Вера от души радовалась тому, что у этих славных импотентов, которых она помнила по разным особенностям, есть женщины, и довольно симпатичные. «Наверно, такие же импотентки, – подумала она. – Но богатые, очень нарядные и очень похожие на благополучных депутаток». Да и сами мужчины в этот торжественный день, не все конечно, но многие, походили на депутатов разоренного государства. Только один не был похож: худой, ясноглазый, с лицом, горящим как свеча, даже шрамы на котором потрескивали словно от жара. Это был, конечно, Иван Петрович. «Я чувствую всем телом, что ты любишь меня, – шепчет она ему, – поэтому я не возьму с тебя ни копейки, сокол мой призрачный, и не потому, что ты мой муж теперь…» «Почему?» – спрашивает он. «Деньги разделяют людей, – опять шепчет она, – хотя многие думают наоборот, но это самообман, потому что, взяв деньги, люди становятся заложниками их». Иван не соглашается, но она настаивает на своем. Она знает, что, заплатив ей большую сумму, клиент всегда был чем-то недоволен, потому что он ждал от нее чего-то необыкновенного, сверхъестественного, а это происходит лишь тогда, когда есть любовь. А в «элитном» доме строгого расписания, с бесконечным потоком клиентов, слово «любовь» заменяется обычным выражением – «окучить с двойной тягой». Гости подходят к свадебному столу, играет удивительный вальс, и музыканты, слетевшиеся на свадьбу как мухи на мед, аплодируют ей за каждую улыбку, потому что они в курсе дела и хорошо знают, сколько стоит ее улыбка, особенно в центре Москвы, да еще в постели. Тем более что самый виртуозный из музыкантов был с ней в интимных отношениях, когда она еще только начинала свою столичную карьеру, поступив в театральную академию, а вечерами подрабатывала на Тверской с такими же приезжими девчатами, взявшись за руки и солируя песню Булата Окуджавы «Возьмемся за руки, друзья, чтоб не пропасть поодиночке». «Какой удивительный сон», – радуется Вера и, срывая на поляне самые нежные цветы, дарит их прежде всего мужчинам, потому что она еще не забыла их внимание, их чувственный трепет, деньги, подарки. Они разного возраста, и есть очень старые, с бамбуковыми палочками и в очень толстых очках, словно у сталеваров, даже есть плохо говорящие, с признаками болезни Паркинсона, но все они рады ее видеть и с доброй улыбкой принимают цветы из ее дрожащих рук. И вот к ней, словно ангел, подлетает президент очень раскрученной фирмы, которая выпускает самые крепкие и высококачественные предохранители, пользующиеся спросом даже за рубежом. Он строен, красив, и голубым отливом светятся его перстни на обеих руках. В ладонях он держит свою продукцию, которой нет равных. «Они надежны, – рекламирует он свой товар. – Наденьте, к примеру, вот этот, красный, хотя и тонкий, как крылья бабочки, на хобот любого слона, и он не порвется! – восклицает президент. – Или этот, трехцветный, последнего поколения, самый популярный в престижных домах и недоступный в глубинке, так как стоит сто долларов за штуку». «Это классно, это классно, – хлопает в ладоши Вера. – Вы, господин президент, очаровательны. И очень похожи на ваш товар, на эту самую эксклюзивную резинку, которая помогла нам встречаться без всяких последствий». Теперь все хлопают в ладоши и смеются, а президент хмурится, садится в мягкое кресло, которое ему предоставляют телохранители, словно в самолет, и протягивает Вере бокал шампанского. «Березка наша, – говорит он. – Я желаю тебе и твоему мужу долгой любви, и буду мочить каждого, кто помешает вашему счастью. – Используйте мой сертифицированный товар, наше будущее за ним!» Все опять смеются, и какой-то молодой человек говорит, что если бы не Иван, то он бы просил Вериной руки. Кто это?! Вера не может узнать его, потому что у него длинные волосы и он наклонил голову. Такого парня она не встречала. По всем признакам, его не было ни на Тверской, ни на Садовом кольце, ни в богатом доме. Она вглядывается и, когда он поднимает голову, узнает Юру.

– Вера, иди обедать! – кричит мать за дверью, и она просыпается. «Какой сладкий и красивый сон», – размышляет она и снова закрывает глаза, чтобы уснуть, но ей хочется есть, и от голода немного кружится голова.

– Сейчас, сейчас, мама… – отвечает она уставшим голосом. – Я только переоденусь и сделаю прическу.

Вера сняла рубашку Ивана и опять внимательно осмотрела раскрасневшуюся грудь. Она вдруг обнаружила, что золотисто-серебряные нити на сосках ее груди не только не исчезли, а наоборот, стали еще ярче, еще ослепительнее. «Кто он, этот странный человек-призрак?! Умом не могу понять. – Она схватилась за голову и глаза ее опять стали мокрыми. – Откуда он взялся здесь, в глухом поселке, в котором живут одни пенсионеры да малые дети?!»

Поднявшись с постели, она вышла в столовую.

– Мама, – с тревогой в голосе спросила она, – ты не знаешь Ивана Петровича?

– Какого Ивана Петровича? – насторожилась мать. Потом перекрестилась и тяжело вздохнула.

– Голубоглазого, со светлыми волосами, со шрамом на лбу?..

– А зачем он тебе?

– Просто. Так.

– Нынче, Верушка, просто так и ворона не каркнет. Ты лучше, Верушка, топленого молочка выпей с творогом. Шанег поешь картовных. На тебе лица нет.

– Спасибо, мамочка… – Вера посмотрела на стол, и на душе у нее потеплело.

На столе стоял старинный самовар, каргопольские чашки брусничного цвета, румяные рыбники в деревянных лотках, в берестяной посуде красовались свежие пироги с морошкой и осенними сигами.

– И все-таки, мамочка, кто такой Иван Петрович?! – не унималась она, заварив крепкий кофе.

– Не спрашивай, Верочка, все равно не скажу, – на этот раз, словно топором, отрубила Марья Лиственница. – Не надо тебе знать про него.

– Почему?

– Беда к беде липнет. Вон, папка-то наш, как познакомился с этим Петровичем, уж пять лет прошло, а все книжки о России ворошит да по ночам ими бредит… Где было крепостное право, где нет, в каких масонских ложах царь сидел. Кто пропивал Россию, кто по крохам собирал. А я тебе так скажу: была Россия, да пропала. Как там у Пушкина? Будто вовсе не бывала. – Марья Лиственница тяжело вздохнула и подвинула к Вере самый румяный рыбник. – Поешь, дитя мое беспризорное. Рыбничек из палтуса. Папка на море сам поймал.

Вера сделала несколько глотков крепкого кофе и, отодвигая рыбник, вдруг заметила, что кожа на ее руке стала еще золотистее и какого-то странного цвета.

– Сколько лет Ивану Петровичу? – на этот раз строго спросила она. – Говори, мама, иначе я в милицию пойду.

– Ты что, спятила?! На кой леший он сдался тебе?!

– Дело в том, мамочка. Как бы поделикатнее тебе объяснить. Не ругай меня, не брани. Но от судьбы не убежишь. Ночью я познакомилась с ним. Близость имела.

Марья Лиственница выронила из рук все, что находилось в них, и бросилась к божнице.

– Мамочка, что с тобой?

– Ты что, Верка, с ума сошла?! Или ветром надуло?! Ивана Петровича уже четыре года нет. – Она молилась и плакала, и глаза ее горели каким-то безумным блеском, наполненным негой и страстью.

– Как нет?

– Вот так. Он похоронен рядом с Юрой, только могила без оградки, потому что людей много к нему приходит… Ломают, черти…

– Не может быть, мама! Или мы о разных людях говорим?! Иван, высокий такой, с бородкой, блаженный, словно Иисус.

– Замолчи! Был голос, приятный, светлый, как у Христа, и руки, как будто из горячего воска, мягкие, нежные, как у нашего дьякона. Но все это теперь прах, который рядом с твоим Юрой покоится. Пятый год идет, как похоронен.

Вера не выдержала ее слов и, недопив кофе, поднялась из-за стола. Глаза ее вспыхнули, округлились. То ли от слов матушки, то ли от «колдовской» одежды, руки потянулись к сигаретам.

– Ничего не понимаю, – прошептала она, войдя в спальню. – Может, это совпадение?! Мало ли Иванов…

– Мама! – она опять вошла в столовую. – А наколки на правой руке у него были?

– Ну да. В виде перстня – он их, вероятно, в зоне нажил.

– Значит это он, – Вера вновь вошла в спальню и стала быстро одеваться.

– Ты куда?! – мать всплеснула руками, не зная, как помочь дочери.

– На кладбище. Хочу сама во всем убедиться.

У нас, в северной России, кладбище всегда рядом, всегда по возможности на сухом месте, а если на сыром, то от безысходности, потому как прижились не к сухим, а к сырым землям. Новгородцы, все глубже переселяясь на север, искали прежде всего пушнину, птицу, рыбу, лес, растительную пищу, а на сырых равнинах располагались эти земли или на сухих песчаниках – не главное. Поэтому некоторые деревни оказались в таких болотинах, в таких непролазных топях-косоражинах, что можно диву дивиться. Вот уж точно, там Макар телят не пасет, но зато и куница, и лось, и медведь прямо в дом идут. Зверь любит тишину леса, озер, да прелые, как топленое молоко, таежные болотины. А погост всегда рядом, и люди посещают его, как в больших городах театры, музеи, библиотеки. И в каждое время суток он имеет свою декорацию, свое освещение, своих посетителей. Днем на кладбище приходят в основном старушки и старики, молодежь – реже, прилетают вороны, сороки, сойки, синички поклевать кутью и оставленную на могилах закуску. Вечером и ночью его посещают волки, лисы, совы и разбойники. Служба на таких кладбищах ведется очень редко, да и не всегда есть церковь, но зато каждый житель поселка или деревни знает, кто где похоронен, и о мертвых говорят как о живых, с любовью, со вниманием или с неистребимой ненавистью. «Колька-то Дроздов три бутылки водки за раз может выпить и на работу как огурчик бежит». А Колька Дроздов двадцать лет уже на кладбище. Или: «Англичане малых ребят тушенкой угощали да шоколадом, заморское лакомство, вкуснятина». А те в этих местах были сто лет назад. Или вот еще: «Ты из Новгорода?» «Да нет, я из Великого Устюга». А приехали эти собеседники на Беломорскую землю четыреста лет назад.

Стоял воскресный солнечный день, и на кладбище собрались люди. Вера многих знала. Но каково было ее удивление, когда три нарядные незнакомые женщины с цветами и один мужчина в яркой белоснежной ветровке подошли к той же могиле, которую разыскивала Вера, сняли головные уборы и положили на могилу цветы.

– И ты сюда пришла, Вера? Не успела приехать, и сразу к нему? – сказала одна из женщин, узнав Веру.

Вера ничего не ответила, ступая прямо по весенней грязи, разлившейся теплым днем, робко подошла к могиле без оградки и оцепенела. Над могилой возвышался деревянный крест с маленькой черно-белой фотографией, прибитой к сосновому брусу, а под ним была надпись «Кузнецов Иван Петрович». И дата смерти. Веру сразу затошнило, тело ее покачнулось, ноги подкосились, и перед глазами, словно на каруселях, поплыли церковь, кресты, часовня, черемуха над могилой, и она потеряла сознание. Очнулась через несколько минут. Мужчина в белоснежной ветровке, засучив рукава, делал ей искусственное дыхание и приговаривал: «Ничего, ничего, девушка, все пройдет, все перемелется, я по твоему телу вижу, что ты пропиталась солнцем Ивана Петровича, а это знак святого русского духа, и русской крепости тебе не занимать».

Вера хотела подняться, но после слов мужчины глянула на кожу своих рук, которая буквально светилась, и опять потеряла сознание.

Очнулась она в своей спальне на деревянной кровати, сделанной ее прадедом, монахом Соловецкого монастыря плотником Никодимом. Кровать сосновая, сильно скрипела, и, как только Вера подняла голову, в комнату вошла мать.

– Верушка, наконец-то! Слава тебе, Господи, очнулась. За фельдшером поскакали уже, да в пути, видно, застряли… Весна на дворе, разливы.

– Мама, ты мне сказала все как есть. Иван и в самом деле давно покойник. – Вера приподнялась с постели, раздвинула занавески окна, которое находилось над головой, и опять уткнулась в подушку. – Значит я всю ночь была с призрачным Иваном? – сквозь слезы сказала она. – Такого со мной еще не случалось. Интересно, кого я рожу, если рожать надумаю, дьявола или еще кого? Может, я теперь не в курсе вашего криминала. Может, такое здесь бывает?

– Только во сне, – строго ответила мать и перекрестилась. – Иван пять лет как скончался. Царство ему небесное.

– Вот что, мамочка. Никаких фельдшеров, никаких врачей. Не надо. Прошу тебя, не надо.

– Почему?

– Как бы тебе объяснить. Мне стыдно перед ними. Я в шоке.

– Чего стыдно?

– Картинок. И ноги у меня синие от его рук.

– Каких картинок? От чьих рук?

– От рук усопшего. – Вера еле сдерживала слезы. – Прости меня, мамочка, у меня все интимные места картинками исколоты, похожими на порнографию.

Марья Лиственница растерянно всплеснула руками, задумалась.

– Горе мое упущенное. Сейчас по телевизору каких только картинок не насмотришься. А ноги, может быть, от коня синие. Оперативник сказал, что на таком коне, как у нас, можно и мозоли натереть…

– Какой оперативник?

– Который привез тебя на «Жигулях». Он удостоверение показал. Хотел на машине съездить за фельдшером, да я его отговорила. В такую распуту туда только на лошади доберешься.

– Мамочка. Никаких оперативников мне не надо. Я их как черт ладана боюсь! Тем более с фельдшером, который наверняка за наркотой гоняется.

– Ну и что?!

– Ничего. В пределах разумного это стиль моей новой жизни.

– Как это понять?

– Как хочешь понимай, только никаких оперативников в дом не приводи. Тем более фельдшеров с образованием тысяча девятьсот лохматого года.

– А ты откуда знаешь?

– Я ее в белом халатике и в белых тапках видела, когда на рабочем поезде мимо ее дома проезжала. Крыса старорежимная. – Вера опять глянула на свои золотистые руки, хотела снять с себя рубашку, но почему-то передумала. Металлические нитки придавали безрукавке богатый вид, и пахла она отменно. – Мамочка, что-то знобит меня после бессонной ночи.

– Градусник принести?

– Постой.

– Что, Верушка?

– Подойди ко мне.

– Ну что, гулена моя?..

– Наклонись и протяни мне свои костлявые ладошки. Ох, как мне плохо без них! Ох, как тяжело. Помнишь, как ты шлепала меня, когда я в соседнем саду клубнику воровала? Они у тебя горячие, даже жгучие. С ними я всегда знала, что хорошо, что плохо. А теперь.

– Что теперь?

– Теперь у меня одно искусство на уме…

Марья Лиственница суетливо и как-то растерянно подошла к дочери, чуть наклонила голову, и та крепко ухватилась за нее, словно за спасительную лодку, и вдруг громко завсхлипывала.

– Дорогая моя мамочка, как ты непохожа на моих московских «мамочек», сделавших из меня человекоподобную куклу. Прости меня, за все прости. Я виновата перед тобой. И перед папкой виновата, и перед бабушкой, и перед дедушкой, который меня даже видеть не хочет… Милая моя, драгоценная мамочка, я по-прежнему люблю тебя и сделаю все, чтобы ты с папкой не жила в бедности и была счастлива со мной. – Вера прижалась к матери обессиленными и какими-то еще совсем детскими руками, и та обняла ее и не отпускала до тех пор, пока не обратила внимания на золотисто-светлую кожу дочери.

– Верочка, ты горишь вся, словно в лихорадке, – тихо сказала она и тоже прослезилась. – У тебя лицо светится, как фонарь. Доктор необходим.

– Мама, еще раз повторяю: никаких докторов, никаких оперов. Пусть будет все как есть. Принеси мне стакан водки и соленый огурец. Я выпью и, может, усну. А там что Бог даст.

– Сейчас, сейчас. А фельдшеру что сказать, когда приедет?

– Скажи, что девку солнцем напекло. А с этой бедой мы сами справимся. мол, уснула она, и будить ее не надо.

Водка была домашней, и Вера, выпив стакан, попросила принести еще.

– Верушка, ты нынче больше папки пьешь, – не сдержалась Марья, но опять пошла за водкой. И даже, кроме огурца еще морошки моченой принесла.

– Я, наверно, в дедушку, – сказала она сквозь какую-то безумную грусть и усталость. Вера попыталась улыбнуться, но вместо улыбки из посиневших удивленных глаз опять выкатились слезы. – Дедушка наш от хорошей вкусной водки только молодеет да приговаривает: «Любо-дорого, когда кровь горит, да пакадриться хоца. Только раньше дрались, веря в Божий свет, а теперь лишь в денежки и через Интернет».

После первого стакана Вера заметно разрумянилась, и золотистый цвет на коже лица неожиданно уступил румянцу.

– Удивительные перемены происходят от водки, – покачала головой мать. – Ведь ты, Верушка, только что была в беспамятстве, а теперь словно ожила…

– Мамочка, выпей со мной, и еще раз прошу, прости меня за все. А то, что произошло с Иваном, я постараюсь забыть. Может, это был совсем другой человек или брат его, очень похожий на Ивана.

Марья Лиственница опять перекрестилась, торопливо налила водки, тоже целый стакан, и почему-то с досадой подметила: «Обознаться в человеке, дочка, либо к свадьбе, либо к покойнику».

– Давай выпьем за твою свадьбу, вот и твоя пора пришла. Время, как ветер, по земле летит и непутевых да замороженных на погосте подкарауливает, а потом уносит в самый дальний угол кладбища. Давай за свадьбу твою ополовиним стаканы. Пора уже, дочка, пора.

– Ну да, мамочка, пора, пора, – соглашалась Вера и сразу вспомнила утренний сон. «Блаженный, прекрасный сон, но в этом блаженстве, в этой прелести преобладала какая-то искусственность, расчетливость, – размышляла она, – а там, где расчет, там деньги и казенные отношения». Но она поймала себя на том, что со многими своими поклонниками-клиентами спала не только ради денег, но случались счастливые мгновения, когда деньги уходили на второй план и хотелось не выпускать мужчину не только из своих кошачьих коготков, но и из потревоженного сердца.

– Ты, мамочка, не считай меня легкомысленной, глупой. У меня теперь много денег, и седых волос больше, чем у тебя, только я их крашу и прическу делаю под Аллу Пугачеву, у которой, кстати, не одна «фабрика», и реклама, как птичий грипп, летит по всему свету. Сядь, мамочка, около меня. Я тебе кое-что о столичной жизни расскажу. – Вера тяжело вздохнула и налила еще стакан. Сначала матери, потом себе. – Плохо тому в городе, мама, кто любить может, мечтать, верить в счастье. Еще хуже тому, кто замыкается в своих мечтах, отрывается от миллионной толпы. Чтобы выжить, там надо бежать вместе с паровозом, иначе он разнесет тебя вдребезги, и тебя сожгут в городском крематории, как дрова в паровозной топке. Поэтому я бегу, изо всех сил бегу. Оставив театральную академию, я сначала работала фотомоделью, потом окончила компьютерные курсы, потом курсы массажа, потом курсы английского языка… И пришла к выводу – чем больше знаешь, тем сложнее жить и работу найти. Паровозу, как я поняла, грамотные люди не нужны, нужны кочегары-роботы. Любая энергия востребована там только в тех рамках, которые предлагает хозяин, все остальное отбрасывается в топку. Поэтому я бегу, мама, бегу и не могу остановиться. А здесь я могу остановиться! Здесь другие отношения между людьми. Пусть они проще, но они нестандартные, и намного чище, яснее, чем в городе. Здесь каждый человек – личность. Пусть не всегда яркая, угодная обществу, но личность. А там все рожи похожи, все рады друг другу на словах, но все разговоры и любые проблемы сводятся к деньгам и к жилью. С деньгами там каждая гнида мнит себя звездой и считает, что можно все купить. Меня тоже хотели купить. сразу на десять лет, по дешевке. Но купить ангела с железными крыльями, чутким сердцем, которое каждую секунду может выпрыгнуть из груди и позвать на помощь не только виртуального Бога, но живого дьявола. Такого ангела на десять лет, да еще по дешевке, не купишь! Мамочка, я в шоке от людей, которые не знают, зачем и для чего живут! А их там галимая туча. Они копят, копят, копят. Покупают себе все более престижные квартиры, компьютеры, унитазы, потом едут на Канары или на Майорку и опять копят, копят, копят, и вновь покупают еще более престижную супербытовуху и думают, что в жизни они чего-то добились и могут себе многое позволить. Может, они чего-то и добились, но эта добыча только для утоления своей личной прихоти и никак не относится к людям, среди которых они живут. Они просто «оттягиваются», развлекаются, кто как может, а что ждет их завтра, они не знают! И самое страшное – не хотят знать! А завтра уже наступило. Мы уже живем в нереальном, продажном, гадком и очень кровожадном мире! Безумие для нас стало нормой, бедность – гибелью, а совесть – пороком! Об этом мало кто говорит, но это все понимают и чувствуют. Представь себе, я приезжаю в родное село, меня подлавливают на погосте, объясняются в любви и всю ночь имеют как надувную куклу… И когда я, обалдевшая от любовника, начинаю выяснять, кто он такой, мне говорят, что он – покойник, человек, которого нет. И этот ужас, это безумие. Я не знаю, как это назвать! Добирается до самых чистых мест России, где каждый таежный угол – живой Клондайк, любая болотина с черникой, голубикой, морошкой – островок спасения! Кстати, за килограмм морошки в Финляндии дают тридцать семь долларов. И весь этот ужас, мама, беспредел, у нас, в России, облюбованной бескорыстными русскими людьми!

– Браво, браво, Верушка! – неожиданно донеслось откуда-то издалека, со стороны кладбища. – Мы, русские, должны идти от солнца!

Вера вздрогнула, на несколько секунд замерла, а потом, поднявшись с постели, с каким-то болезненным недоумением посмотрела на мать.

– Мама, ты слышала?

– Чего?

– Его голос.

– Бог с тобой.

– Это он кричал!

– Кто?

– Покойник.

– Кто, кто?

– Иван, пришедший от Солнца. Тихо! – Вера прислушалась, распахнула окно. – Мама, это его голос. Он ждет меня, ждет!

Марья Лиственница только сейчас обратила внимание на припухлые синяки дочери, и глаза ее стали мокрыми.

– Дитятко мое беспризорное, горе мое. – Она почему-то сняла с плеч пуховую шаль и, повесив ее на спинку кровати, стала раздеваться.

Слезы стекали с ее обветренного лица, и глаза горели, как светящиеся во тьме звезды.

– Мамочка, ты хочешь лечь рядом?

– Успокойся, дочка… – Марья Лиственница сняла желтую кофточку, так же повесила ее на спинку кровати и разделась совсем. – Чадо мое распутное. Неужели ты вся в мать? Иди ко мне. Я хочу обнять тебя изо всех сил. – Она опустилась на кровать дочери как подстреленная птица и, раскинув уставшие за день руки, словно журавлиные крылья, крепко прижалась к своему драгоценному чаду. – Верушка, моя единственная доченька. Ты слышишь, как бьется мое сердце?

– Слышу, мамочка, слышу..

– Ты уже взрослая, дитя мое, но ветер в голове, словно злой шатун, не дает тебе покоя. Я догадываюсь, чем ты занимаешься в Москве. Но в этом и моя вина. Мне горько об этом говорить, но что поделаешь. У каждого своя судьба. Может, тебя не следовало отпускать в Москву, но ты бы все равно уехала. Ты кукушкой стала, Верочка. Ты отравленная деньгами кукушка.

– Мамочка, я тебя не совсем понимаю…

Марья Лиственница еще крепче прижала дочь, словно сосновую лучинку, от которой зависит, разгорится огонь в спасительном костре или погаснет, а потом сказала шепотом:

– По зоологии, дочка, ты получала только «тройки». Может, после Москвы у тебя и зоология совсем другая стала. Может быть, такие, как ты, и учебники заново переписывают. Ты совесть потеряла, стыд, честь.

– Мамочка, ты о чем?!

– В чудеса и в призрачные кошмары я не верю, дочка. Но я, как мать твоя родная, как опытная родительница, сердцем чую, что после Москвы, а может, после кладбища, с тобой произошло что-то. Глаза и щеки, может, от водки горят, а вот руки, ноги, губы. вздулись отчего? И рассуждения твои сильно изменились. Что с тобой?

– Не знаю, мама.

– Неужто ты и в самом деле отдалась ему?

– Кому ему?

– Покойнику.

– Может, я схожу с ума. Мне жутко, мама! Горько внутри, больно, страшно… – Вера неожиданно сбросила ватное одеяло и, подойдя к окну, распахнула его.

– Ва-а-а-а-ня! Я хочу видеть тебя, – исступленно закричала она.

И в ее голосе Марья Лиственница услышала такую боль, такую жуткую тоску по настоящей бескорыстной любви, что ей самой стало плохо, и она, уткнувшись в подушку, едва сдерживала себя изо всех сил, чтобы не разреветься еще раз.

– Ва-а-а-а-ня! Если ты живой, откликнись! Я хочу видеть тебя! – не успокаивалась Вера, продолжая кричать еще надрывней и жалобней. Но тихо было вокруг, сумрачно, и только ветвистая калина шумела под окном северными белоснежными цветами.

– Ты прости меня, мама. Ради бога, прости! – Вера опять легла на кровать и прижалась к матери. – Ваней его звали, Ваней. Так называл его приятель. А отчество его Петрович.

– Значит их было двое?!

– Да, мамочка, да! Утешь меня, хоть как-нибудь утешь!.. Мне жутко жить в этом мире, где нет ничего постоянного, надежного, искреннего, человеческого.

– Бедная моя девочка! Несчастная моя кровинка!

– Он обещал, мама, взять меня в свое солнечное суземье, в свой таежный рай, и клялся, что будет жить ради меня.

И Марья Лиственница вновь обняла свое чадо и, уткнувшись головой в грудь Веры, вдруг не выдержала и тихо, сквозь слезы, застонала.

– Беда пришла к тебе, дочка, беда!.. Вот ведь напасть какая, эта безжалостная любовь! Дочка моя, если все то, что произошло на кладбище, не твой наркотический бред, не твоя взбалмошная фантазия, ты влюбилась!.. Очень сильно влюбилась! Вероятно, ты сама не заметила, как его душа в твою душу пролезла. Я чувствую это по твоему болезненному голосу, движению воспаленных глаз, сердцебиению. Говорила тебе, не ходи туда, не ходи. – Марья Лиственница опять застонала, а потом вновь заплакала.

– Мамочка, на кладбище я познакомилась с Юрой… Я любила его. Но он меня не дождался. Прости меня, мама! Ты как всегда права. Ну, не плачь, мамочка, не плачь. – Вера уткнулась заплаканным лицом в разгоряченную грудь матери и тоже застонала. – А теперь этот сумасшедший Иван из головы не выходит, как Юра когда-то! С виду он вылитый бандит-уголовник, но такой необыкновенный, такой искренний, нежный, что я сразу растерялась, а потом.

Вера опять поднялась с постели, ласково поцеловала мать, словно она была ее школьной подругой, и опять распахнула окно.

– Мама, если бы ты знала, какой он страстный, чуткий мужчина! На уме у него не деньги и всякая бытовуха, в виде тряпок и тачек. А наша бедная Земля, звезды, Вселенная. Он говорит, что пришел от Солнца, чтобы спасти этот развратный, обалдевший от денег мир! И он сможет это сделать, потому что ему доступны планеты, звезды, сияющие галактики, – словом, все то, что очень далеко от нас, но влияет на нас со страшной силой. Он знает, мама, жизнь другого разума, другого блаженства, другой страсти. Он обещал увести меня туда, где нет ненависти, продажного секса, лжи, воровства, рабства, в мир других солнечных измерений.

– Ва-а-а-а-ня! – опять не выдержала и закричала она что есть мочи, никак не веря в то, что его нет. – Я хочу-у-у видеть тебя! Я знаю, что ты живой!

– Перестань, дочка! Перестань! Выпей морса и ложись спать, – пыталась остановить ее Лиственница, но Вера словно не слышала ее слов.

Она смотрела куда-то в даль вечерних сумерек, на вспыхивающие в небе еле заметные звезды, и лицо ее светилось сейчас не от подаренной безрукавки, а от надежды на то, что он жив.

– Успокойся, Верочка, тебе надо отдохнуть. Прошу тебя, ангел мой, успокойся, и баю-баюшки.

– Мамочка моя ненаглядная, как я могу успокоиться, если я слышала его голос? – почти шептала Вера, стряхивая с лица слезы. – Он ждет меня.

– Солнышко мое, это ветер поет на живых деревьях, так же, как птицы и все живое весной! – настойчиво успокаивала ее мать.

– Неужели мне показалось?! Нет! Нет! Его голос не похож на шум ветра… Скорее, на крик журавля или на стон подраненного лебедя.

– Горюшко мое слезное. Если ты будешь и впредь все время думать о нем, то скоро попадешь в «психушку». – Марья закрыла глаза, вероятно пытаясь остановить ту жуткую боль, которая вырывалась из ее груди. Ей хотелось ничего не слышать сейчас об Иване и ни о чем не думать, потому что Ивана Петровича Кузнецова она знала больше, чем своего единственного супруга. Но остановить обезумевшую дочь, по всей вероятности, было уже невозможно, так же, как нельзя было остановить ту безответную тайную любовь, которую испытывала Лиственница к Ивану вот уже двадцать лет. И сейчас ей было больно и горько слушать все теплые, восторженные слова в адрес Ивана, тем более говорила их не какая-то посторонняя женщина, а родная дочь. «Какая жестокая и до боли непредсказуемая жизнь грешного человека, – размышляла она, лежа на кровати, сделанной еще в позапрошлом веке соловецким монахом. – Неужели пришла расплата за все то, что я позволяла себе в молодости? Ведь я и сейчас не могу сказать определенно, как на духу, от кого родилось это дерзкое, немыслимое создание с таким чутким и горячим сердцем? Ведь я уже тогда была замужем за Мишей, когда родилась Вера, но продолжала встречаться с Иваном Петровичем».

– Мама, а мать Ивана жива? – оборвала ее мысли Вера и опять легла на кровать.

Лиственница не шевелилась и не открывала глаз. Ей почему-то так страшно, так невыносимо захотелось побыть одной, и не только не слышать, но и не видеть дочь, тем более переживать за нее.

Ей даже показалось, словно кольнуло где-то в сердце, что рядом с ней лежит вовсе не ее любимая, родная дочь, а какая-то совсем незнакомая приблудная женщина, и эта женщина старается изо всех сил отнять у нее Ивана.

– Мама, тебе плохо? – в тревоге спросила Вера и, не получив ответа, опять повторила вопрос: – Мама, ты плачешь?

– Как видишь, радость моя ненаглядная, хорошая моя, загуленная. – Лиственница открыла глаза и, словно не видя и не слыша дочери, обвела взглядом сначала потолок, по которому расхаживал паук-крестовик, видимо готовясь к весенней охоте, потом посмотрела в окно, на небо. Смотреть на небо ее научил Иван. «Лучше один раз посмотреть на небо, – всегда говорил он, – и почувствовать его простор, свободу, чем сотню раз услышать церковные обещания манны небесной». Небо сказочное. Словно на заливном туманном лугу кто-то рассыпал тысячи васильков, и каждый василек стал той желанной звездочкой, которая манила к себе, тревожила своей неразгаданной небесной тайной, звала к жизни, блаженству, неге… Лиственница даже не заметила, как из-за калины, прислонившейся к окну редкими рогатыми ветками, выкатилась желтая, похожая на переспелую морошку, луна. Она осветила всю комнату, бросая на выгоревшие обои тени от калины, и комната покачивалась от причудливых дрожащих теней.

«Скоро ночь, – подумала Лиственница. – Неужели Вера опять пойдет на кладбище?» Она вдруг вспомнила, как в юности познакомилась с Иваном. Осталась в памяти изба без электричества, впрочем, как и вся деревня, потому что слишком глубоко забрели люди, скрываясь в топких непроходимых местах от татарского ига, крепостного права, революций и тех поработителей, которые толком не знали и сейчас, наверно, не знают, что такое земля-кормилица, Россия, любовь, верность, братство, но законы выдумывали и выдумывают, как будто щелкают орехи, и, придя к власти, учат смирению и покаянию.

«Дивное и дикое было место, – подумала Марья и перекрестилась, – а Иван тих и печален, как болотный вереск среди подружек своих, лиственниц и березок. Его руки и губы пахли ладаном и олонецким воском. А глаза горели тем светом, который знают только бойкие охотники, преследуя подраненного волка-вожака. Столько таилось в них вселенского прощения за чрезмерную жестокость и столько же неизмеримой ненависти за все подлое и безрассудное на земле. Когда он целовал ее, то плакал как ребенок, а когда с неискушенным трепетом укладывал ее в сено на поветях, то безумствовал и стонал, как смертельно раненный лось. Она вдруг почувствовала горячие цепкие руки, которые обжигали ее тело до самого донышка, до самой глубины ее женских тайн, и от этого стало сладко на душе, блаженно удивительно. Она тогда верила и надеялась, что будет так всегда Иван и она рядом, вместе, до гробовой доски. Но такова, наверно, печаль жизни, – размышляла она. – Кто сразу обжигает безумной любовью, тот и сгорает, как береста на ветру, в одночасье, оставляя после себя горькую радость в памяти и жуткую, ни с чем не сравнимую, боль в сердце… И все оттого, что это никогда больше не повторится». Оборвав свои мысли, Марья Лиственница долго смотрела на луну, потом на тень от калины и вдруг в углу комнаты разглядела то, что сразу насторожило ее и взволновало еще больше. В углу на светлых обоях она внезапно обнаружила тень любимого, до боли знакомого человека. Среди других теней эта сразу бросилась в глаза. Лиственница чуть было не вскрикнула от удивления, но женское чутье остановило ее. Она только зарделась от волнения, словно в глубине комнаты увидела живого Христа, а потом перевела дыхание и процедила сквозь зубы: «Бог ты мой! Неужто драгоценное солнышко забрело в наш дом?..»

– Мама, ты что, бредишь? – насторожилась Вера и, подняв голову, тоже посмотрела на небо. – Где солнце? Луна в окне. Тебе плохо?

– Да, моя распутная прелесть. Особенно сейчас, когда мы вместе. Я не верная супругу жена и ты, моя гулящая дочь. Неужели нам придется делить драгоценное солнце одно на двоих?!

«И на всех остальных, идущих от Солнца и к нему..» – вновь донеслось откуда-то издалека, из глубины весенних ветров и разливов.

Вера вздрогнула, поднялась с постели и снова подошла к окну.

– Мама, ты слышала? Это опять его голос!

– Это тебе кажется, дочка… Когда мне было столько же лет, сколько тебе сейчас, мне тоже много чего казалось, чудилось. И снились невероятные сны. Мне даже мерещилось, что сам Иисус Христос зовет меня на свидание и хочет обвенчаться со мной, и не где-нибудь, а на святом Афоне, среди умудренных апостолов и церковного благовония.

– Я хочу верить тебе, мамочка, но ты мне так и не сказала, жива у него мать или нет? Ну что ты молчишь?

– Ты боль моя, дочка, и беда, – тихо прошептала Лиственница через силу, через какую-то жуткую грусть, не отводя глаз и пристально вглядываясь в застывшую на стене тень Ивана. – Выслушай меня и пойми. Может, еще не поздно. Ты совершила страшную, роковую ошибку..

– Какую, мама?

– Не перебивай. Эта ошибка разрушит тебя, приведет к беде или даже к гибели. Ты рассталась с тем, что заложено в тебе! Помнишь, в шестом классе ты бегала в барак на окраину поселка. Там, в коридоре коммуналки, вы разыгрывали со сверстниками различные сцены, читали стихи, водили хороводы. Помнишь, я тебе еще старые мешки из-под картошки давала для занавес. Тогда у тебя появилась мечта стать учительницей или актрисой. Сначала мы с Мишей посмеивались над твоей детской фантазией, но, когда после школы ты поехала в Москву и поступила в театральную академию, мы сначала обалдели, а потом изо всех сил помогали тебе. Почему ты бросила учебу? Ведь ты выдержала невероятный конкурс! Значит, за что-то могла зацепиться и работать над тем, что дал Бог.

«Идущий от Солнца!» – опять донеслось откуда-то из далека, со стороны кладбища.

– Мама?! Неужели мне вновь почудилось?

– Не перебивай меня! Многие из твоих сверстников с ума сходят, чтобы попасть в театральную академию! Идут на всякие уловки, хитрости, чтобы зацепиться и получить образование в престижном месте. А ты что сделал?! Бросила академию, о которой многие мечтают, и пустилась на поиски… Чего?!

– Мамочка! Меня выгнали.

– За что?!

– За профнепригодность…

– Сейчас, после твоего похода на кладбище, я стала догадываться, за что тебя выгнали! Профнепригодность – отписка. Причина совсем другая.

– Какая же?

– Тебя выгнали за твое легкомысленное безволие, женскую слабость. В любом ремесле, а тем более в актерском, надо упорствовать, напрягаться, отдавать себя только этому ремеслу. Ты, по всей видимости, стала крутить романы, и, вероятно, не только со студентами, но и с педагогами.

– Ну и что?! Одно другому не мешает.

– Вот видишь, – сразу повысила голос Лиственница. – Мешает, да еще как мешает! Поверь мне, родной матери. Вместо того, чтобы учить роли, читать классику, ты развлекалась и жила мимолетными наслаждениями! Теперь я уверена в этом. Ты посмотри на свое тело. На нем нет ни одного живого места! Что тебе поставили за первый семестр по литературе?

– «Неуд».

– А по истории?

– Тоже «неуд».

– Ты разменяла себя, дочка! Ты разбросала свои силы по чужим постелям и подушкам! Ты не поняла, что главное для профессиональной актрисы – мастерство! А для этого надо учиться каждый день! Я это знаю, потому что, как только ты поступила в академию, я перечитала много книг по актерскому мастерству и поняла – это титанический труд. лошадиное здоровье и поиск тонких переживаний, которые касаются прежде всего не ума, а сердца. О каких переживаниях можешь ты говорить, что ты можешь дать людям, если кожа на твоем теле, как африканский порнографический журнал! Переживание актрисы за своих героев требует много сил. Это необходимо.

– Какая ты умная, мамочка, хотя слишком старомодная. Картинки на моих бедрах похожи на порнографию, но это не то – это кинозвезды из журнала «Плейбой». Ты слышала о таком журнале?

– Слышала…

– Я подрабатывала в нем после академии.

– А вот здесь у меня, чуть повыше лобка, фрагмент из журнала «Барбекю». Ты знаешь, что это такое?

– Нет.

– Это шашлык африканского происхождения. Вот здесь ты права – он из Африки. Но ты посмотри, какой красивый шашлык!

– Не надо, не прогибайся и не показывай. Я шашлыки не ем.

– А я – ем, и очень люблю их, потому что в журнале «Барбекю» у меня есть богатые друзья, которые всегда выручат, защитят.

– Наверно, мужчины?..

– Да, мужчины, мамочка. И не делай такое мрачное, озлобленное лицо. Мужчины очень любят вкусное и молодое «Бербекю» в нежном ароматном соусе. Их любовь спасла мне жизнь, открыла глаза. Ты знаешь, мамочка, тех денег, которые вы посылали с папкой каждый месяц, мне хватало только на один завтрак. Сначала я даже плакала от горя: почему у меня такие бедные родители! Но потом поняла, в чем «фишка». Мне даже жалко стало вас. И тебя, и папку, и бабушку, и дедушку, и двоюродного дядю, и многих других людей, похожих на вас. Ведь вы в жизни ничего не добились! Как жили в деревянных домах, так и жить будете, как выучились – папка на лесника, а ты на зоотехника, так и остались. до глубокой старости. Вы бедные, сильно обнищавшие русские люди. Вы никому не нужны, потому что вы не лидеры, да и сбережений у вас нет. Если вы серьезно заболеете, то денег на лекарства у вас тоже нет. А если, не дай бог, на вас нападут бандиты, то вас никто не будет защищать, потому что вы, опять же, бедные русские люди. Мне вас очень и очень жалко.

– Не надо нас жалеть, дочка. Не надо! – Марья Лиственница поднялась с постели и, разбросав по сторонам густые, никогда не крашенные волосы пшенично-серебристого цвета, подошла к окну и грациозно, словно она распахивала занавес Кремлевского дворца, раскрыла окно.

– Ты слышишь, пророк?! Она даже жалеет нас. Она считает нас очень бедными, несчастными людьми, которые в жизни ничего не добились! Она думает, что ее богатые друзья защитят ее от бандитов, а нас с тобой защищать никто не будет!

– Мама, ты что, с ума сошла?! С кем ты разговариваешь?

– С Богом, дочка! С твоим и моим Богом. Если он здесь, с нами, то он услышит мои молитвы и твои печальные, очень жестокие слова. – Лиственница закрыла окно, набросила на грудь пуховую шаль и, пряча свое красивое тело, то ли от ночной прохлады, то ли от вездесущего Ивана, дрожащими от волнения руками взяла графин с водкой, который стоял тут же на табурете возле кровати, и, налив полный стакан, выпила его залпом.

– Да, да, мамочка, – продолжала Вера изливать свою душу. – Нынче защищают тех, кто располагает определенным капиталом, и водка тут не поможет. А я, мамочка, сумею себя защитить, потому что у меня есть деньги и кое-какие богатые друзья… Кстати, мой кейс ты надежно спрятала?

– Да, дочка, не беспокойся. И какие у тебя друзья, милая моя крошка?

– Богатые.

– Это я уже слышала.

– Об этом я могу говорить тысячу раз, потому что это сейчас для меня самое главное. Так вот, мои друзья, пусть их очень мало, но они очень творческие люди. По радио и по телевидению их даже называют гениальными.

– И в чем проявляется их гениальность?

– Они упростили многие моменты творческой деятельности. Творчество, общепринятое мировыми стандартами, – это не только мысли, фантазия, мощная энергия духа, но еще и то, что самому великому ученому-прагматику и в голову не придет, потому что он связан рамками цифр, теорем, аксиом и грудой всяких других условностей. А творец свободен как ветер… Так вот, мои гениальные друзья доказали, что Александр Пушкин был не прав. Гений может быть кем угодно, и в условиях нашего рынка гений и злодейство даже очень хорошо совместимы. Когда есть спрос, то совесть, стыд, жалость, справедливость и прочие атавизмы только вредят. И совсем неважно, на кого похож гений, на Моцарта, на Сальери, на Березовского, на Чикатило, на Сталина или Гитлера. Короче, они убеждены в том, что и театр, и литература, и кино, и эстрада, и даже искусство церковного хора теперь объединяет одно, самое великое, самое главное искусство…

– Ну что ты мнешься? Говори!..

– Мама, тебе не понравится это выражение. Но я обязана сказать об этом, чтобы ты поняла, почему я ушла из театральной академии. Правда, это искусство поглотило многие другие прекрасные виды искусства, но оно самое великое теперь, самое востребованное и, может быть, вечное и удивительней любой симфонии Моцарта, ведь ради него я и приехала к себе на родину. Конечно, я соскучилась по тебе и папке, это само собой, но главное – оно, это великое, мое единственное, неповторимое. Как оно, думаешь, называется?

– Я не знаю, но думаю, что это опять какой-нибудь Макаревич или «Глюкоза» или еще какая-нибудь фигня с глупыми прибамбасами и мощным, почти клиническим отсутствием всякого содержания. Ты можешь сказать коротко, как оно называется? – Марья Лиственница глянула в глубину пристройки и заметила, что тень Ивана Петровича сильно задрожала и увеличилась.

«У моего Солнца возрастает любопытство к нашему разговору, – почему-то подумала она. – Но я, к сожалению, очень слабо разбираюсь в разновидностях искусства моей дочери».

– А я, мама, знаю, как называется самое главное искусство, и буду теперь заниматься им каждый день. Одним словом его не назовешь. Но в чем суть его, я тебе скажу.

– В чем?

– В самом, казалось бы, простом. Но в этой простоте прячется гениальная мысль. Короче, мамочка, я приехала сюда с большим капиталом в надежде на то, что среди местных лабухов и простофиль мне удастся раскрутить беспроигрышный бизнес.

– И чем ты думаешь занять своих лабухов и простофиль?

– Производством мебели из местного леса.

– Ты опоздала, дочка, потому что такая контора в нашей деревне уже есть. Это во-первых. А во-вторых, здешний лес теперь продается только с аукциона. Ложись спать, дочка, иначе тебе еще что-нибудь в голову придет или причудится. Выпей таблетку, которая у папки в оружейном ящике лежит, и спать ложись. Слушайся родную мать, как много лет назад. И прости меня за прямоту, но в столице ты совсем не поумнела… Иди, иди, горюшко мое, за таблетками, баюшки.

Лиственница взяла дочь за руку и, подняв ее с постели, долго смотрела в обалдевшие, воспаленные глаза дочери. – Если ты считаешь, что Иван жив, и сердцем это чувствуешь, то так оно и будет. В нашем роду сердце еще никого не подводило. Но запомни, доченька, любить Ивана все равно, что любить солнце, каким бы оно ни было огненным или ледяным. Лучше сгореть с ним, чем тлеть весь век, не ведая смысла жизни.

– Мама, а в его жизни есть смысл?!

– Еще какой! Сердце надо иметь, душу, целовать землю, на которой родилась. Ты тогда, может быть, и поймешь смысл его жизни. Иди, дочка, иди.

Вера растерянно поднялась с кровати и, подойдя к окну, пристально посмотрела на луну и небо. Ее воспаленные глаза светились каким-то беспомощным удивлением, грустью.

– Мама, неужели его нет? – опять тихо спросила она и вновь перекрестилась. – Неужели все, что произошло на кладбище, – безумный сон или какой-то кошмар. Если это так, то я постепенно схожу с ума.

– Родная моя, ты просто влюбилась, и бесишься оттого, что человек, идущий от солнца, вскружил тебе голову, а потом позвал в мир, который тебе недоступен.

– А если доступен, мама?!

– Девочка моя, как ты похожа на свою мать, – задумчиво произнесла Лиственница, понимая, что существование недоступного мира волнует не только дочь, но многих людей. – Когда-то я тоже верила, что он есть, этот удивительный мир добра и света, но с годами, кроме седых волос, от него ничего не осталось… – Марья Лиственница тяжело вздохнула и на этот раз с какой-то безысходной болью посмотрела на тень Ивана Петровича. – Может, он и есть, дочка, но, чтобы прикоснуться к нему, требуется много страданий, терпения, воли, потому что взаимная любовь – очень мимолетное чувство, и чаще всего любовь, как ветер, дует с одной стороны, а тут надо с обеих, иначе, кроме седых волос. ничего не светит.

– Мамочка! Но я очень хочу попасть в этот блаженный и, наверное, удивительный мир, в котором живет Иван. Как мне кажется, он совсем другой, и в нем нет тех гадких отношений, пороков, где все продается и покупается.

– Ты права. В этом мире любовь заменяет все. А любовь, дочка, искусство самое сложное, хотя и самое великое. Оно намного сложней твоего, рыночного, где погоду делают совсем не люди.

Когда Вера из пристройки ушла в глубь рубленого дома, Лиственница сразу распахнула окно, и сердце ее сжалось.

Иван Петрович, печальный и растерянный, с бледным, как у распятого Иисуса, лицом, стоял прямо перед окном и плакал.

– Маша, Маша, – еле слышно шептал он. – Ты не знаешь, как я счастлив. Ты поняла, что Вера любит меня и, наверно, будет ждать от меня ребеночка.

От этих слов Марья Лиственница сразу покраснела, глаза сделались безумными, и сознание ее помутилось. Ее разгоряченные груди, которые только что наливались брусничным соком, при одной мысли, что Иван рядом, быстро начали холодеть, и она едва-едва сдерживала навернувшиеся слезы.

В ответ на его признание ей хотелось выговорить что-то колкое, резкое, даже оскорбительное, но она все-таки сдержала себя.

– Ваня, ты пойми, что Вера – моя дочь, – с отчаяньем, даже с какой-то трепетной, безысходной лаской вырвалось из ее сердца. – Я, мой милый, могу не разрешить тебе пользоваться ее расположением. Ты сильно вскружил ей голову, но это еще не значит, что она будет твоей. Ваня, ты слышишь меня?

Но Иван Петрович как будто не слышал и не видел Марью Лиственницу.

– Маша, я люблю Веру, – продолжал он. – Она будет счастлива со мной, потому что ее любовь бескорыстна и такая же сумасшедшая, как моя! Ты прости, но сейчас мне не до рассуждений… Мне надо как можно скорей бежать на кладбище и встретить ее букетом полевых цветов. Иначе я потеряю ее. Пойми, Мария, ей нужен другой мир. другие человеческие отношения. Ведь она у тебя, чего греха таить, девушка странного поведения. – Он вдруг замолчал, как будто его что-то обожгло внутри, и стал говорить с жалостью, с каким-то чутким, печальным состраданием. – Проститутка она, твоя Вера, женщина, торгующая телом, которое пропитано силиконом, французскими духами, наркотой. Это ужасно! Это не по-христиански и не по-русски. Даже язычницы не торговали своими чувствами, приберегая их для того единственного, которому принадлежало их сердце! – Он вдруг опять замолчал, задумался, а потом стал говорить с еще большим состраданием. – Духовный развал, безнравственность съедают Россию. И это все оттого, Маша, что корни ее тонут в бесовщине, мракобесии, жестокой борьбе за власть! А теперь и в рабском поклонении Западу, да ценным бумажкам, которыми оправдывается поведение любой гниды. Есть деньги у гниды – она царь и бог. А если нет, то она жалуется всем. мол, и гнидой ее зовут, потому что без денег она. И перебирается эта гнида от одного банка к другому, забыв о том, что для русского человека, с его бескрайними богатствами земли, недр ее, даром Божьим, любая ценная бумажка – фуфло, грязь, сладкий обман для тех, кто глух к своей земле, равнодушен, но очень хочет властвовать над нею, выжимать из нее любые соки в виде газа, нефти, золота. Но прости, Маша, если деньги у гниды появятся, то все равно она останется гнидой. Извини, друг мой сердешный, сейчас не время для дискуссий. Но твоя дочь задела меня за живое, и я буду стараться изо всех сил отвести ее от греховной жизни.

– Ваня, ты издеваешься надо мной. Ты видишь на мне только крест и глаза, полные слез. Прошу тебя, Христа ради, оставь мою дочь! Она хоть и смышленая, и крутая, но все еще ребенок… – на этих словах Лиственница, так же, как Иван, задохнулась, как будто грудь ее сдавила невыносимая боль, потом немного помолчала и, пристально вглядываясь в глаза Ивана, сказала: – Ты прав, Ваня, прав! Вера стала проституткой, профессиональной проституткой нового поколения. Ей все равно с кем! Главное – как и за сколько! Она, Ваня, стала падшей женщиной со страшными сексуальными отклонениями! Ее спасать надо, Ваня! Лечить! Иначе.

– Я спасу ее, Маша. Я знаю, что делать с ней. Я построю для нее рубленый терем из рудовой сосны, осиновую баню с предбанником из можжевельника и буду ей рассказывать о будущем нашей Вселенной и, конечно, о том, что ждет Россию. Со мной она узнает другой мир, другие ощущения, другую философию, другую любовь. Я познакомлю ее с прекрасными людьми, которые восхитятся ее красотой, женственностью, лаской, и никто из них не потащит ее в постель. А потом, Маша, она родит мне сказочного богатыря.

– Замолчи! – Лиственница вдруг соскочила с окна и, воспользовавшись своей наготой, сначала обняла Ивана, а потом прильнула к его губам. – Солнце мое пропащее! Ласка моя весенняя!.. – почти простонала она и, сгорая от накопившейся страсти, расстегнула его рубашку. – Я тебя никому не отдам. Даже своей единственной дочери! Ты спасение мое! – Она еще нежнее прильнула к его бледным, воспаленным губам, как будто это были не губы, а еще не совсем зрелая, но уже пьянящая до одури ягода лесной земляники. И жадно всасывала его губы до тех пор, пока горечь его слез не стала сладкой и дрожащие от счастья руки не потянулись к ее возбужденным бедрам.

– Маша, прости меня, но я не к тебе пришел, – растерянно прошептал он. – Ты знаешь меня, я не люблю лгать. Как это ни печально, не к тебе.

– Замолчи! – Лиственница упала Ивану в ноги, и было слышно, как ее красивое разгоряченное тело словно обожгло траву возбужденной грудью, наполненной в это мгновение неистовым теплом любви. – Как ты можешь так говорить, друг мой, вечность моя?! Неужели ты совсем не любишь меня? Ты пойми, Ваня, и серьезно отнесись к этому. Не исключена вероятность, что Вера, а это, наверное, так и есть… Я тебе никогда не говорила.

– Маша, что с тобой?! Почему ты вдруг замолчала?

– Мне трудно говорить про это сейчас. Но лучше сейчас сказать, чем потом.

– Да говори же, что ты молчишь?!

– Ваня, милый мой, любимый и очень дорогой мне человек. Моя распутная, как ты называешь ее, Верушка.

– Ну, ну..

– Может быть, твоя кровная дочь.

– Ты с ума сошла, Маша!

– Да! Да! – почти выкрикнула Лиственница. – Твоя Верушка, которую ты очень любишь и от которой ты хочешь иметь роскошного богатыря, может быть, твоя кровная дочь!

– Не кричи, Марья. Тебе будет еще хуже, если твой Миша услышит.

– Миша за лосями ушел на неделю.

– Все равно, закрой окно. Я не хочу, чтобы Верушка слышала нас.

Лиственница медленно поднялась на ноги и неторопливо закрыла окно снаружи. Между ними возникло какое-то неловкое молчание.

Она сразу почувствовала это и, стараясь отвести беду, вновь потянулась к Ивану всем телом. Оборвав невыносимое молчание, она почти в исступлении припала своими разгоряченными губами к его оторопевшим губам и вдруг, не помня себя от счастья и неги, прошептала своему любимому те самые бескорыстные слова, которые звенели в его ушах вот уже двадцать лет подряд.

– Ваня, целуй меня, целуй, иначе я потеряю тебя. Любовь свою потеряю. А ты потеряешь все! Волю, заботу мою, женщину, которая боготворит тебя, как Солнце, как мечту, как Иисуса Христа, – вдруг еще тише заговорила она, словно предчувствуя какую-то новую беду. – Ты видишь, даже любимая дочь встала на нашем пути. Мне жаль тебя, Ваня, как родного брата, как человека, знающего, в чем смысл жизни… Ты слышал, что следователи опять зачастили на твою могилу..

– Не может быть?!

– Неужто дьявол, как и Всевышний, бессмертен?! Кто-то видел тебя живым и сообщил куда следует. Не забывай, Ваня, что тебя нет на этой грешной земле. Нет!!! Березовские, Абрамовичи, Перекуповичи и прочие баксоугодники есть, а тебя нет! И так будет продолжаться до тех пор, пока мы не достанем для тебя паспорт с двойным гражданством. Если вскроют твою могилу и узнают, что в ней не ты, беды не оберешься. Нехристи посадили тебя за правду, они и ловить будут, потому что боятся света правды твоей, мудрости твоих мыслей, любви твоей к земле, на которой ты вырос и правду научился говорить. Неужели нас опять разлучат?! – Лиственница нежным, еле заметным движением разгоряченных губ опять припала к его губам и, обняв своего любимого, осторожно потянула на теплую, нагретую весенним солнцем землю. – Жуткий рок навис, Ваня, не только над тобой, но и над всей Россией, – сквозь слезы шептала она. – «Законопослушные» мошенники да гадкие перекупщики процветают на каждом шагу… Православному человеку, верящему в честный труд, житья нет! Я, Ваня, готова идти за тобой куда угодно, хоть в Сибирь, хоть в тундру, хоть на край света, потому что ты для меня луч солнца. Они, Ваня, хотят отнять у нас все. совесть, искренность, правду, братство, а главное – отнять Россию, повесив на наши уши лапшу виртуального мира, где роскошь есть, жратва есть, баксы есть, а совести нет! А как, Ваня, русскому человеку жить без совести?!

– Машенька, ты совсем раздетая, к ночи заметно похолодало, – произнес Иван, чувствуя, что подруга увлекает его на скошенную под окном траву. – Неужели тебе не холодно?

– Мне жарко, Ваня. Я тоже счастлива, когда ты рядом. И зря ты, Ваня, отдал золотую безрукавку моей дочери. Она не поймет ее целительной силы и тебя не поймет..

– Ты так думаешь?

– Нынче голова ее забита таким искусством, от которого и тебе и мне мало не покажется. Иди ко мне, милый мой, родной мой, звездочка моя негаснущая… Я хочу ласкать тебя, как и прежде, прямо на траве среди цветов.

– Да, да, Маша, я тебя понимаю. Но ты прости, родная моя, мое безумное сердце. Твоя дочь, словно весенняя ласточка, влетела в мою душу… Я весь день, Машенька, места не нахожу, потому и пришел к ней.

– Значит, миленький мой, к ней пришел, к ней! А то, что я почти каждый день сушу лекарственные травы и езжу за аккумуляторами для твоей небесной обсерватории! Кто тебе помогает, чтобы звезды не погасли в твоей душе?! Чтобы ты был всегда сыт и не зарыл свой талант?! Не торопись, Ваня. Не спеши. Со временем ты сам поймешь, что к чему и нужна ли тебе Вера. Ты слышал, что начальник той зоны, где ты сидел последний раз, арестован?

– Знаю, Маша. И то, что срок усопшего, похороненного вместо меня, отбывает человек по фамилии Распутин, тоже знаю. В мире, где главное – деньги, человека бросают на кон и тасуют, как засаленные карты.

– Наверное, поэтому, Ваня, твоя свобода стала рабством. Может, бедолагой, которого похоронили вместо тебя, кто-то заинтересовался и вдруг узнал, что вместо него в тюрьме сидит другой человек.

– Этого я не знаю. Одно скажу: начальник зоны, как родной отец, отнесся ко мне. Белье новое дал, обувь на меху из офицерского снаряжения и три целебные безрукавки с золотой ниткой.

– Вот они откуда!

– Его тоже интересовали звезды, космос, новые открытия умных людей. А ему эти безрукавки подарил один вор в законе, специалист по нанотехнологии международного класса. Начальник так и сказал мне, когда на свободу выпускал: «Возьми эти рубашки, звездочет. Они тебе очень пригодятся, когда будут бить, преследовать за любовь к России, как пахана, как изгоя, как экстремиста». Он, словно чайку, выпустил меня на свободу. И был уверен, что я не «расколюсь». Даже денег дал на первые два месяца. Лети, говорит, как чайка, попутного ветра тебе.

– Что же ты, Ваня, хотя бы волчий паспорт у него выпросил… Ведь только один Бог да я знаем, что ты живешь на земле.

– Просил, Машенька. Но в этом он отказал.

– Обними меня, Ваня, крепко, обними, – еле слышно вдруг прошептала Лиственница, почувствовав, что Иван бесконечно благодарен ей за ее сострадание к нему и за ту нежную страсть, не гаснущую на протяжении двадцати лет. В этот счастливый момент столько печали было в ее добрых деревенских глазах, столько искренней, почти детской радости, что Ивану даже как-то неловко стало, ведь он пришел не к ней, а к ее дочери. Он, словно загипнотизированный, сразу обмяк, разнежился и крепко прижал свою давнюю подругу, которая и в самом деле пахла смолой и душистыми ароматами северной лиственницы. В эти минуты он, как ребенок, радовался своей свободе и тому, что он кому-то еще нужен. Ему сейчас не хотелось думать о том, что в любую минуту его могут забрать и посадить еще раз на третий срок.

Сильный раскат грома на несколько мгновений оборвал его блаженные мысли и те необъяснимые нежные чувства, которые он когда-то испытывал к Марье Лиственнице. Конечно, они с годами притупились, словно растаяли в заботах и ласках Марьи. Но сейчас он вдруг понял, что они вновь, словно весенние невидимые огоньки, растревожили его сердце и понесли бог знает куда. «Может быть, это оттого, – кольнуло его где-то внутри, – что Вера кровная дочь Маши, и то, что когда-то было в Лиственнице и с годами исчезло в ней, теперь с удвоенной силой, с удвоенной энергией проявилось у ее дочери».

Сердце словно обманулось любовной иллюзией, уже знакомой, но сильно омоложенной страстью, казалось бы, совсем другой женщины, но, как и прежде, очень близкой по духу, ощущениям. И новое, более сильное блаженство и какая-то неистовая, почти дикая физическая страсть вдруг охватила его душу. «Может, весна на дворе?» – подумал он, чувствуя, что ноги его подкашиваются от головокружительной радости, которую он испытывал к Марье много лет назад. «Может, от белых ночей в сердце такая ни с чем не сравнимая тоска по новым ощущениям и огромное желание совсем другой, еще нераскрытой женской тайны?» – опять подумал он, и сердце его наполнилось еще большей радостью.

– Ты прости меня, Маша, но мне надо идти, – прошептал Иван, как только дверь в избе сильно скрипнула и послышались шаги Веры. – Я буду ждать ее на кладбище.

Вера не обнаружила в комнате своей любимой матушки. Сердце ее замерло. Она и так уже была потрясена появлением Ивана, и потому все, что происходило с ней после знакомства с его могилой, становилось теперь каким-то странным головокружительным сном.

Она оглядела комнату, потом кровать, на спинке которой все так же висело матушкино белье. Даже туфли родительницы остались в том же положении. Но матери в комнате не было.

«Ведь она совсем голая, – сразу спохватилась Вера, почуяв что-то неладное. – Куда она могла исчезнуть?!» – С какой-то детской смутной тревогой Вера растерянно подошла к окну и, распахнув его, застыла в недоумении.

Под старой, сильно покосившейся калиной, прямо на траве, словно Венера Милосская, лежала ее обнаженная матушка и, тихо всхлипывая, шептала молитву. Где-то высоко в небе, над ее ошалевшим от обиды и недоумения заплаканным лицом, тянулись темные облака и рваные тучи.

Вера хотела броситься к матери, утешить ее, но, когда она увидела в ее беспомощной руке колдовскую мужскую рубашку с яркой золотой ниткой, точно такую же, какую подарил Иван, сердце ее сжалось. Она тяжело вздохнула, растерянно закрыла окно и, быстро одевшись во все нарядное, не теряя времени, поспешила на кладбище.

Она уже не сомневалась в том, что Иван жив, и в душе от этого было светло, радостно. Ей хотелось смеяться и плакать от одной мысли, что скоро она встретится с ним. И хотя они не виделись всего одни сутки, сердце сильно стучало, и ей хотелось кричать от счастья. Ведь за эти странные сутки, похожие на вечность, она столько поняла в жизни, столько перечувствовала, и душу ее теперь тревожило одно желание – как можно скорей попасть в тот мир, в ту счастливую иллюзию, которой живет он – человек, идущий от Солнца, и, конечно, его таежные друзья. «Может быть, его мир придуман, может, он не такой ухоженный и богатый, как ее благополучный и процветающий „элитный“ дом, – размышляла она, – но все равно он должен быть прекрасным, потому что к нему хочется прикоснуться, понять его, пусть даже только мыслями, пусть только фантазией или догадками… Ведь в нем живет человек с чистой, не подкупленной и не отравленной всякими мерзкими прибамбасами совестью – совсем другой человек. И ей, одинокой Вере, он нужен, даже просто необходим, – размышляла она, – хотя бы для того, чтобы не сойти с ума от этой безумной действительности, от этого дикого животного маразма, наполнявшего ее жизнь такими „прелестями“, от которых хотелось стонать и реветь. – Сейчас у меня много денег, – размышляла она, – много тряпок и всякой электронной техники, но нет никакой гарантии, что завтра это сохранится, и тогда опять одна дорога – в „элитный“ дом. Может, с Ваней будет все иначе? – светилась в ее душе надежда. – Может, его, совсем другая, любовь сумеет изменить мою запутанную жизнь и поможет мне разобраться, что такое настоящее счастье, верность, взаимность».

Вера уже догадывалась, что Иван появится перед ней так же внезапно, так же необычно, как и в первый раз, потому что на кладбище она видела его могильный крест и поняла, что он скрывается от многих людей и, наверное, от правосудия. Она была готова ко всему, лишь бы поскорее увидеть его.

Ей хотелось раскрыть перед ним самые сокровенные женские тайны, чтобы он стал еще нежнее и ласковее. Она уверяла, что от ее чуткой искренности он будет на седьмом небе. И она, так внезапно, так неожиданно влюбившаяся девушка, обязательно расскажет ему, почему после бессонной ночи с ним она стала совсем другой и от любви к нему в ее сердце проснулось необыкновенное чувство, дающее ей теперь столько ни с чем не сравнимой энергии, радости, блаженства.

Не помня себя от счастья, Вера почти пролетела больше километра скорым шагом и вдруг вспомнила, что забыла подтянуть свою хрупкую, слегка ноющую талию и привести в порядок воспаленные, заметно искусанные губы. «Боже! Я даже забыла в заиндевевшую грудь вогнать силиконовые наполнители!» Она замедлила шаг, хотела вернуться обратно в дом за шприцами, но часовня, сиявшая от луны на фоне фиолетового звездного неба, уже светилась вдалеке своими божественными красками и манила Веру, словно спасительная ворожея безнадежно грешную падшую женщину.

«Как хорошо, что я надела свое новое французское белье, которое так здорово пахнет альпийскими лугами и подтягивает фигуру», – переведя дыхание, подумала она и еще быстрее пошла в сторону кладбища.

У ворот кладбища Вера остановилась и, достав дамскую барсетку, огляделась по сторонам. Белые ночи постепенно набирали силу, но этой ночью было намного темнее, чем прошлой, потому что с юга двигались черные тучи и старая часовня, в которой давно не было службы, напоминала огромное безмолвное надгробье.

Вера достала из барсетки маленькое зеркальце в виде сердечка, потом крохотный японский фонарик и, глянув в зеркальце, не узнала себя.

В зеркале она увидела женщину, глаза которой излучали неиссякаемый яркий свет, как будто внутри их горели праздничные пасхальные свечи. А искусанные губы, – обратила она внимание, – хотя и не обработаны силиконом, но тоже словно горят в ночи.

«В Москве меня окружают люди, чтобы утолить свои сексуальные потребности или встречаются со мной ради штучных деловых тусовок, чтобы расслабиться по возможности и оттянуться, – опять почему-то подумала она, разглядывая свои глаза и губы. – Но сегодня я поняла, что там никто не любит меня и не ждет, прекрасно зная, что за паровозом я бегу в полном одиночестве. У меня нет другой опоры. Значит, человек, идущий от Солнца, мне просто необходим, как воздух, как свет, как сама жизнь. Ведь он предлагает мне свою любовь, свое сердце, в котором и страсть, и мощная энергия добра, радости, сострадания… А там, чего греха таить, почти у всех на уме одно „бабло“ да процветание за счет обмана или жестокости, да еще под крышей праздного господства, лжепатриотизма, а иногда и христианства, дарующего блаженство и высоту духа при помощи дорогих освященных лакомств или немыслимых жертвоприношений, а хуже того, под крышей тупых чиновников, стоящих у власти, с барскими замашками и цинизмом».

Вера выключила фонарик, хотя было уже довольно темно, холодно, и где-то вдали, несмотря на раннюю весну, горели сполохи северного сияния – предвестники стужи, заморозка. «Удивительно, даже забавно, – неожиданно прошептала она, разглядывая могилы. – Вчера здесь было намного светлее и приветливее, но я шарахалась из стороны в сторону и сгорала от страха… А когда я увидела лохматых собак, сердце ушло в пятки. Сегодня намного темнее и жуткий холод стягивает лицо и руки, а мне нисколько не холодно, не страшно и даже празднично на душе. Мне даже кажется, что многие похороненные здесь люди наверняка живые. Только я не знаю, где они сейчас находятся и какому Богу молятся. Может, они, так же, как Иван, прячутся в таежных лесах и болотных лывах по всей России от „элитных“ домов, рабства, жестокости. А почему они прячутся и почему любят родную землю больше, чем собственную жизнь, теперь я начинаю догадываться».

Иван ждал свою невесту на старой звоннице покосившейся колокольни, и, как ей казалось, одежда его, глаза, лицо, руки светились всеми цветами радуги.

Сначала Вера увидела его белоснежную рубашку, потом загорелые руки с букетом полевых цветов, потом теплый вязаный жилет, такой же нарядный, как ее французская кофта из белой пряжи, а потом его огромный картуз, из-под которого улыбалось озаренное северным сиянием строгое русское лицо.

«Да он и в самом деле солнечный человек, иначе его и не назовешь», – почему-то подумала она и пошла к нему навстречу еще быстрей.

– Верушка, моя милая Верушка, – сразу услышала она его приглушенный, низкий, как шум сосен, голос. – Ты прости меня за все страдания, за все муки, которыми я растревожил тебя в первый же день нашей встречи.

Иван, словно разбуженный весенними запахами белый медведь, спустился с колокольни, и лицо его засияло еще шире, радостней.

– Я твой… Делай со мной что хочешь, но я твой, – тихо произнес он. – Пусть это кажется навязчивым, но это так. Я теперь твой до гробовой доски. Я понял, Верушка, что ты можешь любить, а это для меня все! Ты богиня моя. Звезды светят только тем, кто может любить. как ты, сказка моя неповторимая. В любую пору, в любую беду, в любое ненастье. Ты пришла ко мне, несмотря ни на что. Ведь я, прости меня, был уже похоронен не один раз и не на одном кладбище. Но я жив, Верушка, жив! Потому что бескорыстная любовь всегда удивительна и вечна, как наши ночные звезды. Не те звезды, которые «впариваются» нам круглые сутки по телевидению и радио, а те, что даны Млечным путем, самой природой. Они, словно Солнце, озаряют нашу дорогу и стараются изо всех сил продлить нашу грешную безумную жизнь, которая существует не только на Земле, но и на других планетах. Они помогают нам бороться за счастье. Сегодня, Верушка, мы отправимся с тобой туда, где пахнет вереском, багульником и каждая живая тварь имеет свою неоспоримую ценность. Туда, где еще не ступала нога ни одного, обалдевшего от свободы и беспредела гадкого, алчного мерзавца по прозвищу «крутой и продвинутый». Там нет «элитных» домов и райских фонтанов, так же, как и дикого бизнеса, от которого разит глупостью, невежеством. Но там есть дух России, и в лесах токуют не электронные голуби и кукушки, а настоящие живые глухари, тетерева. А теперь позволь обнять тебя, ягодка моя пропащая. Я не видел тебя целый день. – не найдя больше слов, Иван Петрович с какой-то необъяснимой дрожью в голосе, робко, словно взрослый напроказничавший ребенок, подошел к Вере и обнял ее так, что она сразу поняла, что нет управы на его разнеженные чувства и неистовую страсть.

– Пойдем, Верушка. Скоро совсем стемнеет. Впереди у нас три дня и три ночи волшебного пути.

– Куда, Ваня?

– В мое брусничное суземье.

– Пешком?

– Сегодня – на лошади, а завтра – посмотрим… Розвальни ждут нас у кладбища. Пойдем. – Он также робко и с какой-то удивительной теплотой посмотрел на могилы, огляделся по сторонам и, резко сняв картуз, трижды перекрестился.

– До нового свидания, землячки, – тихо сказал он. – Простите, что я опять жив остался, а вы нет. – И они пошли к упряжке.

Часть вторая

Глава 1

Тайна бессмертной души

На свете нет ничего дороже любви. Как жаль, что это мы начинаем понимать, когда наши глаза, губы и другие необходимые для жизни части тела уже исколоты силиконом, адреналином и прочими стимуляторами и возбудителями. А хуже того, когда и мозги наши уже сильно одурманены табаком, наркотой, рекламой, алкоголем, телевизионным экстримом. Сколько бы не понадобилось нам таблеток, уколов и массажей, якобы приводящих нас в нормальное состояние, если б мы могли любить! Когда человек любит, то во всех этих искусственных, а порой и натуральных возбудителях уже нет никакой необходимости. Любовь правит и движет нашей жизнью, как ветер движет облаками и тучами. Как солнце дает тепло и свет тому сердцу, которое может любить, потому что в самой любви имеется такая неразгаданная тайна, которая покруче многих термоядерных реакций да и самых великих произведений искусства. Любовь – это движение всего того общего, связанного с космосом и со всей Вселенной и все равно не имеющего такой силы, такого чуда, такой изумительной энергии, которую имеет она – наша земная, ни с чем не сравнимая людская любовь. Дай ей возможность расти, мой друг, и ты поймешь, на что способна она в этой безумной, порой безысходной озлобленной жизни, похожей на страшный сон в жуткой тюрьме. Слава ей! Как ничтожен и глуп любой начальник, любой царек, любой завоеватель, любой президент или олигарх, который уничтожает все живое, все ломкое, все чуткое, все природное на земле, созданное любовью. Может, он, прагматик и властолюб, не понимает ее всеобъемлющей космической силы и потому сам приговаривает себя к скорой гибели, к быстрому забвению, распаду, ускоряя этот распад алчностью и гордыней власти. Россия – страна бескорыстной, всепрощающей, жертвенной любви. И заповедь «полюби ближнего как самого себя» никогда не покидала и не покинет ее. Так же, как и не покинет ее непримиримая ненависть – противовес любви, потому как только без ума влюбленный может безжалостно ненавидеть и мочить все и вся до последней капли крови и добиваться своего, данного Богом.

Вера была счастлива как никогда. Через несколько минут небо сильно прояснилось и над влюбленными стали появляться сначала звезды, а потом северное сияние. Число звезд увеличивалось на глазах. Скоро они осветили не только зимнюю дорогу, но и огромные лиственницы и ели, окружавшие дорогу со всех сторон.

– Мы едем на Север, – тихо сказал Иван и вдруг запел:

Может быть, нас найдут, обыщут

И накажут за все, что есть.

Только нет на земле кладбища,

Где б зарыли любовь и честь.

Сначала Вера, обалдевшая от звезд и северного сияния, не поняла ни мотива, ни слов песни, но спустя несколько минут его голос, словно молот по наковальне, звенел в ее сердце, и хотелось его слушать и слушать.

Нет в России села, станицы,

Где б не слышал я мудрых слов,

Можно ерничать и глумиться,

Но нельзя истребить любовь.

– Верушка, я люблю тебя, люблю! – повторял он после каждого куплета, и глаза его горели в этот миг так же ярко, как и полуночные звезды. – Тебе нравится песня?

– Да, Ваня, очень нравится… Пой, Ваня… Я буду петь вместе с тобой.

– Верушка, я построю для тебя храм из таких деревьев, которые спасут тебя от многих недугов и от этой жуткой цивилизации, что сделала из тебя не человека, а почти электронную машину – мертвую, бездуховную. Лебеди будут прилетать к тебе каждое лето и жить с тобой рядом, как родные сестры и братья. Я научу тебя любить все то, что наполнено жизнью, движением, страстью, темпераментом бескорыстной любви. Не пустым безрассудством, когда человек любит лишь только потому, что все это любят и так написано в Новом Завете… Но есть и Старый Завет, а до Старого Завета было много других мудрых книг, рукописи которых не все дошли до нас. Я восстановлю для тебя, милая Верушка, многие из них. Особенно те, что писались на родном языке, стержнем которого было русское сердце, с его разумом, духом, верой в свой народ.

– Каким образом, Ваня?

– При помощи звезд, солнца и, конечно, таежного родника. Когда ты увидишь мою небесную обсерваторию, расположенную среди болот, мой родник вечности, ты поймешь, что это возможно.

– Я верю, Ваня, верю, – шептала ему Вера, и почему-то слезы опять наворачивались на ее глаза. – Главное, нам доехать дотуда. Ты не представляешь, Ваня, как я счастлива сейчас. Твои искренние откровения будят во мне такие чувства, как будто я еще девушка, и ты везешь меня туда, где я буду визжать от счастья и наслаждаться тем, чего у меня еще никогда не было ни с одним мужчиной.

– Будешь, Верушка, обязательно будешь. потерпи немного. Только бы погода не испортилась. – Иван опять запел, но как только кончился лес и зимняя дорога стала погружаться в топкие болотины, лошади заржали, и руки Ивана потянулись в сено за ружьем. – Волки впереди. Но ты не переживай. Может быть, они знают меня и моих лошадей. Они часто останавливаются перед моей упряжкой, а потом долго воют, как бы провожая меня в очередной поход к людям, среди которых я так и не нашел счастья. Может, они думают, что я тоже одинокий Волк, отбившийся от стаи, и меня могут разорвать не только они, но и люди, которые преследуют меня даже здесь, среди вязких топей. Но у меня, Верушка, в отличие от волков, есть пророческий разум и огромная любовь к России. А волки, они и в Африке волки, только у них нет родины, и потому они завидуют мне.

– И я тебе, Ваня, завидую… У меня тоже нет родины. До встречи с тобой у меня была только «элитная» кормушка.

– Что это такое – «элитная» кормушка?

– Это когда все изысканно, богато и даже иногда райские птички чирикают и в золоченых углах стоят христианские иконы. Но за всем этим – жуткий мрак развращенных бездушных людей. Их Святая Троица – наша гибель, иначе не назовешь. Это безрассудный цинизм, холодная расчетливость и пышно разукрашенный обман. У них хрупкая девушка, еще не искушенная и чистая от жестоких мужских лап и оттого доверчивая и наивная, стоит копейки. А почему так, Ваня?! Потому что эта девушка ничья – глупая козочка, отставшая от паровоза. Разве это справедливо?! В наших местах, где люди еще могут любить, наслаждаться природой и бережно относиться к ней, этой девушке цены нет.

– Потому что она – сказка еще не порабощенного рая.

– Но там, где все схвачено владельцами «элитных» домов, эта девушка, словно летящий полевой лепесток, ничья и не принадлежит никому, кроме хозяина. Она просто надувная кукла. игрушка, которой может забавляться каждый, у кого есть «бабло».

– А это что такое. «бабло»? Я даже в зоне не слышал такого слова.

– Это то, чего у нас с тобой крохи, но зато у ведьм элитных домов, вхожих и в синагогу, и в православную церковь, и в краснокаменный терем, – галимая туча. Одним словом, это баксы.

– Баксы?! Ха-ха! А я думал, что это что-то вроде повивальной бабушки. или что-то вроде снежного человека.

– Снежный человек – это ты, Ваня, – перебила его Вера. – И мамка моя тоже снежный человек, и папка, и многие люди поселка.

– Почему?

– Потому что их нельзя закабалить при помощи денег, подчинить придворной религией, культурой. Они, как морошка, которая растет только на болоте, или как солнце, от которого ты пришел ко мне, творящее жизнь и судьбу всех нас… И в данном случае, Ваня, все цивилизации, с их огромным «баблом» и бездушным господством над «снежными» людьми, самое настоящее фуфло, грязь, которая постепенно превращается.

– Неужели в дерьмо?! – вдруг спросил Иван и резко притормозил упряжку.

– Да, Ваня, именно в дерьмо.

– Верушка, глянь направо. Видишь маленькие огоньки? Вон там, дальше, за низкорослыми соснами. Они то светятся, то исчезают в ночи.

– Вижу, Ваня.

– Это волчьи глаза.

– А я решила, что это звезды отражаются в болотных лывах.

– Нет, Верушка, это глаза хищников. Они перемещаются в нашу сторону и кого-то преследуют.

– Может, поджидают нашу упряжку?

– Не знаю. Но они могут напугать лошадей, и мы увязнем в болоте.

Иван остановил лошадей и, сойдя с розвальней, прислушался.

В его движениях не было ни страха, ни суеты. Он долго вглядывался в бескрайнюю темноту, хотел закурить, но передумал.

– Ваня, ружье возьми, – прошептала Вера и вытащила из сена двустволку.

– Не спеши, Верушка. По-моему, волки идут не к нам. Я слышу, как где-то впереди чавкают ноги сохатых. Наверно, волки идут за ними, а мы преградили путь лосям. Надо пропустить лосей, а волков остановить.

– Но волков, Ваня, очень много.

– Ничего. Даже тысяча оголодавших и злых кошек никогда не заменит одного стреляного льва. Это слова Шолохова о Льве Толстом. Подраним гривастых кобелей или вожака, остальные повернут назад. А сейчас надо не упустить момент и поставить палатку. – Иван осторожно, почти бесшумно подтянул упряжку на сухое место зимника и, вытряхнув палатку из розвальней, стал ловко разворачивать брезент.

– Верушка, помогай, пока нам звезды светят. Они светят не всегда и не всем.

– Но сегодня, Ваня, они светят нам.

– Оттого, что в наших душах тоже есть свет.

– Откуда он, Ваня?

– Мы с тобой можем любить или ненавидеть этот безумный, истребляющий сам себя мир, в котором горстка богатеньких безжалостно поедает тех «глухарей», за счет которых у них каждый день пирушка и каждый день доход, от которого нам с тобой ни жарко ни холодно. Может, от этих мыслей и светятся наши души.

– Любимый мой, как дорога мне твоя искренность, правда. От нее я балдею, словно школьница, узнавшая наконец, что ее «двойки» не только вызов отличникам, но и великая мудрость для всех людей – не надо быть сусальным золотом, когда вокруг тебя оружейная сталь и нарезные стволы. – Вера неожиданно наклонилась к Ивану и, нежно поцеловав его в обветренные, зарозовевшие от быстрой езды губы, стала торопливо разворачивать брезент. Она это делала, почти не глядя на ткань палатки, почти механически, потому что в эти радостные мгновения любовалась Иваном и выдержкой его, спокойствием и рассудительностью. Она была счастлива, что он живой и рядом с ней, несмотря ни на что. Она начинала догадываться, почему он давно похоронил себя, почему могила стоит в центре кладбища и отчего на ней много живых цветов.

– Ты молодец, Ваня… Ты славный, смелый мужик. Но мне сейчас все равно страшно. когда только волчьи глаза впереди да безлюдная темная ночь. Подумать жутко, что вокруг ни души, ни одного живого человека.

– И не надо никого. А тех, кого надо, они уже на кладбище. Люди, о которых ты думаешь, сейчас бы живо схватили меня и опять затолкали в тюрьму. А за тобой, судя по твоей чувственной ненасытности, прикатили бы парни в масках и по новой увезли тебя в публичный дом. Им, Верушка, нужны не мы, два влюбленных человека! Они любви не понимают, потому что они рабы с животным сексом и безрассудной жаждой к деньгам. Всегда помни, ласточка моя ненаглядная, там, где правят всем деньги, нет никогда жалости, милосердия, совести и законов действующих тоже нет. Они – только фантазия чиновников, которые боятся всего того, что нельзя вычислить, поставить на место, а при случае – убрать, растоптать. Они боятся звезд, света, ветра, раскатов грома и, конечно, солнца, которое сразу раскрывает их маразм. Сейчас бы их сюда, на этот промозглый зимник, в жуткую топь, глотающую метеориты словно голодный удав безмозглых грызунов.

– Не пугай меня, Ваня. Ты видишь, я вся дрожу..

– Перед кем?! Здесь никогда не было иноземцев и гнусных завоевателей. Здесь каждая кочка, каждая березка, каждая осинка или лиственница – бальзам спасительный для человека, потерявшего веру, силу духа, любовь к людям. Сейчас, Верушка, мы поставим палатку, отгоним волков от лосей и заночуем здесь.

Между тем болотное чавканье лосиных ног стало доноситься и до слуха Веры. И когда палатка, несмотря на ветер и заболоченные топляки уже стояла и надо было только собрать железную печь, зимняя дорога словно зашевелилась. Со стороны карьера, откуда шли лоси, послышалось сначала приглушенное хлюпанье, потом гул копыт, барабанивших по топлякам, а потом словно огромные бурые валуны окружили палатку и с неистовым чавканьем вмяли как раз тот самый угол, где стояли испуганные лошади. Вера вздрогнула, закрыла глаза, но Иван успокоил ее.

– Верушка, – с улыбкой подметил он, – это чистая случайность. – Все звери боятся людского жилья. Только медведь-шатун не боится. Но весной его практически не бывает. – Иван взял ружье, лежавшее на спальном мешке, протянул Вере.

– Возьми эту «тулку», – ласково сказал он, словно в его руках было не ружье, а цветы. – Когда промозглый ветер валит огромные деревья и они разбиваются в щепки и, кажется, что звезды, словно мелкий град, падают тебе на голову, эта «игрушка» здорово помогает. Только не вздумай стрелять раньше времени. Пусть все лоси пробегут мимо нас. А потом будем встречать волков. – Иван вдруг насторожился: – А ну-ка, иди сюда, – с тревогой позвал он. Неожиданно лицо его помрачнело, в глазах появился ненавистный блеск.

Вера, не зная, что делать с ружьем, прижала его к груди, растерянно подошла к Ивану.

– Посмотри туда, за дальнюю лиственницу на краю болота… за косорагу… Видишь еле заметные зеленые огоньки? Что это?

– Глаза волчьи.

– А дальше, чуть правее? Что там тлеет?

Вера еще крепче обняла ружье, вгляделась в темноту.

– По-моему, Ваня, это свет фонарей, направленных в сторону лиственницы.

– Не может быть! – Иван еще раз вгляделся в сторону болота, задумался. – Не отводи глаз от этого огня. Если это и в самом деле свет фонарей, то нам надо идти назад и тихотихо следовать за стадом лосей. Ведь они, родные мои, к лесу идут, а лес – наше спасение. Смотри, смотри, Верушка, нам не нужен свет фонарей.

– Ваня, глянь! Справа загорелся еще один фонарь.

– Милая моя, значит, я ошибся. Значит, за лосями идут не волки, а люди. И зеленые огоньки – это не волчьи глаза, а глаза бойцовых собак. Как жаль, что я не взял в этот раз ночного бинокля. – Иван поспешно выдавил из палатки полиэтиленовое оконце и, положив его в охотничий жилет, еще раз вгляделся в край болота. – Значит, не волки, а люди преследуют сохатых. Меня ищут! Как ты выразилась, радость моя, снежного человека! Человека, который никого не убивал, никого не грабил, не насиловал, а просто никогда не признавал и сейчас не признает мерзостных и необъяснимо глупых законов этих алчных людей, дарующих пищу жуткому беспределу… Так что, Верушка, придется пробираться в брусничное суземье другим путем. Срочно грузим палатку на сани, запрягаем лошадей, и ноги в руки.

– Ружье куда положить, Ваня?

– Дай сюда… – Иван быстро перезарядил ружье. – Собак к лошадям не подпускать. И стрелять наверняка, с упреждением.

– Как это, Ваня?

– Вот так. – Иван приложил ложе к плечу и направил ствол ружья на свет, в сторону луны. – Видишь на конце ствола «мушку»?

– Да.

– «Мушка» должна быть впереди бегущей собаки на один корпус, и спускать крючок надо вот здесь, медленно, плавно, как будто нитку в иголку вдеваешь. Не рвать его ни в коем случае и глаз не закрывать во время выстрела, тогда и попадешь по месту. Повесь пока ружье на плечо и палатку помогай сворачивать.

Люди, по всей видимости, приближались с хорошо обученными собаками средней полосы России, потому что собаки не рвались вперед и, наверно, так же, как и люди, боялись топких северных мест и густых непроходимых зарослей осинника и вереска.

– Мы должны уйти вместе с лосями, иначе нас могут выследить, – строго сказал Иван.

Ветер продолжал дуть со стороны погони, и тяжелые северные тучи быстро ползли с той же стороны. Тучи затемняли лес, и чернота их предвещала грозу. Иван торопливо сворачивал палатку и заботливо успокаивал лошадей:

– Терпите, родненькие. Мы с вами не таких собак одурачивали! Теперь у вас пастушка будет, жена моя. красавица моя несказанная. А она, гривастенькие мои, не такими гривами шевелила и жеребцов не таких выгуливала.

– Не надо, Ваня. Не говори так.

– Не обижайся, Верушка. Я не со зла. Я тебя больше жизни люблю. До брусничного суземья доберемся, свадьбу сыграем. «Айвазовский» на нашей свадьбе тамадой будет. Ведь я его от четырех бандитов спас, которые все его творчество сперли, а его грохнуть хотели, чтоб концы отрубить. Тамада у нас с высшим образованием и лауреат многих премий по прикладной живописи.

– А свидетели кто?

– Глухари, белки… Может, медведь на свадьбу пожалует…

– Из префектуры? – неожиданно пошутила Вера.

– Ну да, а еще лиса придет, его секретарша, – с каким-то надрывным смехом отшучивался Иван, торопливо укладывая палатку в розвальни, и вдруг из-под нижнего слоя сена достал карабин. – Только бы ветер не поменялся. Если гости московские, у них все схвачено.

– И здесь схвачено?

– И здесь. Либо вертолет появится, либо бронетранспортер, а то и самолет небольшой.

– А если местный розыск?

– Местный розыск – альтернатива главному. У местных ищеек кишка тонка.

– Вот как.

– Их интересуют бандиты, которые даже в тюрьмах могут приносить хорошую прибыль. А с меня что возьмешь?! Рукописи о бессмертии душ, связанных с солнечным родником, да вот еще трактаты о мирной жизни.

– Что это такое?

– Это разные способы, как уйти от гражданской войны.

– От какой гражданской войны?

– Между богатыми и бедными.

Вера знала про гражданскую войну еще со школы. Но там ее учили, что война была между белыми и красными, а не между бело-синими и оранжевыми. То есть между существовавшей тогда властью и революционерами. А то, что рабоче-крестьянская нищета поднялась против богачей, сделавших ее бесправными рабами, деликатно умалчивалось.

– И как ее избежать? – поинтересовалась она.

– Отрезать дороги ко всем богатствам России и защищать их от хапающих господ без чести и совести.

– А как узнать, порядочный господин или бандит-оборотень?

– Конечно, сразу не разберешь, но богатство должно принадлежать мудрым, разносторонне грамотным людям, умеющим ценить не только свое личное добро, но и добро людей, с которыми тебя свела судьба. Человек с большим капиталом должен быть талантливым, честным. А в нашей жизни, Верушка, все наоборот. Богатеют и процветают чаще всего преступники, лицемеры и добытчики, думающие только о себе. Как умалишенные хищники, они мчатся по просторам России и пьют свежую кровь у тех людей, которые столетиями, а может быть, тысячелетиями создавали ее уклад, веру, братство, взаимопонимание. Я даже стихи написал про этих хищников.

– Прочти, Ваня…

– Может, потом. Надо же, и сюда забрались. – не мог успокоиться он.

– Прочти, Ваня, я давно стихов не слышала.

Иван достал из охотничьего жилета кусок бересты и нараспев прочел корявые строки, написанные углем.

Там, где в продаже «телки»,

Осквернены кресты.

Мчатся по миру волки

Дьявольской красоты.

Их красота, как буря

Злобная, не спасет:

Скрутит, сметет, ошкурит,

Стойких с ума сведет.

Родина, дай мне волю

Солнечного луча,

Только не волчью долю

Хищника-палача.

Там, где в продаже «телки»,

Мощи святых, кресты,

Люди живут, как волки, —

Души у них пусты.

Деньги куют от страха

И на слепом пути

Правды боятся, краха.

Господи, их прости!

– Браво, браво, Ваня! Они очень похожи на волков, потому что у них нет Родины. ничего святого.

– Верушка, они хуже волков! Волки напьются крови, и бай-бай… А эти напьются, а потом выплевывают ее и тут же ищут новую. У них главное – процесс собственного превосходства, личной продвинутости, от которой партнеры и прочие их сотоварищи падают обескровленными и двигаются в другую сторону.

– В сторону кладбища?

– Ну да. Это сумасшедшие.

– Их Родина там, где есть «бабло», – подхватила его мысли Вера.

– Они потеряли всякую связь с духовным миром и сказку Пушкина «О золотой рыбке» либо никогда не читали, либо Пушкин для них не авторитет. Нельзя быть богатым, когда у тебя нет бескорыстных друзей, когда ты передвигаешься, как преступник с охраной, и не задумываешься о честности.

– А есть она, честность, Ваня?

– Если б ее не было, то я бы и в самом деле в могиле лежал. А тебя затащили бы в Эмираты или в Африку. Там такие женщины, судя по объявлениям, спросом пользуются.

– И какая я женщина?

– Прости, Верушка, но лукавить тебе грех. В моем представлении ты мало похожа на женщину..

– Как это так?

– Не знаю даже как выразиться.

– Говори, Ваня! Как думаешь, так и говори. Я тебе многое прощать буду… Я тебя люблю, Ваня, люблю.

– На мартовскую кошку, – вдруг строго сказал Иван и, боясь говорить в лицо ей, чтобы не видеть обиду, отвернулся в сторону, – обалдевшую от одного желания поскорее лечь в постель и завернуть ноги так, чтобы они за уши цеплялись. Может быть, профессия сделала тебя такой ненасытной нимфой. Разум твой на уровне горностайки, которая еще не вылупилась, а уже пару ищет.

– Не говори так, Ваня.

– Я чую это, не обижайся, но это не главная твоя беда. Самое страшное, что ты одинока.

– Откуда ты знаешь?

– Я знаю это потому, что я такой же одинокий волк, как ты, только с лагерной закваской. Твои чувства легки и переменчивы. Но пока они, несмотря на твою молодость, спят беспробудным сном. Они, словно блудливые зайцы перед ненастной погодой. Ты одинока, Верочка, совсем одинока.

– Но у меня, Ваня, есть друзья в Москве, и довольно богатые…

– Они есть потому, что ты молода и красива и, наверное, ни в чем им не отказываешь?

– Тебе надо знать об этом?

– Я должен знать о тебе все, потому что я люблю тебя тоже. Очень люблю. Я голову потерял с тобой. Вместо того чтобы ехать обратно в лес, я пошел в библиотеку и купил астрологический словарь.

– В библиотеке?

– Ну да. За ягоды выменял. Денег библиотекарша не берет, а ягоды и рыбу берет. Словарь мне поможет узнать тебя еще больше. Ты кто по знаку?

– Весы.

– А встретились мы с тобой при сильно ущербной луне.

– Это имеет значение?

– Еще какое. Я должен знать о тебе все, все.

– И я, Ваня. Со мной происходит что-то очень странное. Ты у меня в голове не укладываешься. Кто ты такой? Ты случайно не инопланетянин? Ведь ты совсем не похож на современных людей.

– Особенно на тех, кто забыл о солнце! – неожиданно вспылил Иван. – На тех, кто хочет разбогатеть за счет обмана других, называя это бизнесом.

– Ваня, успокойся.

– Запомни, Верушка, алчущий всегда преследует одну цель.

– Какую?

– Доказать тем, у кого есть совесть, рассудок, что не сострадание, не любовь – главный козырь людей, а деньги. Мне бы хотелось быть инопланетянином или хотя бы познакомиться с ними. Тогда бы я рассказал им, что такое Россия и как можно есть собственное дерьмо, называя его шоколадным «Санчо» или «Птичьим молоком». Или как можно всю жизнь писать слезные стихи о России, сочинять песни, которые радуют многих людей, и при этом у передельщиков власти считаться бездарным графоманом или русофобом… – Как ты думаешь, можно?

– Наверно, можно.

– Вот и я так считаю. А почему?! Потому что сам народ стал духовным импотентом, оторванным друг от друга. до ненависти, до безрассудства! А тот, кто поднялся над ним после распада прежней власти, готов на такие «шедевры», которые самому преуспевающему киллеру не снились. Кто там наверху при ООО под названием «государство», ему все равно. Лишь бы его не трогали, когда он ворует или с пеной у рта доказывает, что секс сильно помогает бизнесу.

– Еще как помогает, – сразу оживилась Вера, и чувственная озорная улыбка сильно изменила ее лицо. – Он и в дружбе помогает, и в деловых встречах, а любовь без него – одно недоразумение. Мне как-то неловко, но очень любопытно, Ваня, спросить тебя в связи с этим.

– Да что ты, Верушка! Не стесняйся, спрашивай.

– Скажи мне, пожалуйста, откуда у тебя такой толстенький упругий носик? Руки сильные, я понимаю, ты окреп в лесу, и глаза горят, как полуночные звезды. От охоты, видимо?

– Ну да. От охоты за мной.

– И за тобой, в том числе. Только откуда у тебя такой толстый и бойкий носик? Ты виагрой не колешься?

– У меня нос толстый? – не понял Иван. – Впервые слышу. – И почему-то потрогал свой широкий, слегка приплюснутый нос. – Разве он толстый, упругий? По-моему, он мягкий и небольшой.

Вера залилась звонким чистосердечным смехом, а потом вдруг порывисто, словно боясь упустить мимолетное счастье, крепко обняла Ивана.

Влюбленные не обратили внимания, как одна пара зеленоватых огоньков оторвалась от общей массы обученных собак и стала быстро приближаться к розвальням. Силуэт ее при свете луны отчетливо вырисовывался на болотном беломошнике. Вера машинально сняла ружье с плеча и, немного оторопев, дрожащими от волнения руками, взвела курки.

– Не надо стрелять, – тихо сказал Иван. – Гости могут услышать выстрел, броситься за нами, а это верная смерть.

– Кому смерть?

– Им.

– Как же так?

– Ты думаешь, почему я разоткровенничался и забыл об опасности?

– Почему?

– Потому что между ищейками и нами болото глубиной более трех метров. Мне еще бабка твоя рассказывала о нем. Это место называется «Черная дыра». Одним словом, она как ненасытный волк глотает все подряд… От людей остаются одни воспоминания.

Вера опять повесила ружье на плечо, но волнение не покидало ее. Она не отводила глаз от собаки, которая с трудом пробиралась от одной зыбкой кочки к другой, но упорно двигалась вперед.

– Вязкая собачка, – с улыбкой сказал Иван. – Старание ее заслуживает большой похвалы. Если она выкарабкается, то из нее будет толк.

Иван неторопливо достал из охотничьего жилета металлический прибор, похожий на фотоаппарат, и, направив на собаку, стал наблюдать за ее приближением.

Это была немецкая овчарка, по резвости молодая и умная, потому что старательно осваивала каждый метр болотной жижи.

– Смотри, Верушка, вот здесь кнопка. Направляем излучатель прибора на собаку и нажимаем кнопку. Конечно, жаль такую собачку.

– А где твои собаки, Ваня?

– Я их еще утром домой отправил. Но такую овчарку я бы с радостью прибавил к своим питомцам. Только нам пора уходить от этих казенных людей, иначе свадебное путешествие будет не очень приятным. – Иван нажал кнопку, и овчарка сразу замерла, словно наткнулась на что-то острое, забралась с трудом на гнилую сухару и, постояв немного, повернула назад.

– Ваня, ты чародей, – с нежностью и какой-то детской гордостью подметила Вера.

– Нет, я не чародей и не волшебник. Я всего-навсего человек, идущий от солнца, потому что я люблю его. А это значит, что я несу людям свет, добро, радость…

– Как это понять? – перебила его Вера. – Ты живешь, как мне кажется, в полном одиночестве и, кроме «Айвазовского», ты ни с кем не общаешься.

– До встречи с тобой было все не так, – с улыбкой ответил он, не отводя глаз от уходящей собаки. – Я каждый месяц ездил в город, конечно, пока не со своим паспортом. Но мне всегда удавалось продать не только барсучий или медвежий жир, но и встретиться с умными доброжелательными людьми, которые любят Россию не меньше меня и с удовольствием читают мои стихи, трактаты.

– Кто они? Может, они догадались, что ты сбежал из тюрьмы, и навели на тебя этих зеленоглазых собак.

– Что ты, Верушка, окстись! Они никогда не заложат меня, потому что они исконно русские люди. Корни их идут от Ломоносовых, Суворовых. Они живут не ради «баксов», не ради личной выгоды. Они не развлекаются надуманными телезвездами и пустыми фильмами, пахнущими теми же «баксами». Им не нужны ни поп-шоу, ни ток-шоу, красочные, порой захватывающие, но все равно пошлые своей поверхностной игрой в жизнь, далекой от самой жизни и, конечно, от России. Короче, у моих земляков одна забота – как спасти землю, на которой они живут. – Иван неожиданно замолчал, прислушался к шуму ветра. – Эти люди для меня, словно свежий сосновый воздух в пору нереста. распуты, – с грустной улыбкой продолжил он. – Их волнуют совсем другие проблемы. Они ждут больших перемен в России. У них даже наворачиваются слезы, когда я читаю стихи о Родине. Они помогают мне и часто подсказывают, как сохранить богатство моего брусничного суземья. – Иван помолчал немного и добавил: – А главное – дух России. – Он огляделся по сторонам, положил карабин опять в сено и, посмотрев на расположение звезд, задумался. – Там, за «черной дырой», жируют совсем другие люди. Они служат тому, кто больше платит, развлекает их в стриптиз-барах, а потом делает им массажи с диким волчьим оргазмом, от которого не только волосы выпадают, но и мозги заворачиваются на одну потребность.

– Ты прав… Я сама – участница таких тусовок.

– Любовь они называют сексом, а женщин – телками, – никак не унимался Иван. – Денег они с собой не носят, боятся, что их ограбят, и очень хотят, чтобы мы с тобой были такими же. Но мы, Верушка, никогда такими не будем.

– Ты хочешь сказать, что мы сами кого угодно ограбим?!

– Нет, мы с тобой не грабители. Они хотят, чтобы мы не думали о любви, которая еще жива в России.

– О какой?

– Бескорыстной, преданной, с верой в душе, и не только о любви.

– Ваня, посмотри мне в глаза. Ну, ну… Какой ты смешной сейчас. Настоящий патриот.

– Они хотят, чтобы мы не думали и о земле, на которой живем, и о наших угодьях, – возмущенно продолжил он. – По-моему, у них ничего не получится.

– Не знаю, Ваня. Может, и получится, – с грустью возразила Вера и тяжело вздохнула.

– По-моему, ты уже отравлена их философией.

– Естественно.

– Но это пройдет, Верушка, быстро пройдет. Это детская противная болезнь – корь или ветрянка – тело горит, но душу не задевает. Эти господа исполняют волю других, совсем закрытых от нас господ, о которых мы ничего не знаем, и, может быть, никогда не будем знать. Теперь это называется коммерческой тайной.

– Не будем про них, Ваня. Этих господ я знаю больше, чем ты. У меня их целая коллекция. А тайна, Ваня, это такая «мамка», которая никогда не исчезнет. А если исчезнет, то жизнь наша станет еще поганей. – Она положила свое ружье рядом с карабином Ивана, осторожно села в розвальни и, взяв его за руки, долго смотрела ему в глаза. – Ванечка, миленький мой, я начинаю понимать, что такое настоящая любовь, – тихо сказала она и положила голову на его колени. – До этого были просто увлечения, или сексуальные галопы в растяжку, или, может быть, погоня за новизной, я не знаю, но никакая роскошь, никакой рай, никакой супероргазм не заменит глубину твоих светлых искренних глаз, твоего чуткого отношения ко мне. Прости за высокопарные слова, но это так. Мне очень хотелось всего этого… Может, поэтому я меняла мужчин-наездников, как загнанная лошадь. Не найдя подходящего, я пустила в ход деньги. Все заработки в «элитном» доме, в казино, на телевидении, в кино были брошены на тряпки, отдельную квартиру, макияж. Три года я искала свое счастье, но тщетно, до мерзости тщетно. Только теперь я начинаю понимать, что любовь – это не сладкое, а горькое испытание взаимности. Поэтому, миленький мой, бог с ними, с коммерческими тайнами и с этими наемными ищейками, готовыми искать кого угодно, лишь бы им хорошо заплатили. Нам, Ванечка, надо сохранить нашу взаимную тайну, в которой совсем другой смысл. Радость моя, золото мое бесценное, дай я тебя расцелую и скажу тебе как на духу сейчас. Люблю тебя, сокол мой, за то, что ты есть! – Она опустилась еще ниже, прямо к его ногам, и не в силах справиться с собой, вдруг разревелась. – Пойдем отсюда, друг мой сердешный! Мне страшно. Нас двое, а их неизвестно сколько! Одних собачьих глаз больше десятка. Пусть Россия для них – Клондайк с русскими лабухами, которыми можно крутить как угодно, но эти господа наверняка с паспортами, может, даже с двойным гражданством, и знающие себе цену… А ты кто?! Бежавший из тюрьмы нищий зэк?! Призрак болотный, умеющий только читать звезды да стрелять наповал. А еще ты поэт, Ваня, за стихи которого раньше бы посадили, а теперь не сажают, потому что таких, как ты, в России теперь миллионы, и всех в тюрьме не прокормишь.

– Если всю Россию бросить в тюрьмы, конечно, не прокормишь, – неожиданно подхватил Иван и вдруг обнял свою подругу крепкими, пахнущими порохом и смолой ручищами. – Верушка, ты надежда моя. Я хочу, чтобы ты была счастлива со мной.

– И я хочу, Ваня…

– Прижмись ко мне крепче, сказка моя, тайна, никем не разгаданная. – Он прижал ее голову к своей груди и на несколько секунд застыл словно в оцепенении. Как и прошлой ночью, Иван вдруг почувствовал невероятный прилив сил, и руки его потянулись к ее нежной, еще по-юношески вздернутой груди, в которой сейчас было столько робости, трепета.

– Ваня, мой миленький, сладкий и очень сильный мужчина. – шептала она, закрыв свои воспаленные, уставшие от нежданных волнений глаза. – Я пытаюсь тебя понять и никак не могу. Ты красивый, умный, очень честный человек, пишешь стихи, даже трактаты, но почему ты прячешься от людей? Хоронишь себя? Почему?

Иван молчал.

Он глядел на восток, туда, где небо начинало чуть-чуть светлеть, и звезды, словно кем-то обогретые снежинки, таяли на глазах. Лицо его, только что вспыхнувшее от Вериной ласки, неожиданно помрачнело и стало бледным до неузнаваемости.

– Ваня, ну что ты молчишь?! Ответь мне!

Иван не отвечал. Губы его вдруг задрожали, лоб покрылся холодным потом.

Он не отводил взгляда от светлеющего неба, и глаза его тоже начинали вздрагивать и наполняться каким-то необыкновенным, удивительным светом.

– Я не знаю, как тебе объяснить, – наконец тихо, почти шепотом сказал он. – Если б люди научились читать человеческие сердца, то, прочитав мое, ты бы не задала такой вопрос. Ведь я, Верушка, вырос на земле совсем других отношений, других принципов, другого понимания любви, чести, свободы. Я не могу принять того, что происходит в обществе сейчас. Никак не могу. Этот фарс, это дикое невежество или насмешка над всем исконно русским, вековечным, самым сокровенным, эта несправедливость, которая обрушилась на меня с первых дней моей осознанной жизни, сразу перевернули, надломили мою душу. Я вырос среди тех людей, где за правду причисляли к лику святых, а за ложь лишали всего, даже жизни. Тюрьма углубила эти понятия. Сделала их острыми, необходимыми для моей судьбы. Когда я вижу перед собой бескорыстного, способного на искреннюю любовь человека, сердце мое раскалывается от боли и радости. Такие люди, словно светильники на моем пути. Они маяки мои, мой фарватер. Но сколько бед, горя и страданий пришлось испытать мне, прежде чем я нашел их. Их мало, но они есть. Остальные совсем другие. На небе миллиарды звезд, планет и прочих тел… Многие из них люди очеловечили, придумав астрологические календари, стараясь приобщить звезды к быту, к состоянию духа. Но я выбрал только одну звезду, других звезд мне не надо. Называется она Солнцем. Как это получилось, я расскажу потом. В брусничном суземье. Поднимись, Вера, а то простудишься. Сегодня мы будем встречать мою звезду вместе. – Он запрокинул назад голову и долго вглядывался в темное небо.

Вера поднялась на ноги и заметила, что лицо его меняется на глазах и становится таким же, как и полоска света на небе, – золотисто-светлым, радостным.

«Какие удивительные перемены происходят на лице ее любимого человека. Наверно, необыкновенная душа у него», – почему-то подумала она, и ей вдруг тоже стало светло, радостно, как будто она в первый раз надела его рубашку с золотисто-серебряными нитками.

– Я расстроила тебя своим вопросом. Прости меня, Ваня, – прошептала она. – Ты горишь весь. – Ей хотелось еще раз прижаться к его груди, обласкать его, успокоить, но она сдержала себя. – Не играй с огнем, дружище, – неожиданно строго сказала она. – У этих ищеек точные приборы, электроника. И кто бы они ни были: бандиты без чести и совести или законопослушные перевертыши, у них есть крыша, опора на власть. А у тебя что?! Солнце, карабин времен гражданской войны да ружье с петухами.

– Это не петухи, это курки.

– А если ищейки тоже знают про «черную дыру»?! Может, они уже вычислили нас и притаились, как опытные сутенеры. Вот обойдут стороной и схватят нас!

– Они схватят?! – неожиданно почти вскрикнул он, как будто его задели за больное место. – Эти новоявленные роботы! Да им, кроме эксклюзивных наград да животного секса, ничего не надо!

– Значит, и ты понял это, – со слезами на глазах согласилась с ним Вера.

– Горе той земле, на которой они будут хозяйничать, – никак не унимался Иван. – Клубы они превратят в секс-рынки, святые храмы – в бизнес центры. А совесть сделают рабыней подлости, лицемерия!..

– Успокойся, Ваня…

– Как я могу успокоиться, если это на самом деле так. Ты думаешь, почему рухнул Манхэттен?

– Я не знаю.

– А я знаю.

– Почему?

– Потому что в структурах американской безопасности тоже появились люди, которые работают сразу на несколько стран. Так называемые «кроты». В основе их службы не национальная идея – покончить с терроризмом и не бояться выходить на улицу, а деньги. Они сами помогли прорасти терроризму, забыв о чести, присяге. В результате чей-то шкурный интерес угробил тысячи людей. А у нас в Москве на Дубровке? То же самое. Наверняка кто-то знал или догадывался, что произойдет захват мирных граждан. И адрес, может быть, знал. Но людей купили, так же как и этих солдафонов по ту сторону болота. Такие люди готовы за лычку на погонах стрелять не только по Белому дому, но и по священным храмам родной земли! – Иван неожиданно затрясся, как в лихорадке, и руки его задрожали. В его фигуре было сейчас что-то демоническое и неистовое, похожее на фигуру Ивана Грозного с картины Репина.

– Да все это шушера, – никак не мог успокоиться он. – Пустотелые люди! Точнее, не люди, а жалкие, кем-то проплаченные роботы, без души, ума… Главное для них – не поймать меня, чтобы обратно посадить в тюрьму. Главное, Верушка, – отнять у меня бесценное богатство, о котором я тебе еще не говорил!

– Какое богатство?! – Вера вдруг почувствовала в его словах какой-то новый прилив энергии, какую-то нестерпимую боль. И не только безысходная ненависть слышалась в них, но и сверлящая, душераздирающая, почти паническая тревога за свое бесценное богатство. Она уже поняла, что в его высказываниях присутствуют еле уловимые преувеличения реальной жизни. Но это ей нравилось именно в нем, потому что в его высказываниях не было никакого кокетства, никакого щегольского заумия. Он был абсолютно не похож на суетливых московских господ, напичканных европейскими мобильниками и ноутбуками. Их-то преувеличения реальной жизни как раз вызывали в ней тошноту, потому что сводились либо к теневому бизнесу, либо к сексу с резким запахом забродившей спермы от «Мадам Клико». – Может быть, ты считаешь богатством свой талант писать искренние стихи, – с грустной улыбкой поинтересовалась она, – или читать по звездам судьбы людей? Но с таким богатством, Ваня, скорей врагов наживешь или в трубу вылетишь.

– Нет, Верушка, я прекрасно понимаю тебя, хотя считаю, что писать искренние стихи – это тоже большое богатство, потому что искренние стихи, словно строгие зеркала, фиксируют нашу изломанную хамелеонскую жизнь. Но здесь совсем другая метаморфоза. Здесь дух захватывает от превосходства и удивительности человека над остальными млекопитающими. Творить хочется, создавать новый мир, строить чудеса, немыслимые планы!

– Неужели ты нашел золотую жилу в своих дремучих угодьях? Или клад драгоценный?

– Если б я нашел золото, клад, было бы все по-другому..

Вера подошла к Ивану совсем близко и пристально посмотрела ему в глаза.

– Может, твое богатство наподобие папкиного, куницы да норки. Он так и называет его: «мое пушное золото».

– Не мучайся в догадках. Это сокровище мне подарило наше великое солнце, и я обязан ему всей своей жизнью… – Иван сделал несколько шагов в сторону леса, над которым уже надвигался еле заметный свет нового дня, и, продолжая вглядываться в темную даль болота, вдруг стал медленно опускаться на колени. – Чудо мое, я знаю, скоро ты появишься над грешной землей, согреешь меня, приютишь. – вкрадчиво зашептал он в сторону еле заметной полоски света на темном небе. – Я вновь счастлив нашей встрече и знаю, что ты поймешь меня!.. Прошу, счастье мое бесценное, дай мне силы спасти тебя от этих безумных жалких людей. Ведь они уничтожат тебя, как только поймут твою естественную мудрость, твой солнечный разум, который своим теплом, своей чистотой, состраданием никогда не даст им покоя.

– Ваня, нам надо уходить.

– Подожди, Верушка. Эти слова и к тебе относятся, потому что ты для меня такое же светлое, еще не искушенное счастье, втянутое в эту пошлую игру в жизнь. Вдумайся в мои слова. – И он опять поднял голову, вглядываясь в ту сторону, откуда виднелась еле заметная полоска солнечного света. – Это я говорю с тобой, звезда моя. Иван Петрович Кузнецов – опальный русский поэт, звездочет, влюбленный в твою щедрость, бескорыстное благоразумие. Пусть для кого-то я озлобленный зэк, бежавший из тюремного барака, или призрак, похоронивший себя от отчаянья, безысходности. Но для тебя, мудрое мое солнце, я верный друг, и я сделаю все возможное, чтобы спасти тебя.

По мере того как полоска света увеличивалась, лицо Ивана преображалось и становилось более одухотворенным, решительным. А отблески солнца продолжали надвигаться на лес и освещали уже не только хвойные урочища, но и другой край болота, где находились люди с собаками.

Зеленых огней уже не было видно, зато карликовые березки и сосны, озаренные первыми лучами солнца, уже ждали нового дня.

Но Иван не замечал этого. Он не сводил глаз с тех деревьев, из-за которых вот-вот должно было появиться желанное светило, и был счастлив как школьник, который впервые понял, что не «двойки» и «пятерки» решают его судьбу, а знания тех понятий жизни, о которых мало кто говорит вслух. И как только показалось солнце, с Иваном Петровичем Кузнецовым произошло что-то невероятное.

– Да здравствует еще никем не купленное чудо! – как ошпаренный, закричал он и, бросившись к карабину, схватил его обеими руками. Он, вероятно, хотел выстрелить вверх, но вовремя остановился. – Да здравствуют весна, любовь, цветение такое, какое оно есть! – продолжал кричать он, размахивая карабином. – Солнце, ты слышишь меня?! Вон там, на краю болота, затаились люди, которые хотят отнять у нас с тобой то, к чему они не имеют никакого отношения! Отнять наше с тобой богатство! То богатство, которое для тебя и для меня, да и для всех жителей Вселенной бесценно! Прошу тебя, сделай что-нибудь!

Прокричав наболевшие слова, Иван долго смотрел на огненное зарево, пока из глаз его не потекли слезы. Они текли то ли от счастья, то ли от головокружения и боли в глазах. Лицо его тоже вдруг вспыхнуло, и на скулах озаренного лица внезапно обозначились, а потом зашевелились бугристые желваки.

Иван неожиданно повернулся к Вере, и она вдруг услышала, как он, стиснув челюсти, заскрипел зубами, а потом с какой-то необъяснимой то ли досадой, то ли радостью прохрипел так, что ей стало жутко.

– Верушка, там, в тайге, куда мы едем с тобой, такая сногсшибательная метаморфоза, от которой дух захватывает! Черти в глазах прыгают! И жизнь становится совсем другой…

– Где, Ваня?

– В брусничном суземье…

– Какая метаморфоза?

– Попробую объяснить. Представь, что ты хочешь как можно больше узнать о существующем вокруг нас мире. И тогда – ты только представь! – твой дух, благодаря этой метаморфозе, будет жить миллионы лет! Это богатство никакими деньгами не измеришь! – Он перекрестился несколько раз и добавил с еще большим волнением. – Трудно даже осознать, насколько оно велико, это богатство! Особенно сейчас, когда не только отдельные люди стали гнилыми, но и вся земля от их алчности, невежества превратилась неизвестно во что! А тут происходят настоящие чудеса – дух вылетает из тела, мчится, как метеорит, по всей Вселенной! И чихал он на нашу преступную цивилизацию! – Иван глянул на солнце, которое уже освещало не только вершины деревьев, но и дальние зеленеющие сопки, и вдруг зарделся широкой улыбкой хозяина земли, на которой вырос и стал ее неотъемлемой частью. – По-моему, скорость духа больше, чем у метеорита, – увлеченно продолжил он, и, судя по всему, для него это было очень важно. – Его движение я вычислил год назад, когда души моих лучших друзей улетели к солнцу ранним утром, а к обеду уже были там, потому что часов через шесть началась сильная магнитная буря, солнце осветило многие урочища, а еще через три часа, по моим наблюдениям, души их уже летели в сторону созвездия Льва. Интересно, что самая большая скорость у тех, кто помогает на Земле бедным талантливым людям, не умеющим продвинуть свои возможности. А духи тех, кто занимается «впариванием» своего гениального мозга в мудрость природы, обманом и грабежом или превращает себе подобных в рабов, эти духи словно висят над собственными гробами и подняться не могут, потому что у них нет крыльев, которые растут от совести, сострадания, любви. А нынче каждый чуть разбогатевший человек считает, что он пришел на землю как бы с великой миссией, и возможностям его нет предела… Он либо Гомер, либо Спиноза, либо Циолковский, либо Столыпин. Потому подавай ему бог знает что: разноцветные краски, музыку удивительную и, конечно, много непредсказуемых ощущений, от которых он становится еще легче, круче. И хочется ему лететь туда, где много красоты, блаженства. Не той красоты, которую нам навязывают верхогляды видеовещательных компаний, без сердечной любви и кровной сути дела, превративших все серьезное и необходимое как воздух в игру в жизнь. А туда, где красота знает, что она недоступна и ее нельзя переделать, облагородить или купить за любые деньги.

Ею можно только гордиться и радоваться, что она есть… Так-то оно так. – Иван вдруг замолчал, еще раз глянул на выплывающее из-за леса светило и одобрительно покачал головой. Он как будто увидел в его лучах родных людей, которые дали ему согласие встретиться с ними еще раз. – Так-то оно так. Только не каждому духу судьба может подарить такой удивительный полет.

– Ваня, очень интересно, но уходить надо.

– Подожди, выслушай меня. Я говорю о духе, который независим ни от кого и ни от чего. Абсолютно независим! В этом вся фишка. Как только человек отправляется туда, – он опять посмотрел на солнце, и глаза его вдруг вспыхнули, заискрились так же ярко и радостно, как солнечные лучи, – дух человека под воздействием моего чудо-родника не остается в умершем человеке, а сразу оживает, становится еще активнее и летит бог знает куда! Таким образом, после моего живительного ключа дух человека становится бессмертным.

– Ваня, пойдем. Очень здорово, ты молодец, но нас могут заметить.

– Дай договорить. Жаль только, что не каждый дух обладает таким свойством. А может, так справедливей. Вероятно, это зависит от души человека, и есть ли она у него – душа. Особенно мой источник действует на людей с большой фантазией и огромным состраданием к тем, кто не имеет ее. А если у человека нет ни души, ни фантазии, это катастрофа!

– Но так не бывает. У каждого человека есть душа, – неожиданно возразила Вера.

– Я тоже так думал, пока солнце не подарило мне этот удивительный родник. Теперь я знаю, что у многих людей души нет. Я уверен в этом. Бывает, человек всю жизнь проживет, и школу успешно закончит, и институт, и женится на красавице, и детям образование даст, и работа у него хорошо оплачиваемая, а душа – никакая.

– Отчего это?

– Потому что, кроме четырех стен, стола с едой да теплой постели на двоих ему ничего не надо. Душа его никуда не летит и просит только то, что просит желудок. Он даже в церковь ходит и крест целует, потому что многие так делают и так принято… Он страшно боится стать бездуховным, потому что в России бездуховный человек все равно что беспартийный. А беспартийный – значит плохо продвинутый и лишенный всяческих льгот, привилегий. Может ли такой пустотел знать судьбу святого, которому молится? Конечно нет! Судьба каждого святого – это почти фантастическая история. А ведь нужно понять ее, осмыслить, а потом уже целовать икону и молиться за свое спасение. Думаю, что такой человек знает о святых столько же, сколько о своей душе. А может, еще меньше. Своя-то душа еще и есть просит иногда, и не все подряд. А раз такой пустотел мало что знает о своей душе, то, значит, она как бы и не существует! Одним словом, ему – четыре стенки в гробу и никаких тайн. И напротив – если у человека есть душа, то он царь и Бог. Широкая, чуткая душа, не рабыня «баксов» и банковских счетов. Ее и в компьютер не загонишь, и не скачаешь, и не оболванишь любой культурой, потому что у нее на все земные проявления свой взгляд, своя харизма, свой луч, идущий от солнца. Она не канарейка, ее в клетку не посадишь. Человек бывает переменчив и противоречив, порой до абсурда, до умопомрачения. Утром поет, пляшет от ясности, простора, света. А вечером лежит в какой-нибудь грязной луже по уши в тухлой параше и счастлив.

– Отчего, Ваня?

– Оттого, что живой остался. Кто с ним пил и гулял, того уже нет. Казалось бы, надо задуматься над такой бедой. Ан нет! Завтра повторяется все снова, только с другой компанией, с другим напитком. Разве может быть у такого человека душа? Конечно нет! Душа, как дерево или шкатулка с драгоценностями, которые растут по собственным законам. Конечно, на нее влияет телевидение, Интернет, радио, книги, но больше всего – любовь. И упаси Господь, если душа зависима от денег. Ведь деньги – это разукрашенные придуманные людьми бумажки. А душа – не бумажка. Она не поддается измерению, потому что в ней жизнь не одного человека, а всей Земли, всей Вселенной. У человека, оторванного от Земли и Вселенной, души тоже нет.

– Как нет, Ваня?! Может, я чего-то не понимаю… Поясни мне, что такое душа? Только не сейчас. потом. Нам надо срочно уходить.

– Нет, сейчас! – вдруг почти выкрикнул Иван. – Ты должна знать, что тебя впереди ждет. Только состоянием твоей души будет измеряться то богатство, тот полет, то бессмертие, которое будет принадлежать тебе. А этих ищеек наемных из уголовного розыска, – кивнул он в сторону «черной дыры», – теперь не бойся. С этой минуты все решают солнце и звезды. Они, по всей видимости, раньше нас заметили этих безумцев. – Иван снова посмотрел на солнце и, заслезившись от света, спрятал карабин в розвальнях. – Теперь многие считают, что душа человеку не нужна. Вот умную голову или красивые глаза иметь очень важно. А душа даже мешает, потому что с нею надо ответ держать перед Господом. А без нее – хоть трава не расти. А душа, Верушка, это все: и дом твой, и тайга, и болото, и небо, и звезды, и луна – все то, что не должно разлучаться с душой вечно. Иначе нас нет. И ничего нет в мире, если нет души, потому что без нее все мертвое. Душа – это удивительная тайна, в которую человек, словно в потаенную шкатулку, помещает все самое ранимое, светлое, все самое сокровенное и до боли родное. Доступна эта шкатулка только тому, кто влюблен в тайну. Нет тайны, значит, нет души. И такой человек – ходячий мертвец. И самое страшное, когда у него при себе ноутбук. Эта умная машина, но такая же бездушная и мертвая, как и он сам.

Глава 2

Унесенные солнцем

Уже сильно светило солнце, и было намного теплее, когда взмокшие лошади добрались до леса. Ветер по-прежнему дул с юга. Это позволяло замереть, прислушаться и понять, далеко ли наемные сыщики и их розыскные собаки. Густой хвойный лес нравился Вере с детства. Особенно его пряные запахи багульника, смолы, таежного меда. Если среди болотных лыв и низкорослых карликовых деревьев пространство казалось бесконечным и люди с обученными собаками были тоже где-то далеко, то в лесу все казалось рядом.

Попав в хвойный лес, влюбленные услышали не только токующих глухарей, крики лесных ястребов, но и голоса наемных сыщиков. Южный ветер словно ударился о край леса и усиливал каждый звук.

– Природа всегда помогает мне, – задумчиво сказал Иван, немного успокоившись после встречи с солнцем и после взволнованных рассуждений о вечности души и связи ее с таежным родником. – Не зря Белинский говорил, что природа сделала человека, а не какая-то мистика или пришельцы неизвестно откуда, – тихо добавил Иван и остановил лошадей. – Снег в лесу почти растаял, значит, дорога будет еще хуже.

– В каком смысле? – поинтересовалась Вера.

– Полозья розвальней оседать будут еще глубже… движение замедлится…

– Значит, нас могут догнать?

– Не беспокойся, Верушка… Солнце тоже всегда помогает мне. Оно дружит не только с другими звездами, но и с луной, землей и даже с ветром и снегом. По-моему, пора кормить лошадей. Распрягать мы их не будем, а покормить надо. Заодно и мы перекусим. Ты, наверно, проголодалась?

– Да, Ваня. Но я не знаю, что происходит со мной. Ты говорил с утренним солнцем, и я никак не могу понять, это что – накипевшая боль?! И ты, по всей видимости, не можешь обратиться к кому-то другому, кроме солнца. Или ты нашел с ним общий язык, какое-то общение? Какую-то реальную, конкретную связь? Мне жутко было слышать, когда ты сказал солнцу, что будешь его спасать, и я опять подумала, что ты либо сумасшедший, либо «паришь» такое, отчего свихнуться можно.

– Верушка, ты хочешь есть?

– Нет. Ты мне скажи сначала, как ты собираешься спасать солнце? Или у тебя поехала крыша? Его что, можно купить, уничтожить или спасти?!

– Люди теперь на все способны. Теперь не то что любой чиновник, даже гниды рвутся к власти. Потому что внутри их живет слепая блажь. Им господства хочется над теми, кто ближе к солнцу, к свету, к разуму. У них его нет, поэтому они подминают под себя тех, кто дает им живую кровь, энергию, силу, забыв о том, что только Создатель имеет на это право. Они считают, что главное – не дух, не власть добра, красоты, милосердия, сострадания и, конечно, не любовь к земле. Они надеются, что все это можно приобрести, как ты выражаешься, при помощи «бабла».

– Значит, они и солнце могут купить?

– Конечно! Уже есть объявления в Интернете о распродаже земли на Марсе и на других планетах. Скоро будет продаваться вся Вселенная, как нефть, золото или уран. И распоряжаться ею будет человек, у которого главное – деньги. Это страшно…

– Но ведь все это делается для людей, для общего блага.

– Для каких людей?! Которые покупают твое тело, совесть, стыд?! А потом пускают тебя по заколдованному кругу как скотину, – не сдержался Иван. – Как жалкую тварь! Как раба! Или как глупого камикадзе! Или, может, как ворованную вещь на аукционе, от которой ему ни жарко, ни холодно, потому что он циник, и ему все равно!

– Успокойся, Ваня. У меня лично выхода не было.

– А я о чем говорю! Кто создает этот замкнутый круг, из которого нет выхода?! Ты задумывалась над этим?

Неожиданные вопли и стоны со стороны топкого болота оборвали возмущение Ивана. Он прислушался, повертел, словно потревоженный косач, головой и, посмотрев на солнце, опять опустился на колени, только уже более уверенно, твердо.

– Спасибо тебе, мой небесный друг, – на этот раз почти шепотом сказал он и, помолчав немного, вдруг обхватил голову обеими руками. Он обхватил ее, по-видимому, от счастья, от радости, и слезы появились на его лице. – Я постараюсь сделать все, что в моих силах. Я хочу, чтобы ты было вечным, как души моих друзей, которые пьют воду из твоего родника, как свет тех звезд, до которых еще не добрались эти продажные маклаки с немереными тоннами «бабла». – Иван хотел сказать еще что-то, но истошные вопли и лихорадочная брань вдруг заглушили его звонкий, неистовый голос, и со стороны топкого болота раздался надрывный собачий лай, а потом одна за другой полетели в небо красные ракеты.

– Спасите! Спасите нас! – кричали люди изо всех сил, вероятно, в свои радиотелефоны, и ветер отчетливо доносил их уставшие, обессиленные голоса.

– Началось, Верушка, началось… – с грустной и в то же время с какой-то окрыленной улыбкой прошептал Иван, когда ракетные выстрелы через несколько секунд прекратились и голоса, похожие на стоны, стали слышны еще отчетливее.

– Что началось, Ваня? Объясни. Там гибнут люди, а мы сидим сложа руки и слушаем их предсмертные выкрики.

Иван медленно поднялся на ноги, облегченно вздохнул, и лицо его опять вспыхнуло золотисто-серебряным блеском.

Этот удивительный блеск уже был знаком Вере, но только сейчас она могла дать ему точное сравнение. По цвету он один к одному походил на ранний восход весеннего солнца. Только оно неумолимо разгоралось и быстро охватывало лучами окружающий мир, а лицо Ивана вспыхивало и тут же гасло, словно в нем что-то обрывалось, и поэтому не могло постоянно гореть, как это делало солнце.

– У каждого человека своя судьба, – тихо сказал Иван и, сев на край розвальней, закурил. – Свой единственный путь, от которого зависит не только его жизнь, но жизнь всей Земли и всей Вселенной. Это целая наука, похожая на науку о перемещении Добра и Зла из одной формы в другую. Я уверен, что судьба человека связана с магнитными бурями, с космической энергией, с тем, насколько глубоко проникает солнце в его душу. Тому много доказательств. Поэт Пушкин был пропитан этим светилом насквозь. Все творчество его стремится к одной мечте: «Да здравствует солнце, да скроется тьма!»

– Ваня, я тебя спрашиваю очень конкретно и определенно, что началось?! И ты мне так же ответь. Конкретно и ясно, – на этот раз не выдержала Вера, и в голосе ее послышались ноты раздражения, даже гнева.

Иван глубоко затянулся табачным дымом и, прислушиваясь к болотным голосам, предложил Вере сесть рядом. Руки ее дрожали, словно предчувствуя какую-то новую беду, лицо выражало недоумение. Она быстро присела на розвальни и опять расплакалась.

– Милая моя Верушка, – с болью, даже с каким-то отчаянием тихо сказал он. – Я против всякого насилия… Но, несмотря на это, первый раз я сидел за то, что защищал Белый дом, хотя никого не убивал. Второй раз меня посадили за изнасилование депутатской неприкосновенности. Дама оказалась депутаткой. Она предлагала жениться на ней – я отказался, и она посадила меня за изнасилование. Через год меня амнистировали. Я страшно обрадовался, но, как только меня выпустили, сгорел банк ее мужа – и, конечно, меня обвинили во всех тяжких и опять посадили.

– Хватит, Ваня! Говори, что началось?!

– Теперь, Верушка, само солнце будет хозяином этих робинзонов. Видимо, кто-то из влиятельных господ рискнул отправить экспедицию. Конечно, не за мной, я просто повод. Но солнце, как всегда, остановило их. Через несколько минут здесь появится вертолет, и мы посмотрим, что из этого получится.

– Ты слышишь крики? – никак не могла успокоиться Вера.

– Конечно слышу.

– Они просят о помощи. Я даже слышу, как они молятся. Странно. Ведь у них супертехника.

– Никакая техника им не поможет. Здесь запутанное течение подземных рек. Весной оно непредсказуемо. А главное – все это неразрывно связано с небесным светилом.

– Ваня, может, это подарок твоей судьбе?! Ну что ты такой несообразительный! Надо спасти людей. Тем более ты знаешь, как это сделать. Среди них наверняка есть умные, уважаемые господа. Спасем их, и они помогут тебе выйти на свободу..

Иван молчал. Он о чем-то напряженно думал, и в глазах его, как и во всем лице, был тот самый золотисто-серебряный свет, который и ей не давал покоя. Вера расстегнула кофточку, посмотрела на свою безрукавку, прилипшую вместе с потом к разгоряченному телу, и сердце ее сжалось. Безрукавка светилась тем же золотисто-серебряным светом. Вера глянула на кожу своих посиневших от ссадин и ушибов рук и увидела, что сквозь синеву и царапины пробивается тот же золотистый солнечный свет.

– Как ты себя чувствуешь? – неожиданно спросил Иван. – Тебе не холодно?

– Мне жарко, Ваня. Надо спасти людей, Ваня, пойми, милый мой, дорогой, любимый человек, они помогут тебе выбраться из тюрьмы… Если мы спасем их, они наверняка оправдают тебя.

– Вера, я начинаю и за тебя переживать. Ты правильно сделала, надев мою целебную безрукавку. Скажи, ты до меня кого-нибудь, кроме Юры, любила?

– Только Юру.

– Я верю тебе. но, может быть. Я не знаю даже, как спросить тебя.

– Спрашивай, как думаешь.

– Я чувствую, что нравлюсь тебе, но, может быть, я для тебя что-то вроде снежного человека. Очень нестандартного, ненасытного, превратившего свою мужскую страсть в головокружительную забаву. У меня на этот счет сотни удивительных вариантов и возможностей. И не только физических, но и других. Моя душа обладает редкими гормонами радости. Женщины не хотят расставаться со мной и даже преследуют.

– Почему ты так решил?

– Мне говорили об этом многие женщины. Может, ты просто балдеешь, когда я заворачиваю твои бедра, гибкие, как лоза, и раскачиваю ими твои золотые серьги. И не более?

– Про гормоны радости мне тоже говорили многие, только не женщины, а мужчины.

– Может, это говорильная мода, пришедшая с Запада?..

– Наверно, Ваня. Только к любви она не имеет никакого отношения.

– Поэтому, Верушка, пойми меня правильно. Я не Гришка Распутин и не сексуальный робот. Я просто жертва тех нравов, которые пришли к нам в Россию и стараются расколоть ее. Я жертва, которая сопротивляется изо всех сил, которая пытается сохранить духовность. – Иван неожиданно замолчал и, прислушиваясь к голосам из топкого болота, вновь достал берестяные скрижали. На этот раз они были аккуратно привязаны к тонкой дощечке и находились за голенищем резинового сапога. – «Мы русские, – тихо, почти шепотом, прочел он. – Таков наш рок… У нас свои мечты и страсти. Пусть мы без денег, без порток – любовь и вера наше счастье. И потому по всей земле! По всей земле исконно русской, вольготно жабе и змее и каждой твари с мордой тусклой». Верушка, когда ты предлагаешь мне спасти этих пострадавших и надеешься, что они вытащат меня сначала из тюрьмы, а потом из долговой ямы, то ты обижаешь меня. Во-первых, ты ставишь меня рядом с этими супернавороченными негодяями, потерявшими ради денег все, что может создать природа, в том числе и мозги. Во-вторых, ты хочешь, чтобы я спасал дегенератов, которые могут истребить не только все святое на Земле, но и все живое. В-третьих, я думаю, что ты не такая дурочка, чтобы верить этим перевертышам. Пойми, они никогда не дадут свободу русскому человеку. Свободу может дать только тот, кто сам свободен и независим ни от кого, даже от того, кто создал его! А эти хорошо упакованные рабы роскоши и секса, взявшие от прежней власти все самое мерзкое и пошлое, способны только на захват и уничтожение.

– Ваня, миленький мой! Как сильно тебя озлобила тюрьма! Господи, Ваня…

Но Иван как будто не слышал ее. Вероятно, этих людей, которые преследовали его днем и ночью, он так хорошо изучил и возненавидел, что испытывал явное удовольствие, когда смаковал их продажность.

– Самое страшное, – никак не унимался он, – что эти подонки не только хотят править миром, но быть еще святыми и бессмертными, как сам Господь. Но господь противится этому. Он видит, как они духовные храмы превращают в бизнесцентры, а искусство – в развлекаловку или в игру, где побеждает хитрость и расчетливый цинизм или сексуальный эгоизм.

Может поэтому, Верушка, в церковь теперь ходят либо убогие, немощные люди, либо отпетые бандиты. Бандиты надеются, что Бог простит. Конечно, он все простит, но солнце – никогда! Оно намного старше и строже Иисуса Христа. Если оно будет прощать, то жизнь на Земле остановится, и не только на Земле, но и там, где живут его лучи. Оно не простит и тебя, если ты…

– Продолжай, Ваня. Почему ты опять замолчал? Я тебя внимательно слушаю.

– Если ты решила поразвлекаться со мной и увеличить счет своих штучных клиентов… Скажи мне, Верушка. Мне это сейчас необходимо знать. Ты и в самом деле любишь меня?

– Почему ты спрашиваешь об этом? Неужели ты не чувствуешь? Ненаглядный мой, дорогой мой покойник, – неожиданно вырвалось у нее из груди неласковое слово, и она почему-то вдруг засмущалась, затрясла цепкими, еще очень подростковыми руками, а потом, сжав тонкие пальцы в маленькие худые кулачки, вдруг застучала ими по его сухой спине. – Говори мне сейчас же, почему ты спрашиваешь об этом?

– Дело в том. – он опять посмотрел на небо и тяжело вздохнул. – Там, в брусничном суземье, многое зависит.

– Ну что ты мнешься опять? Говори – от чего?

– От совести, точнее, от души твоей. Если ты нарушаешь движение эфира, из которого состоит совесть.

– Разве совесть состоит из эфира?

– Да, да, еще мало изученного, но необходимого человеку так же, как его душа, фантазия, воздух. Так что, если ты будешь обманывать меня, солнце может поступить по-своему и я тебе уже ничем не смогу помочь.

– Как это понять? В чем дело? Значит, ты.

– Значит, я не самый главный хозяин своего капища, и человек – не хозяин земли. Иногда у меня только мысль промелькнет: «Какие бездушные люди живут в ближайшей деревне…» Порой уснуть не могу. А утром со стороны деревни ветер приносит пепел и золу, да одуревшие от пожара звери вместе со скотом мчатся мимо меня. Какая-то неуправляемая сила живет не только в солнце, но и во всем, что насквозь пропитано золотисто-серебряным светом. Особенно в живых существах, в том числе и в человеке. Эта сила имеет огромное влияние на окружающий мир. Я это, Верушка, на себе испытал. Еще в зоне мне пришлось столкнуться с одним надзирателем, который отнимал у зэков все самое святое: кресты нательные, фотки любимых женщин, обереги. Тогда я подумал: «Как жестоко этот человек издевается над осужденными! Ведь он сам – последняя сволочь». Вскоре его обвинили в воровстве и отправили в зону особого режима. Но тогда я не был так сильно пропитан солнцем… А теперь… Порой только подумаешь: «Как же земля держит этого человека или животное?» – и вдруг он так стремительно, так внезапно превращается в прах, что жутко становится. Чаще всего его наказывает молния или уносит пожар. И самое интересное, что даже память об этом человеке или животном стирается мгновенно, как будто их и не было на земле. Любопытно, что в сознании остаются только те, кто пропитан солнцем, как ребенок молоком матери. Вероятно, свет его проникает прежде всего в души тех людей, кто верит в добро и вечность разумной души. Поэтому свет постоянно торопится в людские души, словно семя мужчины в сладкий женский плод.

– Я не знаю, как свет солнца, но семя мужчины, даже самого неповоротливого, ленивого и бездарного, всегда торопится, – неожиданно перебила его Вера. – У богатых господ с этим возникают большие проблемы. И когда господин еле ходит и вес его не позволяет ему лечь на меня, потому что он может раздавить любую женщину. Но семя его так спешит, что он теряет контроль, и стискивает женщину, как удав, превращая блаженный миг радости в насилие.

– Потому что любая женщина для него, даже самая необыкновенная, – обычная эксклюзивная кукла. Он прячется с ней от света солнца.

– Ну да, она для него мяукающий и ласково царапающий товар, и не более. – неожиданно поддержала его Вера.

– Но все это зависит от легкости, гибкости великого эфира, который содержится в лучах этой удивительной звезды. – Иван с улыбкой посмотрел на небо и перекрестился. – Этот эфир дарит человеку фантазию, разум и, конечно, любовь. Горе ждет человека, уходящего от света в тень. От солнца к безумным, губительным открытиям, разрушающим сначала душу человека, а потом и мозги. Это очень страшно, когда оснащенный супертехникой какой-нибудь влиятельный господин становится самой опасной и непредсказуемой «Вич-обезьяной», которой подвластно все – от пушечной стрельбы по Белому дому до «впаривания» тех жутких идей, что тащат нас в пропасть.

– Ну да, Вич-обезьяну, сбежавшую из зоопарка, поймать можно, усыпить…

– А этого не поймаешь, не усыпишь.

– Я тоже так считаю, Ваня. На стороне «Вич-обезьяны», словно вызов всему разумному, и законы порой, и власть, а про деньги и говорить не приходится. Каждый орангутанг придумывает свой ваучер.

– Эти люди одурманили себя запредельными цифрами, расчетами, балансами, и самое страшное – манией величия. На земле их сейчас миллионы. Они гордятся ураном 235, создают новые протоны типа двести десятого. Сейчас они в телячьем восторге от цифровой техники и нанотехнологий. Но все это не имеет никакого отношения к солнцу и к тому прогрессу, где не надо покупать кислород, чтобы вовремя дойти до туалета, а полюбив женщину, не думать о том, что каждая вторая – ВИЧ-инфицированная. Они, Верушка, расщепили и превратили в цифры то, что нельзя расщеплять и превращать в цифры. Они себя жарят на ходу.

– Почему?

– Потому что в каждой новой цифре заложен определенный код, знак нового эфира, далекого от оригинала. Он может оказаться, в конце концов, полной противоположностью первоисточника, абсолютно без света солнца. А это беда. Это трагедия, уносящая землю во тьму, ведущая к гибели. – Иван опять посмотрел на небо и перекрестился. – Ну да бог с ними! – раздраженно сказал он, обращаясь к солнцу, как будто оно слушало его. – Пусть они цифруют то, что никогда не измеришь и не разгадаешь цифрами и расчетами. Жаль только Землю да ее людей. Ты молодчина, Верушка, ты правильно сделала.

– В каком смысле? – насторожилась Вера, и руки ее опять задрожали.

– Ты послушалась меня, и в душе моей теперь больше покоя. Мужская безрукавка, которую ты надела по моей просьбе, тоже пропитана солнцем, и в ней живет та же неистовая энергия разума, стойкости. Она непременно перейдет в твою плоть и кровь. – На этих светлых мыслях Иван закурил, глубоко затянулся сигаретным дымом и неожиданно обнял своими цепкими ручищами дрожащее от любви и растерянности хрупкое тело невесты. – Ты станешь желанной женщиной моего капища, где законы звезд превыше всего. Поэтому любовь и вера живут там тысячелетиями. Как мне хочется обнять тебя еще крепче, еще нежнее, и целовать, целовать до тех пор…

– …Пока крики о помощи не стихнут и солнце не согреет тебя своим материнским теплом, – шептала ему в ответ Вера и своими разгоряченными губами с любовью тянулась, как верба к свету, к его воспаленным взволнованным губам. – Мне жутко, Ваня, от слов твоих сердце щемит. – почти в слезах словно причитала она. – Но я еще больше начинаю понимать тебя. Наверно, люди настолько затравили тебя, озлобили, что только солнце отогревает твою душу.

– Солнце да твое чуткое сердце. Ты мне вернула любовь, а солнце – жизнь. И тебе вернет. Непременно вернет. Конечно, не сразу. Только после долгих скитаний оно подарило мне свое бесценное сокровище, свой живительный родник вечности. Теперь, благодаря ему, я здоров и знаю много редких секретов человеческой души.

– Каких, Ваня?

– Прежде всего, секретов ее движения, уходящего либо в бессмертие, либо в прах.

– Какой ты умный, мой милый. Да ты не просто милый, Ваня, ты странный до чертиков, фантазер. И все-таки давай спасем кого-нибудь, – не успокаивалась Вера. – Давай, давай, хоть кого-нибудь. Настоящий покойник должен всех спасать, потому что ему уже все равно лучше не будет. – Она с надеждой смотрела в его воспаленные глаза, наполненные горечью и болью, и целовала его, целовала, словно хотела растопить в его душе лед.

– Подожди, Вера, сейчас прилетят спасатели, – шептал он в ответ, радуясь ее чуткому сердцу, готовому помочь даже совсем незнакомым и ненавистным ему людям. – Может, спасатели успеют, и все обойдется, – успокаивал он невесту, совсем забывая о том, что если «все обойдется», то погоня за ним будет еще активнее, и упряжку придется двигать скорее.

– А если спасатели не успеют?! – не отступалась от него Вера. – Ваня, Ванечка, родной ты мой. Пусть они жалкие подонки. Пусть с гнилыми пещерными мозгами, но совесть наша будет чиста. Неужели у тебя жалости нет? Пойдем, вытащим хоть кого-нибудь… А лошадей потом покормим. Я понимаю, ты ненавидишь их за то, что они ловят совсем не тех, кого надо ловить, и в тюрьмы сажают не тех, кого надо сажать. Но, может быть, они исправятся. Ванечка, ведь они люди. Пусть очень жалкие, но люди – не удавы и не крокодилы, такие же, как мы с тобой, – грешные, смертные.

– Нет! Мы с тобой не смертные! – неожиданно почти выкрикнул Иван, взяв Веру ниже талии и притянув к себе как спасительную соломинку. – С нами солнце вечности! Бесценный родник!

– Фантазер мой ненаглядный. – радовалась его словам Вера и, чувствуя мужскую неистовую силу, тоже тянулась к нему как к долгожданному спасению и надежде. – Тогда пойдем, хотя бы посмотрим на этих смертных.

Вера не договорила. Легкий порыв ветра донес до ее слуха рокот мотора. Это был не гул паркетного «джипа» и не бархатный шум «фольксвагена», мчавшихся на всех парусах, с новыми клиентами ее стабильного и в то же время непредсказуемого секса. Это был рокот мотора, сулившего ей наказание за то, что она связалась с беглым «преступником» и, влюбившись, стала помогать ему.

– Тут как тут, легки на поминках, – тихо сказал Иван и, прислушавшись к шуму мотора, раздраженно добавил: – Делать больше нечего. Землю спасать надо от наркоты, пьянства, воровства, бандитской грязи! А они кого спасают?! Ублюдков, которые все развалили, а теперь хотят быть богатыми и бессмертными. Хрен вам, перевертыши! Сначала в коммунизм звали… в рай рабочих и крестьян, потом в капитализм, потом в реформы за пятьсот дней, от которых у моей мамки все коровы сдохли. А теперь куда?! К богатству, к бессмертию?! Для кого? Опять же, для себя! Не получите! – Иван в бешенстве, которое шло откуда-то из глубины его потревоженной души, сорвал с березы первую попавшуюся ветку и, перекрестив ею солнце, бросился к лошадям. – Сейчас я вас покормлю, родные мои, и в путь. А мы, драгоценные мои, дорогой перекусим. – Он опять посмотрел на солнце. – А эти робинзоны пускай болото пьют.

– Ваня, не говори так. Лошадей распрягать придется? – взволнованно спросила Вера.

– Нет, только привяжем к ели, и все. Потники снимать не будем. Я им овса дам, а ты пока сеном розвальни завали, особенно крашеные боковины.

Он быстро пошел за овсом, спрятанным в дупле старой осины вместе с подзорной трубой, а Вера стала заваливать сани сеном.

Гул мотора нарастал с каждой секундой.

– Торопятся, черти. Ты чувствуешь, как солнце палит? Не к добру. – Он достал из жилета длинную охотничью спичку, поджег.

Спичка сразу вспыхнула, и черенок ее мигом сгорел. – Видела, как спичка обуглилась?

– Что это значит? – удивленно спросила она.

Иван опять сорвал ветку с березы и перекрестил солнце еще раз.

– Это значит, что в природе происходят такие катаклизмы, рядом с которыми наша жизнь – мышиная суета, а этот вертолет – пылинка в океане огненного возмездия.

Вера глянула на его лицо, потом посмотрела на свою безрукавку, которая буквально светилась на солнце, и стала еще быстрее заваливать розвальни сеном.

– А если нас все-таки вычислят, накроют? – сверлила ее одна и та же тревога.

– Кто?

– Спасатели.

– Сразу понятно, что ты пришла оттуда. – Он брезгливо кивнул в сторону «черной дыры».

– Откуда?

– Из мегаполиса, где нынче всего две заботы – выжить и разбогатеть. А как же насчет совести? Красоты духа? Веры в свое призвание? В силу человеческого разума?

– Никак.

– Вот кто нас может накрыть. – Он опять посмотрел на небо, потом на солнце и прислушался. – Вертолет где-то в двух километрах… По всем признакам, двигатель уже задыхается… Уходить надо. Как можно скорее. Сейчас вертолет развернется. На это ему понадобится минут пять, потом сделает круг и, нависнув над «черной дырой», будет спускать лестницу. На все уйдет минут десять – пятнадцать. Как только он спустит лестницу, нам надо рубить канаты, и в открытое море.

– Ваня, ты как моряк заговорил, – неожиданно улыбнулась Вера.

– Когда-то я на флоте служил – на Баренцевом море. Может, во мне что-то вспыхнуло, заныло, и я бросился из Андермы на защиту Белого дома. Сейчас это смешным кажется. Но тогда я вкалывал на каботажном судне «Писец» в качестве матроса и очень любил поэзию. «Открылась бездна звезд полна. Звездам числа нет, бездне дна». – Он бросил лошадям охапку сена и достал из дупла осины подзорную трубу. – Кто написал эти удивительные стихи?

– Ваня, мне сейчас не до стихов.

– И все-таки? Я вижу, ты очень волнуешься. Не надо, милая. Пусть они волнуются и прыгают, как черти на сковородке, от одной прокольной «дыры» к другой. По-моему, они забыли, что «черные дыры» бывают не только в космосе, но и на земле. – Иван привел подзорную трубу в рабочее состояние и направил ее в ту сторону, откуда слышался гул вертолета. – И все-таки, кто написал эти емкие строчки?

– По-моему, Макаревич… Или еще какая-то другая машина…

– Ну… Ну..

– Может, Михаил?

– Горячо.

– Не то Бабарыкин, не то Бродухин или Правдухин.

– Холодно.

– По-моему, он лауреат Нобелевской премии, а может, Букера или Баксера. Михаил.

– Горячо.

– Бродский.

– Холодно. Не гадай. Эти строчки написал Михаил Васильевич Ломоносов. Кстати, он наш земляк, и вырос примерно в такой же курной избе, как мы с тобой. Вот и вертолет показался на горизонте. – Иван положил подзорную трубу на сухую косоражину и подкрутил оптику. – Я уверен, что души таких людей, как Михаил Васильевич Ломоносов, Александр Пушкин, Федор Достоевский, и многих других духовных философов бессмертны.

– Почему ты так решил?

– Вертолет следует прямо на топкое болото. Как только он спустит лестницу – уходим. Так вот, сначала я только догадывался, что они бессмертны, а теперь я уверен, потому что в яркие солнечные дни, когда у моего таежного родника стоит полная тишина и слышно, как бабочки-однодневки хлопают крыльями, до меня доносятся их голоса.

– А я на Садовом кольце тоже среди «бабочек однодневок» слышу только мат да вижу слезы тех, кто в первый раз. Да вот еще разговоры о демократии под русскую самогонку.

– Я серьезно, Вера. При полной тишине, чаще всего в полдень, когда палит солнце и хочется еще больше подняться над этим безрассудным миром, я слышу их удивительные монологи, стихи, откровения.

– Не смеши меня, Ваня. Не парь мне мозги. А то я и вправду решу, что ты сумасшедший.

– Ты так не будешь говорить, когда сама услышишь голос Пушкина, Есенина, Рубцова. Большой талант легко отличить, потому что каждый по-настоящему талантливый сочинитель читает свои вирши по-своему и так, что дух захватывает, мурашки по коже бегают. Они – знатоки человеческих душ, и доносят до нас свои стихи, рассказы, мысли бесподобно. А Пушкин и Есенин даже чужие сонеты читают – Шекспира и Петрарки. И так здорово, как свои. Как будто сами их написали.

– Так я и поверила тебе… Ты выдумщик.

– А зачем мне выдумывать? Вот доберемся до места – сама услышишь. Особенно мне нравится голос Достоевского. В нем столько тепла, доброты, света. Я уверен, что его дух живет где-то недалеко от солнца. Наверно, в созвездии Льва, потому что его голос я слышу в дни активности этого знака.

– Ваня, не будем.

– А ты в существование духа Христа веришь?

– Конечно.

– Тогда почему ты в дух Пушкина или Есенина поверить не можешь?

– Но ты же еще и голоса их слышишь.

– Слышу, слышу. Правда, не очень часто. В основном по праздникам, когда я ухожу к роднику не на одни сутки. Смотри, Верушка. Иди посмотри, какой красивый вертолет. Вероятно, нового поколения.

Вера подошла к Ивану и, бережно взяв подзорную трубу, посмотрела через окуляр. И такая красота вдруг распахнулась перед ее глазами, что она даже растерялась, не зная, куда смотреть. Оказывается, над прилегающим к болоту лесом шла неугомонная птичья жизнь. И эта жизнь весенних птиц настолько умиляла ее душу – душу женщины, еще способную понимать и доверяться прекрасному, что сердце ее вдруг застучало, зарадовалось в какой-то ни с чем не сравнимой истоме, и она не выдержала и прослезилась. Высоко над лесом парила стая непуганых журавлей. Чуть поодаль от них, ловко используя потоки весеннего ветра, застыл болотный лунь, и крик его был настолько пронзительным, что гул вертолета не заглушал его, а светло-голубое небесное пространство еще больше усиливало неистовый крик птицы.

– Верушка, тебе спасателей тоже жаль?

– Да, Ваня.

– Не грусти, родная. Они свое не упустят.

– Нет, Ваня, я сейчас подумала о другом. Наверно, ты прав. Я вдруг вспомнила сейчас свое глупое деревенское детство, огромную поляну ранних васильков, свою красивую мать и ликующих с первым рассветом журавлей. Вот как сейчас они ликуют, точь-в-точь. Тогда я еще не знала, что эта блаженная, сказочная картина больше никогда не повторится. Мое васильковое поле заросло репейником. Там сейчас лесопильная свалка. Красивая мать, как пятнадцатилетняя пацанка, влюбилась в мужчину, который обворожил и меня, и ее. А крики поднебесных журавлей заглушает техника, от которой волосы встают дыбом, потому что владеют ею разрушители, не знаю, как их и назвать. Дураку понятно, что они абсолютно пустые, себе на уме люди, и становится их все больше и больше. Их души, судя по «элитному» дому, словно вонючая слизь, от которой никогда не рождаются дети, а счастливые мгновения интима превращаются в безжалостное насилие. – Говоря эти слова, она все время стряхивала с лица капли слез, и, не зная, куда деть подзорную трубу, которая мешала ей, бросила ее в сено. – Наверно, ты прав, Ваня! Такие люди способны уничтожить не только все живое на земле, но и само солнце… И даже тот загадочный мир света, энергия, мудрость которого намного совершеннее нашего разума.

– Браво! Браво, Верушка! Ты молодчина! – воскликнул Иван. – Несмотря на свой студенческий возраст, ты уже кое-что соображаешь. Такой ты мне еще больше в благость. – Иван, словно ребенок, радовался ее незатейливым, но искренним рассуждениям, и, не зная, как выразить свою признательность, сначала хотел поцеловать Веру, а потом передумал и просто похлопал ее по талии. Ее талия нравилась ему не меньше, чем ее рассуждения. – Ты посмотри внимательно, что написано на бензобаке этого суперметаллолома.

Вера вытерла слезы и опять взяла подзорную трубу.

– Ух ты! С таким экипажем не соскучишься. Ваня, да это же классика!

– Читай, читай вслух… От подобных самопальных надписей я уже пятый год балдею. Это называется «сколько волка ни корми, он все равно в лес смотрит». Ну, ну, уважь душу «покойника», прочти.

– По-моему, подобное творчество я уже где-то читала. Не то в офисе «элитного» дома, не то на какой-то частной киностудии или выставке.

– А ведь эти слова из старой революционной песни. – Иван попытался спеть их, но у него ничего не получилось, и он тихо, с какой-то удивленной грустью, выдавил из себя, словно горькую отрыжку после пепси-колы: – «Мы наш, мы новый мир построим! Кто был ничем, тот станет всем». Судя по надписи, это вертолет местного значения. Только местные «ястребы», почуяв свободу, могут учудить такое. Они тоже хотят райских перемен. Они получат все, непременно получат. Короче, Верушка, через десять – пятнадцать минут уходим. Теперь им не до меня и не до моего родника.

Но вертолет вместо одного круга сделал два, словно не желая нависать над «черной дырой». Сидевшие в нем спасатели никак не могли понять случившегося. Они знали, что специальное подразделение наемных сыщиков разыскивает в лесу преступника, сбежавшего из зоны. Но как такие профессионалы международного класса могли вляпаться в простую болотную жижу, в головах спасателей не укладывалось. Только попав в зону «черной дыры», они поняли, что тут что-то не то. И как только при появлении из-за туч палящего солнца состояние их резко ухудшилось, они немедленно связались с Центром. «Мы изнываем от жары, – сообщали они диспетчеру полета. – Почему-то стало трудно дышать. Вероятно, пострадавшее подразделение сыщиков находится в таких же условиях. За бортом +45 градусов по Цельсию. Давление ползет вверх. В такой ситуации эвакуация поисковой бригады усложняется. Придется взять на борт только людей. Ждем дальнейших указаний».

Вертолет медленно, как подраненная в голову птица, устремился сначала вверх, а потом, падая, все-таки остановился, навис над болотом и выбросил спасательную лестницу.

– Верушка! Уходим! – сразу оживился Иван и двинул упряжку дальше.

Несмотря на рокот разгоряченного от жары двигателя вертолета и обессиленные возгласы гибнущих людей, какое-то жуткое, почти кладбищенское безмолвие вдруг нависло над зеленеющей тайгой. Казалось, спрятались куда-то журавли, драчливые тетерева и токующие глухари. Природа словно затаилась и ждала приговора над теми, кто бесцеремонно нарушил сказочную тишину леса. И приговор был исполнен. И не позже, и не раньше, а в самый напряженный момент, когда начальник уголовного розыска, командир спецподразделения Казимир Моисеевич Лондрин с мольбами и проклятиями вцепился в спасательный трап вертолета и, казалось бы, беда осталась позади. Но в этот момент произошло то, чего ожидали потревоженные птицы и животные тайги: мотор вертолета неожиданно заглох, в воздухе запахло гарью, и мощный, леденящий душу взрыв раскатился над северной низиной.

– Ваня! Боже мой! – Сразу закричала Вера, пряча испуганное лицо от упругих веток можжевельника и придорожного сухостоя. – За что такое наказание?! Хватит, Ваня! Не испытывай меня! Разворачивай сани!

– Успокойся. Не делай глупостей. Вслед за вертолетом вспыхнет прошлогодняя трава, потом сухие деревья, а дальше – рудовый смолистый лес… Пожар охватит все урочище… Может, до океана дойдет. Надо молиться солнцу, чтобы этого не произошло.

– Молись, Ванечка, миленький мой, молись. Но не терзай мою душу! Если мы не спасем хотя бы кого-нибудь, меня совесть замучит. Да как я у алтаря появлюсь, когда венчаться будем? – Какая-то неистовая сила словно подстегнула Веру. Она сначала обняла Ивана сзади, за его исцелованную, обожженную солнцем шею, а потом, чуть отодвинув его в сторону, схватила вожжи и стала разворачивать упряжку. Кровь брызнула из ее посиневших рук, так она вцепилась в закрученные от ухабистой дороги вожжи. – Если ты любишь меня, родной мой, тогда терпи и делай сейчас все, как я скажу. Иначе нельзя… Иначе ты всю жизнь будешь «покойником»!

Лошади на первых порах оторопели от напора нового извозчика, но Вера что есть мочи натянула вожжи, а потом стала стучать ногами о днище розвальней и стегать закрученными лямками крупы взмыленных лошадей.

– Помогай, Ваня! Себе помогай, иначе труба… Солнце и звезды – это прекрасно. Но многое зависит от нас самих. Ты привык к языческим символам, но сейчас терпи, слушайся меня и делай, как я тебе велю.

– Но, Верушка, милая. – Иван неожиданно поднялся во весь рост, глядя в ту сторону, откуда уже несло копотью и гарью, и вдруг прохрипел что есть мочи: – Ты что, хочешь сгореть вместе с ними?!

– Со мной не сгоришь! Я этого не допущу… А если судьба, вместе сгорим. С тобой я поняла, что есть на свете любовь, и солнце помогает ей. Ну. ну, держи вожжи – и полный вперед к «черной дыре»! Будь она проклята!

Лошади, по всей видимости, чуяли опасность пожара и обратно пошли с трудом. Они то и дело останавливались и прислушивались к тому, что происходило совсем рядом. А рядом уже каркало воронье, и людских голосов слышно не было.

Жуткая картина поразила даже Ивана, отсидевшего в общей сложности около четырнадцати лет в разных тюрьмах.

Прошлогодняя клюква, обильно разросшаяся вокруг «черной дыры», была красная не от солнца и не от цвета ее целебного состава, а от разбрызганной от взрыва крови и от еще совсем свежих останков человеческих тел. Низкорослые березки, кое-где разбросанные в топком месте, были тоже красными. Огромная лопасть от винта современного вертолета торчала прямо из надувного матраса. По-видимому, один из сыщиков пытался добраться до края болотины на надувном матрасе, но «черная дыра», вероятно, еще больше увеличилась, и лопасть, проткнув матрас вместе с человеком, медленно погружалась на дно подземной реки. Пожар, как и предполагал Иван, начинал разгораться, и теперь все зависело от ветра. Корпуса вертолета видно не было. То ли он уже погрузился в жидкую массу, то ли его разнесло по частям, потому что кое-где дымилась расплавленная электроника и сверкали на солнце куски раздробленного дюраля. От увиденной картины глаза Ивана округлились, руки потянулись за сигаретами.

– Ветер усиливается с востока… И слава богу, – тихо, почти шепотом процедил он и закурил. Иван все время поглядывал то на солнце, то на уходящие к лесу яркие языки пламени.

– Где люди, Ваня?! Что с ними стряслось? Даже собак не видно. Я поражаюсь твоему спокойствию. – Вера с грустью смотрела на печальную картину, от которой ее начинало подташнивать.

– Собаки, может, вернулись назад, но вряд ли. Умные, хорошо обученные собаки редко покидают своих хозяев. А в минуты опасности они липнут к человеку.

– Судя по всему, сыщики тебя вычислили и будут шевелить до тех пор, пока не найдут твой чудо-ключ. По всем признакам, эти господа не лохи и не затычки. А сейчас ищи их. Они как воздух тебе нужны. Где они?! Может, на другом краю болота? – Вера остановила упряжку и, отдав Ивану вожжи, взяла у него подзорную трубу. Ей хотелось внимательно разглядеть противоположную сторону болота. Руки ее сильно дрожали, голова кружилась. Удивительная нежность Ивана, его внутренняя красота разжигали в ней ответную взаимность, и ей все время хотелось делать ему что-нибудь приятное или хотя бы чем-нибудь помочь. А когда она узнала, за что он попал в тюрьму первый раз, а потом сидел неоднократно из-за своих языческих принципов, ей вдруг страшно захотелось вытащить его изо всех навалившихся на него бед. «Может, ради этого ему вернуться обратно в тюрьму, – размышляла она. – Отсидеть, как положено, свой срок, от звонка до звонка, или, может, найти хорошего адвоката, подать ходатайство о помиловании».

– Ваня, еще раз скажи, за что ты сидел последний раз? – неожиданно спросила она.

– За изнасилование. Но вскоре выпустили, якобы под амнистию попал. Я уже говорил об этом. И в этот же день у мужа депутатки, которая меня посадила, сгорел банк. Обвинили меня. И опять тюрьма.

– Ваня, я уверена, что не ты поджег банк.

– Я могу сжечь только твое сердце, потому что в нем искра есть.

– Какая?

– Божья.

– И все?

– Еще я могу научить твой разум быть ненасытным и ясным. Банки жгут материальные люди, с клинической завистью к таким же материалистам, как они сами. Кому-то нужен еще более крутой банк. Вот и жгут… А мне, Верушка, они не нужны. Чем больше банков на земле, я убежден в этом, тем больше рабов и голодных людей, и справедливости меньше. Деньги – это альтернатива всему тому, что достойно восхищения и не имеет цены – и не более. Солнце и звезды, да и мой родник вечности чихали на деньги и банки. Их нельзя купить. Когда человек оценивает то, что создано не его руками, а природой или другим человеком, он, сам того не подозревая, становится грабителем, ростовщиком, убийцей всего прекрасного, бесценного.

– Какой ты умный, Ваня.

– И еще: когда горел банк мужа депутатки, я находился на даче одной поэтессы и читал ей стихи про Анну Снегину.

– У тебя был роман с ней?

– Ты знаешь кто она, Анна Снегина?

– Нет, первый раз слышу.

– И не стыдно тебе.

– Во всяком случае, такой фамилии в «элитном» доме я не встречала. Смотри, Ваня, вон там, за беломошиной, по-моему, кто-то живой. – Она отдала Ивану подзорную трубу и, взяв вожжи, стала поскорей объезжать зыбкую болотину. – Живой, кто-то есть живой! – подстегивало ее изнутри. – Хорошо, что мы вернулись.

– Осторожно, прошу тебя, не торопись. – успокаивал ее Иван. – «Черная дыра» все равно что Снегурочка разнаряженная, особенно весной. Внешне цветет, а в глубине уже не Снегурочка, а ведьма, с темной, леденящей душу водой. – Иван взял из рук Веры вожжи и повел упряжку сам.

Через несколько минут лошади остановились.

– Дальше начинается зыбун, – строго сказал Иван. – Если не знаешь, что это такое, лучше не соваться. – Он вытащил из сена смолистую еловую жердь, а потом оттуда же извлек короткие охотничьи лыжи.

– Гляди, Ваня, гляди, по-моему, он шевелится.

– Бедняга… «Черная дыра» всем приют находит… – с грустью сказал Иван, – а этот словно зацепился за что-то. Может, живой.

Иван надел лыжи и стал осторожно подбираться к лежащему вниз лицом человеку.

До пострадавшего было метров двадцать, но, как только он коснулся раскисшего от солнца зыбуна, трясина сразу зашевелилась, и стало ясно, что под внешним покровом нарядной болотной зелени таится смерть.

– Давно я здесь не был. Раньше каждое деревце улыбалось, как мать родная. А теперь какой-то непонятный страх бежит по моему телу. Дай-ка веревку. Она под карабином.

Вера достала веревку.

– Брось один конец сюда, а другой к саням привяжи. Сердцем чую – без лошадей не справиться.

Вера бросила один конец веревки в сторону Ивана, а другой привязала к саням.

– Если засасывать будет, веди лошадей по той же колее. – Иван посмотрел на солнце, привязал веревку к брючному ремню. На этот раз он сначала бросил на зыбун еловую жердь, а потом наступил на нее лыжей.

– С Богом, Ваня, – подбодрила его Вера и тоже стала поглядывать на солнце.

Иван пошел к пострадавшему прямо и решительно, хотя еловая жердь сразу же погрузилась в трясину, оставив после себя черные пузыри.

Но лыжи продолжали каким-то чудом двигаться вперед, и через несколько размашистых шагов он буквально вцепился в тело еще живого человека.

– Вера, тяни! – сразу выкрикнул он. – Бедолага, дышит!

– Камарад, камарад! – тут же разнес ветер голос пострадавшего. – Америка, Россия, дружба!

От этих слов Иван чуть не выронил из рук иностранца. Но тот вдруг сам вцепился в его шею и начал вместе с лыжами тащить под себя.

– Америка, Россия, дружба! – еще громче пытался сказать он, но голос его был слабым и беспомощным, как голос подстреленного волка в предсмертных судорогах.

«Наверно, большой дружбы не получится, если ты будешь в каждую дыру лезть» – почему-то подумал Иван, но промолчал. «Все равно не поймет…» – решил он.

Вытащенный из трясины иностранец, несмотря на молодой возраст, оказался очень тяжелым. Он даже ухитрился сломать охотничью самодельную лыжу, когда Иван вытягивал его из «черной дыры». Его поведение было похоже на агонию сильно подраненного зверя. Как только его положили на розвальни, он сразу притих, лицо его вспыхнуло, воспалилось, вероятно от большой температуры. Он печально закрыл свои красивые европейские глаза и начал громко бредить.

– Верушка, ты довольна нашим приобретением? – с улыбкой спросил Иван, когда упряжка тронулась дальше и языки пламени, разносимые ветром, стали заметно беспокоить лошадей.

Вера молчала. Она задумчиво смотрела по сторонам лесной необъезженной дороги, и душа ее светилась каким-то безысходным душераздирающим отчаянием. Ей почему-то хотелось сейчас как можно глубже дышать и гнать от себя скверные мысли. «Страшная, непоправимая беда пришла к этим людям, – с тревогой размышляла она. – Они отважились покорить землю, которую абсолютно не знают. Они насмотрелись художественных фильмов, где народная мудрость подменяется угодническими переживаниями актеров и режиссеров, которым лишь бы схватить кусок пирога, и при этом быть абсолютно равнодушными к поставленной проблеме. Они начитались книжек, где наши вожди похожи на Али-бабу, а народ – на сорок разбойников. Какое глупое, мерзкое отношение к нашей земле и ее людям, – размышляла Вера. – Они бредят богатством, свободой и, конечно, хотят быть бессмертными, думая, что бессмертие тоже можно купить. Но как велико расстояние от желаемого до действительности. Жутко смотреть, как безжалостные языки пламени, подгоняемые ветром, съедают их тела, души, технику. Я начинаю догадываться, почему это происходит. Они потеряли связь с потревоженной землей и ее корнями. Деньги сделали их кастрированными людьми с механическими кровожадными мозгами, очень похожими на мозги страшных животных, которые поедают сами себя, а также себе подобных и получают большое удовольствие. Но Россия пока еще совсем другая страна, и в ней много светлых уголков, где люди живут единой семьей и очень чувствуют, когда им дают свободу, а когда превращают в рабов, перевернув сознание и человеческие понятия. Этим занимаются те, кто хочет похоронить Россию, так называемые перевертыши и завоеватели с европейскими уставами для русских душ».

– Вера, нам надо торопиться, – тихо сказал Иван, оборвав ее размышления. – Прошу, сядь ко мне поближе. – Он взял ее руку, прижал к своей взмыленной груди и, опустив голову, начал страстно целовать ее дрожащие пальцы. – Я очень устал, милая моя невестушка… Очень устал. У меня сильно кружится и гудит голова. Обними меня. Может, мне будет лучше. Как не вовремя эта внезапная слабость. Ты пойми, что сейчас может начаться самое страшное, самое непредсказуемое.

Вера положила другую руку ему на плечо и ласково укусила его за мочку разгоряченного уха.

– По-моему, самое страшное позади.

– Нет, Верушка, впереди. впереди. Еще как впереди. Сейчас должен появиться еще один вертолет, и если нас сумеют обнаружить, то скоро меня ждет опять тюремный срок, и не только меня. Тебя тоже. Мне тяжко думать об этом. Но это так. В наших санях лежит иностранец. Учитывая мой лагерный стаж, его будут считать заложником. Обратного не докажешь, потому что мы везем его не в сельскую больницу, а в брусничное суземье. Зачем, спрашивается?

– Как зачем?! Я хочу, чтобы у тебя крылья выросли! Я хочу, чтобы ты со своим родником вечности был примером для многих. – Вера убрала руку с его плеча и нежно обхватила его разгоряченную, гибкую, как у лебедя, шею. Сейчас она чувствовала всем телом, до самой глубины своего донышка, что в душе ее нет никакой корысти, никакой хитрости, никакого зажима. Ничего этого сейчас в ней не было. А было такое ни с чем несравнимое блаженство, такая безграничная нега любви и радости, что сердце ее запрыгало и затомилось от счастья. – Как думаешь, Ваня, – тихо спросила она, разглаживая его густые, пахнущие костром волосы, – зачем несмышленых детей водят в детский сад, а слабоумных подростков определяют в специальные школы?

– Наверно, чтобы дать им хоть какие-то знания, – так же тихо ответил он.

– Ну, вот теперь ты понял, для чего мы везем иностранца в брусничное суземье. Мы откроем ему другие просторы, другое отношение к жизни, научим, как надо вести себя в России. С кого пример брать… А как иначе, если нет ума у капризного ребенка.

– По-моему, он будет сам нас учить. И мало нам не покажется.

– Пусть учит. У меня таких учителей было выше крыши. Все их рассуждения и понятия сводятся к одному.

– К чему?

– Тебе этого не надо знать. На лексиконе «элитного» дома, конечно при наличии «бабла», это означает «Бай-бай», а потом «Динь-динь».

– Что это такое?

– Проехали.

– И больше ничего?

– Больше ничего. Менталитет этих господ сводится к постоянному накоплению денег.

– И для чего?

– Для соблазнения женских тел и всего того, что насыщает их, делает сексуальными до райских чудес. Но на этом все чудеса кончаются. Потом они снова копят «бабки», и все начинается сначала. Это менталитет большинства современных продвинутых господ, особенно когда нет таланта и мало серого вещества. Вместо живой человеческой памяти у них Интернет и электронные справочники, а вместо влюбленной подруги над их засушенными от распада мозгами раскачиваются металлические спутниковые тарелки. Жить в реальном мире они не хотят, потому что надо держать ответ перед Богом, совестью и не бояться правды. А как можно не бояться правды, если ты с рождения – отпетый мерзавец, а диплом твой, гарвардского университета или МГУ, куплен родителями в эксклюзивной лавке для продвинутых двуязычных. А вот отдыхать и развлекаться эти господа умеют. Иван Грозный может позавидовать. Будем развлекать нашего господина забавами Луки Мудищева и другими русскими прелестями. – Она с наивной усмешкой оглянулась назад, как бы проверяя, в каком состоянии находится заморский груз, и вдруг ей показалось, что он не дышит.

– Стоп, Ваня, стоп! Остановись, – сразу почти вскрикнула она.

– Что случилось?

– По-моему, он умер.

– Ну и хрен с ним. Вон их сколько в болоте увязло, а сколько еще увязнет… Верушка, пойми меня правильно и не обижайся – чем дальше от одной беды отъедем, тем дольше другая не придет.

– Ты что, думаешь бросить его опять в трясину?

Иван остановил упряжку, но Вера опередила его. Она быстро расстегнула камуфляжную куртку иностранца, потом рубашку, хотела надавить ему на грудь, чтобы вызвать дыхание, но большой золотой крест на его груди остановил ее.

– Ваня, смотри, он православный.

– Ну и что? Я тоже православный. Только крест у меня поменьше и наркотой от меня не разит. Это не твой крест, Вера. Каким бы он ни был, не трогай его.

Тогда она припала к телу иностранца, прислушалась и, поняв, что сердце его бьется, сильно надавила ему на грудь. Тяжеловес вздрогнул и, набрав в себя немного воздуха, сморщился, видимо от боли.

– Такой бугай сразу не скиснет. Даже от «черной дыры», даже от лап медведя… – задумчиво, сквозь зубы процедил Иван и опять взял в руки вожжи. – Ехать надо, Вера, от греха подальше. Может, дорогой оклемается.

– Езжай. Будем на ходу лечить.

Лошади, почуяв, что дым и копоть остаются позади, прибавили шаг и были уже не так пугливы и осторожны. Они хорошо знали этот тернистый и вязкий путь и какой роскошный пир ждет их в брусничном суземье.

– Ваня, у тебя нашатырный спирт есть? – хлопотала Вера над беспомощным иностранцем, все время поглядывая на огромный золотой крест и не понимая, как такую тяжесть можно носить на шее.

– Откуда, Верушка, нашатырный спирт, – заботливо ответил Иван, непрерывно подгоняя лошадей.

– А самогон?

– Вот приедем на место – я тебе первача целый стакан налью, под морошку и грузди.

– А с собой есть?

– С собой тоже есть. Только не надо нам сейчас пить. С минуты на минуту еще один вертолет появится. Чем черт не шутит, может, глаза у него как у ястреба.

– Ну, дай немного самогона. Чуть-чуть… Не жалей для ценного груза.

– Доставай сама. Макалюха в левом кармане. И не отвлекай меня.

Пузырек был из-под старой водки, и Вера, понюхав его, почему-то сразу посмотрела опять на солнце. Раскупорив бутылку, она поднесла горлышко к носу иностранца, но тот не реагировал. Тогда она потрогала ладонью его лоб и, переведя дыхание, опять приложила горлышко, только не к носу, а к воспаленным губам.

– Ваня, надо его положить на бок и дать ему самогона. По-моему, он простудился.

– Вера, не отвлекай меня. – Иван изо всех сил подгонял лошадей и все время прислушивался к треску растущего пожара. Лицо его было напряженным, очень бледным, в движениях чувствовалась усталость, но голубые глаза горели ярким небесным светом. – Нам бы еще километра четыре отъехать и передохнуть.

– А потом?

– Потом новая «дыра», только поменьше, хотя и глубже намного. Такая, что не только вертолет заглотит.

Вера попыталась сама повалить иностранца на бок, но из этого ничего не получилось. Сыщик оказался неподъемно тяжелым, и вдобавок пальцы его рук были сжаты в твердые кулаки и руки раскинуты на всю ширину розвальней. И тогда она, на свой страх и риск, плеснула ему несколько глотков первача прямо в раскрытый в беспамятстве рот. Иностранец сразу закашлялся, открыл глаза, и лицо его оживилось.

– Джоконда… – вдруг с грустной улыбкой сказал он и стал разглядывать Веру. Глаза его были безумными, ничего не выражали и бессмысленно блуждали, как будто не видели Веру. Вера подмигнула ему. В ответ он что-то простонал и опять закрыл глаза.

Недолго думая, она плеснула еще, и на этот раз лицо его еще больше оживилось, на нем вспыхнул здоровый румянец, и он разжал свои стиснутые кулаки.

– Динь-динь – тихо сказала Вера почти шепотом, когда он опять открыл глаза.

– Бай-бай – так же тихо ответил он и закрыл их снова.

Лицо иностранца было классическим, типично арийским.

«Вылитый Зигфрид – подумала она. – Только лежащий и слишком полный. Конечно, стоящий лучше. Но я его подниму… – успокаивала она сама себя. – Не таких лежащих Гераклов поднимала, особенно по вызову на дом, и не с такими животами».

– Мне кажется, Ваня, что это как раз тот господин, с которым я найду общий язык. Лишь бы нормальным был после такой беды, – пыталась успокоить она Ивана, который начинал жалеть, что связался с иностранцем.

– В том-то и дело. Нормальный в такую хлябь не полезет, – строго подметил Иван.

– Он молод, это хорошо, и, по-моему, очень богат.

– Флаг в руки тебе, милая моя. Дай бог. Только не забывай о том, что если его начнут искать родственники или посольские чины, то появятся сложности. и может, твой новый счет ты откроешь в зоне особого режима.

Эта шутка не очень понравилась невесте. Но в Москве она привыкла и не к таким шуткам. Когда ее первый раз раздели в «элитном» доме на пробе под названием «кастинг», то один известный чиновник по сексуальным вопросам (он же один из учредителей «элитного» дома) сказал такое, после чего она больше месяца не «работала» по вызовам. «У тебя задница красная, как у шимпанзе, и работать тебе надо не в „элитном“ доме, который я создал на принципах демократии, а в обычном доме терпимости при каком-нибудь полусовковом обезьяннике „Шкурсбыт“ или „Росхренурожай“».

Но Вера уже вынашивала план, как из беглого горячо любимого зэка сделать гражданина с паспортом, гражданскими правами и обязанностями, со статусом юридически защищенного человека. Она видела его в роли творческой личности, а именно в роли художественного руководителя и даже генерального директора своего развлекательного клуба, где будут петь искренние песни о взаимных чувствах между партнерами, о дружбе и, конечно, о слезной, неиссякаемой любви к патриархальной, исконно русской земле, о существовании которой она даже не подозревала до встречи с Иваном.

Россия, с которой она столкнулась на подмостках театральной академии, была совсем другой. Конечно, педагоги по актерскому мастерству внушали всем студентам, что только у них настоящая русская школа, основанная Немировичем-Данченко и Станиславским, как будто до них русского театра не существовало. Но внушать, к сожалению, можно что угодно, когда страна теряет или не имеет нравственных ценностей и законов, а любой хваленый предприниматель или депутат может вдруг оказаться таким бандюгой, таким непотрошеным кровососущим оборотнем, что профессиональный убийца ухмыльнется и позавидует его изощренности. Вера уже так «наелась» этих новых ООО, где дух накопительства и самовыпячивания под любыми вывесками и знаменами торжествовал над всем остальным, что ее даже подташнивало при виде очень богатого русского клиента по паспорту, а на самом деле какого-нибудь кришнаита или иудея, давно продавшего и честь, и совесть не только России, но и свою. Таких «русских» она насмотрелась и наслушалась и на Мосфильме, куда любила ездить на первом курсе академии, и на телевидении, и на радио, и на подиумах, подрабатывая разовой моделью, но больше всего – на банкетах и презентациях, где хороший кусок колбасы или красной рыбы мгновенно останавливал самые жаркие споры о значении русского духа в России.

Фанатичная любовь Ивана к России, его почти языческое отношение к ее полям, ручейкам, речкам, растениям, диким животным и, конечно, к солнцу, которое он боготворил, сначала насторожили Веру, но, присмотревшись, прислушавшись к Ивану, она начинала понимать, что иначе на земле жить нельзя. Иначе можно пробежать, не заметить того, что станет причиной многих потрясений и бед. И чем больше незамеченного и непонятного в этой быстротекущей жизни, тем больше будет их. И каждая беда совсем незначительного, почти незаметного человека словно наращивает огромный снежный ком, который становится общей бедой. И эту беду, благодаря чуткому сердцу и рассудительности Ивана, она уже начинала предчувствовать. «Вероятно, ни солнце, ни ветер, ни звезды не могут сказать человеку, что так дальше жить нельзя, – размышляла Вера. – Но, даже прислушиваясь к солнцу и ветру, человек чаще всего все делает по-своему, исходя из своих амбиций, положения и большой уверенности, что он велик, все может и ему все доступно. На самом деле, не прислушиваясь, не приглядываясь к окружающему его миру и не делая никаких строгих выводов, он становится такой жалкой, такой мерзкой, такой гадкой тварью, от которой идет одно горе, что никакая электроника, никакая нанотехнология, никакие новации, никакие партии, никакая религия, никакие кровавые или матрешечные знамена не спасут. И то, что Иван не смог ужиться в „цивилизованном“ мире с депутаткой, с прилизанными, словно утюгом, мозгами, теперь было для нее неслучайным. Вероятно, мир продажных перевертышей с вечно трясущимися от „бабла“ руками противен ему, – размышляла Вера. – Противны и те люди, которые стригут купоны русской совести и доброты и наезжают на русских Ванек и Манек, по полной программе пользуясь их бескорыстностью, безропотностью, талантом творить жизнь, несмотря ни на что: голод, холод, кровавую интригу властолюбцев, сменяющих одну систему на другую, оставляя трудолюбивых искренних людей в рабстве и унижении…»

Эти качества русского духа завораживали Веру. Может потому, что она была сама из бедной крестьянской семьи, может потому, что ей самой пришлось уже много хлебнуть таких «райских наслаждений», от которых седина заснежила не только голову. Она начинала понимать мысли Ивана, его сердце, ранимую душу, плоть. Нежное искреннее чувство к отшельнику из рудовой тайги росло теперь в ней с каждым днем. Она смутно представляла, каким образом он нашел живую, естественную связь с солнцем и что за бесценное богатство есть в его брусничном суземье, посредством которого он общается с умными людьми, но что он имеет связь с солнцем и таежным родником для нее теперь стало не мистикой.

Языки пламени и невыносимый зной, несвойственный весенней поре, неумолимо подгоняли упряжку. Позади словно ликовало пламя «черной дыры». Впереди по-летнему сияло солнце, манило к себе, как будто указывало путь из кромешного ада.

– Ты счастливчик, бэби, – тихо сказала Вера иностранцу, когда тот неожиданно застонал и прошептал что-то несвязное. – Лишь бы ты умом не тронулся. Мы тебя от многих недугов вылечим, а от «Ку-ку» не сможем. Это заболевание нового времени. Оно совсем молодое, но намного страшнее уже известных. Может потому, что жизнь теперь измеряется чаще всего весом пули, а дух – количеством «бабла».

На этих словах иностранец почему-то вздрогнул и открыл глаза.

– Бабло. Русский бабло. Шикарно. Где моя есть?

– Хватит бай-бай, – ответила ему Вера и толкнула Ивана в спину. – Ваня, слышишь? Иностранец заговорил.

– Ну, ну, молодец. – мрачно сказал Иван, беспрерывно подгоняя лошадей. – Но в душе почему-то радости нет.

– И зря. Тебе молиться на него надо.

– Еще чего?!

– Неужели ты всю жизнь хочешь быть в розыске?! Слышишь, новый вертолет летит.

– Слава богу, три версты отмахали. Но если ветер не стихнет, придется гнать лошадей до самого капища.

– Гони, гони, Ваня… Открой душу солнцу, и оно отзовется… Скажи ему, что я тоже плачу по ночам и люблю тебя. – Вукомпроне? – неожиданно обратилась она к иностранцу.

– Зер гут, – ответил тот, почему-то вытаращив безумные глаза.

– Что он говорит, Верушка?

– Он говорит, что он хрен и гад. Но это, конечно, шутка – по-нашему, по-русски – хренгад. А по-ихнему, зер гут.

– А еще что он говорит?

– По-видимому, он настолько богат, что под словом «бабло» подразумевает русскую толстозадую бабу. Динь-динь, камарадо, – опять подмигнула она иностранцу.

– Динь-динь, – на этот раз с улыбкой и громко ответил тот. Он хотел приподняться, но боль в правом боку остановила его.

– Верушка, что такое «динь-динь»? – поинтересовался Иван.

– А этого тебе знать не надо, потому что ты у нас ни в Маями, ни на Майорке пока не был и, вероятно, еще долго не будешь.

– И все-таки?

– Не спрашивай. Слышишь, наш ценный груз корчится от боли. – Вера расстегнула камуфляж иностранца и, разорвав нижнюю рубашку, которая почему-то никак не расстегивалась, тяжело вздохнула. – У него ожог, Ваня, по всему правому боку… Поэтому он и не переворачивается. Что делать будем?

– Что ж, разворачиваемся и в поселковый совет едем – фельдшера искать.

– Я серьезно. У него по всему правому боку пузыри и какой-то мерзкой гарью пахнет – то ли керосином, то ли маслом.

– Терпеть придется. У меня с собой одно лекарство – самогон да кусок медвежьего сала.

– Где-то я слышала, что ожоги медвежьим салом лечат.

– Не салом, а нутряным медвежьим жиром. А у меня сало, да еще с крупной солью.

– Соль соскоблить можно. Давай попробуем.

– Попробуй… Только всегда помни: одна попробовала – семерых родила.

– Зачем грубишь, Ваня, миленький мой.

– Это не грубость. Об этом всегда надо помнить. Сало в другом кармане, а нож у меня постоянно за голенищем правого сапога.

Вера потянулась за ножом, но в этот момент гул еще одного вертолета нарушил порывы весеннего ветра и чавканье трясины под копытами измученных лошадей.

– Не трогай нож, – остановил ее Иван. – Не дай бог лезвие ножа блеснет на солнце. Вероятно, вертолет еще круче, и в нем тоже не лохи сидят и не скалозубы. Давай вон у той огромной ели остановимся. Подождем, пока очередной металлолом не пролетит.

– Куда?

– Наверно, опять к «черной дыре».

Иван дотянул упряжку до раскидистой ели, прислушался.

– Эта машина в два раза больше. Наверно, с генералами, с начальством из Центра, а может быть, и с депутатами. В России опять выборы. Может, и мой родной жеребец там.

– Какой еще жеребец?

– Политик. Очень драчливый конь, но не орловской породы. А жаль! Ему бы «калаш» в руки да «тополь» в офис. «Тогда бы держись, Россия! Орлы – вперед, а рябчики и тетерки – в кусты прячьтесь. Пусть зернышки да орешки на голодный год припасают, а мы за власть драться будем!» – У меня его голос в ушах звенит.

Иван вдруг тяжело вздохнул, и слезы неожиданно выступили на его светлых, до боли чистых и очень уставших глазах.

– Бедный, доведенный до отчаянья русский народ, – тихо, почти шепотом, сказал он. – У него все отняли. Даже православную веру обратили в предпринимательскую блажь, где люди в рясах от бескорыстной веры ждут только навара.

Вот еще земли продадут перекупщикам-маклакам, переродится русский человек. Только о желудке будет думать, теремах золотых, да как бы перекупочный пункт открыть, потому что слово «бизнес» для него означает «без нас», то есть работайте без нас: дома, корабли стройте, зоны отдыха, развлекательные центры, а мы только деньги собирать будем от перепродажи. – Иван достал подзорную трубу, протер окуляр белым мхом. – Век бы не видел этих «русских» самозванцев из тряпичного, расчлененного муравейника. – Он положил трубу рядом с карабином и пристально вгляделся в солнечные лучи, разлитые по лесам и болотинам. Глаза его еще больше заслезились, только что бледное лицо вспыхнуло огненным румянцем, и, покачнувшись, то ли от ветра, то ли от нахлынувших чувств, он вдруг рухнул на край розвальней в примятое иностранцем сено. – Вера, Верушка, невестушка моя славная! – неожиданно взмолился он. – Что мне делать с собой?! Ненависть и злоба к несправедливости ест меня каждый божий день. Многие звезды, которые когда-то грели мою душу, погасли во мне. Но это еще не все. Я возненавидел их. Лютой ненавистью возненавидел! Я готов всю жизнь прожить отшельником, чтобы только не знать и не видеть их! А людей, которые поклоняются им, – и тем более. Мне очень больно, жутко знать, что они есть и безжалостно губят, грабят души русских людей. Я не знаю, что делать! – Иван судорожно уткнулся заплаканным лицом в сено и, распластав длинные худые руки, внезапно сгреб голову иностранца. Тот аж вскрикнул от боли, когда Иван сдавил его голову, а потом оттолкнул. – Ты думаешь, это сокровище, – кивнул он на иностранца, – спасет меня и Россию?! Никогда! – вдруг громко, даже зло выкрикнул он. – Никогда! Ведь он приперся сюда за моим богатством, а я родился здесь, вырос… Тут мои корни, мое вековое суземье! Моя нега! Он хочет отнять мое богатство, забыв, что оно веками принадлежало моим предкам. А я. Зачем я ему, жалкий сорняк, подкошенный бандитскими нравами, да еще временной властью, одуревшей от взяток, лицемерия?

– Успокойся, Ваня.

– Что делать, Верушка? Что?

– Успокойся, голубчик мой ненаглядный… Прислушайся, новый вертолет уже кружит над нами.

Иван, спохватившись, вцепился в подзорную трубу и, долго вглядываясь в летящую машину, выдавил шепотом:

– Я могу эту гадость убрать одним выстрелом! Одной разрывной пулей! Но зачем?! Пулями заматеревших бандитов да еще под «крышами» отдельных козлов не остановишь. Уберешь одних – другие подрастут. Пусть солнце о них думает. Неужели они не понимают, что сама природа начинает им мстить. Ты знаешь, какие катаклизмы сейчас происходят во всем мире? Ты посмотри на тайгу. Ведь это необратимая беда. Зачем эти люди лезут в тайны, недоступные их разуму?! Хватит того, что любовь, которая не ими придумана и не ими творит жизнь, они превратили в посмешище! В продажный секс, и не только у нас, но и на всей земле. И эту гадость они могут распространить по всей Вселенной.

– Ваня, успокойся.

– Но ведь это на самом деле так!

– Что поделаешь, видимо, такая судьба складывается у человечества. Но откуда берется это безрассудное самоуничтожение?! Признаться, и я не понимаю.

– В том-то и дело. Поэтому нельзя сидеть сложа руки и думать о том, что скоро человек все погубит и жизнь остановится. Надо выход искать.

– Давай вместе будем. Только не доводи себя до сердечной лихорадки. И, ради бога, не трогай иностранца. Он и так еле дышит. Где скрижали твои?! Где твоя исповедальная отдушина? Давай читать твои искренние стихи! Бог с ним, с этим вертолетом. Видно, у каждой бездушной железины своя судьба.

Она наклонилась над его разгоряченным от волнения лицом и, обхватив его шею руками, нежно поцеловала его, сначала в распухшие от веток и лесных иголок губы, потом в соленые глаза, потом в шею, на которой висел медный православный крест.

– Ванечка, я уже знаю, где ты прячешь свои скрижали. Сейчас я достану их и прочту сама. Прочту то, что ты написал совсем недавно. Я этого сейчас очень хочу. Ты мой родной, горячо любимый и, в отличие от многих мужиков, унесенный солнцем человек. Я хочу, чтобы ты тоже унес меня туда, где мысли дышат васильками и багульником, а мужчины пахнут прогорклым запахом тайги.

Она ловким движением натренированных рук вытащила из голенища его сапога аккуратно сложенную бересту и, развернув ее, прочла громко, напористо:

Спасибо солнцу, я бессмертен.

Я зэк, но с верой мудрых звезд,

Рожденный мглой, порывом ветра,

Дыханьем совести и грез.

Господь, прости меня, прости!

Проник в меня дух зла и ненависти.

Он, словно червь, во мне живет.

Его мой разум не уймет.

Я думал: «Он обычный дух».

А у него свой банк, главбух,

Указы пишет, издает,

И ложь за правду выдает.

Он говорит: «Твои стихи —

Бред несусветной чепухи».

Ну а его проекты зла —

Шедевры мысли и добра.

Господь, в груди от боли шок.

Он дал мне золота мешок

И сжечь мои стихи просил.

Я сжег, и сердце умертвил…

Как он смеялся надо мной:

«Ты идиот, теперь ты мой!

Я душу высосу до дна —

Она безумцу не нужна.

Ты жалкий нищий, ты больной,

Смерть всюду ходит за тобой».

Так выпил он меня до дна.

Нет спору – есть моя вина.

С тех пор ни друга, ни мечты,

И воском пахнут все цветы.

Любовь игрушкой стала мне,

Животной страстью в полутьме.

Я продал душу в благовест,

Теперь несу свой тяжкий крест.

Такая у меня судьба.

Одна забава – ворожба.

– О’кей! О’кей – вдруг перебил ее иностранец. – Моя все понимает. Моя Гарвардский школа был. Пушкин… Барков… Батюшков… хорошо. Добрый моя старушка, что ты киснешь у окна? Выпьем с горя, где же кружка? Бардачок наш без вина. Пушкин хорошо, Ивана два раза хорошо.

– Слушай, Ваня, может, ему налить? – сразу поддержала иностранца Вера.

– Конечно, налей. Пусть он и не дословно Пушкина вызубрил, но все же понимает, откуда у старушки вино, если нет его у Пушкина. Тебя как зовут, хрен моржовый? – неожиданно спросил он иностранца и ткнул его в грудь так, что тот вскрикнул.

– Ваня! Я предупреждала тебя. У него ожог… Его срочно лечить надо.

– Надо, надо, – заикаясь и корчась от боли, простонал иностранец и опять закрыл глаза. – Моя хрен моржовый не понимает. Моя понимает забава и ворожба.

– Откуда ты взялся такой?! Может, с неба упал. Как звать тебя? – опять почему-то грубо спросил Иван.

– Моя. Я. Я.

– Ты, ты. Я Иван, она Вера, а ты кто?

– Майкл.

– Джексон?

– Моя шутка понимает. Если моя Майкл Джексон, то твоя будет Ивана Грозный. Хватит шутка. Моя звать Майкл Сорез, этолог Гарвардский школа.

– Вот теперь понятно. Достань ему мою большую кружку. Она под ним лежит, рядом с русской четвертью. Налей ему полную кружку самогона. – Иван слез с розвальней, прикрыл карабин сеном, подзорную трубу положил в охотничий жилет. – Значит, Майкл Сорез из Гарвардского университета приехал в Россию изучать поведение животных… А животное, стало быть, это я. Неплохо придумано. Ты слышишь, Верушка, я теперь не зэк, а животное. Меня теперь изучает Гарвардский университет. Моих вождей и духовных наставников они уже изучили. Ленин оказался живодером и кровавым разбойником. Сталин – духовным братом Гитлера, а поэты и писатели, пишущие о боли и страданиях русских людей, – красно-коричневыми националистами. Теперь за малоимущих крестьян взялись. Чтобы землю святую, данную Богом, отнять и превратить в конвертируемую валюту.

Вера достала кружку и, наткнувшись на старинную четверть, удивилась цвету искрившейся в ней живительной влаги.

– Что здесь? – настороженно спросила она, обратив внимание на уже знакомый золотисто-серебряный цвет.

– Родниковая вода.

– Та самая, из волшебного родника?

– Да, та самая. Я ее всегда беру с собой и даю пить тем, кто заслужил это.

– А мне попить можно?

– Нельзя. Ее надо пить в определенное время, с определенным настроем. Будем пить ее в брусничном суземье.

– А ему сейчас можно?

– Майклу Сорезу… Ни в коем случае! Я должен понять строение души Майкла, его менталитет, отношение к православию, язычеству.

– Но он Гарвардский университет окончил.

– Это еще ни о чем не говорит. Гитлер тоже неплохо учился в школе и рисовал хорошо. Майкл приехал в Россию изучать животных. Но не исключена возможность, что он сам – мерзкое прескверное животное. Сначала его надо изучить и сделать серьезные выводы. Если он действительно этолог, то подобные трагедии, которые происходят с ним и его партнерами, допускать просто глупо, непростительно. Хорошо, если пожар остановится. А если не остановится?! Погибнут тысячи гектаров леса. тысячи животных. Земля – не полигон для экспериментов, об этом знает теперь не только солнце. Ну ладно, об этом после. – Иван сделал несколько шагов к раскидистой ели, привязал лошадей и, посмотрев на солнце, вернулся к розвальням. – По-моему, может произойти еще одна трагедия, и очень скоро. – Он снял с себя охотничий жилет, потом верхнюю камуфляжную куртку и, повесив снаряжение на сухарник, остался в одной золотисто-серебряной безрукавке. – Советую и тебе снять верхнюю куртку и остаться в одной безрукавке, потому что скоро может произойти самое непоправимое.

– Зачем?

– Сегодня солнце опять непредсказуемо. Я пойду на дорогу, гляну. Вернусь – выпьем все вместе за нашу дружбу. – Он взял с собой подзорную трубу, прошел вперед по лежневке и скрылся из виду.

Как только Майкл остался наедине с Верой, лицо его сильно изменилось. Он чуть-чуть приподнялся, видимо пытаясь понять, куда ушел Иван, и кожа на его холеном лице покрылась белыми пятнами. Вера сразу заметила это и поняла, что его беспокоит не только боль в правом боку, но и еще что-то. Она налила иностранцу полную кружку самогона и не сводила с него глаз.

– Это тебе, Майкл, – ласково предложила она. – Выпей, лучше будет. А потом ожог твой медвежьим салом смажу. – Она поставила кружку на берестяные скрижали и налила себе самогона в пробку полиэтиленовой бутылки с широким горлышком.

Майкл не шевелился. Он смотрел вверх сквозь раскидистые лапы огромной ели и молча кусал губы.

– Веро, – наконец глухо выдавил он, прислушиваясь к порывам ветра и гулу приближающегося вертолета. – Моя боится Ивана Грозный. Куда он пропал?

– Он пошел навстречу с лучами солнца, чтобы узнать, как дальше жить…

– Веро! – перебил ее Майкл. – Ивана – опасный шаман.

– Сам ты шаман.

– Куда он исчез?

– Он пошел узнать, что будет дальше с тобой, со мной, с упряжкой лошадей, с новым вертолетом и людьми, которые находятся в нем.

– Веро! Это невероятно. У Ивана плохой голова.

– А у тебя голова хорошая?

– Моя голова – капитал, большой, ценный…

– Один лоб чего стоит. А лысина, как аэродром. Надень свою бейсболку как следует, не то простудишься. Или ты хочешь, чтобы я облизала твою лысину?

– Нет, нет, Веро! Это плохой культура. Моя не можно делать больно тебе, но ты знай, Веро, твоя Ивана Грозный давно международный розыск. Моя Ивана сразу узнала. Его фото Интернет есть. Это плохо для такой Джоконда, как ты, дорогой красивый русский «бабло».

– Ну, ну, продолжай. Или ты испугался, что придет Иван и услышит тебя? Он придет нескоро. Говори.

– Почему нескоро?

– Потому что он не хочет еще одной беды и твоей гибели.

– Моя беда не понимает. Моя понимает забава и ворожба.

– Беда общая это еще одна трагедия вертолета.

– Моя понимает, что Ивана Грозный каждый вертолета бах-бах!

– Сам ты бах-бах! Пей лучше самогон да благодари Бога, что живой остался.

– Веро, моя не понимает, как выразить большой эмоция. – Он неожиданно взял ее руку своими дрожащими пухлыми пальцами, пахнущими телячьим холодцом и «Мальборо» и вдруг поцеловал ее соленую от слез ладонь. – Ты королева Динь-динь. Моя хочет быть твой Ромео.

– А я буду, конечно, Джульеттой, а потом перевоплощусь еще в кого-нибудь, скажем, в Маргариту или Виолетту… Ты будешь пить или подождешь Ивана? – она подняла пробку с самогоном над его бледным, воспаленным лицом, но другую руку не убирала от его пухлых губ.

Майкл одобрительно улыбнулся и осторожно взял в рот сначала ее пальцы, потом маленький кривой мизинец и вдруг стал с удовольствием обсасывать его и катать во рту, как будто это был не палец, а что-то другое.

– Моя хочет делать тебя принцесса Англии, – неожиданно шепотом заговорил он и, взяв в руку ее маленький кривой мизинец, потянул его ниже пояса. – Как правильно, ты или твоя?..

– Правильно говорить «ты», – доверчиво пояснила Вера и, не убирая левую руку, другой рукой восторженно подняла полиэтиленовую крышку над его головой.

– Значит, ты – «Веро», правильно я говорю?

– Да, да, правильно… Только не Веро, а Вера.

– Значит, ты, Вера, будешь каждый неделя делать эксклюзив в элитных вечеринках Англии и пить шампанский.

– А ты, как я поняла, будешь неповторимым принцем.

– Да, да. Правильно ты сказал, – подхватил Майкл. – Неповторимым европейским.

– Давай выпьем за это. Я счастлива от этого прекрасного предложения моего неповторимого европейского принца. – Она выпила и хотела налить себе еще, но, глянув на солнце, которое светило прямо ей в глаза, неожиданно вздрогнула и прикусила губу.

Солнце как будто пошатнуло ее мысли, ее разгулявшуюся фантазию чувств. «Как жарко вдруг стало, а ведь я выпила всего чуть-чуть, – почему-то подумала она и сразу вспомнила слова Ивана: „Я тоже тебе советую снять куртку и остаться в одной безрукавке, потому что скоро может произойти самое непоправимое“.»

– Вера, мой дорогой принцесса Англии, – оборвал ее размышления иностранец. – Взамен такого счастья моя просит родниковой жидкость. А русский Ивана – пуля в голова.

– Как! – не поняла Вера и, поперхнувшись, выронила из рук пробку.

– Такие моя условия. Ивана Грозный – пуля в голова, это самый надежный проект, – еще раз повторил он. – А родниковый жидкость на фоятон, и ту-ту… Америка. Моя хочет пить за это, и ты должна пить. – Он поднял полиэтиленовую пробку, которую выронила Вера, налил в нее самогон и, взяв свою кружку, пристально посмотрел на четверть с родниковой водой. – Моя праздник себе сделала. Этот вода божественный. Этот вода – медиум. Моя будет шептаться с духом Платона, Сократа, Кромвеля, Гитлера, Сталина…

– Постой, постой, Майкл! Я тебя не понимаю. Скажи мне, ты человек или.

– Потом, Вера, потом о человеке. Давай выпьем за наш совместный любовь и родниковый бизнес.

– А мне кажется, Майкл, что ты не человек, – настаивала на своем Вера, и, опять вспомнив слова Ивана, сняла с себя куртку, рубашку и осталась в одной безрукавке.

– Ты молодец, принцесса Англии. – сразу обрадовался Майкл. – Ивана может скоро прийти. Моя и ты современный новый люди. секс-гемониды. Моя тоже сейчас разденется. Только сначала выпьем, потом Ивана Грозный пуля в голова, а вечером моя и ты динь-динь и бай-бай.

– Майкл, подожди! Иван спас тебе жизнь, а ты его убить хочешь?!

– Ивана Грозный моя конкурент. Я боюсь его. Он может сделать Россия великий держава, хозяйкой душ солнца. Его родниковый вода имеет связь. космос. Вселенной. орбитой человеческих душ. Карабин Ивана тут. Значит, это успешный начало моя бизнес-плана.

– Какого бизнес-плана?

– Пуля ему в голова – самый хороший надежный проект. Моя бы сказала: генеральный проект.

– Какой еще к черту проект?!

– Генеральный. Так мой английский предка покорял Америка. А моя теперь так покорял Россия. Пока беглый животный Ивана без пуля в голова, инвестиция капут. Животное надо бах, бах!

– Сам ты животное! – не выдержала Вера и отдернула левую руку, прижатую к его гениталиям. – Майкл Сорез, ты проходимец. Ты не должен носить распятие! – вдруг громко, еле сдерживая слезы, сказала она и, бросив полиэтиленовую пробку ему в лицо, неожиданно вцепилась обеими руками в его золотой крест. Майкл вскрикнул, но она что есть силы рванула металлическую цепочку и сдернула символ с его обожженной груди. Она не знала, куда деть крест, потому что опять вспомнила слова Ивана: «Не трогай чужой крест, каким бы он ни был. Это не твой крест». Тогда Вера прижала его к своей груди, которую плотно закрывала золотисто-серебряная безрукавка, и вдруг почувствовала в пальцах рук сначала еле заметное покалывание, а потом быстро растущее жжение. Майкл смотрел на ее грудь и глаза его дергались, учащенно моргали, как будто в них плеснули кислотой. Большой четырехконечный крест, коснувшись сияющей на солнце безрукавки, неожиданно и по неизвестным причинам вдруг стал таять на глазах. Жидкость от его светлой массы стекала по безрукавке на влажный весенний мох и растворялась в нем, как будто была его необходимой частью. Через несколько секунд креста не стало, а Вера потеряла сознание.

Часть третья

Глава 1

Раскаяние веры

Очнулась Вера на руках Ивана. Он сидел на розвальнях и, обхватив ее хрупкое тело длинными худыми руками, громко плакал.

– Господи, – шептал он, склонившись над ее бледным лицом. – Неужели взаимная любовь всегда так быстро кончается? Вера, Верушка! Дорогая моя невестушка, не оставляй меня одного на этой грешной земле. Я слышу, как еще бьется твое сердечко. Счастье мое драгоценное, будь ко мне снисходительной, потерпи до брусничного суземья. Там я тебя вылечу, а если не вылечу, то отправлю твой дух туда, где мы свидимся.

Иван от отчаяния и жгучих слез даже не заметил, как Вера открыла глаза и, затаив дыхание, слушала его исповедальные откровения. И как только он, обессиленный душевной болью, уткнулся лицом в ее разгоряченную грудь, она обняла его и прошептала еле слышно:

– Ваня, я хочу тебя, очень хочу… Я твое крылышко одной радости. Сейчас хочу… Потом я не знаю, что будет со мной. Я в шоке от этого неблагодарного Майкла, от этой запутанной жизни, среди людей без веры, стыда, совести. Майкл не человек! Это электронная машина зла, жестокости. Это бизнес-«животное», на уме у которого одно стремление: пожирать себе подобных ради собственной шкуры. Он настолько глуп в своей алчности, невежестве, что там, где он чего-то добивается, там все вокруг рушится и превращается в прах. Он хочет убить тебя! За что, Ванюша?! За что?! – Она почти до самых губ подняла свою солнечную безрукавку и, обнажив еще совсем подростковые груди, пахнущие силиконом и французскими духами, как можно крепче обняла Ивана. – Ваня, он хочет присвоить твой чудо-родник, твой духовный рай, называя его бизнес-медиумом. Он будет варить на нем свое мерзкое «бабло».

Волосы Ивана, пропитанные запахами багульника и брусники, проникали в ее испуганный округленный рот, но она не замечала этого.

– Успокойся, Верушка… Береги себя. Будешь часто терять сознание, можешь разум потерять. А этот негодяй никуда не уйдет, потому что он продукт той цивилизации, которая без электроники и блоков питания просто хорошо упакованный труп. – Иван был несказанно счастлив, что к Вере вернулся рассудок и лицо ее стало румяниться и заметно оживилось. Но Вера никак не могла успокоиться.

– Сейчас, Ваня, когда ты рядом, мне разум не нужен, – шептала она ему дрожащим голосом. – И люди, похожие на Майкла, тоже не нужны. Они достали меня там, и здесь достают. Ты – мое сладкое творение. мое. мое, а еще весны и солнца. Целуй меня, Ваня, до слез, до боли, до радости, до потери чувств, до ненасытного оргазма. Я очень хочу быть твоей и забеременеть от тебя. Сними с меня или сорви нижнее белье, которое мешает нам. Ну что ты оторопел?! Или ты хочешь всю жизнь быть покойником? Всю жизнь прятаться в брусничных лесах и бояться людей? Сними с меня сапоги, остальное я сама…

– Вера, успокойся.

– Нет! В этот раз ты от меня никуда не уйдешь. Я хочу быть с тобой. И тоже пахнуть сеном, багульником, вереском. Раздевайся и поскорей снимай с меня сапоги. Как только я сброшу с себя нижнее белье, ложись на меня. плотно ложись, как Александр Матросов, который закрыл своей грудью амбразуру. Я хочу чувствовать твое исхристанное тело, всю боль твою, все страдания, которые ты переносишь от этих Майклов и прочих бандитов в законе.

Грозный рев вертолета неожиданно заглушил ее надрывный, почти еще юношеский голос, и лошади заржали и встали на дыбы. И какая-то неукротимая сила, идущая то ли от подземных вод, то ли от разбушевавшегося невыносимым пеплом солнца, то ли от ветра, покачнула розвальни и, наклонив их в сторону болотной ряски, стала засасывать. Иван первым почувствовал, что сено словно поползло в сторону, хотел сказать об этом Вере, но Вера была в таком чувственном блаженстве, в такой сладкой неге, что он еще крепче прижался к ней и тоже начал терять над собой контроль, уходя мыслями и чувствами в ее полуоткрытый рот, закатившиеся от счастья глаза и дрожащие в слезах губы.

– Счастье мое слезное, – шептала Вера, как можно шире раскинув не только профессионально поставленные ноги, но и разнеженные от истомы руки, и чуткие пальцы, ненасытно ласкающие все то, что было Иваном и теперь бескорыстно принадлежало ей. – Я тебя никому не отдам. Ты мое спасение, полет души…

– В бессмертие, – плача от радости и наслаждаясь взаимным чувством, нежно шептал Иван в ее разгоряченные губы и был вместе с ней несказанно счастлив каждому мгновению ее окрыленной страсти. Ему тоже не хотелось знать о том, что розвальни может заглотить потревоженный болотный зыбун. Иван уже догадывался, почему это может произойти, но сейчас об этом ему не хотелось думать.

– Вера, Верушка, – неумолимо шептал он в разнеженное лицо взволнованной невесты, слегка касаясь губами ее разгоряченного рта. – Наши сани тоже начинает затягивать. Прошу тебя, открой глаза, посмотри вниз.

– Миленький мой, я хочу смотреть только на тебя и думать только о тебе, – так же ласково прошептала она и нежно поцеловала его еще раз.

– Но, Верушка, послушай меня. Все это опять связано с солнцем. Ты допустила большую оплошность, отдав Майклу родниковую воду, которая принадлежит только солнцу и мне. Судя по всему, оно уже знает об этом. Ты посмотри, что происходит с нашими розвальнями. Даже лошади не могут стоять спокойно.

Вера неохотно подняла голову, нагнулась и сразу заметила, что полозья саней уже погрузились в зыбкую ряску. Но вместо того, чтобы поскорее принимать какие-то меры, она посмотрела сначала на небо, потом на разорванную золотую цепочку, которая почему-то не расплавилась вместе с крестом, и, глянув еще раз на своего любимого, заплакала.

– Не плачь, – с досадой сказал Иван, тоже едва сдерживая слезы. – Попроси прощения у солнца… Тебе будет легче… А потом начнем выкарабкиваться из болотины.

– Как просить, Ваня? Я никогда не просила прощения у солнца. Для меня это мистика.

– Мистика, когда ты колдуешь в «элитном» доме или в депутатском корпусе, среди продвинутых клиентов, а когда ты на краю гибели и в реальной жизни непридуманного мира – это не мистика, – совсем тихо пояснил Иван, как будто его кто-то подслушивал, и, посмотрев по сторонам, перекрестился. – Встань на колени напротив светила и попроси у него прощения, как у своей матери. или отца. От всей души. Попроси и не вздумай ерничать или учить его – солнце не любит этого. Тем более твоя безрукавка напрямую связана с ним. Может быть, оно воспримет тебя как крошечную часть своей души.

– Ты думаешь, у солнца есть душа?

– Если б у него не было души, оно бы давно рассталось с людьми. Оно бы чихало на их бестолковую распутную жизнь, превратившую Землю в ржавую канистру из-под бензина. Погасло бы или сожгло их дотла, как этот бестолковый вертолет. – Иван отряхнул со спущенных брюк свалявшееся сено и, надев их, глянул на небо. – Но солнце освещает путь людям, дает жизнь вот этой траве, от которой кружится голова, спасает животных, которых безжалостно уничтожают люди. Оно каждый день чистит землю.

– Каким образом?

– Оно убирает тех животных, которые едят себе подобных. В том числе и людей. Ведь они часто занимаются тем же самым.

– Как это «едят»?

– Очень просто: как оголодавшие крокодилы. Только крокодилы друг друга не едят, а некоторые животные, в том числе и люди, едят.

– Я что-то не понимаю, ведь люди не людоеды.

– Безусловно. Но они уничтожают друг друга в переносном смысле. Этому у них может поучиться любое животное, которое не смогло создать подобную цивилизацию. – Иван показал рукой в сторону вертолета и неожиданно замолчал.

– Может, они это делают ради спасения Земли…

– Не знаю. Но мне кажется, что такое им даже в голову не приходит. Они сжирают друг друга ради собственного жира и прихоти, ради уничтожения всего живого, цветущего, что намного ярче их. превосходнее. Может поэтому все живое, превосходящее их, раздражает. При этом их абсолютно не раздражает живучий запах их собственного дерьма. А ведь они уже заполонили им почти всю планету, теперь в космос лезут, в «черные дыры». – Надев брюки, Иван оставался по-прежнему в золотисто-серебряной безрукавке. Он все время поглядывал на солнце и никак не мог понять, почему розвальни стало засасывать на сравнительно сухом месте. Не найдя ответа, он на всякий случай сунул под полозья саней несколько еловых жердин. – Не знаю, насколько хватит у солнца терпения, – с грустью подметил он. – Но последнее время не только идет потепление на всей Земле, но и катастроф стало больше. Пойми, Верушка! – Он неожиданно повысил голос, сгреб берестяные скрижали, лежавшие на козлах и с досадой бросил в болотную жижу. – Если солнце будет принимать нас за насекомых или неразумных животных, тогда конец! Тогда мы для него жалкие куски бесчувственного мяса с гнилым разумом, то есть зло, попавшее на Землю совсем некстати, как Тунгусский метеорит, который ничего не дал Земле, кроме разрушения! Проси у солнца милости, пока у него есть время подумать о тебе. Не тяни. Потом будут трудности.

– Какие трудности?

– Те, о которых я уже догадывался, но только несколько минут назад понял, что мои предположения сбудутся. Судя по быстро растущим магнитным ветрам и по резкому повышению атмосферного давления, второй вертолет сгорит примерно через час. Но все равно не надо расслабляться. Если они обнаружат Майкла, то сразу сообщат в Центр, и появится еще одна группа сыщиков. Проси прощения!

Вера на опыте «элитного» дома уже знала, что просить прощения легче, чем прощать. Она считала, что, прощая, ты обесцениваешь себя и поэтому ничего не заработаешь. А просить прощения можно всегда и везде, так же, как просить милостыню. «Не зря для этого люди придумали церковные приходы, – размышляла она. – Видимо потому, что язык без костей, а совесть и дух нематериальны».

Она, не раздумывая, встала на колени, хотя была почти голой, и, подняв голову, посмотрела сначала на бескрайнее голубое небо, потом на солнце. И то и другое радовало ее воображение, сладко подпитывало сердце теплым весенним светом. Она почему-то вспомнила театральную академию с огромными старинными окнами, с ярко-синим небом, брызнувшим в стекла радостью, головокружительными надеждами. Потом вспомнила счастливые лица бывших студентов, которые когда-то уже учились в академии, считавшейся при прежней власти театральной школой, и еще больше размечталась. «Вероятно, бывшие студенты, – почему-то подумала она, – приходили на экзамены по мастерству, чтобы испытать снова то удивительное чувство, которое сами испытывали много лет назад». И вот только сейчас Вера вдруг поняла, почему они приходили на вступительные экзамены каждый раз затаив дыхание и не пропускали ни одного слова, ни одного движения абитуриента, прошедшего все туры, и вот сейчас прилагавшего огромные усилия для поступления. Вероятно, это чувство самого первого ощущения того, что ты хочешь сказать людям, они, бывшие студенты, очень боялись потерять. Для них это было страшным падением, крахом того святого, с чем начинали они свою творческую судьбу. Только сейчас Вера вдруг поняла, что экзамены в театральную школу были для многих бывших студентов очищением, мечтой о счастливом будущем. Как эти очищения похожи на то, что она испытывает сейчас, глядя в бесконечную солнечную даль, в которой нет места лукавству и подлости. И наверняка родник вечности, к которому так привязался ее любимый, для него, Ивана, тоже трудный вступительный экзамен, только не в театральную академию, а в академию бессмертных человеческих душ, ради которых, вероятно, светит солнце и журчит неиссякаемый родник жизни. И, по всей видимости, этот родник никогда не исчезнет с лица земли, пока живет душа в человеке и ее огромное желание доказать всему разумному на земле, что человек все-таки человек, а не насекомое и не животное, и он способен, так же как и солнце, излучать огромное количество света и бескорыстного тепла. Вереницы незабываемых светлых людей промелькнули перед ее счастливым воображением. Имена многих она помнила, и от этого ей становилось еще комфортнее, еще блаженнее, потому что она уже знала, что у ее таежного Ивана есть источник, который может связать с любым уголком Вселенной и который в отличие от Интернета, не имеет такой хакерской энергии, от которой вянут уши и слепнут глаза. «Надо не забыть эти имена, – шептала она сама себе сквозь слезы счастья и нахлынувшей на нее внезапной радости. – Надо непременно общаться с душами тех людей, от которых идет необыкновенный свет жизни, с душами, которые хранят тайны вечных истин. Они помогут мне и Ване разобраться во многих насущных проблемах нового времени. И с Геннадием Бортниковым надо общаться, и с Толей Семеновым, и с Владимиром Высоцким. Со всеми, кто встречался мне в театральной академии и был окрылен Божьей милостью в актерской профессии». Она вдруг вспомнила с такой ясностью, с такой необыкновенной отчетливостью своего профессора по актерскому мастерству, как будто он был рядом и дышал ей в лицо. Он словно лучами солнца ослепил ее заплаканные от счастья глаза и сразу затмил своим редким обаянием весь ужас, всю подноготную неблагодарной актерской профессии, в которой, кроме желания высказаться и быть на гребне своих личных эмоций, нет ничего святого.

Ей вдруг до слез захотелось поскорее попасть в «брусничное суземье» и там, среди душистого багульника и кустов голубики, выпить родниковой воды и услышать голоса своих предков.

– Великое Солнце, послушай меня, – почти шепотом начала она свою исповедь, а потом вдруг стала выкрикивать, заливаясь слезами и радуясь необыкновенному прозрению. – Я, Вера Михайловна Кузнецова, в девичестве Лешукова, дочь Марьи Лиственницы! Я хочу быть твоей рабыней… Исполнять все законы твои и небесные правила. Я хочу быть твоим светом или отражением его, так же как и Иван Петрович Кузнецов. Прости меня, но пока я никто. Просто помойка или слегка разбогатевшая русская проститутка, умеющая делать деньги на продаже своего тела. Но любовь к Ивану Петровичу перевернула мое сознание. Она к тебе привела, дорогое мое солнышко. Я не знаю, что ты сделаешь со мной, но я хочу раскаяться в своих грехах, которых, наверно, не меньше, чем звезд на небе. Я клянусь тебе, светлая моя радость, больше я никогда не буду проституткой. Я буду любить только одного Ивана и, конечно, тебя, подарившего ему жизнь и богатство. – Вера неожиданно замолчала, потому что все ее тело охватил какой-то странный непонятный озноб, а ее серебристо-золотая безрукавка налилась ослепительным светом. Ради бога, прости меня, родненькое солнце, за то, что я упустила твою родниковую воду, но я, еще раз прости меня, была без сознания и не видела, как ее спер один иностранец по имени Майкл Сорез. – Вера сначала не поняла, что происходит с ней. Пока жгучие солнечные лучи ласкали и согревали ее воображение, в душе ее тоже разливался свет. Но когда в сердце что-то защемило и слезы хлынули от накатившей внезапно внутренней боли, она поняла, что с ней и небесным светилом происходит что-то странное. Почувствовав это, она замерла от удивления и, стряхивая слезы, еще пристальнее стала вглядываться в яркое светило. И, когда оно еще больше брызнуло ослепительным светом, Веру вдруг покачнуло в сторону болотной трясины и потащило за край розвальней.

– Вера, Верушка! – сразу закричал Иван. – Скажи ему все, что наболело у тебя в душе. Иначе солнце и тебя погубит. Ты видишь, что происходит с ним?!

– Ваня! Я ничего не вижу, оно ослепило меня.

Иван хотел броситься к Вере и помочь ей, чтобы она не попала в жуткую засасывающую хлябь болота.

Но, сделав первые шаги, он вдруг понял, что солнце затягивает и его. Тогда он сдернул с розвальней ружье вместе с подзорной трубой и, подмяв под себя снаряжение, тоже встал на колени.

– Прости, родимое, прости… Проник в людей дух зла и подлости, – почти взмолился он, испытывая радость и блаженство от общения с небесным светилом.

Он, словно червь, во мне живет.

Его мой разум не уймет.

Любовь игрушкой стала мне,

Животной страстью в полутьме.

Я душу продал в Благовест,

Теперь несу свой тяжкий крест.

В твоих руках вся жизнь моя, судьба!

Пойми, я – раб твой, и она – раба.

После его слов солнце неожиданно потемнело, стало красным, как кровь подстреленного на лету ястреба, и тучи под ним расступились. Иван оглянулся и увидел, что розвальни наполовину погрузились в болотную трясину. Сено уже плавало под Вериными ногами, но она продолжала стоять на коленях и беспомощно смотреть на небо.

– Вера! Верушка, ты и в самом деле ничего не видишь?! – сразу взмолился он. Иван замер на несколько секунд и, оценив обстановку, словно подраненный шатун, прыгнул к невесте. Таежная жизнь уже научила его стремительным прыжкам в неизвестность. Поэтому он схватил Веру, словно рассерженный медведь годовалого медвежонка, и буквально выдернул из розвальней.

– Вперед, родненькие! Вперед! – неистово захрипел он, цепляясь разорванной рубашкой за треснувшую оглоблю и подтягивая розвальни к сухому месту. – Вы что, забыли, какому Богу молиться надо?! Или не знаете, на кого работаете?!

Лошади рванулись вперед, но опять, то ли от бессилия, то ли от страха перед трясиной, встали на дыбы.

– Я вам покажу, что такое страх! И что такое человек тоже покажу! – еще громче захрипел Иван, стаскивая с розвальней брезентовую палатку и походную железную печь. – Погубите сани – без овса останетесь! – Он еще раз схватил розвальни за казанки, с силой дернул их, пытаясь помочь лошадям, но сани не сдвинулись с места. Болото, по всей видимости, неумолимо заглатывало упряжку вместе с пожитками и кормовым сеном. Поняв свое бессилие перед стихией, Иван изловчился, подлез к охотничьему рюкзаку и, вытащив из него топор, начал рубить оглоблю. Оглобля хрустнула, заскрипела, но, сильно пропитанная конским потом и жиром, не поддалась. Тогда он стал рубить ремни упряжи, освобождая розвальни от лошадей. Но, как только постромки были разрублены и вожжи ослабли, испуганные лошади шарахнулись в обратную сторону.

– Куда вы?! Стойте! Без хозяина вам и дня не прожить. – Он схватил вожжи и, оттащив лошадей на безопасное место, опять бросился к Вере.

– Ваня, это ты? – растерянно спросила она. – Я не вижу тебя.

– Совсем не видишь?

– Милый мой, совсем не вижу, – испуганно прошептала Вера. – Фиолетовые круги перед глазами да красное солнце.

– Ты видишь кровь солнца, брызнувшую из его ядра-сердца. Правда, она совсем другая, космическая, но тоже темнокрасная как у людей. А фиолетовые – круги это орбиты человеческой энергии. Но почему солнце не послушалось меня?! Ведь ты, если оно не простит тебе грехи, совсем потеряешь зрение… Значит, остается только одна надежда…

– Какая?

– На родниковую воду… Она той же энергии, что и солнце.

– Но где ее взять? Этот мерзавец облапошил меня как наивную дурочку. Я думала, что он порядочный человек, тем более из Америки.

– Спокойно, Верушка, спокойно, не плачь. Волчья жизнь меня научила многому. Сейчас я что-нибудь придумаю. Отвар листьев морошки тебе не поможет, подколодная трава тоже. Постой, по-моему, в охотничьем жилете осталась пара глотков.

– Чего?

– Воды родниковой. – Иван глянул на охотничий жилет, который вместе с камуфляжной курткой все так же висел на болотной сухаре, и перевел дыхание. – Не плачь, Верушка! Слава Богу! Этот обормот не упер мое снаряжение. – Он опять почти прыгнул к сухаре и проверил содержимое жилета.

– Здесь она, Верушка, здесь! Потерпи немного. – Он достал из жилета фляжку и попросил Веру как можно шире открыть глаза. Вера отвернулась от солнца, потому что от его лучей глаза начинали слезиться, а потом, не зная куда смотреть, еще больше расплакалась.

– Как только я плесну воды, сразу споласкивай глаза и смотри на солнце. Оно должно знать, какой водой ты омываешь лицо. Смотри на него до тех пор, пока не появится зрение…

– А если совсем не появится?

– Делай что я говорю.

В алюминиевой фляжке было мало воды, но Вере хватило, чтобы промыть оба глаза и смочить остатком воды разгоряченный лоб. И опять залитое солнцем небо неожиданно вспыхнуло перед ее глазами. Она чувствовала, что ее начинает пошатывать, кружится голова, и лучи солнца, словно искры от костра, обжигают тело. Но Вера не отводила глаз от небесного светила, которое постепенно, еле заметно, но все-таки восстанавливало зрение.

– Я пропащая, совсем пропащая, – еще порывистей зашептала она сквозь нахлынувшее волнение. – Теперь, кроме Ивана, у меня никого нет. Все эти человекообразные мутанты из мерзкого мегаполиса растаяли как дым. Теперь в моей душе нет этих изысканных негодяев, которые свои шоу-гадости называют искусством. Я постараюсь выбросить их из своей памяти, своего сердца как страшный сон и начать новую жизнь. Я надеюсь на тебя, мудрое солнце, что ты поможешь мне. – Вера закрыла лицо руками и вдруг услышала очень знакомый голос, который доносился откуда-то: то ли со стороны густого леса, то ли со стороны небесного светила, то ли из ее сердца.

«Я помогу тебе. Но ты должна помнить, что любить одного бедного, заброшенного людьми человека очень трудно, – донесся откуда-то знакомый голос, – подчиняться его нравам гораздо сложнее, чем подчиняться нравам богатых людей. Бедный будет всю жизнь мучиться и страдать, порой неразрешимыми идеями, и тебе с ним придется мучиться и страдать. С богатыми намного проще. Они будут использовать тебя, как телку на выгоне, кичась своим богатством. С ними ты будешь всегда сыта, одета, но никогда не узнаешь, что такое настоящая любовь. И бескорыстной взаимности не узнаешь».

Вера как можно шире открыла глаза и вдруг почувствовала, что солнце словно обволакивает ее какой-то ни с чем несравнимой дымкой, проникающей до самого сердца, до самого донышка ее женской сути.

– Ваня, Ванечка, я слышу чей-то голос, но никак не могу понять откуда он!

– И не пытайся. – Иван подошел к Вере и обнял ее. – Наконец-то! Наконец-то! – внезапно почти выкрикнул он. – Наконец-то это все-таки произошло. С этой минуты ты будешь счастлива и со мной, и со звездами, и с лесом, который будет окружать нас со всех сторон. Я поздравляю тебя!

– Почему именно с этой минуты? С чем ты поздравляешь?

– Потому что солнце заговорило с тобой. А это значит, что с тобой соединилась вся Вселенная, весь космос. Весь мир, связанный с духом человека и его болью за гибнущую Землю.

– Ты уверен, что голос, который я слышу, идет с небес?

– Я не знаю, откуда он идет, но я точно знаю, что он возникает под воздействием его мудрой души. И может, с ее просторов к тебе доносится чей-то человеческий голос.

– С каких просторов? – не могла понять Вера.

– С просторов солнца, которое регулирует человеческими душами. Они, так же как солнце и звезды, имеют свою орбиту, свое капище, свою матрицу.

– Ваня, ты меня уводишь в мистику.

– Мистика у тебя была в «элитном» доме. Уже десятки ученых предполагают, что между Луной и Землей существует орбита разумных человеческих душ. А души самых умных людей уносят другие галактики.

– Зачем?

– Человек – продукт космоса, его малоизученных возможностей. Редчайший продукт необыкновенных превращений одной энергии в другую. И, может быть, Верушка, только на Земле космосу удалось создать энергию, превращенную в такой человеческий разум. Благодаря космосу на Земле появились мудрые люди, мысль которых может быть долговечнее многих звезд. Еще Платон говорил, что познание – это восстановление в памяти тех идей, которые уже существовали где-то до соединения души с телом. Говорил он об этом до новой эры, а проблема и сейчас актуальна. А Сократ! Он был уверен, что самопознание есть путь к истине, к благу. Не к шоу-развлекаловке, где чем больше «бабла», тем больше умнеешь и борзеешь, а к истине. А Пифагор!

– Ваня, я никого, кроме Пушкина и Шекспира, не знаю…

– Ну пойми, мудрые люди могут продлить жизнь космического разума, сделать его бессмертным.

– Ты уверен в этом? Глянь в мое зеркальце. – Вера достала из кармана светящейся безрукавки крохотное зеркальце и протянула Ивану. – На тебя без слез смотреть нельзя! А ведь ты молишься на звезды, на солнце. Пишешь удивительные стихи. А в лице твоем – катастрофа. Ты словно обречен на изгнание этих чертей в бронежилетах. Чего ждать от них?! О каком бессмертии может идти речь?!

– Я уверен, что мысль человека намного превосходит скорость света, потому что она подпитывается космическим разумом, – никак не успокаивался Иван, – и духом огромной любви к Земле, ко всему пространству, которое ее окружает. Возможно ли это где-нибудь еще во Вселенной?! Поэтому космос очень нуждается в человеческих мыслях земных людей самых различных мировоззрений. Об этом я тебе расскажу потом поподробнее, а сейчас не теряй связь с солнцем, поведай ему о своей грешной жизни. Оно должно прислушаться к твоему раскаянию, помочь.

– Я не знаю, о чем говорить. – Вера была в растерянности, но рассуждения Ивана будоражили ее мысли.

– Начни все сначала и не прячь душу, расскажи ему о своих грехах.

– Каких?

– Немыслимых… Ведь ты продаешь себя.

– Ваня, пойми меня, я растерялась, когда услышала голос из ниоткуда, так похожий на голос моей покойной бабушки.

– Именно ей и расскажи о своих грехах – ее душа и душа солнца едины.

– Ваня, я не готова говорить об этом. – Вера стряхнула с безрукавки свалявшееся сено и, опять посмотрев на солнце, задумалась. – Впрочем, одну историю я могу рассказать. Правда, она ужасная, и происходило это все в офисе моей московской «мамки», с очень озабоченным клиентом. Клиент, как настаивала «мамка», должен был «стоять на ушах», потому что он был поклонником авторской дворово-бульварной песни, а высоких нот из «Аве Марии» терпеть не мог. Ему трудно было угодить. Он был очень богат, имел золотые жилы в Сибири и мог бы всех наших поп-звезд, включая Аллу Богачеву и Николая Бабкина, купить с потрохами одним росчерком пера.

– Кто же это такой?

– Сейчас я боюсь назвать его фамилию, потому что не знаю, как солнце отреагирует. Но потом, – она опять повернулась к яркому светилу, – когда я пойму что ты, великое солнышко, сочувствуешь мне, я расскажу все. – Вера опять хотела опуститься на колени, но Иван остановил ее.

– Совсем простудишься, горе мое, – сквозь зубы процедил он. – Ведь ты насквозь промокла. Говори стоя, солнце поймет, главное, говори правду.

– Этот клиент был сексуальным безумцем.

– Вероятно, у него было много любовниц.

– Да. Точнее, рабынь его сладострастных извращений. Дело в том, что его потенция зависела не от духовных качеств купленных рабынь, а только от их физических данных. Поэтому ему все время хотелось чего-то немыслимого. «Мамка» мне так и сказала, что я при встрече с ним должна висеть вниз головой, словно в джунглях на пальме, и изнывать от оргазма. Откуда должен был появиться оргазм перед извращенцем, да еще в подвешенном состоянии, ее не волновало. «Стони от вожделения и похоти! – кричала она на весь офис. – У нас престижный дом для богатых клиентов, за фуфло деньги не берем. И запомни, чтобы твоя женская прелесть была красной от возбуждения и находилась на уровне его глаз. Клиент посозерцать любит… Особенно то, что живьем продается. Может от волнения и мордой уткнуться в твою шахну!» – Вера поежилась от холода и, посмотрев на болотную топь, в которой уже исчезли сани, опять расплакалась. – Ванечка, я не знаю, как-так получилось нежданно-негаданно, но я осталась без нижнего белья, куртки.

– Не отвлекайся, Вера. – Он быстро сбросил резиновые сапоги и, порывистым движением сняв с Веры обувь, одел свои сапоги на ее посиневшие ноги. – Раскрывай перед ним душу и, ради бога, не ври ничего. Может, оно разжалобится и будет помогать тебе.

– Разве ему интересна жизнь московской проститутки, да еще с временной пропиской?!

– Думаю, что интересна! Ты открываешь ему сердце, даешь такую редкую информацию, о которой многие молчат.

– Почему?

– Да потому, что их за правду в асфальт вкатывают, как бездомных крыс, или убивают так, что концов не найдешь! Откройся солнцу, и оно отзовется тебе с лихвой.

– Но дальше, Ваня, с этим господином приключилась такая трагическая пошлость, что говорить трудно! Поймет ли солнце?!

– Поймет! И говори ему все. Иначе страшная беда охватит Землю. Ведь солнце многого не знает о человеческой подлости, о безумных нравах. А они налицо!

– Ваня, я в растерянности. То, что я буду рассказывать дальше, может произойти только в сумасшедшем доме, и то, в котором кончились смирительные рубашки.

– Рассказывай, Вера, рассказывай. Все рассказывай!

– Так вот. Он влетел в мою комнату, этот самый богач, как ветер. Ему «мамка» про меня такое наговорила, что лицо его красными пятнами покрылось, видно, от вожделения. Я ждала его в офисе в подвешенном состоянии, уцепившись ногами за деревянную трапецию, которую «мамка» специально прибила в углу офиса. Мои распущенные волосы зеленого цвета (так меня специально покрасила «мамка») касались паркетного пола. Руками я тоже доставала пол, стоило только опустить руки. Так что я могла в любое время спрыгнуть с трапеции, и это спасло меня. Спасло и то, что жуткое отвращение к богатому клиенту словно подстегнуло, заставило не снимать с ног капроновые колготки и быть начеку. Я словно предчувствовала, что он способен на любую подлость. Сняв с меня одежду, он бросился целовать меня. А потом, вдруг поняв, что я абсолютно холодна к его ласкам, сделал такое, о чем мне неприятно говорить… Наглость его ошеломила меня. Я не выдержала, сняла ноги с трапеции и, обхватив его шею колготками, повисла на его шее. Примерно через семь минут он уже не дышал, а еще через двадцать минут лежал мертвым у моих ног.

– Ты задушила своего клиента?

– Он достал меня.

– Кайся, Вера, кайся. Не передо мной, перед солнцем.

– Я каюсь, Ваня. – Она вдруг опять расплакалась и на этот раз опустилась на колени. Иван даже не успел удержать ее. – Таких клиентов у меня было трое, – никак не успокаивалась она, продолжая всхлипывать.

– И ты всех отправила в космос?

– Не знаю куда, – растерянно почти простонала Вера. – Только каждый ушел по-разному.

– Значит, на разные орбиты?

– Не знаю, на какие орбиты, но каждый получил то, что ему полагалось.

Такого раскаяния Иван не ожидал. Он долго смотрел на небо, и его тревожное лицо начинало вздрагивать, глаза с какой-то болезненной задумчивостью округлились, и он с удивлением смотрел на Веру. Он с трудом представлял, как такое хрупкое создание с подростковой улыбкой и совсем юным взглядом смогло угробить троих православных и продолжать при этом верить в свое счастье, любовь. Он не понимал этого.

– Колготками я удавила только двоих, – продолжала Вера, обращаясь к небесному светилу. – Третий сам скис, когда я стала делать ему специальный массаж. Может, сердце у него не выдержало, может, его инсульт подкосил… Прости меня, солнышко, прости, родненькое! Не думала, что он такой слабак.

– Почему ты замолчала? – обрушился Иван на Веру, когда она неожиданно сникла, видимо, еще раз ощутив вину за неспасенных людей. – Кайся, кайся! Солнце не только вылечит тебя, но и думать научит.

– Хорошо бы. Последнее время я совсем разучилась думать. И самое страшное, я не знаю, для чего живу. Может, оттого мне все время не хватает денег..

– Не отводи глаз от солнца, – опять резко перебил Иван. – Деньги теперь будут не главным. Нам не до них будет. Потому что совсем другая нега появится у нас. Не куксись, Вера, не робей. Что еще терзает твою душу? – опять резко спросил он.

– Я заблудилась, Ваня, совсем заблудилась. Я не знаю, что завтра будет со мной. Особенно я теряюсь, когда живу в Москве, когда меня несет либо на выборы, либо еще на какую-нибудь тусовку или поп-шоу, где все куплено, зашифровано. И нет места для моей души, радости, любви.

– Ты задумывалась, отчего это?

– Потому что я как будто в питомнике живу, хотя и вылизанном, словно после евроремонта, но все-таки питомнике.

– В каком питомнике?

– Для хищников. Да, да, для хищников.

– Это ты про людей так говоришь?

– Про них. А про кого же? Придумавших формулу отсечения реальной жизни от вымышленной, как ты выражаешься, цифровой. бездушно виртуальной. Они вообразили, что их нефтедоллары растут в геометрической прогрессии. Но связь одной гадости с другой через спутник, а может, через какую-нибудь тоже обескровленную установку типа гланас изменит развитие всего человечества, перевернет многие понятия.

– Конечно, перевернет! – неожиданно подхватил Иван. – Только так перевернет, что все, вскормленное мудрым солнцем, может передохнуть, превратиться в жуткий хлам. В хлам, радиус массы которого меньше его кинетического поля, а это на языке астрономов называется космической черной дырой. Она в миллион раз губительнее наших болотных дыр.

– И что тогда будет?

– Вырождение и одичание людей, – неожиданно почти выкрикнул Иван. – Перерождение всего существующего на Земле! Об этом страшно подумать. Все прекрасное, все благоухающее, особенно в России, все цветущее может превратиться в застывшую гниль, мрак, а все безжизненное, созданное сухими расчетливыми мозгами, оживающими только при подсчете денег, способно пустить свои цифровые корни и уничтожить все, созданное солнцем. То есть красота уже не сможет спасти мир, хотя бы потому, что она будет уничтожена самим человеком. Тебе еще не один раз придется исповедоваться перед солнцем, – он опять посмотрел на небо, огляделся по сторонам. – Это постепенно очистит тебя, придаст уверенность, силу, а солнце получит достоверную, не вымышленную информацию, приглядится к тебе…

– Пускай приглядывается. Я рада видеть его, потому что оно бескорыстно.

– Такая взаимность многого стоит. А вот и вертолет еще один показался. – Иван вытащил подзорную трубу из болотной жижи, глянул в окуляр, но там ничего не было видно. Труба сильно намокла и предметы в ней расплывались. Тогда он положил ее на валежину и, все время поглядывая на вертолет, подошел к лошадям. – Ну что, ненаглядные, как теперь до дома доберемся? Оглоблю и ту трясина засосала.

Лошади, словно чуя приближение вертолета, прядали ушами и, задрав головы, неистово ржали.

– Все понимаете, подружки мои. все. Значит, как только пролетит вертолет, палатку, да и печь железную на вас навьючу. А тебе, рыжая, – обратился он к высокой лошади с яркими каштановыми ушами, – еще и невестушку везти.

– Ваня, а ты как?

– Я пешком пойду… Только теперь мы будем пробираться не зимником, а заросшей тропой, которую знаю я, да еще… – он посмотрел опять на небо, задумался.

– Пойдем болотами? – поинтересовалась Вера.

– Их будет меньше, но впереди еще черные дыры и бобровые завалы.

– Мы не заблудимся?

– Я здесь каждую глухариную сосну знаю, а листвянки у меня прозвища имеют. Лапчатая, например, потому как ветви ее земли касаются. Или каменная – она из-под валуна на двадцать метров вдоль тропы торчит.

– Не увязнем опять?

– Не должны.

Второй вертолет, словно почуявший кровь ястреб-тетеревятник, не стал облетать место катастрофы. Он рвал крылья нацеленно и шел прямо к черной дыре.

Судя по его габаритам и скорости, это был «тетеревятник» нового поколения, от мощных двигателей которого содрогалась вся болотная низина.

– Когда-то я восхищался военной техникой, – с досадой сказал Иван, прислушиваясь к рокоту машины. – Но с годами понял: чем совершеннее она, тем опаснее и быстрее несет смерть, особенно для людей, имеющих душу. Особенно в руках тех господ, которые одурели от свободы и бизнеса и готовы в одночасье поменять свой облик, привычки, принципы только ради собственной выгоды. Они даже не замечают, что становятся рабами.

– Кого?

– Тех господ, которые обещают светлое будущее с разными измами, а потом все заканчивается кризисом да рынком, где только двуногие «волки» распределяют куски мяса.

– Ваня, тебя опять заносит.

– Милая моя, можешь относиться ко мне по-всякому, но я не могу пройти мимо «элитного» дома или русской избы, где возникли репрессии нового образца, потому как люди России брошены на самосъедение. Кто-то забыл, что оставленного на произвол судьбы человека одолевают прежде всего животные инстинкты. Для него святой храм не панацея, тем более законы, он не спешит очиститься или привести мысли в порядок. Потому что он лишен самого необходимого: искреннего общения и выражения своей души. Там, где деньги превыше всего, один выход – воруй, хапай все то, что дала природа, и то, что плохо лежит… И твори свой воровато-обманный бизнес… А русского человека надо нежить, чтобы он трудился, общаться с ним, мудрости духовной учить, иначе он такое будет творить, что каждый день порохом запахнет и каждый век от Распутина до Путина он будет кого-то «мочить» в сортире, а потом бежать в кабак. Туда, где женщины задирают ноги выше головы и завязывают свои силиконовые груди на волосатых спинах работодателей. Животный инстинкт человека, как это ни печально не просто прогрессирует теперь, а со страшной силой растет.

– Ваня, вертолет летит, прямо на нас.

– Пусть летит. Наверно, солнцу так угодно.

– Неужели и этот вертолет рухнет в трясину?! Это жестоко, Ваня.

– Если б стихия не ставила преград, то люди, как саранча, съели бы на Земле все. Ты слышишь, как солнце подрезает обороты двигателя?

– Мне трудно в это поверить, но я верю тебе, Ваня. Смотри! Смотри!

– Неужели солнце опять меняет свою корону?

– На вертолет смотри! Видишь, что-то отвалилось от него!

Иван опять бросился к подзорной трубе и, схватив ее обеими руками, замер.

– Вот это сюрприз, – с улыбкой воскликнул он. – Над нашим болотом парашютист, и совсем молодой. Ястребы посылают своего птенца туда, где лесные курицы похожи на страусов. Верушка, пока я считаю, сколько рожков висит на его камуфляже, подай, пожалуйста, ружье и, как только он зависнет над нами, укрой лошадей брезентом. – Иван расположился поудобнее, оперев подзорную трубу на еловую ветку, и вдруг громко присвистнул. – Пять рожков у него! Такого количества патронов мне хватает на два года. Хорошо устроился, «мистер Шмит». Ну что ж, патроны будут нашими.

– А парашютиста куда? Что с ним будем делать? – с тревогой в голосе спросила Вера.

– Как бы он с нами чего-нибудь не сделал. А на автомате японская оптика, а на конце дула – самурайский штык…

– Круто.

– Любой ворошиловский стрелок позавидует. Ну ладно, хрен с ним. Осечки не будет.

– Ты хочешь его.

Вера недоговорила.

Мощный раскат грома донесся с южной стороны леса – по всей видимости, надвигалась гроза. И странно было наблюдать просторы северного неба: с одной стороны пылало раскаленное до снежной белизны огненное светило, с другой наплывали темные, как ночь, северные тучи.

– Гроза тоже связана с моим небесным другом, – тихо, почти шепотом, сказал Иван. – Иногда разряды ее целые деревни уносят. Теперь и тучи и солнце хорошо знают, что такое громоотвод, их не обманешь. Особенно горят те деревни, которые не хотят любить родную землю, служить ей.

Но Вера сейчас не слышала Ивана. Она подняла с валежины ружье и с какой-то безысходной растерянностью смотрела на парящего в небе парашютиста.

– Ваня, ты убьешь его? – неожиданно спросила она. – Ведь его наверняка сбросили, чтобы он нашел тебя. Мне почему-то жаль его. Дай посмотреть на него через окуляр. – Вера повесила ружье на плечо и, взяв подзорную трубу, нашла в небе сильно увеличенного парашютиста. – Боже мой! Он совсем пацан.

– Наверно, эти ястребы и его на стажировку взяли.

– Ваня, ты убьешь его? – опять повторила она.

– Не знаю. На этот раз ситуация сложнее. Неужели обстановка в России и в самом деле катастрофическая?

– Какое отношение имеет этот пацан к обстановке в России?

– Самое прямое.

– Объясни мне, какое?

– Сейчас у меня нет времени объяснять.

– Тогда я брошу ружье в болото, и ты его больше никогда не увидишь!

– Верушка! – почти взмолился Иван. – Я по тюрьме еще не соскучился! А ты вообще не знаешь, что это такое… Прошу, родная моя, не делай глупостей. Потом я тебе все объясню.

– Нет, сейчас!

– Ты хочешь быть жертвой этих завоевателей? Ты будешь ею.

– Поясни, какая связь?

– Ну, ты вся в матушку! Та как упрется – хоть кол на голове теши. – Иван достал из кармана механические, совсем крохотные часы, завернутые в камусовую кожу, и, посмотрев на них, вытащил топор из-за пояса. – Дело в том, что моему солнечному роднику не одна тысяча лет, но его мало кто знал. Хотя в тяжкие для России дни его посещали, как рассказывал мой прапрадед, Нил Сорский, Дмитрий Донской, Иван Калита и даже Иван Грозный. А Иосиф Сталин был у родника не один раз. Верушка, милая моя, до приземления парашютиста осталось меньше семи минут, а я еще не готов к экзотической встрече. – Иван острым, как лезвие бритвы, топором срубил первую попавшуюся осину и, достав из кармана белый платок, привязал его к вершине. – Жизнь парня зависит от его поведения. За пять минут ты должна укрыть лошадей брезентом и, пока я размахиваю платком, встать за березу. Не вздумай прятаться за ель или осину: он прострелит их в два счета, а затем, выцелив парашют, не парня, а парашют – поняла? – ждать моего сигнала. Как только я крикну «да здравствует Солнце!», медленно спускай курки. Помнишь, как я тебе говорил, словно нитку в иголку вдеваешь. А потом мы его живым возьмем. Но если я не крикну, затаись и не своди глаз с пацана, жди моих решений. Второй вертолет должен рухнуть через полчаса, а может, еще раньше. – Иван взял длинную, как жердь, срубленную осину и, прячась за деревья, стал медленно приближаться к парашютисту. – Закрой лошадей! – Крикнул он напоследок и скрылся в густом приболотном косаражнике.

Вера набросила на лошадей брезент и, взяв ружье, осторожно пошла за Иваном. Она его не видела, но сердце ей подсказывало, что он где-то рядом.

Между тем парящий в раскаленном небе спецназовец не желал приземляться. Он властно парил в лазурном от солнца воздухе, и Вера уже видела его строгое сосредоточенное лицо, настороженные глаза и новенький автомат с японской оптикой и самурайским штыком. Парень висел над лесной низиной, словно огромный болотный лунь, внимательно рассматривая ее рельеф, и сообщал о своих наблюдениях по радиостанции. Вера выцелила спецназовский парашют и ждала сигнала. Приглядевшись к местности, она поняла, каким образом Иван хотел обезвредить парашютиста. Сначала прострелить купол парашюта, когда пацан будет лететь над топкой болотиной, и, отправив его в трясину, взять живьем. Секунды тянулись медленно и невыносимо, как вечность. «Вероятно, вертолет уже достиг „черной дыры“ – подумала Вера, – и задыхается от лучей солнца». Ей хотелось посмотреть на вертолет в подзорную трубу, но спецназовец уже находился совсем близко, и она, спрятавшись за толстую березу, с нетерпением ждала команды Ивана.

– Хэллоу, беби! – неожиданно донесся голос Майкла. – Моя рад тебя…

– Брось карабин! – оборвал его спецназовец. – Открываю огонь на поражение!

И низина опять утонула в невыносимом молчании. Вера затаила дыхание, прислушалась. Над болотом и прилегающим к нему лесом висела жуткая тишина. То ли ветер дул в сторону черной дыры, то ли вертолет полетел дальше, но гул его вдруг тоже исчез.

– Я тебе сказал, брось карабин! – опять закричал пацан, и парашют его внезапно изменил направление.

На некоторое время Вера потеряла спецназовца из вида, и в это роковое мгновение неожиданно раздался выстрел. Трудно было понять, кто стрелял. А еще через несколько секунд она вдруг увидела, что спецназовец летит прямо на березу и его страшный автомат, с острым, как шило, штыком, уже перед глазами. Ей стало страшно, руки затряслись, она не выдержала и почти машинально нажала на спусковой крючок ружья.

Душераздирающий крик оборвал тишину болота.

Пацан камнем свалился вниз, и стропы его разорванного парашюта, словно крылья подстреленной птицы, тоже полетели на землю.

– Верушка, что ты наделала?! – где-то совсем близко послышался голос Ивана. – Если десантник умрет, то это будет твоя четвертая жертва! Сейчас же встань на колени и проси прощения…

– Ваня, где ты?

– Здесь, рядом, в зарослях осинника.

– Мне страшно, Ваня. Не оставляй меня одну. Я не знаю, как это получилось, но я не хотела стрелять в парня. Его отмороженные глаза так напугали меня, что мне стало плохо, я не выдержала.

Иван показался из леса бесшумно и неторопливо, так же как и растворился в нем. И Вере вдруг снова почудилось, что он вовсе не человек и не житель брусничного суземья, а какой-то лесной призрак.

– Встань на колени и проси прощения, – вдруг опять строго, даже с несвойственным ему раздражением, сказал Иван.

– Ваня, миленький мой.

– Верушка, ты видишь, что происходит вокруг?! Да и со всем миром, который дал волю безрассудству, глупости, беспределу! Человек возомнил себя бог весь кем! Поставил свое плебейство выше космоса! Выше разума, которым наделил его Создатель! Дай сюда ружье! Я думал, выдержки у тебя больше.

Вера так растерялась, что несколько минут не понимала, что с ней происходит.

Она опять опустилась на колени, даже не поставив правый курок ружья в безопасное положение.

– Что еще сказать солнцу, Ваня? – почти шепотом спросила она и расплакалась.

– Скажи, что ты не хотела убивать этого десантника… И не реви – солнце не любит беспомощных плаксивых людей. – Иван взял ружье у Веры и повесил на плечо. – Помни, Верушка, это твоя четвертая жертва. Хотя никто из людей не имеет права нарушать баланс между живыми и мертвыми. Иначе космосу не хватит человеческих душ, чтобы снабжать ими новорожденных. И люди будут рождаться без души, как звери.

– Прости меня, великое Солнце. – сквозь слезы прошептала Вера, но голос ее неожиданно перебил стон спецназовца. Вера замолчала в растерянности, но Иван продолжил раскаяние.

– Прости, Господь, прости, прости. Проник в людей дух зла и подлости. Он, словно червь, людей сосет. Быть может, разум твой уймет!

Раскаленное солнце как будто слышало его голос, пылая над северными лесами и болотинами, и улыбалось ему. Журчали ручьи, переливаясь бесконечными многоцветными звуками, и казалось, весь мир, наполненный миллиардами цветов и красок, стремится к одной непоколебимой истине, которую затаил в себе где-то журчащий и до слез бессеребряный родник вечности. Казалось, все стремится туда, где пространство не имеет законченного движения и не измеряется одними цифрами и уравнениями. Туда, где тайну космоса и возникшую из нее земную жизнь может расшифровать только ее Создатель. Наверно поэтому Иван Петрович Кузнецов даже не вздрогнул, даже не моргнул глазом, даже не перекрестился, когда еще один мощный оглушительный взрыв содрогнул весеннюю тайгу, и солнце, излучая добрый свет, словно облегченно вздохнуло, как будто ласково улыбнулось Ивану.

– Два ноль в пользу солнца, – тихо сказал он, прислушиваясь к раскатам грома, последовавшим сразу после взрыва второго вертолета. – Я знаю, что сборная космических просторов еще подготовленнее, еще серьезнее, чем сборная солнца. По-моему, сражаться ей с нашими коммерческими легионерами, замороченными финансовыми проблемами и котировкой акций, проще пареной репы.

Вера настороженно, но мало что соображая, смотрела в глаза Ивана, и вновь какой-то панический ужас и страх охватывали ее сердце. Она вдруг начала понимать, что никакие законы общества, никакие новоявленные дегенеративные или, наоборот, умудренные бизнесом проекты, никакие проплаченные местичковоофисные психологи не смогут сломить дух и убеждения этого одуревшего от солнца и звезд таежного философа, так похожего на небесного пришельца.

– Земля должна принадлежать земным людям, получившим уроки и помощь великого космического разума, – неожиданно с тревогой в голосе сказал он, посмотрев в ту сторону, откуда уже запахло гарью и вспыхнувшим керосином. – А Россия должна принадлежать русским, так же как Поднебесная – китайцам. Иначе она – колония, навязанная, из-за бугра цивилизацией, изживающей себя и дающей духовные метастазы. Но таковой она почему-то себя не называет. Такая цивилизация полностью лишает нас, русских, единства, национальной мудрости, бескорыстных, чисто сердечных отношений.

– Почему? – неожиданно спросила Вера, поймав себя на том, что эта проблема ее тоже волнует.

– Потому что в основе ее, этой «райской» цивилизации, как она ни крутится, ни ерничает, все то же «бабло». Не торжество духа и просветленной мысли, идущей от космической бескорыстной энергии, а шальное «бабло», приобретенное самым скрытым, самым невероятным способом: захватом того, что не принадлежит человеку. Если так пойдет дело дальше, то в России скоро появятся либо инопланетяне, которые по-своему будут наводить порядок, либо свой Бенладен, а это вечный страх перед завтрашним днем. – Иван вытер глаза, слезящиеся от света, и тяжело вздохнул. – У неподкупленных террористов не бывает осечек, – вдруг очень тихо сказал он. – Потому что не глаза, не руки целят в противника, а душа, и курок заставляет нажать тоже душа, а не бездушный, продавший себя наемник. А если террорист купленный, то он тоже ловкач-наемник. Я, конечно, не сторонник жестокости. Каждый человек дорог мне, но я начинаю понимать народ, который отстаивает свой интерес, а его пугают чем угодно, лишь бы он подчинился законам рынка, где господствует не живой разум, а мертвый капитал…

Вера долго смотрела в глаза Ивана.

Она вдруг почувствовала, что в глубине его глаз столько же света и какого-то щемящего сердце тепла, сколько в лучах небесного светила.

– Милый мой, прости меня, – так же тихо сказала она, – прости, но мне очень страшно, когда я вижу в твоих глазах жесткий свет разгневанного солнца и твои плотно сжатые губы. Пойдем к пацану, может, он живой.

– Мне тоже жаль его, потому что он совсем юный и, наверно, глупый наемник.

Спецназовец был ранен в голову. Одна картечина попала ему в лоб, другая – в челюсть. Кроме того, у него была то ли вывихнута, то ли сломана правая нога, потому что он не шевелил ею, пытаясь из холодной трясины выбраться на сухое место.

Увидев Ивана, он схватился за автомат, но рожка с патронами в нем не было, и получился только щелчок.

– У-у-у-у, – сразу застонал десантник, прижимая руками подбородок. – У-у-у.

– Вот тебе и у-у-у. Продали Россию, разбазарили и завыли у-у-у, – строго сказал Иван. – Слышал, как твой вертолет рухнул?

Парень смотрел на Ивана бессмысленными, непонимающими глазами, и руки его все время тянулись к автомату. Когда Иван подошел ближе, подбирая по пути рожки с патронами, спецназовец неожиданно выхватил из-за пазухи нож и бросил в Ивана.

– Ты мне нравишься, парень, – тихо сказал Иван, увернувшись от ножа. – Таких отчаянных ястребов я видел только в зоопарке. Бросать ножи – это целая наука. Держи еще один. – Он вытащил из-за голенища сапога свой таежный тесак и бросил спецназовцу. – Можешь повторить трюк. Ну, ну! Что ты растерялся? Пойми, дорогой мой мальчик, обвешанный Бог знает чем. Наука любого боя между людьми – это наука варваров. Она не для людей. Самая трудная наука на Земле – это наука мирной жизни. Не бандитской, не картельной, биржевой, а человеческой. Стрелять и бросать ножи намного проще, чем сделать заклятого врага своим другом.

– Как эта наука называется? – неожиданно спросила Вера.

– Это наука о сохранении гармонии земной жизни. Называется она экологией. Самое страшное, что она может стать предметом возмездия за все то, что сделал человек по отношению к Земле. Ты слышишь меня, трюкач?! То, что вы творите со своими господами, может иметь страшные последствия!

– У-у-у, – опять простонал спецназовец.

– Вы задумали невероятное, а отвечать за это будет все человечество!

– У-у-у..

– В этом воздушном пространстве, где сгорает ваша техника, находится родниковая звездная зона. Она должна быть экологически чистой. Здесь происходит насыщение Земли космической плазмой человеческих душ. Понятно?

– У-у-у, – опять застонал спецназовец.

– Ничего тебе непонятно. Здесь пролетают души человеческие. Из космоса к роднику, а потом дальше, по всей Земле. – Иван указал в сторону черной дыры и на тучи. – Не пролет гусей и уток, а человеческих душ. Душ, летящих из космоса на Землю. А вы мешаете процессу, которому миллионы лет и поэтому ваша гибель закономерна! Поймите же, в конце-то концов, что на стороне этого движения не один миллиард звезд и много Вселенных. А на вашей стороне кто?! «Бабло» да еще демократия, которую вы превратили в служанку разбогатевших дьяволов. Жизнь на Земле создал космос, а вы что создали?! Экономические и духовные кризисы. Поэтому, дорогой мой парашютист, возмездие закономерно. Оно – результат вашей плодотворной деятельности. И я, Иван Петрович Кузнецов, хранитель этого родника, тоже не на вашей стороне. И мне, как никому, понятна ваша беда. – Он хотел ближе подойти к спецназовцу, но тот неожиданно схватился за нож Ивана и опять бросил в него.

– Значит, вы и вся ваша братия не хотите понять, кому принадлежит жизнь и все процессы на Земле? Что ж, придется тебя усыпить, новоиспеченный недоросль! – вдруг резко сказал Иван. – Нам с тобой возиться – никакого удовольствия. – Он хотел перезарядить ружье снотворными патронами, но, глянув на побледневшее лицо спецназовца, передумал. – Сначала я тебе покажу, как мы умеем стрелять. – Он посмотрел по сторонам и, обнаружив на низкорослой березе чагу, зарядил ружье пулевым патроном. – Мы не спецназовцы и не наемники. Мы обманутые русские люди нового поколения, которым кое-кто обещал райские перемены, а дал рабство и свободу, от которой мы все время прячемся и начинаем понимать, что это очередной неологизм. Смотри, парень, как надо стрелять. – Иван легко, словно осиновую ветку, вскинул ружье. Раздался резкий выстрел, и чага тут же упала в мох.

– У-у-у, – опять застонал десантник и вдруг зашарил по карманам, отыскивая в камуфляже патроны.

– Не двигаться! – сразу выкрикнул Иван и направил ружье на спецназовца. – Руки назад.

– У-у-у, – опять застонал пострадавший, глядя безумными глазами на Ивана и судорожно сжимая автомат.

– Вера, окати его болотной водой, и как следует, – строго сказал Иван и подошел к спецназовцу совсем близко. – Не бойся его. Еще несколько минут, и ты, парень, уйдешь из жизни, от переохлаждения уйдешь. Но ты, по-моему, сам этого хочешь.

– У-у-у.

– Хватит ухать, десантник хреновый! Отдай автомат и успокойся. Мы спасем тебя.

Эти слова Ивана словно подстегнули Веру. Как только спецназовец, видимо от боли в голове, закрыл глаза, она мгновенно оказалась у него за спиной и окатила его из алюминиевого котелка несколько раз.

– Миленький ты мой… Откуда ты такой бестолковый? – растерянно шептала она. – Разве можно так набрасываться на людей?

– У-у-у, – опять разнеслось над лесом, и спецназовец неожиданно схватил Веру за ногу. Она упала, и тогда он со всей силой ударил ее в солнечное сплетение. Вера вскрикнула, глаза ее безжизненно закатились, и, когда Иван выстрелил в парня, она была уже без сознания. Иван поспешно оттащил ее от спецназовца и, сделав ей искусственное дыхание, разревелся.

– Вера, Верушка, не покидай меня, – причитал он над хрупким телом полуобнаженной невесты, все время поглядывая на солнце и прося у него прощения. – Вера, я буду молиться на тебя так же, как я молюсь на мое великое светило. Всю жизнь буду молиться. А потом солнце возьмет нас туда, где живут совсем другие люди. Они не убивают друг друга и не создают для себя благ выше своей необходимости, и любовь они не превращают в рабство. Я знаю, где они живут…

– Где, Ваня? – неожиданно спросила Вера и, придя в себя, открыла глаза.

– Наконец-то! – обрадовался Иван. – У этого спецназовца железные руки и каменное сердце. Слава Богу, все обошлось!

– Где эти люди живут? Скажи мне!

– На планете Одиссея.

– Это далеко?

– Двадцать шесть миллиардов километров. Но живут они в пределах нашей Вселенной.

– Мы туда сумеем добраться?

– Конечно сумеем. – Иван расплылся в широкой деревенской улыбке и с любовью погладил Верину косу. – Вот до брусничного суземья дойдем, а потом.

– А потом на чем? Я хочу туда.

– А потом. Потом посмотрим.

– Ваня, а эти люди похожи на нас?

– Еще как! Особенно на тебя.

– В самом деле?

– Ну да.

– Ты серьезно?

– Конечно. Они такие же впечатлительные и доверчивые. И глаза у них такие же светлые, безумные. И мечтать они любят так же, как ты. – Иван бережно приподнял Веру с валежины, на которой приводил ее в чувство, и неожиданно обнял свою невесту. – Вера, Верушка, я люблю тебя. Но почему ты так часто теряешь сознание?!

– Я с детства такая, Ваня. Что поделаешь? Может, меня какая-нибудь гадюка укусила. Скажи мне, пожалуйста, где ты видел этих людей, которые похожи на меня? Они прилетали в брусничное суземье?

– Нет, Верушка. Они прилетали в Баренцево море. Я уже говорил, что работал на каботажке матросом. Тогда меня за борт выбросило штормом, а они спасли… С тех пор я начал по всей России колесить.

– Почему?

– Искал родник вечности.

– И нашел все-таки?

– Нашел.

– Как, Ваня?

– Солнце помогло. Я Всевышнего просил, нашего Христа Спасителя, а помогло солнце.

– А зачем ты родник искал?

– Люди с планеты Одиссея сказали, что на Земле, на территории России, есть родник, куда слетаются души со всей Земли и с отдельных планет. И не просто души, а те, которые когда-то жили на Земле и теперь находятся в космосе, в обители человеческих душ. Если ты найдешь этот родник, – сказали они, – то мы тебе подробно объясним, что такое душа человека. Мне тогда смешно стало.

– Почему?

– Да я и так знаю, что такое душа человека. А они мне говорят, что я знаю только то, чем зарядил меня наш бескрайний Бог – космический разум, его вездесущая энергия. Не больше и не меньше знаю.

– Ну и что, разве это плохо?

– Но дело в том, что есть еще энергия человеческих душ, которая тоже связана с космосом, но живет на других планетах.

У нее тоже свой опыт, свой интеллект. Она имеет одну великую, как они мне сказали, особенную мудрость – свое мышление, свой удивительный язык. Не язык закономерностей кинетической, потенциальной и других энергий, связывающих воедино все явления природы, а язык непредсказуемости, язык мощного расчленения, казалось бы, самых долговечных и нерушимых космических процессов.

– Интересно…

– И вот благодаря этой особой мудрости создавать удивительные комбинации, словосочетания и образы, которые не может создать природа, их энергия научилась придумывать такое, что никакому космосу не снилось! Эта энергия порой преподносит то, чего даже запредельному звездному разуму не понять, потому что она связана между собой воедино вопреки всяким закономерностям, аксиомам, световым измерениям. Короче, они сообщили мне удивительную информацию, которая потрясла меня до глубины души, и я решил помочь им.

– Как всегда, Ваня. Я тоже всегда помогаю, но я расфуфыренная, загнанная в угол женщина – профессиональная секс-рабыня. И мужчины, как правило, хотят от меня только взаимности, а если здорово раскошеливаются, то и моей невероятной страсти, которая почему-то должна походить на предсмертные судороги Жанны д’Арк. Я перебила, прости, но ты заинтриговал меня встречей с неземными людьми.

– Так вот, эти люди с планеты Одиссея посредством определенных эзотерических приемов научились общаться со всеми человеческими душами, которые когда-то жили на планетах, и в какой бы части космоса те ни находились. Но для этого им нужна определенная вода, в которой, как они утверждают, скапливаются мощные потоки человеческого духа. Точнее сказать, живая вода, аккумулирующая энергию земли. Найдешь эту воду, – сказали они, – и ты будешь самым счастливым человеком. Перед тобой откроются тайны других миров: много новых звезд и никому не известные секреты человеческого разума. А самое главное – ты научишься пользоваться этими секретами, когда вдруг на тебя навалится куча житейских проблем и не будет совсем денег, друзей и негде и не на что станет жить. Но при всем при этом ты будешь самым счастливым человеком, потому что у тебя есть родник вечности – великий разум, который свяжет тебя с человеческими душами всех Вселенных и подскажет тебе, на какие звезды надо молиться и как дальше жить…

– Ваня, а на каком языке говорят эти неземные люди? – неожиданно перебила его Вера.

– Они знают все языки нашей земли и наблюдают за ней более пяти миллиардов лет.

– Вот бы встретиться с ними.

– Пока они не появляются. Может быть, им даже неизвестно, что я нашел родник.

– Молодец. Нашел все-таки?!

– Ну да.

– Давно, Ваня?

– Четыре года назад. Только пользоваться научился совсем недавно. Но инопланетян я жду уже несколько лет. Каждый месяц, в ночь самой ущербной луны, я зажигаю три ольховых костра и жду их появления. Но их пока нет.

– А почему три? И почему в день ущербной луны?

– Так они просили.

– Жаль, Ваня, что их нет. Ты надеешься на встречу с ними?

– Конечно.

– Я тоже вместе с тобой надеюсь.

– Только бы этот пацан живым остался. Иначе солнце может не простить тебе очередную жестокость и закрыть им дорогу сюда. И не потому, что ты так поступила. Хотя это тоже немаловажно, а потому, что солнце пытается примирить людей самых разных взглядов, национальностей и людей всех звездных систем. Оно против того, что ты сделала.

– Ваня, давай вытащим парня и положим рядом с нами. Потом я немного оклемаюсь и займусь им.

– Давай вытащим, если он живой. Я для такого бойца две дозы снотворного не пожалел. – Иван поднялся с валежины и, осторожно подойдя к спецназовцу, пощупал его пульс. – Он бредит… Надо костер разжечь и натереть парня самогоном, а потом, если ему будет лучше, вытащить застрявшую в голове картечь. Давай попробуем спасти его. Заодно и суп из рябчика сварим. Почему-то когда любишь, всегда хочется есть.

– А потом спать! – Вера вдруг тоже заулыбалась, широко, открыто, словно увидела сладкий сон, и, поднявшись с валежины, помогла Ивану вытащить спецназовца на сухое место.

Парень был еще живым, но со слабым пульсом и лицом бледным, как белый мох. В отличие от иностранца, тело его казалось немощным и худым, хотя руки, на которых краснели мозоли, были мускулистыми и тяжелыми.

– Вера, надо раздеть его и натереть, – с грустью сказал Иван и, взяв топор, пошел за дровами для костра.

Глава 2

Душа и космос

После взрыва второго вертолета Вера с тревогой и надеждой смотрела на солнце. Оно теперь казалось живым, все понимающим и каким-то странным существом, постоянно плывущим и проникающим во все людские души и земные щели. «Наверно, оно изучает людей, выкачивающих его энергию, – подумала она, – которой, может быть, равных нет». «Ну что ж, качайте, качайте из него все, что можно! – размышляла она. – До самого дна качайте на роскошную безоблачную жизнь. Создавайте еще одну безумную цивилизацию. Стройте грандиозные планы животного процветания. Только не думайте, что солнце и его спутники – кусок дармовой и бесчувственной природы. Вы еще не знаете, сколько горя, сколько непонятной мести может преподнести этот жизнерадостный огненный шарик!»

– Хэлоу, мадам! – вдруг кто-то оборвал ее мысли. Вера вздрогнула, хотела сразу закричать, но, переборов страх, дотянулась до цевья ружья и, взведя курки, приготовилась к выстрелу.

Примерно в тридцати шагах перед ней стоял Майкл Сорез. На плече у него висел карабин, в руках он держал недокуренную сигарету. Вид у него был удручающий. Головной убор, которым он все время протирал свою огромную лысину, превратился в кусок обгорелой тряпки. Его красивые арийские глаза сильно впали, и под ними появились крупные подглазники земляного цвета. Шаловливые руки тряслись, как в лихорадке.

– Веро, моя пришел каяться, – пытаясь улыбнуться, вкрадчиво сказал он и безумно огляделся по сторонам. – Моя хочет жить, очень хочет, но плохо может… кошмар… русский земля кошмар. болото, болото, болото. Моя хочет ту-ту. Америка.

– А больше ты ничего не хочешь?! – почти шепотом выдавила из себя Вера и неожиданно тихо заплакала. – Неужели ты и в самом деле животное?! Ведь мы спасли тебя, заморская крыса!

– У-у-у! – неожиданно застонал спецназовец. – У-у-у!..

– Слышишь, Веро, русскому десанту не нравится твои слова.

– А ты откуда знаешь?!

– Моя его клуб была. Он мастер русского дзюдо. Мне с ним говорить надо.

– Не может он говорить сейчас.

– Моя потом говорить будет..

– Придет Иван и прогонит тебя.

– В чем дело, Майкл? – Иван, как всегда, появился внезапно и совсем с другой стороны заболоченного леса. В руках его была охапка елового сухарника и охотничий топор. – Кто вам разрешил, господин этолог, взять из повозки родниковую воду и мой карабин? – строго спросил он и положил охапку дров у поваленного валежника. – Вера, дай мне ружье и забери у него карабин. – Иван взял ружье, перезарядил другими патронами и, соорудив костер, повесил на ботоган котелок с подкопной водой. – Почему вы молчите, господин этолог? Вас сильно обожгло наше солнце? Или русские черные дыры вас плохо встретили? Где родниковая вода? Идите к нам, не бойтесь, костер всех греет… В конце-то концов, не этот спецназовец сумел спасти вас, а мы с Верой.

Майкл потоптался на одном месте, огляделся по сторонам и вдруг, смяв сигарету, бросился бежать.

– Стой, стрелять буду! – закричал Иван и, вскинув ружье, выстрелил. Майкл остановился на мгновение, словно его ударили в грудь, а потом побежал еще быстрее.

– Ваня, стреляй снова, уйдет!

– Никуда не уйдет. Еще метров сто – и он уснет так же, как спецназовец. Эти снотворные патроны изобрели умные люди. Каждый убегающий думает, что его подкосили насмерть, а потом он вдруг оживает, словно рождается еще раз. Такая процедура заставляет переосмыслить многое и другими глазами взглянуть на жизнь. Об этом писал Достоевский, а потом, когда я общался с его духом, он рассказал еще кое-что.

– Где общался?

– У родника. Мой таежный родник – изумительная штука. Им заканчивается обитель человеческих душ, живших когда-то на земле. Они слетаются сюда каждое полнолунье, а потом устремляются на материки всей Земли.

– Интересно. Хотя трудно в это поверить.

– Когда человек получил из руды железо, он тоже не верил в его силу, пока люди не стали рубить и убивать друг друга этим самым железом. С каждым годом они это делают все лучше и лучше. Кстати, энергия орбиты людских душ связана с энергией солнца и другими Вселенными. Так что поведение солнца и звезд очень зависит от орбиты человеческих душ.

– А поведение спецназовца от кого зависит? – неожиданно поинтересовалась Вера.

– От завоевателей. Я не думаю, что они только меня ищут. Я для отвода глаз. Они хотят присвоить себе то, что нельзя присвоить, а если каким-то образом присвоишь, то на свою голову. Нельзя реки поворачивать вспять, а луну превращать в скважину для добычи. Нельзя лезть в то, от чего ты временно разбогатеешь, а люди от алчности твоей будут страдать и гибнуть, потому что ты лишаешь их необходимого. Ну что, пойдем за иностранцем?

– Ваня, вопрос неуместен.

Иван спрятал патроны спецназовца в кустах багульника, связал парню руки и проверил ружье. Вера тоже повесила карабин на плечо.

– Оставь карабин, – с улыбкой сказал Иван. – Ты с ним как профессиональная снайперша. Или тебе это нравится?

– А я и так профессиональная и тоже снайперша, только бывшая, по отбору штучных клиентов.

– Скажи, как попасть в десятку, чтобы клиента до ушей обуть? – поинтересовался Иван.

– Во-первых, он должен любить символы.

– Какие?

– Разные. В зависимости от его бизнеса или профессиональных интересов.

– Например?

– Например, если он из телешоу или еще какого-то другого шоу, то у него, как правило, свои заморочки, свои сексуально-эстетические кумиры типа Аллы Богачевой или Маши Разбойниковой.

– Ну и что?

– Тогда надо знать их репертуар и петь не хуже их. Это возбуждает… Особенно фанатов попсы. Для них что слушать ее, что переспать с ее исполнителями – одно и то же. Хотя на практике они обожают и то и другое. Есть еще фанаты футбола. Это новое социальное явление, для них секс – это физкультура, порой самая примитивная, но физкультура. Любовь для них глупое развлечение, которого они боятся и плохо понимают, потому что оно требует много времени и переживаний и заложить его в личный бюджет нельзя.

– Бог с ними, Вера. Когда-нибудь они поймут, что к прекрасному, созданному Богом, нельзя прикасаться, тем более осуждать его, закладывать в бюджет, или щупать, или тащить в постель. Прекрасное достойно только внимания, доверия и самых добрых напутствий. Оно само разберется, с кем спать и какому богу молиться.

– Ты так считаешь?

– Иначе оно исчезнет. и, может быть, совсем.

– Почему? – допытывалась Вера.

– Его уничтожат… Смотри, красота какая! Солнце уходит за горизонт. Над лесом красный, до одури красивый, почти хрустальный закат. Ведь это настоящий шедевр природы. Как хорошо, что его создал не человек.

– Почему, Ваня?

– Потому что этот шедевр вечен, как сама жизнь. В отличие от наших людских шедевров, которые меняются, словно перчатки капризных дам. Этот шедевр не подвержен господству богатых и сильно переменчивым нравам политиков. В том-то и сила, и неизбывная красота этого шедевра, что он вечен. И завтра, несмотря ни на какие людские потрясения, кризисы, дефолты или революции, этот закат вновь очарует нас. Это здорово!

Майкл лежал, уткнувшись лицом в кочку, и тяжело дышал. Вера испытывала к нему странное чувство. С одной стороны, она понимала, что он, безусловно, имеет влияние или хотя бы знает тех людей, от которых может зависеть судьба Ивана. В этом она не сомневалась. Она по запаху чувствовала, какого «гиппопотама» им удалось вытащить из болота. Она даже догадывалась о его сексуальных отклонениях, потому что так сосать мизинец, которым она обычно царапала гениталии самых престижных бизнесменов, мог только мужчина, имеющий большую интимную практику, и не только с партнерами женского пола. С другой стороны, она прекрасно понимала, что этот «гиппопотам», может быть, не очень большого ума. Ибо только идиот может предложить с первых минут знакомства и абсолютно не зная человека, быть сообщником запланированного убийства.

– Ваня, он спит прямо на кочке. Не простудился бы. – тихо сказала Вера и, впервые дотронувшись до головы иностранца, вздрогнула. Голова Майкла была холодной, мокрой, как булыжник на заброшенном кладбище. Вера хотела надеть на нее бейсболку, которая лежала рядом, но, коснувшись головы другой рукой, вдруг почувствовала ее смертельный леденящий душу холод, а потом абсолютную пустоту, напоминающую пустоту консервной банки.

– Ваня, он мертвый, – с ужасом выдавила она и брезгливо отвернулась.

– Не может быть! Ты что, не видишь, как он дышит? – Иван взял руку Майкла, проверил пульс, но в этот момент Вера коснулась головы иностранца бейсбольной застежкой и вдруг услышала металлический щелчок.

– Ваня, – почти прошептала она. – Потрогай его лысину. По-моему, она…

Вера не договорила.

Майкл неожиданно открыл глаза и, увидев Ивана, судорожно замахал руками.

– Моя. я. хочу жить. Моя самый богатый этолог штата Аризона. Моя имеет много бакс и редкий ценный бумага. хочу жить.

– А мы тебя не убиваем! – удивился Иван. – Ты что так кричишь?! Как будто черти тебя за пятку укусили. А ну, поднимайся. Вера, что с ним?

– Потрогай его голову. Она холодная и гудит, как пустая канистра.

– Не надо трогать моя большой и очень ценный голова. Моя ее хозяин. – Майкл поднялся сам.

– А если мы тебя оставим здесь, то чья она будет, твоя голова? – вспылила Вера. – Ву компроне?

Когда они пошли обратно, Вера обратила внимание, что в поведении иностранца произошли перемены, которые сразу бросились в глаза.

То, что он сильно сдал, помотавшись несколько часов по труднопроходимым местам, это было понятно.

Но то, что теперь он стал постоянно дотрагиваться до своей лысины, которая блестела на солнце, было странным и подозрительным.

– Ваня, может, ему руки завязать? Убежит опять, – посоветовала она.

– Ему язык надо завязать и ширинку зашить, которая все время расстегнута.

– Ты слышишь, этолог? Иван с тобой шутить не собирается.

– Она права, Майкл. Если ты не покажешь, куда спрятал четверть с водой, придется тебя связать так же, как десантника. Подойди к нему поближе. Ты его знаешь?

– Да, да! Мастер дзюдо. Моя клуб его была. Горячий точка его работа.

– Вот как?! Значит, Верушка, наши болотины и черные дыры у них считаются горячими точками?!

– Наверное, Ваня, – согласилась Вера.

Вглядываясь в лицо Майкла, Иван пытался понять, откуда дует ветер и почему в спасательном вертолете оказался заморский этолог, так сразу вцепившийся в родниковую воду. «Если он коммерсант, – размышлял Иван, – а это сразу видно по его ювелирным зубам-трансплантатам, и в то же время этолог, тогда почему он не самостоятельно ищет родник, а липнет к вертолету правоохранительных органов? Может, его пригласили как независимого эксперта, чтобы на месте убедиться, что представляет собой Иван Петрович Кузнецов в естественных условиях. И если на основе компонентов поведения этолог решит, что Иван Петрович Кузнецов, сбежавший из зоны зэк, обладает феноменальной способностью заговаривать и увлекать людей на непристойные поступки и тем самым подрывать законы общества, то обратно вернуть его уже не в зону, а в другое, более закрытое учреждение».

– Майкл, что привело вас в эти места? Только честно, – оборвав свои размышления, строго спросил Иван. – Может, вы независимый наблюдатель за животными? Тогда зачем вам моя родниковая вода? Что вы молчите? Или вы хотите, чтобы мы оставили вас вместе с этим пацаном на съедение таежным шатунам?

– Ваня, успокойся. Я знаю, что ему нужно. Я тебе уже говорила… Повторить?

– Не надо.

– И все равно, как только солнце спрячется за лес, – вдруг строго сказала Вера, – Майкла на этом свете не должно быть.

– И, судя по всему, не будет, – уточнил Иван.

– Моя вас не понял, – оборвал Ивана Майкл. – Как это не будет?! – Он так оторопел, что стал не только неправильно произносить слова, но и заикаться. – Моя профессор. Моя международный наблюдатель.

– Что тебе надо на нашей земле? – опять строго, даже зло спросил Иван. – Говори как на духу., и не вздумай врать! Ты знаешь, что Россия переживает очередную беду?!

– Моя гарвардский школа был. много знает. Горбачев, Ельцин, Чубайс. моя диссертация писал.

– О чем?

– Русский душа от Распутина до Путина.

– Вечная тема. Только зря ты русской душой интересуешься. Она всегда была тайной даже для тех, кто любил ее, как мать родную, жизнь ради нее ломал. И какие же выводы следуют из твоей диссертации?

– Моя любит Россия. Но она – кошмар. Как по-русски сказать. слов нету. Глобальный кошмар, терпения на такой кошмар нету.

– А у меня нет терпения смотреть на твою наглую харю с огромной лысиной и думать о том, что бандиты бессмертны!

– Ваня!

– Верушка, у него не хватает слов, как у многих космополитов. Но они лезут, лезут к нам, как одуревшие крысы, почуяв запах только что подстреленного медведя. Ну что, лысый гений, скажи что-нибудь про Россию! Рожай! Умные люди всегда нужны. Особенно в России, где преступный бизнес, словно саранча, истребляет все живое, и в первую очередь – человеческий разум! – Иван поднял кулак с глубокими ссадинами и порезами, и Вера вдруг заметила, что кулак его дрожит и светится, как разгневанное солнце, охваченное бурями и потрясениями. Это был кулак, не вышколенный макиварами и силовыми упражнениями, а также различными бойцовскими приемами, – кулак, желавший отличиться и что-то отстоять или завоевать, используя определенные правила рыночной игры. (Таких силовых кулаков сейчас в России тьма. Они лезут, как ненасытные шакалы, во все дыры и щели России и особенно в любую вертикаль власти, имеющей капитал и покровительство тех людей, которые считают, что деньги – основа существования земной жизни.) Это был совсем другой кулак. С абсолютно другой кровью. С кровью совсем иного народа, который трудно теперь встретить на улицах мегаполисов, в сияющих от золота эксклюзивных помещениях и богатых офисах. Это был кулак, за которым стояла правда совсем других людей, совсем другого духа, отдавшего себя бескорыстному служению России и ее земле. Кулак с немеркнущими законами чести и долга, благодаря которым русская земля еще не погибла и живет неустрашимыми надеждами.

– Ваня! – попыталась остановить его Вера.

– Замолчи! – вдруг резко сказал Иван. – Самое страшное, гарвардский профессор, – немного сдержанней продолжил Иван, с трудом опустив кулак, – этому преступному рыночному разрушению не может противостоять никакая религия, никакие информационно-лозунговые внушения, никакие законы, потому что они тоже попали в «райские» сети денежных метастаз. Поэтому космос сам стал вмешиваться в преступную деятельность земных людей. И, может быть, он ускорит их досрочную необыкновенную гибель.

– Глобальный катастрова! Вот что такой русский земля! – неожиданно громко почти выкрикнул Майкл, видимо найдя подходящее слово.

– Молодец, лысый черт! – с улыбкой подхватил Иван. – Ты умный, как Сократ или как Ломоносов. Только Ломоносов не воровал из космического источника разума. Он сам был источником его. А ты вор! Хорошо упакованный и очень хитрый вор. Говори, куда спрятал четверть?!

Майкл молчал.

Он растерянно смотрел на Ивана уставшими воспаленными глазами, но в них сейчас, в отличие от глаз спецназовца, не было ни капли злобы, недоверия. Побродив по болоту и что-то вероятно переосмыслив, он другими глазами смотрел на Ивана и теперь следил за каждым его движением, особенно когда тот говорил о связи разума с космосом, размахивая своими длинными руками, словно крыльями подстреленный альбатрос.

Иван чувствовал пристальное внимание иностранца, но значения этому не придавал.

– Ну что, Майкл, – с досадой сказал он после долгого молчания. – Ты пока созревай, а мы спецназовцем займемся. Вера, завяжи нашему комараду руки, а то он еще чего-нибудь утащит…

И удивительно, иностранец сам протянул руки и попросил завязать их как можно туже. А когда она решила остановить кровотечение на голове спецназовца, он вдруг радостно заулыбался и, вытаращив умиленные арийские глаза, замотал головой:

– Сфагнум, Веро, сфагнум. это хороший лекарство. тайга.

– Ну вот, еще один лекарь проклюнулся! – улыбнулся Иван. – Он прав, Вера. Сфагнум – это торфяной мох. Он хороший антисептик, а жидкости он впитывает в четыре раза больше, чем вата. Надо нарвать его.

– Ваня, не уходи. Мне страшно оставаться одной с этими бандитами. Десантник может проснуться. А этолог, по-моему, «ку-ку».

– А кто за дровами пойдет?

– Костер уже разгорелся. Дров пока хватит. Давай я схожу за дровами.

– Но я хотел косача или рябчика подстрелить для супа.

– Я и косача и рябчика подстрелю, и дров могу нарубить, если надо.

– Конечно надо. Одни сухари да медвежье сало в горле комом встанут. Возьми компас на всякий случай. – Иван протянул компас, но, оглядев сумрачные перелески, взял невесту за руку и прижал ее крохотный замерзший кулачок к щеке. – Нет, Верушка, я тебя не отпущу. К вечеру так сыро, промозгло стало. Тем более сейчас весна, и каждая тварь пару себе ищет. Давай сначала спецназовца до ума доведем.

По всей видимости, картечина, попавшая десантнику в лобовую кость, повредила только наружную сторону. Иван привычно вытащил картечину походными пассатижами так легко, что десантник даже не вздрогнул.

Со второй картечиной пришлось повозиться. Пацан бредил во сне, все время шевелил ртом и просил пить.

– Надо успеть прочистить обе раны, пока наш трюкач не проснулся, – торопился Иван. – Потом с ним замучаешься. Как ты считаешь, Майкл? – неожиданно обратился он к иностранцу.

– Моя опричник твоя… Моя теперь знает, что Ивана Грозный мудрый покровитель солнца. Десант надо чистить, давать водка, багульника, а потом. пуля ему в голова.

– Да ты, я вижу, не только в Гарварде учился – пулями все вопросы решаешь, – удивился Иван. – А от простуды что посоветуешь? У парня горло красное, как у рака вареного, и, по-моему, не от картечи.

– Ветка калина варить надо и пить у костра весь день. А самый лучший лекарства десанту… пуля Майер двенадцатый калибр твоего ружья.

– Слышишь, Вера?! Это он связанный такой умный, а если руки ему развязать?! Держись, Россия!

– Развяжи! Развяжи, Ивана. – Майкл неожиданно расхохотался и застучал своей широкой ладонью по темной лысине. – Моя тоже мудрый, очень опытный ученый. Моя великий комбинатор-коммерсант, умный, как Ленин. Вся Россия, весь народ любит Майкл Сорез и ждет от него.

– Бабло?!

– Перемен! – Он опять постучал ладонью по лысой голове. – Моя голова – дом советов.

– Вот как?! – удивился, а потом усмехнулся Иван.

– Мне с тобой, Ивана Грозный, сердечно говорить надо!

– А мы сейчас что делаем?

– Говорим. Только моя видит большой опасность!

– Какая опасность? Моли Бога, что живой остался! Твоя опасность уже позади.

– Неправда, Ивана. Моя опасность и твоя совсем рядом.

Иван насторожился, глянул на отблески солнца, скользящие по низким тучам, и прислушался к тишине леса.

– Наш общий опасность лежит рядом, – вдруг мрачно, шепотом сказал иностранец и покосился на десантника.

– Спецназовец, что ли?

– Правильно твоя понял. Он очень страшный русский дзюдо. Его надо… Бах! Бах! И прямо сейчас, или как по-русски сказать – мочить сатира.

– Не сатира, а в сортире, – поправил его Иван. – Так нас учил один из русских политиков.

– Ну, да. мочить в сартира. Потом поздно будет.

– О чем он, Вера?! У меня голова загудела от его предложений.

– Он хочет, чтобы ты убил пацана. Прямо сейчас из своего охотничьего ружья, настаивает на этом, потом, говорит, поздно будет.

– Поздно будет! Поздно! – словно сорвавшись с цепи, заорал иностранец. – Сейчас надо! Великий Ивана Грозный всегда так поступал со своим пацан.

Иван ничего не ответил, еще раз внимательно оглядел иностранца и, помолчав, тихо спросил:

– Зачем тебе это надо, господин Майкл? Ведь он такое же творение космоса, как и ты.

– Моя это не надо, – опять словно взбесился Майкл. – Это надо твоя! Чтобы никто не знал родниковый вода, – снова еле слышно заговорил Майкл. – Десант надо убрать. Иначе он будет мочить твоя и моя, а потом моя отведет твоя туда.

– Куда туда?

– Туда, где четверть спрятан. с водой космического разума.

Вера смотрела на иностранца уставшими печальными глазами. Она уже догадывалась, что Майкл задумал очередную аферу.

– Мочить надо, – никак не унимался иностранец. – Развяжите руки, и моя сам убьет спецназ.

– А больше ты ничего не хочешь? – не выдержала Вера. – Ваня, он совсем спятил.

– По-моему, Верушка, он что-то хочет сказать, но боится.

– По-моему, он ничего не боится.

– Ты прав, Джоконда. Моя хочет жить и твоя хочет жить! А Ивана Грозный еще больше надо жить, потому что он эксклюзив, супер-гоминид планета Земля. Поэтому надо искать четверть родниковый вода, а потом идти к самому роднику и спрятать его от других ужасных гоминидов планета Земля. – Майкл неожиданно поднялся и, не обращая внимания на связанные руки, быстро пошел в ту сторону, где росло много можжевельника и молодых осин.

– Майкл, подожди! Я тебе руки развяжу! Стой! – пытался остановить его Иван.

– Ваня! Не оставляй меня! Ради бога, прошу, не оставляй! – сразу запричитала Вера. – Мне страшно одной.

– Вернись, Ивана Грозный. Моя скоро будет иметь с тобой беседа. Очень важный большой беседа! – не замедляя шага, отозвался Майкл и быстро скрылся за можжевельником.

– Куда же он, гарвардский баламут?! Ведь он весь в ожогах, а бегает, как лось! Надо, Верушка, хотя бы поужинать по-человечески. Спецназовец еще долго спать будет, а этот заморский «гений» никуда не денется. Пойдем, радость моя, хоть птичку для супа стрельнем. Если я не поужинаю до ущербной луны, – тоже упаду в обморок.

Иван взял ружье.

Вера машинально потянулась за карабином и была счастлива, что любимый ее рядом и, несмотря на жуткую усталость, согревает ее ласковым взглядом и порывисто дышит в ее светлую косу, как будто при первой встрече.

– Верушка, неужели мы с тобой самые счастливые и до слез неразлучные влюбленные… – зашептал он в ее обветренные губы.

– Да, Ваня.

– Дай Бог, чтобы эти чувства, которые я испытываю сейчас, всегда грели наши души.

– Дай Бог.

– Весна и солнце теперь наши самые надежные друзья.

– Конечно, Ваня.

– Пусть люди завидуют нам. Где свет солнца, там никогда не прекращается жизнь и любовь, солнце движет их по мудрой орбите.

– По какой орбите? – перебила его Вера.

– По орбите солнечного разума, которую создал космос. Мы должны облагораживать и доверяться ему, как люди с планет Одиссея, Ватара, как люди других галактик. Они собирают опыт со всех Вселенных и помогают жизни космоса. Ты видишь, какое вокруг цветение?

– Да, Ваня.

– Я уверен, что люди с других планет помогли космосу создать на Земле такую редкую природу. Может, даже семена завезли. Ты только посмотри, какая красота вокруг. Ведь это наша родная земля, которую веками лелеяли не только инопланетяне, но и наши деды, прадеды. Этот путь, по которому мы идем, торили не проходимцы, не бандиты, не бездушные люди, а люди, которым хотелось как можно бережней нежить и хранить тайны безлюдного заволочья.

– Это заволочье? – удивилась Вера.

– Да. Северное Заволочье. По этому пути ходили и Саватий, и Зосима – основатели Соловецкого монастыря, и мудрый Нил Сорский.

– Мне когда-то бабушка про них рассказывала.

– Весной здесь бескрайние глухариные тока и повсюду тетеревиные драки.

– Что это такое?

– Это драки лесных петухов. Они дерутся так, что пух летит до самого брусничного суземья. Тихо, Вера, не шевелись… – Иван вскинул ружье и припал к ветвистому ярко-зеленому можжевельнику. – Нынче косачи даже ночью не дают покоя друг другу. Слышишь, сучья трещат?

– Нет, не слышу.

– Почувствуй, откуда дует ветер, и прислушайся еще раз.

– Теперь слышу. Мне хочется увидеть хоть одного косача.

– Здесь их сотни. Но дерутся они, главным образом, рано утром, с первым появлением солнца. – Иван положил ружье на ветку старого можжевельника и осторожно раздвинул колючие кусты.

– Смотри, Вера. Вот они, сизокрылые голубчики. Больше десяти штук, а на самой вершине березы сидит тетерка.

Вера пригляделась и действительно увидела на фоне светло-синего неба черных, как уголь, птиц. Их было много, но все они сидели на одной березе и, сильно вытянув шеи, прислушивались к тишине.

– Сколько их тебе надо, моя королева? Разумеется, для одного ужина, – тихо спросил Иван.

– Не знаю, Ваня, мне жалко их.

– Сервелата у меня нет, доширака тоже. – Он улыбнулся, но на этот раз Вера не ответила на улыбку.

– Хватит двух штук. Тебе и мне… – так же тихо ответила она, так и не улыбнувшись.

– Мало! – возразил Иван. – А чем заморского гостя кормить будем? Да и десантник, по-моему, не только злой, но и голодный.

– Тогда четыре штуки.

Иван долго прицеливался и, когда раздался выстрел, сразу же спустил курок второго ствола. Последовал еще один выстрел, после которого не задетые дробью косачи взлетели, а тетерка продолжала наблюдать за подстреленными птицами.

– Любопытная дамочка, – подметил Иван. – У такой хороший приплод будет.

– Почему?

– Потому что ее даже подранки интересуют.

– Ваня, ведь ты тоже подранок, – неожиданно сказала Вера и задумалась.

Иван повесил ружье на можжевельник и с грустью посмотрел на выплывающую из-за леса луну. И Вера неожиданно заметила какую-то паническую, ни с чем не сравнимую тревогу в его глазах.

– Зачем ты говоришь об этом? – вдруг с болью сказал он. – Зачем теребишь мою душу? Я не подранок!

– А кто ты?

– Мое положение гораздо хуже и невыносимее любого подранка. – Иван перезарядил ружье другими патронами и, стукнув прикладом по стволу можжевельника, спугнул тетерку. – Я изгой, живой труп. Единственная моя отдушина – это родник, а теперь еще ты, моя весенняя ласточка. – Он грузно сел на лежавшую рядом валежину и, обхватив голову обеими руками, закрыл глаза. – Верушка, я не знаю, что происходит со мной… Обними меня, иначе я сейчас разревусь…

– Что с тобой, Ваня? – Вера отложила в сторону карабин и, присев рядом, обняла Ивана за шею тонкими и очень цепкими руками. Она сделала это с такой лаской, с такой необъяснимой нежностью, что он сразу открыл глаза и, ощутив ее прерывистое дыхание, крепко обнял невесту. Вера слышала, что он сразу зашептал какую-то языческую молитву, и глаза его постепенно становились влажными.

– Миленький мой, Ванечка, крепись, – шептала она прямо ему в губы. – Доберемся до капища, сделаю тебе тибетский массаж, успокою твое сердце.

– Верушка, в моей душе живет невыносимая боль.

– Какая, Ваня?

– Я устал находиться среди людей, напоминающих мне отвратительных безмозглых животных, живущих одними деньгами и физическими ощущениями. Я ушел от них в эти дремучие леса, но даже здесь от них нет покоя. Они лезут в мою душу, к моему космическому богатству, к моей вечности. – Он смахнул с лица слезы и, обнажив ее грудь, уткнулся в нее воспаленными губами. – Им богатство солнце не подарило, потому что они бездушные разрушители. Они еще до новой эры начали создавать демократию. Демосфен, Софокл, Еврипид, Пифагор! Где она?! Наверно, это была всего лишь мечта. Демократии никакой не было и никогда не будет. Тем более сейчас, в цифровой компьютерный век, где все, даже переживания и наличие адреналина в крови, измеряется цифрами. Где та цифра, которой можно измерить демократию?! Неужели она измеряется только «баблом»? Жулье губит планету. Оно умудряется русского православного человека учить при помощи якобы демократического искусства воровству и убийству. Люди с определенными взглядами создали веру, которая целиком опирается на волю Божию. Таким образом, они сняли с себя ответственность за все происходящее. В результате они оторвались от матушки-Земли, Солнца, человеческого разума. Они надеются, что Бог все простит.

– Конечно, простит. Он должен простить, – перебила его Вера.

– Это заблуждение. Он простит только тех, кто помогает расцвету фауны и флоры! Кто создает условия для незыблемых земных законов. – Он поднялся с валежины и, подойдя к ружью, повесил его на плечо. – У многих людей теперь нет души.

– Почему?

– Космическая орбита человеческих душ не успевает обеспечить душами быструю рождаемость людей. Ты знаешь, что каждый ушедший из жизни человеческий дух проходит длительную обработку в космосе?

– Ты что-то говорил спецназовцу, но я не врубилась.

– Иногда обработка длится не одну тысячу и даже миллионы лет.

– Ничего себе!

– Слишком гнилые и мерзкие души все чаще и чаще попадают на орбиту космоса. Иногда с такими приобретенными на Земле комплексами, скажем, комплекс клептомании в больших размерах, космическая плазма начинает нагреваться до температуры солнца, и тут происходят сильные магнитные колебания, а потом смещение полета небесных тел. От этого там, на орбите человеческих душ, тоже становится тесно, как в московской коммуналке в тридцатые годы.

– Это ужасно. Неужто человеческому духу тесно даже в космосе?

– Может быть поэтому и душ на Земле не хватает. А люди не понимают этого и плодятся кто как может. Они думают, что их потенция, их сладкая страсть создает человека, поэтому прославляют секс и физическую силу плотского влечения, забыв о том, что человек – не животное и поддерживает жизнь на Земле вовсе не секс и не плотский снобизм, а душа, наделенная плазмой космоса, пропитанная состраданием и любовью к Земле, к людям. – Иван взял ружье в руки и вдруг с жалостью посмотрел на Веру. – Современная цивилизация разрушила разум людей, – твердо сказал он. – Интимная страсть стала у них физическим развлечением, уничтожившим ни с чем не сравнимое движение человеческих чувств. Они лишили себя ответственности перед Вселенной, космической первоначальной сути, создающей духовную жизнь людей.

– Это уж точно, – затаив дыхание согласилась Вера. – Видно поэтому, когда продвинутый «жук» разглядывает мое смазливое личико и хочет заполучить его, то молчанию его нет предела. Он никогда не скажет, что я ему нравлюсь. Он словом не обмолвится о моих глазах, которые я довожу до художественного совершенства. Он ничего не скажет о моих всегда красивых губах, хотя я трачу на них самый дорогой силикон. Он боится, что, делая мне комплименты, придется платить еще дороже, и тупо смотрит на мои загорелые ноги. Он даже не хочет знать, что я не только штучная женщина, но и человек, который пытается найти себя в этой ошалевшей действительности. Его страсть бездушна и мерзопакостна, как исповедь пьяного мужика или академика, который утверждает, что на Земле нет духовной жизни!

– Она есть, Верушка, есть! – вдруг подхватил Иван. – Многие люди не понимают этого, или, может быть, не хотят понять, потому что это им невыгодно! Им трудно представить, что над их властью, над их господством, над их черным по белому написанными законами есть еще власть и господство еще более разумное и активное, так же как и законы, дающие энергию жизни. Не мудрая книга великих святых под названием «Новый Завет», которая очень очеловечена и удобна для утверждения любого православного государства, а что-то совсем другое, идущее из обители космического пространства, регулирующего жизнь на Земле. Поэтому для них я живой труп, и мое пребывание здесь, да и на всей Земле, их раздражает. И особенно тех, кто разрушает Землю, используя ее в качестве сундука с деньгами.

– Ваня, прости… Назвав тебя подранком, я не хотела тебя обидеть, – неожиданно оборвала его Вера, извиняясь за неудачное сравнение.

– Ничего, Верушка, ничего. Я все стерплю, все… Поможет мне Солнце. А сейчас я очень хочу есть. – Иван раздвинул кусты можжевельника и, подойдя к подстреленным косачам, которые уже перестали порхаться и притихли, посмотрел на небо. Звезды загорались и таяли над почерневшим от сумерек лесом. Неподстреленные косачи взлетели высоко над соснами, и в густом, ароматном до одури воздухе повисла какая-то душераздирающая таинственная тишина, похожая на тишину лунного затмения, когда все наблюдают и задумчиво молчат, понимая, что космос показывает свою неуправляемую силу, независимую от людей.

– По всем приметам природа опять готовит беду, – тихо сказал Иван. – И виной этих потрясений все тот же человек. Ты посмотри на ржавые, словно выгоревшие кусты морошки! Это натворили кислотные, а может быть, и радиационные осадки. Сейчас еще плохо видно, а завтра ты поймешь, сколько гадости делает человек. Он забыл, что в первую очередь надо привести в порядок озоновый слой и только потом брать от Земли то, что она дает. Нельзя вытряхивать из нее душу.

– Значит, у нашей земной природы, так же как и у солнца, тоже есть душа?

– Конечно есть! И доверяет она, по всей видимости, больше солнцу, чем человеку. Потому что разум человека порой как мыльный пузырь – сегодня он летит неизвестно куда, обещая нам космические перемены, а завтра лопается, оставляя после себя какую-нибудь дрянь.

Иван собирал подстреленных косачей за клюв, потряхивая тушку каждого и определяя тем самым возраст птицы.

– Самому старшему семь лет, – строго сказал он. – Здесь они живут дольше, чем в других местах, потому что море ягод, почек, цветов.

– Как ты определяешь их возраст? – поинтересовалась Вера.

– У старой птицы клюв плотный. Он хорошо держит тушку, когда птицу возьмешь за клюв, даже не трещит внутри. А у молодой потрескивает и ломается – со знанием дела пояснил Иван. – Пойдем ужинать. Меня уже качает от голода.

– Меня тоже.

Хотя отец Веры был охотником и не раз водил ее в лес еще пацанкой, но такой вкусный суп из боровой дичи она ела впервые. От мяса шел запах, похожий на запах земляники, а бульон напоминал дурманное дыхание сосны в пору цветения.

– Самого крупного косача оставим спецназовцу. Парню надо поскорей поправляться, впереди у него…

– Что у него впереди? – перебила его Вера.

– Не знаю, – тяжело вздохнул Иван, опуская ржаные сухари в алюминиевую кружку с бульоном. – Что с ним будет дальше?.. Не знаю. Может, появится еще один вертолет. Не знаю. Но в брусничное суземье я его не возьму..

– Почему?

– Он не созрел для солнечной неоскверненной обители, в которую я веду тебя, мое маленькое счастье.

– Ваня, повтори эти слова еще раз.

– Ты мое маленькое счастье, которое очень трудно поменять на большое.

– А большое счастье кто?

– Большое счастье это мое солнце, которое подарило мне родник вечности и общение с духами людей всех Вселенных. Среди них есть такие, о которых я мечтал только в детстве, когда учился в школе. От их идей у меня и сейчас мурашки по коже. Особенно от рассуждений греческих философов.

– Интересно, от каких?

– Однажды у родника я услышал голос Платона.

– Кого?

– Платона, древнегреческого философа.

– Боже мой!

– Я был счастлив.

– Чему?

– Он поделился со мной своими сокровенными мыслями.

– Какими?

– О том, что познание окружающего нас мира – это просто воспоминания души об идеях, которые она уже знала до соединения со своим телом.

– Ну и что?

– Ничего. Но благодаря мыслям Платона я стал доверяться своей интуиции, которая мне подсказывает, как жить и в какую сторону идти дальше.

– Я не общалась с Платоном, но поступаю так же.

– Потому что в душе твоей уже заложено такое желание.

– Может быть.

– Верушка! В нас заложено столько… Уму непостижимо! Разве я когда-то думал, что откажусь от карьеры менеджера и займусь звездами. Разве я предполагал, что солнце поставит передо мной такую сверхзадачу, которая будет преследовать меня днем и ночью.

– Какую сверхзадачу?

– Почти мистическую, но очень нужную, необходимую…

– Какую, Ваня?

– Как разрушить частный эгоизм людей и соединить их дух в общие идеалы всего человечества.

– Ваня, это фантастика.

– Но я увлечен этой идеей бескорыстно, преданно. Я готов многим пожертвовать ради выполнения этой задачи, вплоть до нищеты и потери всяческих благ. А ведь магазин, куда меня зовет депутатка, имеет большой оборот и выход на европейский рынок. Деньги там растут, как грибы в брусничном суземье. Она и сейчас шлет мне письма, надеясь, что я живой.

– Как так? – удивилась Вера. – Она посадила тебя в тюрьму, а потом пишет письма?!

– Ей нужны мои мысли, моя харизма. Судя по письмам, после того, как она оставила депутатство и занялась бизнесом, дела у нее обстоят неважно. Ненависть к людям и мудрость взаимоисключают друг друга. Она и в зону мне писала, советуясь по некоторым интимным вопросам, когда вышла замуж за крутого бизнесмена.

– И куда она сейчас пишет?

– На почту, до востребования, по месту прописки моей покойной матушки. Ей кто-то сообщил, что я жив-здоров. Вот она и пишет по одному письму в два месяца.

– Ты что, на почту ходишь?

– Нет, на почте я уже не был около десяти лет. Твоя матушка приносит письма.

– Моя мама?! – удивилась Вера.

– Да. Твоя Марья Лиственница.

– И куда она приносит их?

– На кладбище. Я их читаю и отдаю обратно. Ее родная сестра работает на почте. Я не отвечаю на письма, но бывшая депутатка все равно пишет. По-моему, ей что-то надо от меня.

– Ты ей рассказывал про свой родник?

– Постой… постой… Рассказывал… – Иван задумался. – Какая ты умница, что спросила об этом. Теперь я понял, почему она не перестает писать. До встречи с ней я познакомился с «Айвазовским», и мы поехали с ним на Север, к моей бабушке. Очень старой, но очень мудрой женщине, которая с детских лет жалела и любила меня. Она была единственным в нашей деревне ангелом, знавшим путь до брусничного суземья. И вот. Я сказал ей: «Бабушка моя родная, сосенка скрипучая, я пропадаю. Не подскажешь, как дальше жить, помру».

– Отчего? – с нежностью спросила она и усмехнулась. – У тебя, – говорит, – руки, как у мастерового кузнеца, да и личико шире хари любого олигарха, а ты помирать хочешь. Что случилось?

– Влюбился, – отвечаю, – а эта девушка не любит меня. Только жалеет да хвост мне крутит совсем в другую сторону.

– Какой хвост? – спрашивает она.

– Не скажу, бабушка.

А она мне:

– Я все знаю и так, потому как хвостов этих я перевидала за свою жизнь больше, чем весенних одуванчиков. Запах у них один, а устойчивость разная. Но я постараюсь тебе помочь, мальчик мой. Какой, – говорит, – сегодня день?

– Помню, четверг был.

Она в окно глянула и шепчет мне:

– Вот что, родной мой внучек, у тебя вся жизнь впереди, и я, старая карга, волнуюсь за тебя. Есть на нашей земле одно местечко – брусничным суземьем зовется. Там находится главная диспетчерская всех земных душ. Запрягай нашу ездовую кобылу и поезжай туда. Кобылка сама дорогу найдет. Только скажи ей: «Ступай, кобылка, туда, где морошки море, а духи не знают горя». Остановится, опять повтори: «Ступай туда, где морошки море, а духи не знают горя». Там у огромной лиственницы вода из-под земли хлещет, а рядом река с красной рыбой булькает. Воду эту не пей. Ею никогда не напьешься.

– Почему? – удивился я.

– Потому что она небесного происхождения. В ней духи живут, разумные духи. Со всех вселенных и других планет, таких же, как наша. А тебе, мальчик мой, нужен тот, который в женщинах разбирается и по-русски говорить умеет. Ты его слезами подмани. Поплачь над родником, чтобы твои слезы прямо в воду падали, а потом, когда солнце покажется в воде, расскажи ему про свою безответную любовь. Все расскажи, подробно, все как есть, и не вздумай преувеличивать или врать, а потом жди.

– Чего ждать? – не понял я.

– Совета небесного… Жди, пока шепот духа не забродит в воде, да слова не зашумят, словно листья осины. Может, не один день придется ждать до полной луны. А после полной луны, если дух не забродит, опять заплачь и повтори исповедь.

– Мы с «Айвазовским» сначала обалдели от такого предложения, а потом, поразмыслив, запрягли лошадь – и в путь.

– И ты обо всем этом рассказал депутатке?

– Рассказал. Не удержался. Вскружила она мне голову, и я «поплыл». Даже о том рассказал, какой дух самым первым откликнулся на мою исповедь.

– Какой? – взволнованно поинтересовалась Вера, все время поглядывая на спецназовца, который ворочался во сне и что-то бормотал.

– Самым первым был дух моей покойной матушки.

– А потом?

– Потом откликнулись такие личности, что я чуть в воду не свалился.

– Что за личности такие? – удивилась Вера, с трудом представляя голоса человеческих душ, доносящиеся неизвестно откуда.

– Личности самых разных ипостасей. Тебе это интересно?

– Очень.

– Тогда ешь тушку спецназовского косача – я ему еще подстрелю, и слушай внимательно. Этого я депутатке не рассказывал, потому что она знала этих людей и могла разболтать.

– Каких людей, Ваня?

– С духами которых я разговаривал.

– Подожди. Как я поняла, в космосе находятся души только умерших людей?

– Конечно… Которые имеют статус разумного человека. С животными мозгами там никого нет. Даже очень богатых людей нет, потому что в обители космической таких понятий, как «взятка» или «окучить клиента», «арестовать», «лишить пособий», «убить», не существует.

– Я не о том, Ваня. Разъясни мне, как она, твоя депутатка, может знать людей и общаться с ними, если они уже покойники и души их в космосе?

– Их нет, Вера, этих людей нет! – неожиданно громко возразил Иван. – Тела тех духов, с которыми я разговаривал у родника вечности, дали дуба, и на земле их уже нет! Я тоже сначала удивился, задав тот же самый вопрос Меченому. Надеюсь, ты знаешь кто это?

– Конечно, знаю. Халявщик с мозгами демагога. Виртуальный чиновник. Несколько лет назад он приставал ко мне и все время подсовывал какие-то бумажки под названием «ваучеры», а потом клялся, что увезет меня на Гавайи. И что его дух нашептал тебе?

– Он сказал, что отошел от тела несколько лет назад – сразу же после перераспределения собственности новой властью.

– Значит, он давно ушел от земной жизни, а его продолжают показывать по телевизору.

– Ну да. Ушел сразу после разделения Союза и общества на лохматые куски. А вместо него – сельсовет, который теперь называется фондом, и возглавляет этот фонд его двойник – тоже меченый. И таких двойников сейчас в России больше, чем настоящих людей.

– Ты серьезно? – с удивлением спросила Вера и перекрестилась.

– Верушка, иначе и быть не может. Духу человека надо доверяться больше, чем разуму, потому что он более стойкий. Сильный духом попадает не только в космическую обитель, но и на земле его долго помнят. Сильный духом человек – это всегда талантливая, дающая людям новые открытия личность. Разум оставляет нас при первом ощутимом потрясении, а дух долго борется за оболочку и каждую часть тела, в том числе и за мозги.

– Значит, двойников сейчас в России больше, чем настоящих людей? Уму непостижимо!

У Веры разыгрывался аппетит от диковинных косачей, и запах смолы от костра грел душу.

– Куда же они делись, настоящие земляне, влюбленные в свою планету, в ее людей, природу? – удивлялась она.

– Наверно, все та же борьба за власть угробила их и, конечно, деньги. Теперь они изо всех сил стараются выжить, а за счет чего, я не знаю. Для высшего космического разума деньги – катастрофа, и потом, разрушителей земной природы деньги не спасут. Их может спасти только смерть и выход их мерзкого монадо на орбиту человеческих душ. Только космос может исправить их духовную суть. И только на электронном уровне. Встреча с духом Меченого сильно потрясла меня. Но еще больше с духом Беспалого…

– А это кто такой?

– Еще один экземпляр – доморощенный номенклатурный политик с лицом умалишенного камикадзе. Знаешь такого?

– Кто его не знает? Он такой же демагог, как и Меченый, только наглости больше, но тоже из нашего сельсовета, и такой же дурак. Он даже Белый дом спалить ухитрился, который был самым красивым в нашем селе. А сколько скота пало! Сколько скотных дворов он угробил своими новациями, распутством! А ведь он, как мне известно, даже Пушкина не читал. А если и читал, то ничего не понял. Но к власти рвался.

– Как конь на кобылу..

– И получил ее.

– Бедные, бедные русские люди, – с глубоким вздохом вдруг почти прошептал Иван. – Сколько шизофрении, сколько политического мракобесия, сколько вандализма пережили мы за годы его клоунады. Все перевернулось вверх дном: преступники стали свободными, а честные бескорыстные люди оказались в рабстве у болтунов и верхоглядов. Это не мои слова, Вера. Так мне сказал дух Эммануила Канта, который не желал опускаться в родник вечности лишь только потому, что он находится на территории России.

– Но ты уговорил его?

– С большим трудом. Такой мудрый дух нужен не только нам с тобой, но и всей Земле. Вот бы узнать, в какую оболочку вселится его душа после космической обработки?

– Ваня, ты меня заинтриговал полетом космических душ. Расскажи подробнее, что это такое.

– Я только могу догадываться, но я уверен, что души наши, попав в магнитосферу (после смерти, конечно), встречаются с ветрами солнца и под их воздействием попадают в обитель человеческих душ. Не все конечно. Некоторые, так же как и души животных, теснятся в пределах атмосферы и выхода в космос не имеют. – Иван опять посмотрел на выплывающую из-за леса луну, потом на спящего спецназовца. – В космосе каждая душа подвергается большим изменениям.

– Каким?

– Я уже говорил. На электронном уровне. Только потом она возвращается на Землю. Космос как бы подпитывает ее для новой жизни, лечит и выправляет анамнез человеческой души, ее возможных болезней.

– Зачем это ему, Ваня?

– Как зачем? Человек – творение космоса! Его дитя! Его мыслящая энергия, возможности которой могут сравниться в будущем только с возможностями самого космоса! Посмотри на Луну. Мы видим, что она вращается вокруг Земли, словно оберегая ее покой, – оазис ее мыслительно-чувствительной энергии. Я не знаю, кто это сделал. Может, дух человеческий, подпитанный звездным разумом, может, Солнце или энергия других галактик, но в обозримом пространстве появилась такая сила, которая может обеспечить вечную жизнь Вселенных! Более того, дать им ту чувствительную гармонию, которая есть на Земле.

– Что за сила такая?

– Силе этой, так же как и роднику вечности, нет цены. Это наша ни с чем несравнимая энергия любви.

– Клево и прикольно…

– Только эта жемчужина может соединиться с космическим пространством и дать ему более насыщенную и, может быть, счастливую судьбу.

Иван говорил эти сокровенные слова и вглядывался в глаза Веры с такой любовью, с таким глубоким проникновением, что она вдруг почувствовала в них ту ненасытную жажду жизни, которую она черпала чаще всего из стихов и романов русских классиков, которые она читала в перерывах сначала в театральной академии, а потом в «элитном» доме, между сеансами с богатой клиентурой, от которой иногда хотелось лезть на стенку. На небе уже стали загораться звезды, и огонь костра словно притягивал их свечение к взволнованным словам и к блеску воспаленных глаз таежного философа. Ароматный суп Иван ел маленькой деревянной ложкой, сделанной из ветки изогнутого можжевельника, и после каждого глотка добродушно улыбался. Пережевывая боровую птицу и вглядываясь в глаза невесты, он в то же время ухитрялся оглянуться на звезды, словно благодаря их за вкусную добычу и теплый весенний вечер.

– Если б не было Луны, нас бы тоже не было. – тихо сказал он, когда Вера неожиданно коснулась его обветренных потрескавшихся губ своими воспаленными губами. – Луна, как и мы с тобой, радуется жизни на Земле, и особенно людям, которые умеют любить окружающий мир и неистовое обилие чувств, порождающих оболочку для новых людей. Поэтому она, как мать, пасет духов, покидающих Землю. Без Луны нас бы не было.

– Почему? – задумчиво спросила Вера.

– Луна сдерживает земных духов своим устойчивым полем и не пускает их дальше в космос, откуда они могут не вернуться. Она, как пчелка нектар, скапливает духов, летящих от Земли в космос, и, обработав их, возвращает обратно на Землю.

– Скажи мне, Ваня, – неожиданно спросила Вера, – а знают ли духи, в чью оболочку они влетят потом, после смерти человека, в котором они жили?

– Наверно, нет… После космической обработки на Земле их ждет родник вечности, а духов, по всей видимости, распределяет прежде всего Солнце. Энергия его ветра. Как это происходит, я не знаю. Меня этот вопрос тоже интересует. – Иван внимательно оглядел небо, на котором стали появляться все новые и новые звезды, и, положив в костер две сухих кокоры, достал сигареты. – Какая несправедливая мерзость получится, если мой дух окажется в оболочке новорожденного сына какого-нибудь кровавого политика или олигарха, потерявшего от власти разум и стыд. Или в оболочке бомжа, пропившего свою печень и почки. Кошмар! – Он закурил и, взяв в руки Верину косу, стал медленно и осторожно расплетать. – А если мой дух окажется в утробе женщины, которую продали в рабство и превратили в станок для выделения семени у неполноценных мужей?! Я этого не переживу.

– Ваня, зачем ты расплетаешь мою косу? – вкрадчиво спросила Вера, чувствуя, как дрожат его руки при соприкосновении с ее телом. – Ты хочешь меня?

– Я тебя всегда хочу. Но сейчас я бы хотел вплести в твои косы тюльпаны, розы незабудки, лилии. Сегодня, к сожалению, я смогу только листья морошки и багульника.

– Зачем?

– Чтобы твой сон был глубоким, бездонным, как это небо.

– Я не хочу спать.

– Почему?

– Потому что в моей душе страх.

– Отчего?

– Я боюсь спецназовца, Майкла, света звезд, Луны и даже теней, которые падают от высоких сосен и елей. Пойми, Ваня, я грешная женщина. После раскаяния чувство страха не покидает меня.

– Но я рядом с тобой.

– Рядом-то рядом. Но. Милый мой, обними меня, мне плохо. – тихо сказала Вера и вдруг расплакалась.

– Что случилось?! Ты устала. Хочешь, я налью тебе самогона?

– Нет, нет… Потом, спасибо. Я поела очень вкусного супа. Голова больше не кружится, но мне почему-то очень, очень плохо. Знаешь что, Ваня, после встречи с солнцем я прокручивала в мыслях свою распутную жизнь, построенную на деньгах и обмане, и мне стало жутко. Деньги развратили меня, озлобили. Сделали бесчувственной женщиной, только внешне похожей на человека. Ты понимаешь, что это такое?

– Догадываюсь.

– Это когда ты касаешься моей накаченной груди, а я абсолютно не ощущаю твоего прикосновения. Я словно игровой автомат: пока не определюсь, сколько в него вложили денег, мизинцем не пошевелю, слова ласкового из меня не выдавишь. И душа ледяная, и грудь, и в сердце камень. Ведь это чудовищно! Раньше я не была такой, и на любой прикол или улыбку реагировала сразу, от всей души. Ты понимаешь меня?

– Мне трудно понять, потому что деньги для меня не панацея. Да у меня их никогда и не было.

– Обними меня, Ваня. Ты спасение мое. Иди ко мне.

– Не торопись Вера. Впереди у нас вечность. Я уверен в этом. Мой родник подскажет нам, как это сделать. – Иван бросил сигарету в костер и, достав из-за голенища охотничий нож, отрезал от своей солнечной рубашки полоску материи. – Пусть эта лента, так же как и безрукавка, поможет тебе наладить связь с космосом. Сейчас это просто необходимо, потому что со стороны солнца идет самая настоящая месть.

– За что?

– За все, что натворил человек.

Тихо было вокруг, безветренно. Только костер изредка потрескивал догорающими углями да в глубине леса лениво стучал сонный дятел. Вера слышала, как бьется сердце Ивана, когда он выпрямлял пряди ее свалявшихся волос, вплетая в них золотистую ленту. Она видела его блаженное и ласковое от счастья лицо, и душа ее начинала забывать страх и тянуться к свету, к мудрости его воспаленных и очень добрых глаз, похожих на глаза актера Василия Шукшина, которого она любила с детства. «Где он был раньше, этот нежный до боли, ласковый философ? Рассудительный до мистики, до слез, до радости, восхищения… – размышляла она. – Рядом с ним жизнь становится совсем другой. Какой-то неразгаданной, зовущей к доброте. И ради Христа, пусть эта тайна живет не только в его сердце, но и в моем. Может, она изменит меня и мою расхристанную жизнь. Может быть, я больше никогда не вернусь в „элитный“ дом, к людям, обратившим меня в сексуальное рабство».

– Обними меня, Ваня, – опять тихо, почти шепотом сказала она. И на этот раз он не удержался и обнял ее своими таежными ручищами, похожими на крылья потревоженного токующего глухаря.

Несказанное, синее, нежное.

Тих мой край после бурь, после гроз.

И душа моя – поле безбрежное,

Дышит золотом меда и роз.

– неожиданно продекламировал он прямо ей в губы, и руки его еще больше задрожали от ощущения ее гибкого тела, от какой-то удивительной неги ее взволнованных заплаканных глаз и близости совсем еще школьной подростковой косы, в которую он с такой любовью вплел солнечную ленту.

– Ты вечность моя, так же как и солнце, и луна, и звезды. – тихо сказал он и, еще крепче обняв Веру, тоже вдруг прослезился. – Верушка, ты должна очистить свою душу здесь, на земле, и, по-моему, место, куда мы идем с тобой, самое благоприятное для твоего очищения. Очиститься тебе просто необходимо. Иначе чувство страха начнет расти. И если с тобой что-нибудь случится, то ты попадешь обратно на землю только через миллионы лет и совсем к другим людям. Возможно, эти люди будут намного опаснее и страшнее тех людей, с которыми тебе пришлось встретиться в этой жизни. Поэтому, радость моя, наслаждайся тем, что дал нам Создатель сию минуту. Это я понял еще в тюрьме, в специзоляторе, когда в мою камеру подселили умалишенных и очень богатых людей, у которых вместо сердца были вшиты электронные заменители. Тогда я понял, что такое свобода и улыбка человека, протягивающего тебе надежную дружескую руку, а не руку сумасшедшего, в путаных словах которого всегда присутствуют разукрашенная ложь и беда. Я и взаимность людей стал понимать только в тюрьме, и совесть их, и честь, и сострадание, а главное – красоту природы, которая в зоне отсутствует.

Вера слушала Ивана и была потрясена тем, что обо всем этом ей говорит не какой-то психолог, продвинутый или просвещенный профессор астрономии, а изнуренный российскими тюрьмами зэк с большим стажем, по невероятной иронии судьбы ставший изгоем на той земле, где родился, вырос, и которую любит искренне, самозабвенно.

– Ваня, где ты был раньше? – вдруг тихо спросила Вера и опять заплакала. – Если б я встретилась с тобой до «элитного» дома, все было бы иначе. Ведь я хоть и похожа на пацанку, но уже зрелая, опытная женщина, и плачу от того, что для любви в моем сердце осталось совсем мало места.

– Мне много не надо, Верушка. Главное, чтобы ты чувствовала меня или хотя бы какую-нибудь часть моего тела и знала, что я тебя никогда не кину. И солнце тебя не должно кинуть… и мой друг «Айвазовский», и люди с планеты Одиссея.

– И моя тебя не кинет! – неожиданно оборвал таежную тишину голос Майкла. – Ты Джоконда Ивана Грозный, а моя ваш опричник.

Сорез появился со стороны леса, откуда доносился стук дятла и весенние напевы пролетных птиц.

– Моя несет родниковый вода и много информация, – радостно сообщил он.

– Информацию потом дашь, сначала иди поешь. – Иван помыл свою миску, протер мхом и положил в нее вареного косача. – Ешь, мужик, и не имей зла на Россию. Тем более что Россия – это такая территория, где что ни село или деревня, то новое государство. О городе и говорить не приходится. В каждом городе свои звезды, свои галактики.

– Моя полюбила Россия, когда узнала, что в ней живет Ивана Грозный.

– Час назад ты ругал ее за топкое болото и называл кошмаром.

– Не трогай его, Вера. Ты видишь, он еле на ногах стоит. Садись, Майкл, у костра и ешь досыта.

– Моя сильно проголодалась. Каждая рука болит от веревка Ивана Грозный.

– Не воруй в следующий раз… Ешь, ешь, не стесняйся. Съешь петуха, сразу настроение поднимется. Потом расскажешь, какая у тебя информация. – Иван положил свою порцию иностранцу и, вглядываясь в лицо Майкла, вдруг обнаружил на его правом виске гайку, она была такого же цвета, как и лицо этолога. Но кожа на лице обветрилась и покрылась красными царапинами, а на виске вместо царапины возникла откуда-то взявшаяся бежевая краска и половина алюминиевого болта. Иван сделал вид, что не заметил, но сердце его сжалось. Он сразу пересел на другую сторону костра и достал сигарету. Теперь он понял, почему Майкл не давал дотронуться до его головы. На левом виске этолога болта не было видно, но камуфляжная краска под цвет его кожи тоже потрескалась, и нетрудно было догадаться, что верхняя часть головы заморского гостя была искусственной.

«Если там вмонтирована электроника, – подумал Иван, – то все мои разговоры о роднике, солнце и орбите человеческих душ наверняка записаны и, может быть, направлены куда следует». Иван подбросил в костер побольше сушняка и, когда огонь осветил иностранца, еще раз вгляделся в его лицо. Он заметил, что оно сильно изменилось, и в нем появилась какая-то заискивающая одухотворенность. Не то что снисходительность арийского интеллектуального монстра, а какая-то рабская суетливость. Одним словом, высокомерие растаяло, словно лед, превратившись в теплое жидкое желе улыбающегося льстеца.

– Ешь, Майкл, ешь. Россия многих прокормит, кроме себя самой, – подготавливал он к разговору этолога.

– Как это так? – не понял Майкл.

– Потому что мозги ее совсем в другом месте.

– Моя опять не понял!

– Потом поймешь.

Когда Майкл съел вареного косача и добавку, у костра возникло молчание. Иностранец не знал, с чего начать. Он испуганно таращил воспаленные заискивающие глаза, косился по сторонам и, чувствуя настороженный взгляд Ивана, все время посматривал на спецназовца. Десантник словно мешал ему. Только поняв, что он и в самом деле спит, Майкл расплылся в широкой улыбке и заговорил почти шепотом:

– Моя большой ученый и очень порядочный человек. Моя совсем не думает, что русский гоминид похож на свинью. Это они думают, – он ткнул пальцем на десантника. – Они думают, что Ивана Грозный – преступник, бежавший от наказания! Глупо так думать. Ивана Грозный – друг космоса. Друг совсем других миров… Иначе понимает прогресс… цивилизация… – Майкл помолчал и опять пугливо посмотрел на спящего десантника. – Убей пацана. У него в зубах скрыт радиостанция. Каждая твоя слово уже там, где все куплено и продано. Не убьешь десант, новый десант жди.

Иван молчал. Он изучал лицо иностранца как живое современное пугало среди топких лыв и непроходимых зарослей тайги. Он понимал, что в лысине Майкла может быть вмонтирована не одна радиостанция, а целая система «Глонасс», готовая вытянуть из России все до последнего литра нефти или до последней капли крови русского национального духа. Но сейчас Иван смотрел на луну, на вспыхивающие над головой яркие звезды, на горячие искры таежного костра и ему не было страшно. Он был уверен, что весь окружающий его многомерный и еще абсолютно непознанный мир сопереживает и помогает ему.

– Ты, Майкл, тоже жалкий завоеватель того, что никогда тебе не принадлежало и не будет принадлежать, – вдруг строго, но с какой-то дружеской нотой в голосе сказал Иван. – Потому что ты раб денег и, кроме того, яростный пожиратель дармовых природных запасов, из которых ты и твои друзья выкачиваете все! И не во имя земных благ и людей планеты, а ради своего личного обогащения. Ради своей алчности и болезненного стремления к превосходству над людьми, которые намного талантливее и честнее вас. Но пойми, виртуал, простую истину, что ни луну, ни солнце, ни звезды вы никогда не сможете купить, а тем более завоевать.

– Почему? – неожиданно перебил Майкл. – Моя проект покупку недр космоса одобряет.

– Может и одобряет, но космос принадлежит не разуму людей, а совсем другому разуму, который пока не имеет таких мерзопакостных извилин, как у вас. Такого почти сумасшедшего желания личного превосходства над всем существующим!

– Моя этого не понимает…

– От вас, гарвардский этолог, прет ворванью высокомерия и нескрываемым господским амбре! По количеству этой гадости вам мог бы позавидовать любой фараон и даже один русский президент, пропивший и разум, и целое государство.

– Вот это моя понимает.

– Может, после вареного косача, уважаемый заморский гость, вы медвежьей желчи отведаете? Она сильно поднимает аппетит и стимулирует демократическую потенцию.

– Моя поклонник демократии. Где твоя желчь? Моя будет пить ее.

– Но сексуальной потенции ты еще больший поклонник, – вдруг резко сказала Вера.

– Моя сильный потенция обожает. Особенно с русской женщина, у которой много-много веснушка.

– Вот ты какой, гарвардский полиглот..

– Кашалот! – поправила Вера. – У которого большие зубы, но, к счастью, искусственные и потому не очень опасные.

– Моя никогда опасным не был.

– Тогда почему на твоей лысине есть металлические болты? – неожиданно, словно топором, отрубил Иван.

Майкл опешил. К такому вопросу он явно был не готов. А если учесть, что искусственную лысину ему делали умные люди, виртуозно владеющие своей профессией, то у него и в мыслях не было, что его могут разоблачить. И вдруг! Его искусственный лоб, неоднократно миновавший проверки и самые различные досмотры не только в Америке, но и в Европе, внезапно обнаруживает зэк, без всяких приборов и профессиональных навыков сыщика.

– Ивана Грозный, – тихо, почти шепотом выдавил иностранец после долгого молчания. – Моя ценит вашу наблюдательность. Но в данный момент ваша должна хранить тайну.

– Почему, господин Сорез? – удивился Иван.

– Потому что я прибыл к вам по специальному заданию. – Майкл неожиданно поднялся и, подойдя к спящему десантнику, взял его за шиворот и оттащил еще дальше от костра. – Разговор моя имеет очень важный и эксклюзивный…

– Постой. Постой. Сначала скажи по заданию кого ты оказался в рухнувшем вертолете? – перебил его Иван.

– По заданию. Пардон, Ивана Грозный, Джоконда тоже не должна знать об этом.

– Верушка, уважь заморского гостя, закрой уши.

– Так делать плохо. Моя не сможет тогда говорить. Надо идти туда, к лесу. Всего пять минут, а потом идти обратно.

– Вера, оставь нас одних на пять минут.

Вера отошла к спецназовцу и, прислушиваясь к тишине сумрачного леса, затаилась среди низкорослых осин. Ей очень хотелось знать, о чем будет говорить Майкл, но резкие порывы ветра относили его голос в сторону болота и до нее доносились только обрывки фраз.

Оставшись наедине с Иваном, Майкл заметно оживился и попросил дать ему водки. Иван налил иностранцу четверть кружки самогона и плеснул несколько глотков себе.

– Будь здоров, Майкл, – строго сказал он. – И постарайся говорить как можно короче и яснее. У нас впереди трудный путь и надо обязательно выспаться.

Они выпили, и лицо Майкла сразу вспыхнуло и глаза заблестели.

– Моя сделает тебя самым счастливым гоминида наша планета, – возбужденно сказал иностранец и попросил налить еще. – Моя искал твоя три года… Доставай пасатижа и откручивай моя голова. Осторожно откручивай. Там для тебя много доллар и длинный послание.

– От кого? – удивленно спросил Иван и, стряхнув пот с лица, плеснул в свою кружку еще самогона.

– От солнечных гоминида.

– От кого?

– От солнечных гоминидов.

– От каких гоминидов, мать твою за ноги! Говори по-русски. Чего молчишь?

– Моя должен знать, что информация такой никто не слышит, иначе нам будет очень, очень плохо, а если дойдет до Кара-Мурза, то об этом узнает вся земля, и нам с тобой. кердык.

– Кто такой Кара-Мурза?

– О, Кара-Мурза – это акула информация. Налей еще, Ивана Грозный, и моя расскажет тебе все подробно. Кара-Мурза – это ведущий журналист радио «Свобода». Если он узнает про твой родник, то твоя не увидит его как своих ушей.

– Понятно, – с грустью в голосе сказал Иван и плеснул заморскому гостю еще полкружки. – Сейчас я достану пассатижи и постараюсь поскорей открутить твою голову.

– Аккуратней, голова моя алюминиевый, резьба хрупкий.

– Может, без пассатижей – руками?

– Если твоя рука железный, можно.

Иван попробовал открутить гайку руками, но она была прикручена плотно.

– Давай пассатижи, – посоветовал Майкл. – Моя голова – очень известный фирма.

– А вот где пассатижи искать, теперь я не знаю. – Иван проверил все карманы, заглянул в рюкзак, но, кроме старого напильника, ничего не нашел. – Придется твою голову напильником вскрывать. Повтори, что там?

– Там восемьдесят тысяч долларов и послание с планеты Одиссея.

– С планеты Одиссея?! – удивился Иван. – Ты меня не обманываешь?

– Моя с ними встречалась в пустыне Сахара. Они дали работа. Отыскать твоя и передать восемьдесят тысяч. Правда, про письмо я потом узнал.

– Значит, они не забыли меня. Это очень здорово. Ты молодчина! Ты правильно сделал, что, несмотря ни на что, разыскал меня! – Иван от неожиданной вести вдруг заревел, словно потревоженный медведь, а потом, помолчав немного, заплакал как ребенок. Радости его не было предела. Он щелкнул пальцем по металлической лысине Майкла и позвал невесту.

– Верушка, иди к нам. У меня хорошая весть. Меня разыскали!

– Кто?

– Инопланетяне…

– Не надо кричать так громко, десант может проснуться, – пытался успокоить его Майкл.

Но Ивана трудно было остановить. От счастья он крепко обнял своего нежданного курьера, потом поцеловал в искусственный лоб и еще раз, только уже обеими руками, щелкнул по голове.

– Теперь ты будешь моим настоящим комрадо. Теперь я возьму тебя хоть на край света!

– А меня?! – удивилась Вера, оказавшись у костра.

– И тебя возьму! Только сделай что-нибудь со своей красотой. Иначе тебя могут увести не только земные люди, но и те, кто вспомнил обо мне. – Ошалевший от головокружительного сообщения, Иван вдруг схватил сначала карабин, потом двустволку и начал палить в звездное и уже сильно посветлевшее от Млечного Пути небо. – Верушка, вот напильник, вот топор. Надо распилить или проломить лысину этого упрямого черта, который все-таки нашел меня. На, Майкл, держи. – Иван вытащил из голенища нож, отрезал еще одну полоску своей солнечной рубашки и протянул Сорезу.

– Что это?! Зачем тряпка профессору?

– Бери, бери, не ломайся. Эта золотистая тряпка имеет активную энергию солнца. Она пропитана самыми редкими частицами. Они, словно ласточки, летят навстречу светилу.

– Ну и что?!

– В таком случае ты не гарвардский профессор, а гарвардский дурак!

Майкл растерянно развел руками и удивленно поинтересовался:

– Почему?

– Потому что у тебя ширинка расстегнута!

Майкл настолько был удивлен сердечным теплом Ивана, ошалевшего от полученной информации, что доверительно глянул на свою американскую ширинку, которая и в самом деле была расстегнута.

– Дорогой мой курьер, – строго сказал Иван, – слушай меня внимательно! Да не отвлекайся ты! Потом будешь изучать мой ценный подарок. Дело в том, что Солнце породило Землю пять миллиардов лет назад. Вероятно, оно ждало от Земли какой-то благодарности или хотя бы участия в его солнечных процессах. Ведь пять миллиардов – это немалый срок. Понимаешь?

– Моя все понимает.

– Ты настоящий америкашка… но солнце от земли ничего не получило, кроме неприятностей. И оно стало обижаться, а порой мстить. И, конечно, в первую очередь людям. Так вот, активные частицы этой ткани летят навстречу солнцу и напоминают ему о том, что они его продолжение, его родня, и трогать или уничтожать их не следует. Обвяжи этой тряпкой свою искусственную лысину и живи хоть двести лет. Самые опасные лучи солнца, никакая радиация не скрутят тебя. И не тяни резину. Сделай это сразу, как только мы раскупорим твою голову. – Он положил огнестрельное оружие подальше от гостя и показал Вере, где надо пилить лысину.

– Зачем ее пилить? – никак не могла понять Вера.

– Там письмо с планеты Одиссея. Пили, пили, радость моя, а я буду пассатижи искать. Видишь, с левой стороны болтик. Если найду пассатижи, гайку сразу открутим, а не найду – придется помучиться и вскрывать лысину чем попало.

Иван был счастлив. Он даже забыл, что опасность его подстерегает по-прежнему, и со стороны райцентра в любую минуту и на чем угодно могут появиться люди и вновь надеть на него наручники. Когда Вера уже отпилила иностранцу четверть алюминиевого лба, Иван все-таки нашел пассатижи и, сгорая от любопытства, отвинтил «лысину». Она прикреплялась спереди двумя короткими болтами, а сзади, там, где искусственные волосы соединялись с натуральными, была крохотная и тоже металлическая петля. Она позволяла открывать и закрывать лысину, основание которой было вживлено в кость головы при помощи серебряных трансплантатов.

– Сколько здесь зеленых, и все новенькие! – удивилась Вера, когда Иван осторожно приоткрыл искусственную часть головы.

– Там тысячи долларов, – кряхтел Майкл.

– Но где письмо? Я вижу только деньги. – Иван вытащил доллары из металлического тайника и положил в рюкзак.

– Моя тоже не сразу его нашла. Оно внизу, – пояснил иностранец.

– Тогда присядь. – Иван начинал нервничать. Он провел рукой по дну тайника, но там ничего не было. Металлический сейф, вмонтированный в лысину, представлял собой круглую коробку с ярким зеркальным покрытием.

– Может, моя в доллары письмо сунула. Люди планета Одиссея просили передать деньги и сказали, чтобы Иван Петрович Кузнецов уничтожил земной родник, связанный с космосом. Сказали, что такой источник земным людям не нужен. Передай, сказали, ему по-русски, что подобный родник для земных людей все равно, что горчичник для тамбовского волка.

– Вот как! Теперь я понял, почему ты хотел убить меня. Ты увидел у меня родниковую воду, – сразу словно взмолился Иван. – Решил украсть ее и скрыться с деньгами. Так ты и сделал. Но вдруг обнаружил письмо и не стал брать греха на душу. Не так ли?! Надеялся, видимо, прочитав письмо, что я тебе еще пригожусь. Ну ладно, не переживай. Поздравь меня лучше со вторым днем рождения и запомни на всю жизнь – Иван Петрович незлопамятный человек. У него чуткое сердце и он тебе все простил. Только, ради бога, найди мне письмо. Я хочу прочесть, о чем они написали, и сам решить, что делать с моим источником. Где письмо?

– Моя не знает.

Иван раскрыл рюкзак, в котором красовались пачки абсолютно новых купюр.

– Возьми обратно эти американские бумажки, но отдай мне письмо! – с тревогой сказал он.

– Моя не может сказать, где оно… моя очень хочет помочь Ивана, но не знает как.

– Ну что ж. надо искать. – Иван вытряхнул из рюкзака доллары на почерневший от костра мох и вдруг среди разбросанных купюр увидел письмо. – Вот оно! – почти выкрикнул он и неожиданно разревелся. – Вот оно! Моя долгожданная радость! Ты слишком нервничал, Майкл, вероятно, был очень рассеян, раздумывая, убивать меня или нет, потому и сунул письмо в середину пачки. Сейчас я прочту его вслух, и, может быть, мы не будем здесь ночевать, а сразу двинемся к роднику.

Письмо было свернуто в несколько раз, но когда отшельник расправил его, то ни одной складки на нем не оказалось. Но еще больше удивило философа, что каждая буква излучала сразу несколько цветов, походивших на гамму красок утренней радуги.

– Какое большое письмо! – взволнованно сказал Иван, стряхнув с лица слезы. – Я ждал его не один год. Вера, подвинься ко мне ближе. Я хочу, чтобы ты знала, о чем пишут люди, которые спасли меня на Баренцевом море. Они не бросили меня в жуткий шторм. Вытащили из ада.

– Они не люди, – перебил его Майкл. – Они инопланетяне, они с другой планеты.

– Для меня они люди. Самые настоящие отзывчивые люди, где бы они ни жили. Благодаря им я сейчас сижу с вами у костра и любуюсь звездами.

– Моя понял, – согласился Майкл.

– Моя тоже понял, – передразнила его Вера. – Читай, Иван. Мне очень хочется знать, как инопланетяне относятся к нашей Земле, к тебе, к нашим одуревшим от Интернета и бизнеса людям.

– Сейчас, Вера, сейчас. – Иван никак не мог успокоиться, разглядывая красивые радужные буквы, отпечатанные неизвестным способом и неизвестно на чем. – Я очень волнуюсь… и надо сначала закурить. – Он достал сигарету из тонкой коробочки, сделанной из бересты, и наклонился над костром, чтобы прикурить от головешки. Как раз в этот момент головешка вспыхнула, но почему-то, коснувшись письма, сразу погасла.

– Что за чертовщина! Я испугался, думал письмо спалю, а от него, наоборот, головешка погасла. – Он взял другую горящую сухару, осторожно коснулся тлеющим концом письма, и она тоже перестала гореть. – Ничего себе письмецо! Одним касанием пламя съедает. А если над костром его подержать?..

– Доиграешься, Ваня, – остановила его Вера, тоже не веря своим глазам. – Смотри, без письма останешься.

– Не бойся, я письмом только сверху костра проведу.

– Смотри не вырони.

Иван коснулся пламени и вздрогнул.

– Боже мой! – удивился он. – Уму непостижимо. Даже смолистые дровины погасли. Булгаков говорил, что рукописи не горят, а эти рукописи сами огонь сжигают. Сигарету пришлось прикуривать спичкой, а костер разжигать заново.

После процедур с письмом остатки натуральных волос Майкла встали дыбом, все замолчали и долго смотрели на новый огонь костра.

– Теперь моя понял, почему остался жив, – почти шепотом выдавил из себя Майкл после долгого молчания.

– Почему? – вкрадчиво поинтересовалась Вера.

– Потому что моя голова имела письмо, и огонь вертолета не сжег ее. Все сгорели, а у меня обожгло только нижнюю часть моего хрупкого тела.

Вера прыснула от смеха.

– Что с тобой, Вера? – вздрогнул Иван.

– Над американцем смеюсь. Над его хрупким телом. Мы его вдвоем кое-как на розвальни затащили. И храпит он как необъезженная лошадь! Кашалот ты, Майкл, – неожиданно обрушилась она на иностранца. – Бесчувственный жирный кашалот! Хрупкое тело тебе, наверно, по ночам снится.

– Вера, успокойся. Сейчас будем читать письмо, и все твои эмоции не по делу, – строго сказал Иван, удивленно разглядывая немнущийся и негорящий материал, на котором были напечатаны длинные разноцветные предложения.

– Тихо, Вера, не подкладывай в костер ельник – он сильно трещит, – с тревогой сказал Иван, изучая письмо. – Я не хочу читать громко.

– Почему?! Пусть его слышат те, кто никогда не получал подобных писем! – возмутилась Вера, озираясь на призрачный почерневший лес, на спящего спецназовца и Сореза. После встречи с иностранцем и парашютистом чувство страха еще больше тревожило ее воображение. Ей все время казалось, что их продолжают преследовать, и она постоянно оглядывалась по сторонам.

– Успокойся, Вера, письмо наверняка исповедальное и с космическими тайнами. Если хочешь, чтобы я читал всем, подкладывай в костер только осину – она не трещит.

«Дорогой Иван Петрович, – тихо, почти шепотом начал Иван, не выпуская из рук сигарету, которая сразу потухла при соприкосновении с письмом. – К Вам обращается не частное лицо. И не какой-то корпоративный синдикат, озабоченный только своей абсурдной прибылью. К Вам обращается народом избранное единое правительство планеты Хорди. На Ваш язык она переводится как планета Одиссея. Мы находимся на расстоянии двадцати шести миллиардов километров от Вас, но Вы не пугайтесь этой цифры. Мы живем в одной Галактике с Вами и долго были повязаны одинаковыми проблемами.

Наша планета внимательно следит за развитием Вашей планеты со дня ее возникновения. За это время мы неоднократно посещали Землю и даже оставляли для проживания своих людей и лекарственные растения. Высаживались мы в районе Северного полушария, на территории нынешней России. Наши люди, поселившись там, пытались создать такую же цивилизацию, как на планете Одиссея, но вследствие потери Вашей Землей магнитного поля, они теряли память, а попав на орбиту околоземных человеческих душ, оказались под влиянием солнечного радиоактивного ветра. Они стали такими же слаборазвитыми существами с ограниченной ответственностью, как и земляне. Мы предполагаем, что жесткая энергия солнца и пропитанная ею вся солнечная система способствует такому слабоумному и малодуховному процессу. Наши люди, так же как и земляне, стали жалкими пожирателями того, что нельзя есть, и стали верить тому, во что очень опасно и не нужно верить. Они стали водку пить как воду или прохладительный напиток. Заниматься мерзким и, с нашей точки зрения, очень губительным бизнесом, заворачивая испражнения помоечных животных в красивые блестящие бумажки и, подсластив их, называя суперконфетами нового поколения. Они научились играть в такие игры, от которых серое вещество головного мозга, состоящее из самых сложных атомов, перерождается в другую структуру и теряет энергию своего первоначального монадо. В результате люди стали манипулировать не только акциями и ценными бумагами, но и человеческими органами, и даже телами, заменяя их одно на другое, а иногда клонируя. В результате мозг становится черным и полностью теряется ориентация, данная космосом, – женщина становится мужчиной, а мужчина – женщиной. Ваша цивилизация очень сильно поддалась цифровому влиянию и заметным нарушениям баланса между существующим духовным развитием земной жизни, материальным и придуманным – виртуальным. В результате произошел расцвет различных миллиардных картелей, живущих информационными измерениями ценных бумаг, неподкрепленных реальными процессами и фактами. Ваши земляне даже пришельцев с далеких планет сумели заразить другими измерениями жизни и ее ужасающими последствиями. Труд у вас оплачивается только деньгами. Продовольствие, промышленные товары и даже энергия души измеряется тем же самым. И все это в разных точках Земли колеблется на десятки, сотни, а иногда и тысячи единиц. Поэтому возникла огромная бездна между бедными и богатыми, которая уже измеряется не цифрами, а совсем другими категориями: неверием в прогресс, в демократию, в идеалы, которые земной человек создавал тысячелетиями, и, самое страшное, решение многих проблем происходит с помощью насилия. В результате мощный расцвет киллерства, экстремизма, пиратства, русофобии. Но ваши люди не обращают на это внимания. Они просто затыкают рот друг другу, используя в этой цифровой чуме не разум, а силу. Поэтому у вас даже к детям применяется цифровой подход: эти – двоечники, тут – троечники, а там – пятерочники. Цифровая индустрия заставляет ваших людей просыпаться и ложиться спать не с музыкой Моцарта или Стравинского, а с цифрами, которые бьют по мозгам, словно раскаты грома в жуткую бурю. Сколько стоит литр бензина?! Насколько возросла инфляция?! Какой радиационный фон?! И т. д. Это все, поверьте нам, – продукт отцифровывания существующей на Земле жизни. В результате вместо небесных символов, которые нам дают пространное восприятие жизни и энергию прогрессирующего разума, люди вашей планеты начали обвешиваться и украшать свои офисы всякими глупыми обезьяноподобными существами, а также образами людей, даже от портретов которых разит наркотиками и перегаром. Мы обеспокоены бездуховным развитием цивилизации на планете Земля. И особенно в той ее части, в которой были люди с далекой планеты Джу, что означает на Вашем языке „планета Ватара“. Они тоже попали под влияние жесткого солнечного ветра и магнитного поля Земли, и вместо того, чтобы создать на Земле новую цивилизацию, ведущую к процветанию великого космоса, они оказались в жуткой зависимости от земных слабоумцев. Но вы, Иван Петрович, почему-то преклоняетесь перед ними и называете их благозвучным словом „люди“. Это большое заблуждение».

– Да! Да! Это большой и страшный заблуждение! – неожиданно почти прорычал Майкл и дрожащими от волнения руками сам себе налил самогона. – Разве можно назвать человеками тех коррумпированных чиновников, законопослушников в кавычках, которые упекли Ивана Петровича Кузнецова, Варлаама Исаевича Шаламова и Ивана Исаевича Солженицына не куда-то в благородное место, а в паршивый кутузка?! За что, спрашивается? А когда они бежали – повсюду шпион и розыск.

– Ты прав. Только они не меня ищут, а мой родник – родник небесного разума. Я лишь зацепка. Причина в другом… Но пока я жив и счастлив тем, что люди с далекой планеты пишут мне. По всей видимости, эти люди еще не потеряли рассудок и космическую харизму людской жизни. Ради этого стоит жить и непременно выпить таежного первача. Как ты считаешь?

– Конечно надо! Еще как надо! Моя Ивана Грозный теперь верный друг. Давай выпьем, как говорится.

– На посошок! – взволнованно почему-то почти выкрикнула Вера и, не имея кружки, подняла баклажку с первачом. – На посошок!

– Пьем! Пьем! Ты тоже счастливый, Джоконда. Тебя ждет другая планета, – тут же поддержал ее Майкл и тоже высоко поднял кружку. – Планета Одиссея – наше спасение. Там нет рабства бизнеса, сексофобии, русофобии и человеков, которые намного страшнее динозавров и трехглавых змей!

– Давайте выпьем вместе, – согласился с ними Иван. – Я всегда думал, что для звездных людских сердец двадцать шесть миллиардов километров – не расстояние.

– Моя тоже стал думать так! Ивана Грозный, хочешь, я подарю свой немного искусственный голова. Твоя будет хранить там дорогие письма и родниковый вода.

– Спасибо, спасибо, дружище! Будьте здоровы!

Они выпили все разом, как будто сделали один глоток таежного озона, и опять принялись за письмо.

«Дорогой землянин. Мы не зря заговорили о людях. Дело в том, что мы, пришельцы с других планет, совершили большую ошибку, которую, по всей видимости, исправить уже невозможно. А если все-таки удастся исправить, то только Вашими земными усилиями. Мы помочь ничем не можем. Более того, мы считаем, что надежды на исправление ошибки почти нет и люди Вашей планеты обречены.»

Неожиданные порывы ветра заглушили его тихий голос, и звезды, казалось, качнулись перед глазами озадаченных людей, а Иван Петрович с трудом зажег потухшую сигарету и глубоко затянулся.

«Дело в том, – с нескрываемым волнением продолжал читать он, – что, кроме инопланетян с Одиссеи, на Землю прилетали люди с других планет и оставили на разных материках своих посланцев. Например, в Азии были пришельцы с планеты Конфуц. У Вас она называется Урду. А в Африке обосновались люди совсем из другой галактики. Такого скопления людей с различными мироощущениями и с разнополярными менталитетами нет ни на одной планете! В результате у вас огромное количество вероисповеданий и религий, ведущих к расколу и безрассудной ненависти между людьми разных конфессий. Войны и пожары охватывают землю не одну тысячу лет в борьбе за власть и бездуховное богатство. Обратите внимание, что богатство ваших людей, может, и способствует развитию цивилизации и продлению рода, но никак не укрепляет дух, данный космосом, дух той энергии, которая миллиардами лет создавала высокоразвитых людей на благоприятных планетах. Тем не менее погоня за бездуховным богатством стала основным занятием ваших слабо развитых гоминидов, совершенно не похожих на людей других планет. Мы очень сожалеем об этом и шлем искреннее соболезнование».

Иван неторопливо отложил письмо подальше от костра и, тяжело вздохнув, посмотрел на небо.

– Верушка, – тихо, почти шепотом сказал он, и слезы печали и раскаяния сделали его глаза воспаленными и влажными. – Обними меня, и я тебя обниму как можно крепче. И ты Майкл сядь ко мне поближе. Я тебя тоже хочу обнять, дорогой мой ученый, мыслям которого никто теперь не верит, потому что они нематериальны, а значит, не востребованы.

– Откуда твоя столько понимает? – удивился иностранец.

– Многим понятиям меня научило солнце, подарившее мне родник. Это мудрое письмо подтверждает мои мысли. То, о чем они пишут, я уже знал много лет назад и, может, поэтому решил помочь им и найти на Земле родник, связанный с орбитой человеческих душ.

Иван вытер слезы.

Безнадежно бросил сигарету в костер.

– Я знаю, что жуткая война земных людей «всех против всех» довела их до нечеловеческого состояния, до такой жизни, когда рождаются умалишенные дети, а солнце, несмотря ни на что несущее свет, энергию тепла, равновесие, стало для них обычной канистрой горючего, которое можно скачать, слить, одним словом – богатейшим дармовым продуктом. Они в очередной раз забыли, что космос имеет свои законы, свою, совсем еще не изученную жизнь, творящую мудрость. Беда ждет того, кто не найдет с ним общего языка. Это может сделать только безумец, потерявший землю, на которой растет его пища… Но, по всем признакам, они уже сделали это… Они потеряли землю. И, по всем приметам, потеряют связь с космосом.

– Ваня, читай письмо дальше. Может, инопланетянам нужна твоя родниковая вода?

– Может быть. Тем более они прислали деньги и такого редкого, я бы сказал бесстрашного, почтальона.

– Ему не позавидуешь. Он сразу попал не на прием в Кремлевский дворец, – поддержала его Вера. – Не к ананасам с шампанским, а во власть реальной силы природы. Силы, которая не зависит от интриг, коррупции и прочих людских факторов. Наш гарвардский следопыт попал сразу в медвежий угол России, где жизнь творит разум природы, которая сама себя регулирует.

– Моя любит Россия и природа ее тоже любит, – согласился с ней Майкл. – И Ивана тоже любит, и Пушкина любит.

Выпьем, добрая старушка!

Что ты киснешь у окна?

Выпьем с горя, где же кружка?

Бардачок наш без вина,

– неожиданно продекламировал он и вдруг обнял Ивана. – Ивана Грозный, возьми меня с собой. – с дрожью в голосе прошептал он, и слезы тоже навернулись на его измученные глаза. – Я твоя друг… моя умоляет, не оставь. Моя будет там человеком большой буква.

– Где там? В брусничном суземье? – не сразу понял Иван. – Я что, гоню тебя?! Или ты хочешь перебраться в мое капище всей семьей? Если хочешь, добро пожаловать. Только в моем суземье нет канализации, джакузи, и туалет не гидравлический, а свободно падающего тела.

– Ты не понял. Моя хочет туда… – перебил его Майкл и, указав на звезды, неожиданно поцеловал письмо.

– Куда туда?! – насторожился Иван. – На тот свет, что ли? Окстись, заморский гусь. Теперь мы станем беречь тебя как таежного волка, который будет помогать наводить порядок в наших запущенных лесах.

– Ты опять не понял меня, моя хочет космос. – И он вновь указал на звезды. – Моя хочет другая планета. Они ее зовут Хорди, а моя и твоя – Одиссея. Это мечта Майкла. Самый счастливый мечта!

– Дорогой мой, прости, что я не сразу догадался о твоем желании. Меня, как ни странно, посещает такая же мечта. А когда я нашел родник, она стала каждый вечер беспокоить меня. Как назойливая дама беспокоить. но, по-моему, все старания ее напрасны. Как бы не было трудно, порой страшно бороться за пропащую жизнь, но я никогда не брошу мое капище, мой брусничный очаг. И потом, дорогой профессор, мечтать, конечно, невредно, но кто тебя звал туда, за двадцать шесть миллиардов километров?

– Инопланетянин по имени Круз – вдруг почти отчеканил Майкл. – Его персона давала задание отыскать твоя, который должен иметь редкий родниковый вода. Круз и его партнеры с планеты Одиссея обещали за такой проект взять Майкл Сорез на свой планета.

– Что ж, я рад за тебя, – обрадовался Иван. – Ты справился со своей задачей.

– Погоди, Ивана Грозный! Здесь маленький нюанс.

– Какой нюанс?

– Они могут взять только одного человека, с подругой конечно. Этот человек – Иван Петрович Кузнецов. Так сказали они. Но если твоя откажется – принципиально откажется, то моя персона – одна из первых кандидатов на этот полет.

– Неужели ты собираешься жить там?

– Да, мой дорогой следопыт. Там нет бизнес, информация, кризис, конкуренция и таких слаборазвитых гоминидов, как на Земле, а если появляются, то их отправляют к нам. На планете Одиссея каждый человека занимается тем, чем наделил его Создатель. Поэт пишет стихи, а конструктор творит проекты. Там нет цветов, которые пахнут ка-ка. И политиков нет, которые увлечены только политикой и своей персона. Они тоже пахнут ка-ка. Там нет такой ужасный слов как брак, развод, сексофобия, рабство, эксплуатация, обман, алчность. Там если есть взаимность между партнер, любовное чувство, то динь-динь – не самое главное, и ням-ням – тоже…

– А что же там самое главное, когда есть взаимность? – неожиданно перебил его Иван.

– Дружба, любовь, сострадание, доходящее до радости.

– А потом все-таки динь-динь? – не без любопытства поинтересовался Иван.

– Об этом, Ивана Петрович, знает только космос и его всюду живущий электронный дух.

– Я не знал, что тебе столько известно о планете Одиссея.

– Эта планета, Ивана Петрович, моя лебединая песня, моя фишка! Потому смилуйся, отправь моя туда.

– А как же семья твоя, дети?! Двадцать шесть миллиардов километров – не закусочная за углом.

– Моя половина уже год нету… И беби тоже нету..

– Что случилось?!

– Проделки страшный пират.

– Каких пират?!

– У берегов Сомали. Давай не будем про это. Очень больной тема.

– Значит, ты одинокий бедолага.

– Пока моя одинокая. Но если твоя захочет, моя будет самым счастливым мужик на планета Одиссея. Там нет брак, свадьба, развод, но там много бесплатный гарем, который обслуживает вся планета. Я хочу наслождаться гарем, и знать много подруга. Бесплатный подруга, влюбленный в мой тонкий душа.

Иван тяжело вздохнул.

Долго смотрел на костер.

– Ну что же, крепись, мудрец… После такой потери многие меняют географию. Но как же твои родственники, друзья, кафедра этологии? В конце концов, земля, на которой ты родился?

– Мой земля, это любовь. Любишь, значит, есть хороший райский земля. Не любишь, нет земля. Там, где жила моя предка, все куплено и много раз перекуплено, а потом взорвано. Моя земля – Ман-Хетон. Он рухнул одиннадцатого сентября две тысяча первый год. А пятнадцатый октября прошлый год пропал мой сладкий Лола и беби Джони. Без выкупа пропал, без вести. Как говорит русский мужик, «словно в воду канул». А вода называется «Океан».

– Будешь еще пить?

– Буду, буду, дорогой Иван.

Иван налил еще таежной самогонки и теперь совсем другими глазами смотрел на своего нового знакомого.

– Со мной ты можешь пить, пока черти тебе не померещатся. – с улыбкой сказал он, – потому что я не брошу тебя. Я не бросаю тех, у кого душа и сознание омрачены непоправимым горем. Тем более бедой, полученной от людей. Об этом знает солнце и помогает мне. Но если тебя тряхнет стихия или магнитный ветер, тут я не помощник. Расскажи мне еще что-нибудь о планете Одиссея. Она заинтересовала меня.

– Об этой планета моя может говорить долго-долго. Там связь с космос астрономический.

– С первого взгляда видно, – согласился с ним Иван. – Но почему в ней столько загадок, от которых с ума сойти можно?! Особенно в людях, так сильно похожих на библейских святых. Почему они так неравнодушны к нашей Земле. Как ты думаешь?

– Планета Одиссея – это Рай взаимности человеков, клад эзотерических состраданий и духовно насыщенного телесного удовольствия. Там процветает вечный любовь, страсть познаний мира. Наливай еще таежный виска! Я хочу много пить и говорить про рай, любовь, взаимность.

– Может быть, пока хватит наливать?.. В этой баклажке больше пятидесяти градусов. Мне не жалко, но я хочу серьезно поговорить с тобой.

– Моя хочет выпить за здоровье всех женщин и всех мужчин планета Одиссея, – настаивал на своем Майкл. – Не желей водка, Ивана! Наливай полный кружка и знай, что люди планета Одиссея твой друзья. Хотя после открытия нашей атомный бомба они стали думать про нас очень и очень плохо…

Иван налил иностранцу четверть кружки и слушал его, не пропуская ни одного слова.

– Так очень плохо, – продолжал Майкл, пригубив несколько капель, – что каждый гоминида, который отправляется на планета Одиссея, теперь берут скрупулезный анализ печень, голова, почка и даже кожный грибок.

Иван налил Майклу еще самогона, потом плеснул себе и с досадой обнаружил, что закуска закончилась.

– Придется клюквой закусывать, – с дружеской улыбкой предложил он и вдруг почувствовал теплое чистосердечное отношение Майкла к теме разговора и какую-то дремавшую до этого искренность.

– Клюква моя любит, – сразу подметил иностранец. – Косач – птица земной происхождения, а клюква – это привозной ягода.

– Откуда? – удивился Иван.

– Планета Одиссея. Это люди изумительный планета завезли много тысяча лет назад клюква, картошка и виноград. Клюква – лекарство, картошка – посный пища, а виноград – женский вино для всех гарем многих планета. Клюква – лучший ягода. – Подняв кружку, Майкл тут же сгреб прямо из мха несколько ягодин и, раздавив их, бросил в самогонку. – Вся наша галактика клюкву ням-ням. Потому даже в гарем нет болезнь и мерский вирус. И на всей планета Одиссея его нет.

– А СПИД там есть? – поинтересовался Иван.

– СПИД как страшный пакость. Вич-инфекций там полностью отсутствует. Каждый обезьяна – источник болезнь, отправлен на другой планета.

– На какую планету?

– Планета Джу и планета Земля. На Джу поселили много макака, а на Землю – шимпанзе.

– Майкл, ты не просто гарвардский профессор, – с нескрываемым удивлением подметил Иван. – Ты астрономический энциклопедист! Твои подробности меня поражают, а порой восхищают, как школьника.

– А меня восхищают твой таежный водка. Это какой-то райский наслаждений!

– Скажи, Майкл, а гаремов на планете Одиссея много?

– Моя понял, что они твоя тоже интересует. Очень много… как Ваша Россия деревенских бань. Там перед каждый гарем свой помещения, похожий на ваша часовня. Мужчина заходит туда и зовет к себе духов той женщина, которая нравится ему. Пока только в мечтах нравится. Он описывает в часовне ее внешность, чувственность, страсть. и просит Создателя, чтобы мечты его сбылись.

– А потом?

– Потом идет в гарем. – Майкл принял еще несколько капель и, положив руку на сердце, посмотрел на звезды. – Самое удивительное. Как это происходит, моя пока не знает. Но мечты мужчин сбываются. В гареме они, словно в зеркале, воплощаются в жизнь.

– Как?

– А вот так! Полный метаморфоза! – воскликнул Майкл и неожиданно почесал свой металлический затылок. – И все бесплатно! В отличие от ваших церквей и часовен. Единое правительство планеты ведет тщательный контроль над каждый гарем и обеспечивает его вся планета. Это большой жизненный структур, где тело, дух и, конечно, мысли человека собраны в одно его желание.

– Какое?

– Сделать человека планеты мудрым, как сам космос.

– И это им удается?

– Еще как! Там появляются на свет такие «беби», что вся галактика приходит в движение и ускоряет свой процесс.

– Какие «беби»?

– Наподобие наших великих людей. Сократ, Иисус Христос, Сенека, Николай Коперник, Джордано Бруно, Галилео Галилей, Михаил Ломоносов, Александр Пушкин, Федор Достоевский и много, много еще. Моя всех их любит.

– Так это не гарем, дорогой мой, а родильный дом.

– Может быть… только добровольный. Ты как хочешь называй… но, чтобы появиться такой мудрый «беби», надо проделать большую работу. Во-первых, сдать анализы и сложный тесты. Во-вторых, и это самое главное, настроиться на определенные конкретные мечты, на один-единственный биологическо-духовный предмет.

– Какой предмет?

– Самый главный. А самый главный предмет у них – женщина, с ее чутким для последующих человеческих жизней аппаратом зачатия. Именно он решает судьбы людей. Интересно?

– Интересно.

– Ни богатство, ни заслуги перед планета, а орган решает судьбы людей. Он у них, как женский, так и мужской, имеет тоже связь с космос. Как бы тебе объяснить?! У него свой подход к противоположному полу, свои ощущения, свой безошибочный интуиция. Твоя и моя орган, от которого рождаются «беби», связь с космос не имеет, и потому вялый, слабоустойчивый, часто ошибается в подруга. А у них на электронно-биологическом уровне. Именно состояние этого самого важного органа на их планета Одиссея решает много проблем.

– Каких, к примеру?

– Во-первых, выбор подруга. Во-вторых, каким будет «беби». А в-третьих, получение виза на другой планета.

– Понятно. – Иван с грустью посмотрел на Веру и почему-то подумал, что в подобном гареме Вере было бы работать намного легче, чем в «элитном» доме. – А чем они занимаются там помимо того, что их обхаживают мечтательные посетители?

– Кормят грудных детей до годовалого возраста. Потом отдают в совет единое правительство планеты, так называемый ЕПП. А потом опять ждут своего мужчину.

– А если он долго не появляется?

– Шьют наряды, вяжут, ухаживают за плантациями, разводят птицу, скот и много еще чего. Но ням-ням у них не является культом. Они знают, что от ням-ням гоминида тупеет и превращается в животный – австралопитека. Женщина на планета Одиссея свободна от большой физический нагрузка. Ведро, чемодан, лопата, тележка, авоська – принадлежность мужчин. Даже утюг, который весит на планета Одиссея двести грамм (как моя кружка с водка), они поднимают редко. Поэтому всякий спорт, связанный с тяжесть, у женщин запрещен. Но они поднимают самый важный орган у любого мужчина, каким бы он не был. На планете Одиссея это умеют делать каждый женщина. И учится она этой специальности всю жизнь…

– Но, Майкл.

– Подожди, Ивана, дай договорить. В этом умении есть великий мудрость, потому что от состояний мужского органа зависит качество и энергетический потенциал «беби».

– Но, Майкл, у нас в России такими способностями обладают почти все женщины.

– Неправда, Ивана Грозный. Моя на опыте знает, что это не так. Они цену себе хорошо могут поднять или кошелек, который моя выронил. Но поднять настроение или растревожить душу, с которой связан мой чувства, для них – фантастика.

– Ну ладно, оставим эту тему. Я не разбираюсь в этом.

– Напрасно. От этого зависит будущий планета Земля.

– Скажи мне, астральный философ, а компьютеры у них есть?

– Зачем им компьютер?! Тем более Интернет. Для них это гранитный топор или каменная чашка. атавизм дремучий. Вся информационный паутина планета у них в голове уже с пеленка. Они получают ее с орбиты человеческих душ перед самым рождения. Это особый менталитет Одиссея. Закрой глаза и смотри внутрь подсознаний! Там есть все, что люди придумали за время существования своей планета. У них полный гармоний между их разум и разум космос. Но их интересует жизнь других галактик. Поэтому они разработали цифровой натур-пушка, которая обладает как физической, так и биологической энергией. Кроме того, скорость полета ее биологическо-цифровой информации огромна. Это все равно, что наш телескоп. Но телескоп дает только картинка, а там полный физический и биологический расклад всего видимого.

– Редкая планета, – наконец согласился Иван. – Об этом я еще тогда подумал, когда увидел этих долговязых пришельцев, обвешанных не антеннами, а стрекозами и бабочками. Они, как призраки, летали от Баренцева до Карского моря и никакого шума от их техники. Наверно, их цивилизация, да и разум, намного совершеннее нашего.

– На много тысячелетий, – согласился Майкл. – У них литература связана с духом эзотерики, плазмой космоса. А наш литература, особенно Америка, с ценный бумага и кто кого обул, с оглядкой на Доу-Джонс. Женщина у нас – раб бытавуха, авосконоситель. А у них – божество, первоисточник процветания. У нас переиздается «Закон Божий» Новый и Ветхий Завет. А у них все, что написал человек планета Одиссея. Потом у них совсем другой цифра – цифра, превращенная в биологический структур. В основе ее – электроника души космического пространства со всеми ее равновесиями, гармониями и влиянием на дух человека. Это на нашей планет отсутствует, и, может быть, в этом причина моя и твоя беда.

– Может быть, – задумчиво согласился Иван.

– Читай письмо дальше. Инопланетяне – мудрый народ. У них нет ценный бумага, но у них есть великий гармоний женский и мужской тепла. Их богатство не зеленый, не красный, не рыжий бумага и не сеть картель. Их богатство – бескорыстный каждодневный работа во имя развития той жизни, которую создал космос, его мудрость. А деньги, как это ни странно размышлять, и наживать таким образом себе врагов, ускоряют процесс гибели. И не только человека – всей Вселенной.

– Каким образом?!

– Создав большой капитал и зарывшись в нем как свинья в апельсинах. Человек тормозит сам себя, превращается в маленького божка и думает, что ему стало все подвластно. А те препятствия, которые не преодолены, он все равно сумеет преодолеть с помощью денег. Но это самое великое заблуждений наша планета. Деньгами можно исправить то, что держится на деньгах и ценных бумагах, и то, смотря с какой стороны глядеть на это. Но космос не на зеленых и не на красных держится… И если гоминида теряет ту энергию, которую ему дал дух Вселенной, то полный кердык не за горами. Читай дальше письмо и решай твоя и моя проблема.

И, казалось, после его слов звезды на небе разгорелись еще ярче, и сильно ущербная луна вспыхнула своим неповторимым светом, обняв леса и болотины теплом радости и печали.

Вера разглядывала лицо Майкла настороженно и пристально, и где-то в глубине души начинала понимать, что он совсем другой на самом деле и, в отличие от многих людей, способен говорить правду и быть откровенным.

– Ваня, читай дальше, – тихо сказала она. И в ее голосе чувствовалась сильная тревога и боль за все, что было написано в письме, и за откровенное признание Майклом райской планеты, на которой хоть и жили люди, но жили совсем иначе. – И прошу тебя, Ваня, не торопись. Я хочу понять этих людей и что им надо от тебя.

Иван смотрел Вере прямо в глаза, чувствуя ее дыхание и теплоту удивленной улыбки.

Когда костер разгорелся, он вдруг заметил, что глаза ее светятся, как у лесной кошки, и она все ближе и ближе подвигается к нему.

– Да, да. Ты права, Вера. Это письмо надо читать очень внимательно, – прошептал он, чувствуя ее взгляд, наполненный светом ожидания и предвкушения новой жизни. – В нем есть такие мысли, от которых начинает кружиться голова и хочется смотреть на звезды и ни о чем не думать.

– Так делает каждый, кто силится понять душу и неизбывный поток космический энергия, – сразу подметил Майкл.

Иван согласился с ним.

Взяв послание в руки, долго смотрел на письмо, словно на подраненную птицу, которую видел первый раз в жизни и не знал, что с ней делать.

«Дорогой Иван Петрович, теперь перейдем к самому главному, ради чего мы пишем вам это откровенное послание, – задумчиво продолжил Иван, все время поглядывая на искры костра, которые как будто хотели сжечь письмо, устремляясь в его сторону, но гасли на лету, словно снежинки, попавшие на теплое окно натопленной избы. – Раньше мы возлагали большие надежды на вашу планету и верили в лучшее, потому и посещали Землю чаще, чем другие планеты. Теперь все изменилось. Но вы, Иван Петрович, заинтересовали нас.

Во-первых, мы знаем, что вы нашли воду, в которую опускаются духи с орбиты человеческих душ космоса. Многие ученые планеты Земля пытались найти эту воду, но безуспешно, поэтому ваша практическая работа заслуживает больших поощрений и похвал.

Уважаемый Иван Петрович! При едином правительстве планеты существует постоянно действующий совет. После знакомства на Баренцевом море мы были приятно удивлены вашими биопсихическими данными. Генетические показатели вашего организма превзошли все наши ожидания. Поэтому мы предложили вашу кандидатуру нашему совету. Как вы догадываетесь, на предмет переезда к нам, на нашу планету. Мы с вами на эту тему еще не говорили и поэтому решили оповестить вас, и если вы не против, то сделать вас полнокровным жителем нашей Одиссеи. Мы надеемся, что вы отнесетесь к этому предложению положительно. Но прежде, уважаемый Иван Петрович, мы должны хоть вкратце сообщить о том, что вас ждет на нашей планете.

В нашей обители денег не существует, и ценных бумаг тоже нет. Точнее, ценные документы есть, но все они не на бумаге, а в мозговых биологических программах специальных памятных систем, связанных с космическим пространством. Вам это трудно понять, но, может быть, пока и не надо. Деньги для Вас (ниже мы укажем, зачем они Вам понадобятся) нам помог достать профессор гарвардского университета Майкл Сорез, которому мы поручили передать Вам письмо и обещали взять его на нашу планету. Но с одним условием: если Вы не сможете или откажетесь лететь к нам, разумеется, вместе со своей подругой. Но мы хотим предупредить Вас, что на планете Одиссея совсем другие условия жизни и требования к населению. Мы, как и вы, дышим тем же кислородом, но отношение к озону и другим составляющим воздуха не имеет ничего общего с вашим. Вам придется бросить курить и не употреблять крепкие напитки. Автомашин, таких как у вас, у нас нет. Они у нас все летающие. Как дорожного, так и воздушного передвижения, и пользуются только энергией звезд. Мы подарим Вам такую машину с условием, что вы овладеете ее управлением. Наш автолетательный транспорт используется не только на планете, но и в космических просторах на расстоянии, установленном единым правительством планеты.

Хотим Вас предупредить сразу, что любое нарушение правил проживания в нашей обители влечет за собой наказание. А именно – пребывание в учреждениях по развитию интеллектуально-творческого общества. На вашем языке – это гарем, а у нас – социальная структура под названием УРИТО. Там наши люди находятся на полном обеспечении, но женщин не выбирают. Наши красавицы сами их выбирают и живут с ними, сколько им заблагорассудится.

Иногда мы наказываем мужчин сроком на тридцать лет и считаем их самыми эффективными общественными производителями.

Конечно, личной жизни у них нет. Они принадлежат женщинам гарема, их темпераменту и бесконечным любовным потребностям. Но у них есть возможность дать планете новых людей. И не просто новое поколение, а строго контролируемое потомство, разумных людей, умеющих войти в контакт с космосом и обеспечить его процветание.

К селекции нашей планеты и утверждению на ее просторах талантливых людей, способных помочь и указать космической плазме дальнейший путь ее развития, мы относимся очень требовательно и строго. Поэтому мы и создали гаремы самых высоких технологий.

Наши гаремные офисы расположены между всеми мужскими и женскими жилыми строениями. И еще, чтобы вы знали. У нас свободно разгуливающих и гулящих женщин нет. Нет и одиноких, затворниц, инакомыслящих и, конечно, живущих только с одним мужчиной. Они все у нас в гаремах и заняты творческой работой. Так что Вашей подруге тоже придется находиться там».

Отодвинув от костра письмо, Иван с каким-то безнадежным отчаянием посмотрел на Веру и, взяв ее дрожащую от волнения руку, неожиданно поцеловал.

– Верушка, ненаглядная моя ласточка, разве я смогу отдать тебя в гарем! Я не смогу сделать этого, – еле слышно прошептал он. – Я очень люблю тебя за твои страдания… беды, причиненные людьми, которые в подметки тебе не годятся, мизинца твоего не стоят! Что угодно, только не гарем! Ты мое маленькое солнышко, которое стало освещать мой путь так же, как и большое солнце. Я тебя никому не отдам, даже на планете Одиссея.

– Но у нас нет выбора, Ваня, – вдруг оборвала его Вера. – Мы с тобой два жалких раба новых перемен, и не только в России. Мы с тобой бедные, никому ненужные люди, выброшенные за борт этого страшного фарса, жертвы этой безумной гонки за прибылью, участники кровососущей неразберихи. Надо несколько раз подумать, прежде чем отказаться от заманчивого предложения. Ведь ты, как я поняла, будешь уважаемым гражданином планеты. Только я не совсем врубилась, чем ты там будешь заниматься.

– Сексом! – почти выкрикнул Майкл и повесил на батаган котелок с водой. – С вечера до утра. Моя бы это делала с большим удовольствием.

– А моя нет, – вдруг твердо сказал Иван. – Я могу любить только одну женщину. А если их будет много, я не смогу любить.

– Твоя другому отдана и будет век ему верна, – неожиданно продекламировал Майкл. – А моя сможет… Лола этому научила. Она говорила: «Иди, Майкл, гуляй. Соскучишься, назад придешь». А зад у нее был, как у Пенелопы. Так моя и делала.

– Но моя так делать никогда не будет, – еще раз повторил Иван. – Я могу любить только одну женщину.

– Ваня, читай письмо. Наверняка они что-то напишут о твоей работе. Секс – это не работа. Я на практике убедилась. Это страшное превращение человека в животное.

Иван стряхнул с лица слезы и продолжил чтение необыкновенного письма.

«Надо признаться, что мы на вашей обезображенной Земле солидарны с двумя странами – с Россией и Китаем. Нам очень жаль эти страны. Особенно потенциал отдельных людей, проживающих в них. Видимо, сама удивительная природа помогла прорасти им на вашей Земле и, конечно, близкое присутствие космической родниковой воды, связанной с орбитой человеческих душ. Несколько человек мы уже привезли на нашу планету. Как правило, они с хорошей генетикой, и потомство их пользуется большим спросом на всей планете. Одному из них, Петру Монакову, уже сто сорок лет, но он из гарема уходить не собирается.

При каждом УРИТО (гареме) у нас существует отделение биорегуляции и геронтологии. Так что средняя продолжительность жизни в УРИТО – от ста тридцати до ста шестидесяти – ста восьмидесяти лет.

Самому старому ветерану УРИТО двести три года, но у него есть партнерши двадцати лет, которые очень довольны его аурой и олимпийскими телодвижениями…»

– Вот это планета! – не смог сдержать своих эмоций Майкл. – Для такого рая ничего не жалко!

– А я копейки не дам, – вдруг строго сказал Иван и посмотрел на светлое от звезд небо. – Нельзя старую максу смешивать с молодой икрой. Запах рыбы не тот будет, да и вкус не тот.

– Ваня, – остановила его Вера – человек не рыба.

– Конечно, не рыба. Но от рыбы на земле нет столько вреда, сколько от человека.

– Ты мудрый, Ивана, как утка, – с улыбкой подметил Майкл.

– Которая ест красную рыбу и морскую клюкву, – согласилась с ним Вера. – Читай, Ваня, дальше. Я хочу знать, какую, работу они тебе предлагают.

«Так что мы, уважаемый Иван Петрович, – продолжил Иван, – гарантируем вам долголетие и здоровый образ жизни».

– Вот это планета! – опять не удержался Майкл.

– Не перебивай, Майкл. Читай, Ваня. Только не торопись. Они хоть и мудрые люди, эти инопланетяне, но, по-моему, голова у них находится совсем в другом месте.

– Это и хорошо, Джоконда, у наших людей голова слишком железный стала! Полупроводниковый, страшный голова, похожий на компьютер.

– Помолчи, Майкл! – оборвал иностранца Иван. – Посмотри на звезды и постарайся понять, чего хотят эти люди от нас с тобой и от нашей Земли.

«У нас богатым быть нельзя, – тихо продолжил он чтение письма. – Частный капитал строго запрещен, хотя он и был раньше, несколько тысяч лет назад. Но после трагической гибели самого богатого капиталиста Даун Джонса, это предок вашего Доу Джонса, которого зарезала ножом собственная домашняя обезьяна, планета и ее интеллектуальные достижения стали принадлежать всем жителям Одиссеи, исходя из их творческой потребности и органической связи с космосом. Распределение всех благ и контроль над деятельностью гаремов ведет совет планеты на конкурсной основе. Жюри конкурса собирается со всех галактик нашей Вселенной. На последнем конкурсе присутствовал инопланетянин из другой Вселенной, расположенной от нас за несколько тысяч миллиардов километров. Быть богатым и иметь свои личные женские сообщества, а также свои банки, университеты и космодромы у нас нельзя. Для нас самое страшное – когда разбогатевший человек перестает использовать ту энергию, которую ему дал космос. Он отрывает себя от действующей Вселенной и становится энергетически кастрированным, и у него вырастают очень длинные и острые зубы, как у вашего Дракулы. Они начинают кусать всех подряд – от родни до прохожих. Сначала мы отпиливали зубы, потом стали выбивать на специальных публичных площадках, а потом, в конце, концов, запретили частную собственность и рост личного капитала. Теперь мы не кусаем друг друга. Хотя проблем с использованием собственности планеты предостаточно. Так что разбогатеть, Иван Петрович, вы у нас не сможете, но и в бедности тоже не будете. Сначала вы остановитесь вместе со своей подругой на искусственном спутнике планеты. Нам надо тщательно проверить изменения ваших ДНК под влиянием новых гравитационных, радиоактивных и других полей. Потом вы опуститесь на нашу планету и будете жить в комфортабельном комплексе для подготовки экспедиции по нашей галактике. Как только экспедиция будет готова, вы летите вместе с тремя членами экспедиции на одну из планет нашей системы и находите на ней точно такую же воду, которую вы нашли на планете Земля. Поэтому несколько литров земной воды, контактирующей с орбитой человеческих душ, вы все-таки сохраните, а остальную воду, вместе с родником и прилегающими к нему водоемами, надо уничтожить. До капли уничтожить, полностью».

Дальше Иван Петрович читать не смог. Его разум словно покрылся темной пеленой. Руки таежного следопыта вздрогнули, тело пошатнулось, как будто на него взвалили непосильный груз. Он выронил долгожданное письмо прямо в костер, который тут же погас, и над лесным урочищем повисла леденящая душу и жгущая до слез мысли звездная ночь.

– Еще одна беда пришла на землю, – шепотом сказал Иван, и какой-то жуткий стон вырвался из его груди. – Я этого, наверно, не вынесу. – Он опять завсхлипывал и неожиданно придавил упавшее в костер письмо обеими ногами.

– Что ты делаешь, Ваня?! – остановила его Вера. – Ты с ума сошел! Это письмо преодолело миллиарды километров! – Она бросилась к Ивану под ноги и, выдернув письмо из потухшего костра, положила на сухое место.

– Вера, ты не представляешь масштаба этого безумия… Они тоже хотят уничтожить родник вечности. Они хотят всю землю лишить человеческих душ! Еще раз повторяю, что именно отсюда все человеческие души, прилетевшие со своей орбиты, устремляются к этой живой воде, а потом спешат к материкам нашей слезной земли. Так было миллионы лет и так должно быть всегда!

– Почему?

– Еще раз повторяю: если с орбиты космоса не будут поступать души, обработанные его мудрой энергией, человечество одичает и прекратит существование. Неужели ты не видишь, что это уже происходит. Тебе ли этого не знать?! Одно из животных совсем рядом. Оно лежит в кустах! – Не находя больше слов, Иван бросился к рюкзаку, вытряхнул из него американские баксы и швырнул их в костер. – Эту гадость надо сжечь! – неистово закричал он. – И как можно скорее. – Он достал спички, но Майкл Сорез, словно ужаленный кабан бросился в костер и закрыл доллары своим тучным телом. Судя по всему, еще горячие угли обожгли его и без того обожженную грудь, но он терпел, издавая истошные звуки отчаяния, и, сгребая доллары, засовывал их сначала за пазуху, а потом в свою черепную коробку.

– Ты с ума сошел, Ивана Петрович, – ворчал он, злобно скрипя зубами. – Удача сама идет. На твоя дикий башка обратили внимание люди великий цивилизация. Твоя кровный работа будет космический следопыт, а твоя Джоконда ждет роскошный жизнь. Моя не даст жечь валюта, потому что она будет нужна.

Иван мрачно озирался то на иностранца, то на вытащенное из пепла письмо.

Из глаз его текли слезы. Но он изо всех сил старался перебороть внутреннюю боль и, уткнувшись лицом в плечо Веры, тихо стонал.

– Иисус Христос, Спаситель наш, может, Ты поможешь мне?! – неожиданно обратился он к всемогущему земному Богу и, закрыв глаза, начал судорожно креститься.

– Ваня, что с тобой? – не зная, как помочь своему любимому, тихо прошептала Вера и тоже сначала заплакала, а потом стала креститься.

– Верушка, я не хочу больше жить! – шептал Иван. – Животные в оболочке людей разрушили мое сердце, но их будет еще больше, если я уничтожу живую воду родника, его космический разум, без которого все рухнет… Они разрушат Землю, а потом и до Солнца доберутся. Что делать?!

– Успокойся, Ваня. – Вера обхватила голову Ивана и, прижав ее как можно крепче к своей груди, испуганно смотрела на Майкла, который продолжал выдергивать доллары из тлеющего костра и ругаться что есть мочи по-английски.

– Ваня, Ванечка, миленький мой, я люблю тебя, но не знаю, чем помочь, – шептала она Ивану, как можно шире раздвинув свои разгоряченные ноги и пытаясь ими опустить Ивана вниз, а потом обласкать его тело всем тем, что трепетало в ней и тянулось к нему. – Наверно, надо снова разжечь костер и дочитать письмо… – тихо сказала она, нежно прикасаясь губами к его воспаленной мочке уха и опуская все ниже и ниже его чувственную грудь к своей разгоряченной талии. – Дорогой мой человек, по-моему, инопланетянам виднее, что надо делать с нашей Землей. Они знают, как нам дальше жить!

– Но ведь ты будешь подстилкой в гареме, и у тебя будут сотни мужиков, – никак не мог успокоиться Иван.

– Ничего страшного, миленький мой, солнышко мое ненаглядное! Мне не привыкать к этому. Зато я буду знать, что мой любимый работает в межпланетной экспедиции и люди Одиссеи ждут от него новых открытий. И если ему повезет, то им скоро станет известно про еще одну орбиту человеческих душ, которую ты обязательно найдешь.

– Верушка, ты не представляешь, что такое родник вечности, наполненный живым разумом, движением великих бессмертных душ! – слова невесты заметно успокоили Ивана, и он тоже обнял Веру. – Ведь это ключ к познанию Вселенной, которая связана не с вымышленным миром, а с мудрым космосом! Космосом, который с трудом терпит паранойю современного бездуховного человека. Но терпение его не бесконечно.

– Тем более, Ванечка. – Вера еще крепче обхватила своими цепкими разгоряченными ногами его дрожащее от гнева и ненависти тело и потянула к себе изо всех сил. – Надо сгруппироваться и рвать когти, – шептала она. – Пока черные дыры не обступили твое суземье со всех сторон, пока не появились над ним озоновые дыры, которые, может быть, еще страшнее болотных дыр. Ты слышишь меня, ангел?! Надо набраться мужества и послать эту Землю вместе с одуревшими от злобы и ненависти людьми ко всем чертям!

– Ты прав, Джоконда! Со словами такими медовуху пить надо, – неожиданно пробурчал Майкл, наконец, собрав все доллары и сунув их обратно в свою черепную «кладовку». – На планета Одиссея нет такой безобразий, как наша. Там гарем для всех, а у нас только для тех, у кого есть «бабки». Ивана, читай письмо дальше. Теперь моя будет беречь твоя деньги. – Он снова разжег костер и, достав из кармана брюк коробочку с таблетками, протянул Ивану. – Выпей одна таблетка и читай дальше. Это успокоительный лекарство.

– Спасибо, Майкл, – с грустью поблагодарил Иван. – Сначала ты мне предложил деньги, которые, как я понял, все-таки понадобятся, а теперь даешь таблетку. Лучше я самогон допью.

– Я сама буду читать письмо. Хватит пить самогон, – неожиданно возмутилась Вера и, еще раз поцеловав Ивана в мокрое от слез лицо, взяла послание в руки и продолжила чтение.

«Дорогой Иван Петрович, конечно, мы очень обеспокоены судьбой вашей планеты. Но что поделаешь. Космическое пространство бесконечно и природа его деятельности тоже бесконечна, потому что каждая фаза его развития создает другую, более совершенную и удивительную по своей красоте и энергии фазу. Но почему ваши разговоры о демократии и необходимой экологической помощи земным процессам стали такими же бесконечными и, в отличие от космических процессов, умопомрачительными. Вашей демократии не одна тысяча лет, примерно столько же – экологическим размышлениям. В результате, как нам сообщают наши биороботы, у вас не прекращаются войны, и ядерное оружие, уничтожающее жизнь не только на Земле, но и в космосе, не утилизируется, а, наоборот, наращивает свою губительную силу. Поэтому совет нашего единого правительства решил лишить вашу планету орбиты человеческих душ, которая находится в двух третьих от Земли до Луны. Поверьте нам, ведь мы спасли Вам жизнь. Интеллектуальная и духовная деятельность ваших людей заканчивает свою ведущую роль на планете Земля. Она стремительно превращается в хаос, пожирающий жизненную энергию планеты. Такому хаосу орбита человеческих душ, фильтрующая и укрепляющая духовную и разумную деятельность человека, не нужна. Поэтому совет единого правительства планеты Одиссея убедительно просит Вас убрать с лица Земли родниковую воду, контактирующую с космосом и содержащую энергию человеческих душ. Деньги на эту работу Вам передаст Майкл Сорез. Он же поможет Вам организовать и выполнить „эту необходимую процедуру…“»

– Вера, остановись! – неожиданно почти выкрикнул Иван. – Я не могу слышать этих страшных слов. Ты понимаешь или нет, о чем они просят?!

– Догадываюсь.

– Они предлагают лишить Землю творческих, обогащенных космическим разумом интеллектуальных людей! Они хотят, чтобы я оборвал связь человеческого духа со Вселенной и лишил людей той энергии, которая способствует развитию мира. То есть, чтобы Земля стала такой же, как миллионы лет назад, без разума и необходимой цивилизации. Это жестоко, я не понимаю этого!

– А моя понимает. – неожиданно перебил Майкл. – Моя продукт великий Америка. Моя бывший бизнес-ястреб. Каждый, кто знал Майкла Сорез, Ирак, Афганистан. Скажет прямо: не трогай умного ястреба, у него острый клюв и железный душа. Он не боится русский медведь. Он любит его. Россия очень вкусный ням-ням.

– А потом необыкновенный динь-динь на русской печке, – неожиданно перебил Иван.

– Ивана Петрович, твоя глубокий знаток американский душа, – сразу заулыбался Майкл. – Поэтому твоя должен понять, где большой бизнес и крепкий картель, – космос фуфло. Идиотик, не знающий, как дешево купить, а потом дорого продать. Для американский бизнес солнце – круглая канистра с горючим. А два миллиона тонн земного урана – штука, которая может поставить на колени не одна планета. О таком мышлении наших олигархов наверняка знают люди планета Одиссея. Это бесит их. Хотя многие их предки живут на разных материках нашей планета. Они наконец-то поняли, что Земля пошла по пути самоуничтожения. Возьми, Ивана Грозный, свои баксы обратно, и будем думать, как убрать родник быстро, быстро, а потом ту-ту..

Иван долго молчал, мрачно глядя на письмо, а потом вдруг зарычал, как подраненный медведь.

– Ты с ума сошел, профессор! Мы лишим землю человеческого разума?!

– Будь она проклята, Земля! – и блеск циничных глаз Майкла, словно фосфорический взгляд озлобленного черта, вдруг вспыхнул над лесом. – Твоя и моя будет скоро свидетель шикарной цивилизация планета Одиссея. Уберем родник, и Земля сама очистится от этой интеллектуальный «ка-ка». А потом мы уговорим инопланетян взять и твоя, и моя, и Джоконда в свой планета. Читай письмо и думай, как уничтожить родник.

Иван бессмысленными глазами смотрел на возбужденное лицо Майкла и, конечно, ничего не понимая в бизнесе, не понимал и многих его слов. Он только где-то в глубине души чувствовал, что все бескорыстные люди, создающие на Земле духовную жизнь и дающие ее многим поколениям, оказались в полном дерьме.

«А потеря связи человеческих душ с космосом, – размышлял он, – еще больше перечеркнет все достижения не только Античных, золотых и серебряных культур, но и лишит людей разума. И, конечно, животный интеллект не будет двигать науку и культуру дальше». И еще Иван Петрович ясно осознавал, что теперь от него зависит не только его личная жизнь и судьба Веры, но и судьба всей планеты. Он удивленными, почти обалдевшими от ужаса глазами смотрел на заплаканное лицо Веры, потом неожиданно выругался и попросил читать письмо дальше.

«Время для уничтожения родника, связанного с подлунной орбитой, пришло, – продолжила чтение Вера. – Мы несем ответственность за опасное влияние людей Земли на орбиту человеческих душ не только около Луны, но и во всем космосе. Поэтому, Иван Петрович, поторопитесь. Если пиротехнических средств и взрывного материала будет недостаточно, постарайтесь соединить или каким-то образом перемешать остатки родниковой воды с жидкостью рек и черных дыр северных болот. Связь с вами осуществляем уже оговоренным способом. В ночь самой ущербной луны вы разжигаете три ольховых костра. Благодаря этим кострам мы уже знаем, где находится родник земной жизни, то есть ее ось, и, как только вы уничтожите земную ось, сразу, в ночь ущербной луны, разжигайте четвертый еловый костер, самый дымный, и ждите нашего появления. Мы прилетим на третьи сутки. В первую ущербную ночь вы должны увидеть только летающие тарелки наших биороботов. На вторые сутки мы будем изучать местность для благополучного приземления нашего космоплана. А на третьи сутки ждите нас во главе с командующим полетом генералом Виссарионом Крузом. Постарайтесь уничтожить родник полностью. В противном случае этим придется заняться нам, а это чревато последствиями. Дело в том, что о нашем прилете на Землю не должны знать воздушные силовики не только России, но и других стран. На этом мы заканчиваем послание и ждем встречи у родника. Еще раз благодарим за активную помощь нашей планете и ее галактике. Передаем глубокое искреннее уважение от всего единого правительства Одиссеи. До встречи».

Дочитав послание, Вера сунула письмо под золотисто-серебряную безрукавку к самому сердцу и, не помня себя, бросилась обнимать Ивана.

– Ваня, я знала, что ты принесешь мне счастье. Но я не думала, что это наступит так скоро, так неожиданно! Ну что ты как деревянный?! Надо радоваться и благодарить Бога, что ты будешь уважаемым человеком, да еще космонавтом такой цивилизованной планеты. Миленький мой! Ненаглядный мой, ты моя улетающая в поднебесье ласточка… – Она почти механически стала раздевать Ивана и, заметив любопытный взгляд Майкла, сидевшего по другую сторону костра, набросилась на него, как львица. – Уйди отсюда, лысое пугало! Прочь от костра вместе со своим баблом.

Майкл опешил. Он хотел что-то сказать, но Вера, словно рассвирепевшая лесная кошка, схватила первую попавшуюся головешку и, зашипев вместе с ней, бросила в Майкла.

– Майкл, извини, нам поговорить надо… Иди к спецназовцу, организуй свой костер и не обижайся. Нам необходимо поговорить, – тихо сказал Иван, успокаивая Веру, и, чувствуя невероятную дрожь и какую-то необъяснимо сладкую и почти девственную негу, начал сам раздеваться и помогать ей как можно ближе и скорее ощутить взаимное прикосновение обнаженных тел.

– Я с тобой, Ваня. В любом брусничном суземье, на любой планете, я с тобой, – тихо шептала она.

– Но ведь ты будешь в гареме?! – неожиданно сорвалось с его губ.

– Ты мой гарем, – продолжала шептать она в ответ, лаская его грудь. – Ты мой самый светлый, самый сильный, самый непредсказуемый и самый нежный гарем. Я хочу быть в нем, почувствовать его божественный офис, его драйв, его живительную энергию. – Она бросила золотисто-серебряную рубашку Ивана прямо в мох и, повалив на нее своего милого, припала к его обветренным губам. Вера с нетерпением ждала, когда он окажется в ней.

И когда это случилось, она вдруг подняла свои тонкие, как ветки лозы, руки и, цепляясь гибкими пальцами за болотный багульник, запела свою любимую песню:

Орленок, орленок, взлети выше Солнца

Навстречу планетам другим!

Орленок, орленок, товарищ крылатый,

Любого врага победим.

– Ваня, я хочу быть брусничным цветком твоего космического суземья! – вдруг громко, словно сорвавшись с цепи, закричала она. – Я хочу, как плакучая ива, качаться над лесами и болотами и с превеликой радостью ждать прилета твоих небесных пришельцев. Теперь я свободная, ни от кого не зависящая, женщина. И только любовь может сдерживать меня. – Она еще крепче обвила своими тонкими чувствительными бедрами его длинные, гудящие от усталости ноги и не отпускала их до самых ярких солнечных лучей.

Конечно, если б не Вера Лешукова, не ее бескорыстная неудержимая любовь, перевернувшая в сознании Ивана и без того надломленный взгляд на существующий мир, то он бы не дожил до утра, настолько его потрясло дерзкое предложение инопланетян. Но ее горящие, до боли открытые глаза и неустанные, как пальцы профессионального массажиста, губы спасали Ивана от кошмарных ассоциаций и жутких снов. И все-таки между ее чувственными ласками и сердечными состраданиями Иван куда-то проваливался, и кошмарные видения одолевали его. Ему снились люди, которым с самого рождения было отказано иметь душу, потому что орбита человеческих душ потеряла связь с Землей. И перед его глазами возникали толпы опустошенных, никому не нужных людей, которые куда-то торопились и делали вид, что они очень умные и нужны не только России, но и новой власти, и что без их насущного бизнеса рухнет любое государство. Но они, к великому ужасу, еще не знали, что душ у них нет. И рано или поздно самое многочисленное общество или государство, организованное ими, все равно должно было развалиться. И самое страшное – они, в конце концов, будут, как животные, есть друг друга и терять человеческую суть. Ему снились политики в роскошных дворцах, напичканных новыми технологиями, и в богатых офисах, со статусом неприкосновенности и выдуманного ими виртуального мира. Они произносили речи, одна другой лучше, но, прислушавшись к их голосам, похожим на звон железа, он вздрагивал, словно в лихорадке, лоб его покрывался обильным потом, волосы на голове начинали топорщиться и шевелиться. «Боже мой! – кричал он во сне. – У них тоже нет души!»

– Но у тебя-то есть, Ванечка, есть, – отвечала ему Вера, чувствуя, что он бредит, и как можно крепче прижимала его к своей взволнованной груди. – Что с ними поделаешь, с этими заблудшими человекообразными. Пусть солнце и звезды разбираются в этом. А ты, Ванечка, готовь себя к другой, более духовной, творческой жизни… К работе космического следопыта. Неси Вселенной свет, радость.

Вера, в отличие от Ивана, не могла уснуть всю ночь и, когда он просыпался, тянулась к нему.

– Ты солнышко мое неутомимое. Ты мой блаженный, отчаянный мужчина, умеющий любить и ненавидеть, – шептала она сквозь боль и страдания, накопившиеся в ней за короткую, но невыносимо трудную жизнь. – Скоро взойдет твое великое солнце, и нам будет легче дышать и думать на родной земле. Но ты, Ванечка, послушай меня, радость моя неповторимая, свою любовь послушай, свою лесную пчелку. Послушай и сделай так, как я прошу. – Она прижалась к нему еще крепче и, укусив за мочку уха, заговорила вдруг совсем другим голосом.

Сначала Иван подумал, что она шепчет монолог из какой-то незнакомой пьесы. Но, прислушавшись, понял, что эти откровения адресованы ему.

– Друг мой сердечный, – тихо шептала она грудным вкрадчивым голосом. – Не будешь ты счастлив на этой земле. Никогда не будешь – слишком примитивна она для твоего бескорыстного чуткого разума. Совсем другие люди появились на планете. Они оккупировали ее, как варвары, как завоеватели, как кровопийцы. Ты – белая ворона среди них. Ни в магазине депутатки тебе не будет счастья, ни в брусничном суземье. Потому что ты – белая ворона. Но только благодаря моей «белой вороне» я поняла, что такое орбита человеческих душ.

– И что ты поняла?

– Это вечность, Ваня, которая противостоит человеку, его агрессивному заблуждению. И опыт этой вечности намного мудрее разума человека.

– Ты правильно поняла, Верушка. Это неоспоримо.

– Но разве современный человек может признать это?

– Никогда. Завоевателю нужен сам процесс, а что будет дальше, он редко задумывается. Процесс и личное богатство превыше всего. Только две эти составляющие не дают покоя его компьютерному мироощущению.

Вера неожиданно притихла.

Иван не мог этого перенести.

– Верушка, не замолкай… Я чувствую, как разгорается костер, когда ты шепчешь мне наполненные болью и до слез искренние слова.

– Мне обидно, Ваня, что современный человек такие слова как «нега», «красота», «любовь», превратил в неологизмы, и теперь они имеют самое пошлое, даже противоположное значение. Наподобие «динь-динь». Вот и все. Многие разбогатевшие люди правят миром, так и не осознав, кто его создатель. И самое страшное – не хотят осознавать. Ты видишь, Майкл разжег совсем другой костер. И у этого костра нам с тобой места нет.

– Почему?

– Потому что он рассчитан на выживание, на звериное поглощение того, что дала мать-земля. Но зверь есть зверь, и всегда зверь. Если он съедает кого-то, то, в свою очередь, его тоже съедят. Нам надо с тобой уходить, Ванечка, от этих зверей, и как можно скорее. Иначе мы погибнем. Вдвоем уходить. Подальше, подальше, как можно дальше от них! Двадцать шесть миллиардов километров – очень клевая цифра. – Вера шептала эти слова прямо в ухо Ивану, и, когда он вздрагивал от ее слов, она радовалась как ребенок. – Где твои патроны со снотворными таблетками? Или на этот раз лучше использовать пули?

От этих слов Иван сильно поморщился и, неожиданно открыв глаза, с улыбкой посмотрел на взволнованное лицо невесты.

– Пули для животных, – тихо сказал он и опять словно куда-то провалился.

– А они кто?

– Не знаю. Я не профессор Гарвардского университета, – сквозь зубы процедил он. – Патроны со снотворным в голенище левого сапога, а с пулями – в рюкзаке.

Глянув на тусклый костер, который разжег Майкл, Вера дрожащими руками нащупала рюкзак и, достав патроны, потянулась к ружью, но Иван остановил ее.

– Не надо этого делать, – тихо сказал он, и лицо его опять сморщилось, веки задергались.

– Погибнем, Ваня, – так же тихо ответила Вера. – Такие люди, как Майкл, Америку завоевали… Мы для него не то что два упертых индейца, а два диких безмозглых рябчика. Ты только посмотри на него. Он доллары опять сложил в заморскую лысину, и видит их, и пересчитывает даже во сне.

Иван безнадежно махнул рукой и, поеживаясь от холода, опять закрыл глаза. Вера застегнула пуговицы на его рубашке и, взяв ружье в руки, вложила патроны в стволы.

В этот момент затвор ружья щелкнул, и Майкл, вздрогнув, поднял голову. Но он, видимо, не успел понять что к чему, потому что она быстро достала письмо и, потушив им костер, взвела курки. Она стала целиться, но почему-то посмотрела на небо и задумалась.

Утро уже разгоралось. Лучи солнца пурпурными, скользящими по вершинам деревьев нитями шевелили небо. И, глядя на это необычное зрелище, Вера вдруг вспомнила вчерашнее раскаяние перед солнцем и строгие слова Ивана: «Если десантник умрет, то это будет твоя четвертая жертва». Глянув еще раз на солнечные нити, она вытащила из ружья пулевые заряды и полезла в сапог Ивана за снотворными патронами. Перезарядив ружье, она опять посмотрела на небо.

– Куда целиться, Ваня? – тихо, почти шепотом, спросила она, не сводя глаз с иностранца.

– Только в руку, – еле слышно пробурчал Иван и, почему-то тоже посмотрев наверх, перекрестился.

После того как Вера загасила костер, Майкл больше не дремал и постоянно курил и крутил головой, видимо, разглаживая почерневшие доллары, которые сильно подгорели и теперь в лысину не влезали.

– Сейчас ты успокоишься, – со слезами на глазах сказала Вера и стала медленно целиться в слившуюся с темнотой руку.

«Промахнуться нельзя, – шептала она сама себе. – Иначе он не отвяжется от нас и сделает все возможное, чтобы не мы отправились на другую планету, а он».

Спустив курок, Вера выстрелила еще, но на этот раз в наемного десантника. Спецназовец только простонал, а Майкл вскрикнул и, поняв, в чем дело, бросился бежать за ближайшую ель. Он, видимо, ожидал еще выстрела. Но Вера, убедившись, что снотворные таблетки достигли цели, перезарядила ружье пулями и, одевшись, сама подошла к иностранцу.

– Ты прости, Майкл, – с какой-то глубокой обидой и смятением сказала она. – Но нам с тобой не по пути. Мы оставим тебе все деньги, которые нам предложили инопланетяне, всю самогонку и ружье с дробовыми патронами. Ты не обижайся на нас, так будет лучше. Если сказать честно, мы боимся тебя, потому что ты из мира страшного бизнеса и виртуальной лапши. А мы не понимаем и не признаем этого… Но ты не пропадешь, мозговитый америкашка. Тем более с такими деньгами и с таким антикварным дробовиком.

– Да еще с навороченным автоматом, – неожиданно к разговору подключился Иван, подойдя к Вере и обняв ее за плечо. – Мы оставим вам рожок с патронами и медвежье сало. Но не вздумайте прицепить за нами «хвост» и помешать нам вылететь на другую планету. Ну что ты загрустил, тертый ястреб? Проспишься, выйдешь из тайги и будешь опять профессором. Тем более в сопровождении такого отважного десантника.

Глава 3

Брусничное суземье

До брусничного суземья оставалось около двенадцати километров. Но чем ближе подходили влюбленные к заветному убежищу, тем пробираться становилось все сложнее и сложнее. Лошади, по-видимому изрядно оголодавшие на бескрайних мшистых болотах, с трудом тащили поклажу. Но они уже чуяли приближение родного капища и старались изо всех сил.

– Пройдем бобровый завал, считай, что мы дома, – похлопывал Иван по крупу стройную рыжую кобылу, похожую на высокорослую лосиху. – Скоро покажутся медведи, которых мы приручили с тобой, и их драгоценный пастух.

– Какой пастух? – поинтересовалась Вера, с трудом освоившая верховую езду.

– «Айвазовский». Наш непревзойденный «художник». Ученик Тыко Вылко. Его коровы вместе с медведями траву щиплют.

– Как так?!

– Он их вскармливает из одного корыта и на одном лугу.

– Наверно, грудного возраста? – поинтересовалась Вера.

– Конечно… А как иначе. В брусничном суземье благодаря солнцу и космической воде наш «Айвазовский» научился соединять несоединимое. У него собаки живут с кошками. А кошки охраняют гнезда тех ценных птиц, которые постоянно вымирают под влиянием осадков.

Бобровый завал оказался на речке, которая петляла так головокружительно, что трудно было понять, где верхняя часть реки, а где нижняя и куда она течет – на север или на юг.

– Здесь сам черт может заблудиться, – с улыбкой сказал Иван и снял карабин с плеча. – Многим кажется, что здесь не одна река. А на самом деле – одна.

– Как она называется?

– Чага. Летом в ней вода темная, и сюда слетаются все боровые птицы. Они пьют речную воду, питаются папоротником и живут здесь до поздней осени, особенно глухарь. Когда он сидит на отмелях, то его даже не заметишь, настолько он сливается с темной рекой.

– Ваня, смотри, лось!

– Это не лось. Лось имеет рога. Это лосиха. Мы прозвали ее Пурга. При первой опасности она сразу уходит в галоп, и догнать ее никто не может.

– Почему?

– Потому что ей удается получить двойную порцию солнца. Сначала в виде листвы, обожженной весенними солнечными лучами, а потом светило пропитывает ее до самых копыт.

– Она идет прямо к нам.

– Не к нам, а к лошадям нашим. Она знает моих лошадей, потому что пасется с ними в одних и тех же местах.

– Ты можешь подозвать ее?

– Нет. Она боится людей. Даже «Айвазовский», который приносит ей солонец, не может подойти к ней… Любуйся ее красотой – через несколько секунд ты ее не увидишь.

– Почему?

– Почуяв человека, она сразу бежит туда, где сплошные заросли и непроходимый косоражник.

– Жаль, Ваня, она мне так нравится.

– И мне тоже.

– Я бы очень хотела погладить такую красавицу и накормить.

– Все впереди, Вера.

– А давай, Ваня, возьмем ее с собой, на нашу сказочную планету.

– Я бы взял. Только как к этому отнесутся инопланетяне? – Иван неожиданно остановился и, спугнув Пургу, глянул на небо.

– Сегодня утро разгорается самыми божественными красками, и дневное солнце наверняка унесет не одну сотню негодяев.

– Каких негодяев?

– Земных, конечно, живущих законами потребительского животного разума. И не дай бог появиться в небе еще одному вертолету или какой-нибудь другой гадости – вдребезги разнесет.

– Это жестоко, Ваня.

– Жестокость солнца не имеет ничего общего с жестокостью людей. Она – продукт сохранения того, что иначе не сохранишь. И напрасны все старания землян, которые прячутся от небесного светила. Это все равно, что скрываться от любимой женщины, в которой прорастает твое семя. Оно все равно найдет тебя, только в других измерениях, в другом движении, и может прорасти так, что духа твоего не будет не только на земле, но и в космосе.

– А это значит, как говорил наш американский профессор, – полный кердык, – неожиданно поддержала его Вера. – Ваня, смотри, сколько птиц взлетело! И все парами. Куда они?!

– Это рябчики – вестники лесного покоя и таежных лакомств. Там, где они живут, всегда есть ягоды и здоровые почки леса. Они – разведчики самых дальних суземий и болотин клюквенных. Но нам не до них сейчас. Перейдем бобровый завал и будем звать «Айвазовского». Ты не представляешь, как он обрадуется…

– Ты хочешь взять его на нашу планету?

– Он просто необходим там. Ведь он, как и я, – настоящий следопыт. Честь и отвага всегда живут в его доброй душе, которая никогда не портит и не покрывает грязью и копотью этот продажный мир. Душа его нежит и греет нашу землю, как солнце, как звезды, не зная мрака и смерти. А вот и он сам. «Айвазовский»! – громко закричал Иван и, остановив лошадей, сильно замахал карабином. – Это я, Иван! Иди к нам! – Иван помог Вере слезть с лошади и, не переходя бобровый завал, стал кричать еще громче.

Через несколько минут на другом берегу показался человек в камуфляжной одежде, которая делала его почти невидимым, и он, проворно вскарабкавшись на завал, быстро поспешил к лошадям.

– Наконец-то ты появился, леший таежный. – Он совсем близко подошел к Ивану и обнял его. – А я-то подумал, что тебя «накрыли» эти стервятники. Аж сердце заныло. А ты живой, Ванюшка! Живой! Да еще с такой редкой красавицей, у которой губы дрожат, как стрекозы на ветру.

– Это та самая девушка, которую мы встретили на кладбище.

– Узнал, узнал, не сразу, но узнал, – не скрывая волнения, радовался «Айвазовский». – По-моему, ее Вера зовут?

– Она самая. Только теперь она моя невеста, и мы все вместе скоро полетим на планету Одиссея.

– Постой. постой. Значит, ты встретился с инопланетянами?

– Ты почти угадал. Я получил письмо от них. Федя, я очень счастлив, но.

– Ваня, ты настоящий следопыт… И у меня для тебя есть сногсшибательная новость.

– Какая?

– В центре нашего родника я обнаружил кристалл непонятного происхождения.

– Что?! Что?!

– Там, в роднике, лежит кристалл величиной с твою лохматую голову.

– «Айвазовский», ты меня с ума сведешь! – Глаза Ивана сразу вспыхнули, руки потянулись к солнцу, и, покачнувшись на вершине зыбкого завала, он не удержался на ногах и мгновенно провалился в бурлящее течение реки. – Мать честная, что со мной! – заголосил он. – «Айвазовский», Федя! Раньше кристалла не было. Это, видимо, произошло совсем недавно… Дай мне руку.

Приятель протянул руку и вытащил друга из воды.

– Когда ты обнаружил кристалл? – с дрожью в голосе спросил Иван.

– Сегодня утром. Всю ночь у меня болела, почти раскалывалась голова. Я решил окатить ее родниковой водой и вдруг на метровой глубине обнаружил прозрачный камень.

– Это невероятно! Неужели солнце уже знает о наших планах?!

– О каких планах?

– Мерзких.

Иван промок до нитки. И то ли от полученной информации, то ли от леденящей воды, его охватил сильный озноб, и разгоряченное тело сначала обожгло, а потом внезапно стало трясти.

– Вера, – сквозь зубы процедил он. – Скажи ему, почему мы так торопимся. Мне плохо. Я не смогу сейчас говорить об этом.

Вера, с трудом удерживая лошадей, прижала письмо к воспаленной груди и пристально посмотрела на солнце. Глаза ее слезились, губы дрожали, но она смотрела на светило как на свой спасительный крест.

– Я тоже боюсь, Ваня, сказать об этом, – вдруг сквозь зубы процедила она.

– Почему?

– Потому что солнце может помешать нам. Оно сегодня и в самом деле горит, как береста.

– Правильно делает. Если оно каким-то образом узнало о наших планах, то у него нет другого выхода. Все планеты солнечной системы возникли благодаря его мудрой энергии. Солнце наблюдает за ними как мать.

– И у нас только один выход… – попыталась возразить Вера.

– Не говорите загадками! – вдруг резко перебил «Айвазовский», взяв лошадей за уздечки и потянув к берегу. – Или есть еще какая-то новость?

– Есть, Федя, есть. Но лучше, если ты прочтешь письмо сам и своими мозгами решишь, что делать, и надо ли перебираться на другую планету.

– Какие глупые и, по-моему, нечеловеческие рассуждения! – сразу вспылил «Айвазовский». – Ты что, Ваня, по тюрьме соскучился? Или Аляску купил вместе с потрохами?

– С нефтью, золотом, – поддержала его Вера.

– Или у тебя созрел план еще одной революции?! – не успокаивался «Айвазовский». – Может, тебя весенним ветром продуло? Снимай мокрое белье, да я тебя прямо сейчас медвежьим салом натру… А потом самогонки выпьешь. Где твое сало? Давай сюда!

– Отдали мы сало, – с грустью ответила Вера. – Мне как-то неловко говорить с вами, потому что я не знаю вашей настоящей фамилии. и отчества не знаю.

– Не дури, барышня, – опять вспылил «Айвазовский». – Не надо по фамилии, и по отчеству не надо. У нас теперь, у коренных жителей России, одно отчество и фамилия одна.

– Какая?!

– Безмозговы. Кому вы сало отдали, зайчики мои ободранные? Наверно, и самогон отдали?

– И самогон.

– Кому?!

– Профессору.

– Какому профессору?

– Американцу.

– Постойте, постойте… Какому американцу?

– Который с неба упал вместе со спецназовцем, точнее, с вертолета.

– Понятно. Значит, мало того, что вы всякую иностранщину подкармливаете, так вы еще и «хвост» за собой притащили.

«Айвазовский» помог раздеться Ивану и, сняв свою куртку, надел на его дрожащее от холода тело.

– Пойдемте скорее в дом, – с грустным удивлением сказал он, оглядывая измученные лица влюбленных. – По-моему, таежная тропа сильно тряханула вас, и придется сегодня же растопить баню.

– Погоди, Федор, погоди. Нынче не до бани. – Иван еле-еле передвигал ноги, и присутствие «Айвазовского» еще больше расслабило его. – Ты сначала, дорогой мой человек, письмо прочти, – с дрожью в голосе пробормотал он, все время поглядывая на солнце. – Наша жизнь, Федя, теперь на волоске держится – космический апокалипсис берет за жабры.

– Ничего, ничего, Ваня, мы с тобой не только перестройку и переделку пережили, но и не одному лысому черту, упавшему с неба, рога выдернули, – успокаивал его «Айвазовский», то и дело поддерживая то Ивана, то Веру. – Еще один завал – и мы дома. Ты посмотри, Ваня, какая черемуха в этом году. Душа радуется. Не черемуха, а сплошные снежные сугробы, и каждый цветок упругий, воздушный, словно губы твоей невесты.

– Скажешь тоже. – Иван уставшими глазами смотрел на своего друга и был несказанно рад его оптимизму.

– А гусей в этом году сколько на клюквенных болотах! – никак не успокаивался Федор, стараясь хотя бы словом взбодрить измученного дорогой Ивана. – Видимо-невидимо. Косачам токовать не дают. А лебедей сколько! Глухариные тока в самый дальний бор потеснили.

– Хватит, Федя. Не тереби душу, – неожиданно перебил его Иван. – Все это теперь в прошлом. Мне, дорогой мой земеля, невыносимо тяжко расставаться с брусничным суземьем. Не лей масло в огонь.

– А мне, думаешь, не тяжко? Но я знаю, я уверен, нас все равно повяжут, а родник достанется тем же бездуховным «животным», которые превратили Землю в рабыню своей прихоти и личных интересов. Они раздавят, размажут нас с тобой, как бомжей, неспособных оказать сопротивление. – Федор осторожно вывел лошадей на берег реки и с улыбкой похлопал Ивана по плечу. – Покинув Землю, дружище, у нас есть надежда начать новую жизнь и, самое главное, рассказать инопланетянам о той жуткой метаморфозе, сгубившей человечество.

– Ну да, конечно… Может быть, ты прав… – неохотно согласился Иван, с тревогой и усталостью разглядывая цветущую черемуху, которая сильно разрослась на другом берегу реки. – Но ты сначала письмо прочти, внимательно прочти, а потом обрати внимание на солнце. Может, поразмыслив над письмом, ты поймешь, почему появился кристалл и какое жуткое безумие кроется за предложением пришельцев.

– Ваня, не надо об этом. Будем рассуждать над каждой драмой – у разбитого корыта останемся. У нас теперь есть шанс выжить, а это, по-моему, самое главное.

– Может быть, может быть, но ты посмотри на белоснежную черемуху! Лишившись родника – единственного источника разумной энергии, она может исчезнуть как удивительный сон, – сквозь зубы бормотал Иван, с трудом удерживая карабин, который все время сползал с плеча и казался теперь неподъемным.

– Идем, идем поскорее. – подбадривал «Айвазовский» влюбленных, все время подтягивая лошадей и помогая обессиленным людям обходить прибрежные валуны. – Вам передохнуть надо в первую очередь, а потом видно будет, в какую сторону линять.

– Только на планету Одиссея! – вдруг выкрикнула Вера и неожиданно упала на колени. – Прости, прости, солнышко, за все мои необдуманные грехи! За то, что слишком рано я поддалась мерзким соблазнам, за клевой жизнью потащилась. За бегство из родного дома прости. За то, что не слушалась мать, отца! Но жить на этой разворованной бездушной Земле я все равно не хочу и не буду. Помоги мне бросить ее! Помоги, Христа ради!

«Айвазовский», остановив лошадей, растерянно смотрел на Веру и, слыша ее надрывный голос, думал о том, что мир тесен и он, таежник, не одинок в своем наболевшем желании покинуть одуревшую планету.

И еще он никак не мог понять, почему в таком огромном головокружительном пространстве космоса есть определенный порядок и нерушимые вековые законы, благодаря которым не гаснет Солнце и Луна вот уже миллиарды лет вращается вокруг Земли и ни разу не упала на нее. «А на Земле, – размышлял он, – никогда, вероятно, порядка не было и не будет. И законы людей, как плохие стихи, никогда не будут произносить вслух, и распевать на улицах. Они останутся только на бумаге».

– Федя, доберемся до дома, сразу читай письмо, – оборвал его мысли Иван. – Надо все запасы пороха и свинца собирать в одно место. В любом случае оставаться в брусничном суземье нельзя.

– Будет сделано, Ваня, – согласился с ним «Айвазовский», подгоняя лошадей и чувствуя в душе какое-то ощутимое грустное волнение. Он так же, как Иван Кузнецов, понимал, что с брусничного суземья пора съезжать… Но куда?!

Огромное непроходимое северное болото, заросшее можжевельником и низкорослой сосной, дышало полуденным раскаленным солнцем. И казалось, его бескрайние почи и низменные наволоки, набухшие весенней влагой, находились под головокружительным гипнозом горящего в небе светила, и от его поведения зависела теперь их жизнь.

Второй бобровый завал был намного короче первого, но глубже и трудней для перехода. Он, скорей, походил на многочисленные пороги, которых на реке Чага встречалось предостаточно. В этом месте русло лесной реки, словно наткнувшись на высокий утес, обросший рудовыми соснами, резко меняло направление, и река текла на восток. Увидев утес, Иван заметно повеселел и, не жалея оставшихся сил, ускорил движение.

– Верушка! Наконец-то мы дома! – почти простонал он, перейдя бобровый завал, и повалился на огромный валун, похожий на пологий холм. – Федя! – окликнул он приятеля. – Разгружай лошадей да поскорее баню топи… Письмо потом читать придется. Где собаки, «Айвазовский»?

– Собаки все на цепи. в сарае спят..

– Отцепи их. Пусть привыкают к самостоятельности. А меня с Верой не трогай пока. – Иван с улыбкой глянул на Веру, которая с трудом стояла на ногах, и, позвав ее, попросил сесть рядом.

– Вот мы и пришли, – тихо сказал он, положив карабин на валун. – Верушка, ненаглядная моя невестушка, оглядись вокруг… Ты где-нибудь видела такую красоту?

– Нет, Ваня. – так же тихо ответила Вера.

– И я не видел, хотя исколесил полсвета.

С высоты прибрежного утеса заболоченная тайга казалась творением, от которого трудно было оторвать глаза. С восточной стороны возвышенного берега открывались, казалось, неизмеримые по своему размаху и какой-то блаженной неге бескрайные клюквенные урочища. И над ними творилось такое, от чего захватывало дух и завораживало неистовым движением стремительности, буйства. Глядя в ту сторону, можно было наблюдать, как тысячи летящих с юга гусей буквально ныряли в клюквенные лывы и ряски и, оглушая криком болота, опять поднимались в небо. Но, только приглядевшись, можно было понять, что в этом удивительном движении не было хаоса и бессмыслицы. Потому как одни стаи гусей, наевшись клюквы, взмывали в поднебесье, и тут же на смену им ныряли в клюкву другие стаи птиц.

«Какая гармония последовательности», – подумал Иван.

– Неужели человек нарушит и эту удивительную красоту, – вдруг прошептал он и взял Веру за руку. – Только ради нашего счастья, Верушка, я буду скрипеть зубами, покидая эти сказочные места. Ты только глянь на это таежное чудо, от которого кружится голова и хочется реветь от счастья. Пойдем в дом, прочитав письмо, я не могу смотреть на все это. Сердце останавливается от одной мысли, что жизнь на земле скоро оборвется. – Он опять припал к Вериной груди и, обняв невесту, громко завсхлипывал. – Пойдем, пойдем… чем больше мы смотрим на неразгаданную стихию, тем страшней будет покинуть Землю. И, видимо, не только солнце осудит нас. Пойдем.

Собаки звонким лаем встретили Ивана и долго тыкали исцарапанные морды в тело уставшей невесты.

Они, видимо, принюхивались к новым запахам женской косметики, непривычным для здешних мест, и шерсть на их загривках поднималась.

В рубленом сосновом доме было тепло, и стоял какой-то необъяснимо душистый аромат багульника и сосновой смолы. У чела русской печки лежал только что испеченный ржаной хлеб.

– Ваня, я хочу спать. У меня ноги подкашиваются. Мне плохо, – со вздохом сказала Вера и села у порога.

– Я тоже еле стою на ногах. Пойдем в переднюю.

Вера вошла в переднюю постройку избы и ахнула. Посреди светлой горницы с пятью венскими окнами стояла ее родная мать, Марья Лиственница. Такой внезапной встречи она никак не ожидала.

– Боже мой! – воскликнула Вера и, оцепенев от неожиданности, бросилась к выходу. Слезы брызнули из ее глаз.

– Стой, дочка! – остановила ее мать. – Не плачь. В брусничном суземье плачут только юродивые да потерявшие веру в будущее. – Марья Лиственница буквально подлетела к Вере и обняла ее. – Теперь я верю, что ты моя кровная дочь, – тихо сказала она. – Ни одна женщина не могла выдержать такого трудного перехода. Будь счастлива, дитя мое. Ваня, я только что заправила постель и положила к подушке листья зеленой морошки. Можете сразу лечь в кровать. И, ради бога, не спрашивайте, как я сумела опередить вас. Пусть это будет одному Богу известно. Будьте счастливы. – Марья Лиственница набросила на голову зеленый платок и молча вышла за порог таежного дома.

Иван Петрович сначала вздрогнул, потом, переборов внутреннее волнение, подошел к окну и долго смотрел вслед уходящей Марье Лиственнице. Его любовь к этой необыкновенной женщине была необъяснима, как весенний ветер, как полет неугомонных птичьих стай, пролетающих не одну тысячу километров ради необъяснимого желания свить гнездо и продлить жизнь своего пернатого племени. Иван с какой-то чувственной дрожью обессиленными руками распахнул окно горницы и вдруг закричал, что есть мочи:

– Прощай, моя давняя любовь! Я всегда буду помнить о тебе. Прощай!

Вера была в шоке. Неожиданное появление родной матушки в лесном капище, до которого не то что каюры – вертолеты не долетали, укололо ее в самое сердце. Она начинала понимать, что брусничное суземье, горячо любимый Иван со своим таежным другом, родник вечности и Марья Лиственница – все это стихия одного взаимосвязанного поля. И, может, поэтому им трудно друг без друга. Подойдя к Ивану, видимо, от внезапно нахлынувшей ревности она нежно потрепала его густые волосы:

– Я тебя никому не отдам, – тихо, сквозь слезы, сказала она. – Даже родной матери. Даже там, на другой планете, ты будешь моей единственной и болью, и радостью… Иди ко мне. – Вера положила письмо на осиновую чурку, стоявшую у окна, и, сняв с себя солнечную безрукавку, порывисто обняла Ивана. – Пойми, Ваня, я не смогу жить без твоей взаимности, я погибну без тебя так же, как гибнут те люди, которые потеряли связь с тобой, с твоим космическим чудом. Обними и положи меня как можно скорей в свою деревянную кровать… Ты слышишь?

Иван смотрел вдаль, на уходящую Марью Лиственницу, и руки его дрожали от усталости и внутреннего смятения. Сам того не замечая, он уже прощался с тем, что любил долгие годы своей расхристанной жизни, и сейчас еще почему-то продолжал верить в расцвет и незыблемость всего того, что существует на Земле.

Закрыв окно горницы, он молча подошел к сияющей на свету любимой женщине и, взяв ее на руки, осторожно положил на кровать.

– Отдохни, Верушка, а я к роднику схожу. Мне на кристалл надо глянуть… я скоро приду.

– Я буду ждать тебя, Ваня. Мне жутко хочется спать, но я буду ждать тебя.

Иван вышел во двор рубленой избы и перекрестился. Солнце горело прямо над головой и освещало сосновый утес со всех сторон. Особенно сильно его воспаленные лучи пробивались в ту часть утеса, у подножья которого находился родник с космической водой.

В этом месте они словно сгущались и, обжигая ярким светом низкую часть утеса, создавали более теплый климат. «Неужели солнцу уже известно о чудовищном решении правительства Одиссеи?! – размышлял Иван, быстро спускаясь к роднику. – Если это так, то оно может создать массу препятствий. Сумеют ли инопланетяне преодолеть их?»

Иван внезапно остановился и опять посмотрел на солнце, которое, как ему показалось, приблизилось к брусничному суземью и стало более красным.

«Надо все хорошенько обдумать, – решил он. – И на всякий случай измерить радиоактивность возникшего в роднике кристалла». Он свернул с тропинки, ведущей к роднику, и быстро, почти бегом, бросился к сараю с березовыми дровами. Там, среди сложенных для зимы чурок, под густым еловым лапником лежал сундук с астрономическими приборами и редкими измерителями. Взяв из сундука нужный ему прибор и большие свинцовые клещи для облученных предметов, он опять свернул на тропинку и через несколько минут оказался у родника.

Солнце стояло почти в зените, и весна начинала проникать в душу своими несказанными красками. «Я представляю, что сейчас творится на клюквенных рядах и в ягодных низинах», – почему-то подумал Иван и, замедлив шаг, осторожно подошел к лыве, со дна которой выбрасывалась струя серебряно-золотистой воды. Он попытался разглядеть кристалл, но водяная рябь от серебристого ключа шевелила воду, и дна лывы видно не было. Тогда он, не снимая брюк, взял в руки свинцовые клещи и медленно вошел в воду. Озноб охватил его разгоряченное тело. Обжигающая ноги судорога подогнула колени, но он терпел и упрямо шарил клещами по дну. Найдя кристалл, он попытался ухватить его, но камень скользил, и кристалл пришлось вытаскивать голыми руками. Положив тяжелый камень на берег, Иван сразу измерил его радиационное поле и перевел дыхание:

– Слава богу, больших изменений нет! Может, солнце еще не знает о замысле пришельцев? Или оно сжалилось надо мной. Но появление прозрачного камня на дне бассейна – не просто загадка, а, может быть, первый толчок к изменению всей структуры полета космических душ. – Сняв мокрое белье, он поднял кристалл и вздрогнул. Что-то словно обожгло его изнутри, когда прозрачный камень засиял на солнце всеми цветами радуги и рельеф его четко обозначился на фоне зеленеющих сосен.

– Боже мой! Да ведь это макет нашей Земли! – растерянно почти прошептал Иван и бросился ощупывать кристалл. – Вот чудеса! Здесь Африка, здесь Америка, а здесь наша Россия! Да это глобус, только неизвестного происхождения. – Он протер кристалл мокрой одеждой и, убедившись в этом еще раз, завернул камень в рубашку. Образование кристалла в роднике будоражило мысли Ивана и наводило на самые невероятные размышления. В том, что появление камня было связано с новым прилетом человеческих душ с окололунной орбиты, он не сомневался. Он хорошо знал, что в дни самой ущербной луны загадочные звуки и таинственные колебания воздуха превращают родник в неповторимый рай человеческих эфирных потоков, в котором ты можешь услышать нужный тебе голос и даже кое-что спросить. Например, имеет ли право на существование та планета, поселения которой пропитаны гарью, бензином и в каждом доме которой есть негодяй, охраняемый законом, властью? Или: считается ли жизнью то, что живет в отрыве от солнца и звезд и не нуждается в их энергии? Или: как называется человекообразное существо, мало похожее на человека, которое живет в России, имеет личные дворцы и храмы, а душа его все время тянется то в Европу, то в Америку, а иногда и к папуасам?

Положив свинцовые клещи и дозиметр обратно в сундук, Иван с трудом дотащил прозрачный камень до пятистенки и, закутав его в золотистую безрукавку, спрятал в чулан. Конечно, тяжелый кристалл можно было оставить в любом месте таежного капища.

Но Иван уже догадывался, по каким причинам и вследствие чего возникло каменное образование, и лучше было его спрятать. Сейчас он проклинал только свою осторожность, не позволившую ему сразу, голыми руками ощупать камень в воде и определить его рельеф и положение относительно Северного и Южного полюсов. Если б он сразу догадался, что кристалл – прототип земного шара и положение его соответствует положению существующей земли, то сейчас не было бы никаких сомнений, что камень способен выполнять функцию космического родника.

Прикрыв кристалл сосновой корзиной, Иван вошел в переднюю и застыл в недоумении: Вера спала крепким сном, полуоткрыв вздрагивающий рот, а у ее изголовья сидела Марья Лиственница.

– Зачем ты вернулась? – раздраженно спросил он, подойдя к деревянной кровати, и строго оглядел Марью. Она ничего не ответила, только властно погрозила пальцем и, взяв Ивана за руку, увела в другую комнату.

– Я не к тебе пришла… – тихо сказала она. – Я чувствую, что ты разлюбил меня. Это очень гложет мою душу. Я в растерянности, Ваня. Но ты увел мою дочь. Зачем?! Тебе мало женщин, которые бросаются на тебя, как сибирские кошки в мартовское полнолунье? Тебе мало Оли Дерюгиной, которая родила от тебя двойняшек и приходит на твою могилу каждую субботу, думая, что тебя нет? Или Ани Паршиной, у которой тоже мальчик и которая тоже бывает у тебя на кладбище?

– Замолчи! – Иван вывел Марью Лиственницу во двор и, сев на деревянную лавку, стоявшую на крыльце, потянул на свои заиндевевшие колени. Лиственница напряглась, опустила горящие, как березовые угли, глаза, потом вдруг вздрогнула и сама прижалась к его обессиленному телу. – Мария, я запрещаю тебе сравнивать мою любовь к Вере с мартовскими кошками, а также связывать с теми подругами, чувства и мысли которых замешаны на сексе и прочих отклонениях. Ты дорога мне как искренний друг, как верная помощница, но не более…

– Ванечка, миленький. – вдруг почти шепотом запричитала Марья, и в глазах ее появилась растерянность. – Неужели чувства, которые были в тебе, растаяли?! Ты знаешь, что я никогда не изменяла тебе, а мужу просто повиновалась из-за детей, воспитанных на моей строгости. Ну, что ты сник? Если ты действительно любишь мою дочь, возвращайся обратно в поселок и сдайся правосудию. Здесь ты погубишь Веру своей непосильной работой, непокорностью сумасшедшей. Ну что ты молчишь?

Иван старался как можно крепче обнять Марью, но руки его были слабыми, и она сама льнула к нему и разогревала его душу.

– Марья, – тихо сказал он, немного помолчав, но не спуская ее с коленей. – Прощай, родная. Навеки прощай! Милая моя, прости меня за все.

– Что случилось? Почему навеки? – удивилась Лиственница. – Или ты убежден, что твоя любовь к Вере никогда не кончится?

– Нет, не поэтому..

– Тогда я не понимаю тебя.

– Конец близится, Мария. – опять почти шепотом сказал он, и глаза его налились слезами. – Всей человеческой жизни конец. – неожиданно почти простонал он и обнял Марью еще крепче. – Родника человеческих душ не будет больше, а это смерть, всей Земле смерть. Прощай, Мария. Всем людям хана и земле тоже.

– И тебе, Ваня, хана?..

– Нет, родная, мы с Верой покидаем Землю.

– Почему?

– Потому что мы не можем жить так, как живут они. эти человекообразные. Они оказались мерзкими животными. Даже хуже самых мерзких животных.

– Ты так думаешь о людях?

– Да. О них! Они загубили Землю. Они превратили ее в рабыню своих мерзких нечеловеческих страстей, в ржавчину гнилую… Потеряв совесть, они деньги, эти разукрашенные бумажки, вознесли выше разума, они стали убийцами Земли, ее солнечной мудрости, энергии. Понятно тебе или не понятно?

– Понятно. И ты бросишь родную сестру, бабушку свою родную, брусничное суземье, свое хозяйство?..

– Замолчи!

– Ну ладно-ладно, успокойся. Возьми себя в руки. И каким же образом ты собираешься покинуть родные места?

– Я нашел контакт с инопланетянами.

– Наконец-то. – Марья Лиственница обвила его шею, словно придорожный камень на краю пропасти, и долго держала своими хваткими, пахнущими смолой и земляникой руками. – А как же я, Ваня, радость моя неугомонная? Ты подумал, что со мной будет?

– Не знаю. Земля разваливается, она обречена. Все люди обречены. Мы остались у разбитого корыта. Мне жаль тебя, но.

– Как же так получилось?!

– Не знаю, но пойми, люди потеряли связь с космосом, с его разумным полем. На Земле произошла роковая беда, и спаситель у нее теперь только один.

– Кто?!

– Ее Создатель. Прощай, Мария. – Иван еще крепче обнял Марью Лиственницу, потрясенную нежданной вестью, и, почувствовав в коленях дрожь, неожиданно поднялся и пошел в чулан. – Побудь здесь, я сейчас вернусь. Не ходи за мной. Ну, что ты встала? Ты слышишь, как дверь скрипит?

– Слышу.

– Тогда, сядь на лавку и не двигайся. Веру разбудишь.

Иван осторожно прошел в чулан и, вернувшись оттуда с прозрачным камнем, сначала посмотрел на солнце, а потом перекрестился.

– Мария, ты радость моя хмельная, – тихо сказал он, сняв с камня золотистую безрукавку. – Я не знаю, как тебе объяснить. Но этот камень обладает свойством родника.

– Ну и что?

– Пойми, друг мой сердешный, мы можем спасти его.

– Зачем?

– Как, зачем?! Перестань гладить меня и смотреть на мою ширинку, как на баклажку с красной икрой. Мария, это очень, очень серьезно. Внимательно огляди камень и скажи, на что он похож?

– На тыкву… лысую тыкву..

– А еще на что? Вот, видишь здесь материк? Какая оценка у тебя была по географии?

– У нас в школе географии не было…

– Почему?

– Географ на охоте погиб. А учебники по географии использовали как туалетную бумагу.

– Ладно, бог с ней, с географией. Видишь, вот здесь Белое море?

– Вижу..

– А тут Кольский полуостров.

– Вижу. Может, Ваня, это не камень, а прозрачный глобус, сделанный из камня неизвестно кем?

– Молодец, Марья! Все-таки сообразила.

– Не думай, дружок мой, что я деревенская темная женщина. – Лиственница немного помолчала и, посмотрев ему прямо в глаза, вдруг сказала с какой-то грустной растерянностью:

– Я, родненький, нынче ребеночка жду..

– От кого?

– От тебя.

– Чего?!

– Не удивляйся, конь лесной. Я его давно жду, и вот, наконец, дождалась. Не смотри на меня так и не коси под мерина, когда губы, как сосновые почки, к юбке льнут.

– Что ты раньше не сказала?

– Откуда я знала, что твои семена, как хвойные почки, живучие. Ты, наверно, от сосны произошел.

– А ты от кого? – Иван положил камень на широкие деревянные перила и опять обнял Лиственницу. – Что же ты не сказала раньше? Теперь хоть волком вой.

– А что такое?

– Мария, надо спасать кристалл.

– Вот и спасай, коли он гож тебе.

– Пойми, если ты передашь его в нужные руки, то, может быть, спасешь и себя, и миллионы таких же людей, как ты…

– В первую очередь, я бы спасла своего батюшку, который стал пить.

– Тут целая цивилизация гибнет, культура Серебряного века, Ренессанс, а ты все про батюшку…

– А по мне твоя цивилизация все равно, что ржавая канализация. Если она не смогла выстоять. туда ей и дорога!

– И людей не жалко?

– Батюшку жалко, а этих бизнес-роботов, которые оккупируют нашу святую землю, хитрят, колдуют над ней, словно компьютерные черти, нисколько.

– Не говори так. Среди миллиона роботов всегда найдется одна-другая тройка умных млекопитающих, дающих жизнь, движение, разум. По-моему, ради них Создатель и сотворил мир.

– Может быть. И чего ты хочешь от меня, Ваня?

– Мария, ты должна спасти кристалл, – на этот раз твердо сказал Иван и взял его в руки.

– Каким образом?

– Передай его одному известному предпринимателю. Пусть он спрячет камень до определенной поры.

– Какой поры?

– Той поры, когда люди перестанут улыбаться друг другу и вместо головного убора будут носить каски с номерами, а в карманах – несгораемые карточки с флэшками омертвевших душ.

– Зачем?

– Чтобы их легче было вычислить и при случае превратить в пепел, золу или забавную компьютерную мышку… Сейчас это делать намного сложней, поэтому люди чаще всего просто исчезают внезапно и навсегда, и по неизвестным причинам. Но для государственных чиновников, где все против всех, такая процедура малоэффективна и чревата последствиями.

– Ты думаешь, что в России опять станут преследовать инакомыслящих?

– Еще как, Маша… По-черному! Любое движение против демократии, которой нет на самом деле, будет безжалостно пресекаться, потому что она, наша нынешняя демократия, дай Бог ей рассудка, создана на подкупе справедливости, спящей совести, а еще на мартышечьей фанаберии определенных монстров, от которых и кризисы, и дефолты. – Иван достал сигареты, хотел закурить, но спички оказались влажными, и он дрожащими руками положил сигареты обратно в карман брюк.

Его откровенное волнение и сильная мужицкая дрожь, наполненная отчаяньем и неистовой желчью, постепенно уводили Лиственницу от чувственных сладких размышлений. Она еще раз глянула в его уставшие глаза, похожие на глубокий подвал полуразрушенного дома, и насторожилась.

– Ваня, да на тебе лица нет, – тихо прошептала она и взяла его за руку. – Ты не простудился?

Иван ничего не ответил, только с какой-то щемящей душу досадой убрал руку и, завернув кристалл обратно в безрукавку, спустился с крыльца.

– Иди ко мне, Мария. – тихо позвал он, направляясь к реке.

– Иду, Ваня, иду. – Марья мигом сбежала с крыльца и, догнав его, хотела опять взять за руку, но он отдернул руку и кивнул на низкую постройку неподалеку от реки.

– В конюшню иди.

– Да, да, Ваня. я так соскучилась по тебе.

Ворота конюшни были открыты, и они вошли в рубленый двор легко, бесшумно, словно таежные лесные кошки в насиженное дупло.

– Я, Ваня, все сделаю, чтобы сохранить Землю и наше брусничное суземье, – шептала Лиственница, следуя за Иваном, и вдруг стала на ходу раздеваться и сбрасывать с себя домотканую одежду.

– Ты с ума сошла?! – остановил ее Иван. – Ты хочешь опозорить меня перед твоей дочерью, моей невестой, «Айвазовским», который не поймет нас.

Марья уже сбросила шерстяную кофту и ее взволнованная грудь уже играла на солнце необыкновенными светлыми красками, и на сосках груди появилась влага, похожая на застывший березовый сок.

Но Иван словно не заметил ее ошалевшей страсти и красоты.

– Возьми этого коня, – взволнованно и в то же время с горечью сказал он и подошел к просторному стойлу. – Мой Пегас борзеет от счастья, когда на нем женщина. Любую беду осилит.

– Весь в тебя, родной ты мой дроля, – с дрожью в голосе прошептала Лиственница и вдруг, подняв мускулистые потемневшие от солнца руки, похожие на крылья гагары, опустила их на шею Ивана. – Я умру без тебя, счастье мое дремучее… с тоски сдохну… Не оставляй меня, Ваня. – Она обвила его шею своими лиственничными руками, пахнущими смолой и земляничным соком, и, прижав его голову к своей обнаженной груди, повалила свою давнюю любовь прямо в сено, на шерстяную кофту, брошенную у конского стойла.

– Ты что делаешь, Маша?! – сопротивлялся Иван, с трудом преодолевая колдовскую негу ее тела.

– Я не хочу, чтобы ты оставил меня. Я тебя не отпущу.

– Нет, Мария, нет! Все уже решено. Нет.

– Возьми меня с собой, друг мой сердешный.

– А как же кристалл?.. Кто спрячет его от пришельцев?

– «Айвазовский». Он мужик, у него лучше получится.

– А ты останешься со мной, чтобы разрушить нашу любовь с Верой? Пойми, Мария. Я не могу любить сразу двух женщин. И спать с двумя попеременно. Я не хочу и не могу. Не делай глупости. Запрягай коня и отправляйся к Молчанову. Передай ему камень и скажи, чтобы он зарыл его или спрятал на глубине пяти метров. И запомни, чудо мое бессеребряное, раз и навсегда запомни – от этого кристалла зависит жизнь, судьба всей Земли, всех разумных людей, независимо от того, где они живут и какому Богу молятся. – Иван неистово, с каким-то весенним трепетом поцеловал Марью в обнаженную грудь. Лиственница задрожала, сразу зарделась от его мимолетной страсти, попыталась засунуть ему в рот влажную от вожделения грудь, но он из последних сил отшатнулся и, отодвинув ее цепкие руки, громко позвал «Айвазовского»:

– Федор! Тебя Пегас ждет! Иди в конюшню… поторопись!

Солнце пробивалось сквозь все щели конюшни и запах преющего сена, перемешанный с терпким запахом конского навоза и сбруи, бил в нос и навевал различные мысли о таежном капище.

– Оденься, Мария, и не думай, что твоя страсть может владеть мной. Не тащи меня, куда ей захочется! Не позорь перед Федором. Тем более, он уже понял, что я люблю Веру. Она мое новое солнце, мое безумие искренности, моя чуткая радость. Может, тебе больно слышать об этом, но ты должна все равно помочь. – Иван поднялся и, стряхнув с мокрой одежды сено, подошел к Пегасу и погладил его. – Не мне помочь, Мария, не Вере, не Федору. и не тем людям, которые унижают и преследуют нас, которые стараются поработить Землю, сделать ее безропотной кормилицей, рабыней животных интересов. А, прежде всего, помочь нашей единственной Вселенной. – Иван вдруг порывисто, словно в нем проснулось какое-то второе дыхание, подошел к упряжи коня и, положив ее на широкий круп Пегаса, вывел лошадь на ослепительное утреннее солнце. – Ты слышишь меня, мудрое светило?! Я, Иван Петрович Кузнецов, хочу помочь всей Вселенной – не себе, не олигархам, колдующим над кризисами и дефолтами, не дяде Сэму, а спасти Землю. И ты обязано помогать мне, иначе я могу не справиться со своей задачей. Ты слышишь меня, Великий свет космического разума?! Со мной мои помощники: мой верный конь Пегас и моя давняя любовь Мария Пантелеевна Лешукова. – Он оставил Пегаса у входа в конюшню и опять подошел к стойлу, у которого расположилась Марья. – Где твоя золотистая рубашка? – вдруг строго спросил он.

– В походной сумке.

– Надень ее и не снимай, пока не передашь камень устюжанскому предпринимателю.

– Зачем?

– Вероятно, солнце уже знает о замысле инопланетян. Надевай безрукавку и выходи из конюшни. Солнце должно осязать тебя…

– Каким образом?

– Магнитными полями, плазмой космической. Твоя рубашка наполнена его энергией. Она сохранит тебя.

– Но, Ваня.

– Молчи! Мария, ты должна помочь всем нам. Сейчас же надень безрукавку и перестань дышать, как будто за тобой черти гонятся. И ради бога, прошу тебя, как давнего друга прошу. Не смотри на мою мокрую ширинку такими жалобными заискивающими глазами. Мне стыдно за тебя. Пойми, родная, теперь я принадлежу только Вере и солнцу. Но если ты откажешься помочь нам, то я все равно буду принадлежать только Вере и солнцу.

– Хватит, Иван, не надо мне читать лекцию, – с досадой оборвала его Лиственница. – Я все понимаю. – Она растерянно потянулась к походной сумке и, достав золотистую рубашку, кокетливо набросила ее на свою лоснящуюся грудь. – Радость моя драгоценная, ты для меня дороже солнца. Пойми это. Я сделаю все, что ты скажешь, только не бросай меня совсем. – Она опять хотела обнять Ивана, и он еле сдерживал себя, очарованный ее искренностью, неповторимой отзывчивостью. – Я люблю тебя, Ваня, – неожиданно почти зашептала она. – Ты мой единственный свет в этой жизни.

Иван еле сдерживался. Ему сейчас страшно хотелось обнять Лиственницу, сказать ей ласковые и очень добрые слова, но он знал, наперед знал, что вся его благодарность и человеческая чуткость кончится сладострастными признаниями в любви.

– Идем из конюшни. – тихо, но с какой-то окрыленной надеждой сказал Иван и, взяв Лиственницу за руку, вывел ее во двор к разгоряченному солнцу.

Лиственница одуревшими от вожделения, какими-то безысходными, почти безумными глазами темной волчицы смотрела на Ивана и проклинала тот день, когда протянула руку помощи своей непокорной дочери, вступившей, как она считала, на путь распутной нечеловеческой жизни. Тогда у нее и в мыслях не было, что ее кровная дочь, которая моложе ее на двадцать три года, сможет с такой ошалелой уверенностью, с таким удивительным эгоизмом отнять у нее Ивана. Ей вдруг стало стыдно за свою безудержную, почти неуправляемую страсть. Но она сумела справиться со своим смущением и, надев безрукавку, опять потянулась к Ивану, продолжая глубоко дышать и улыбаться чувственной неповторимой улыбкой влюбленной женщины. В такие мгновения она не слышала Ивана, а только воспринимала его жесты, движения воспаленных глаз, запах и нежность его обветренных губ. Ей нравилось в Иване все, кроме настойчивой непокорности тому образу жизни, той виртуальной действительности, в которой нельзя было честно работать и честно зарабатывать, потому, как, она считала, не было в ней, в этой действительности, ничего святого, ничего правдивого, зовущего к радости, свету и бескорыстному служению Земле, создавшей человека.

– Смотри на солнце, – с дрожью в голосе почти прошептал Иван и поднял руки высоко вверх, любуясь ярким светилом.

– А если я хочу смотреть на тебя, мой милый?

– Все равно смотри на солнце.

– А если ты мое солнце?

– Перестань, Мария… Я всего-навсего миллиардная частица его мудрой энергии. Смотри на меня, сколько хочешь, но прошу, не лезь в мою душу и не трогай меня.

– Иван Петрович! – неожиданно донеслось со стороны реки, и на заросшей тропинке, как и следовало ожидать, появился взволнованный «Айвазовский».

– Иван Петрович, прости, но я в шоке от предложения пришельцев! – сразу вспылил он, видимо, от сильного впечатления после прочитанного письма. – Ты-то как считаешь?

– Как видишь, опять на светило смотрю. Ты прав, Федор, я тоже нынче в растерянности как никогда. Одна надежда теперь на прозрачный камень. По всем признакам он такого же свойства, как и родник вечности.

– Я тоже так подумал, когда взял его в руки.

– Ты шевелил его?

– Конечно… Я хотел в дом его отнести, но меня что-то остановило.

– Он в конюшне сейчас.

– Ты принес его?

– Я хочу отправить его в поселок и передать одному очень грамотному умному предпринимателю.

– Ты решил сохранить камень?

– Да.

– Дай руку мне, дружище! Ты молодчина! – Федор взял руку Ивана и почувствовал в ней невыносимую слабость, которая свойственна только одержимым людям, способным стоять на ногах при полной потере сил.

– Я понял, что дело пахнет керосином и необходимо искать выход.

– А как же иначе, Иван?! – поддержал его «Айвазовский». – Мы, русские, – не звери, а люди и продажными тварями никогда не были и не будем. Мы обязаны сохранить Землю. И то, что родник вечности находится на нашей территории.

– Сам бог велел. – неожиданно перебил Иван.

– Ты, как всегда, прав, дружище, и, как всегда, тебя ветром качает, особенно после таких лихих налетчиков.

– Я так устал, Федор, – представить трудно, даже Землю под ногами не чую. Сейчас бы лег прямо в конюшне и проспал до следующего дня. Жаль, с кристаллом надо торопиться. Ущербная луна торопит.

– Вы, мальчики, пропадете без меня. – внезапно с какой-то щемящей грустью перебила Лиственница. – Снаряжайте поскорее вьючное седло, покуда солнце яркое и в лесу светло.

– Ты слышишь, Иван, Лиственница стихами заговорила. Что бы это означало?

– Это, Федя, признак больших радостей и огромных перемен в нашей до боли непредсказуемой жизни.

– Неужели?

– Я уверен в этом. Затягивай потуже постромки. Камень в безрукавку спрячь и – на седло. Проводи Марью Пантелеевну через бобровые завалы. А там, что бог пошлет. Ты, Мария, поняла, кому камень передать?

– Молчанову Александру Тимофеевичу, нашему русскому предпринимателю и защитнику всех северян, у которых разум выше денег.

– Отдай камень ему и скажи все, что я тебе говорил о роднике. А главное, скажи, что жизнь на Земле теперь в его руках. Ну, с Богом. Поклонись брусничному суземью, ведь ты его больше не увидишь…

– Как, так?

– А вот так.

– И родника?

– А родника – тем более. Сегодня ночью мы взорвем его.

– Зачем?

– Так пришельцы требуют.

– Какая страшная беда ждет всю планету… – с грустью подметил «Айвазовский».

– И нам придется способствовать этой беде. Другого у нас выхода нет. Ты, Федор, не задерживайся. Проводишь Лиственницу – все наши боеприпасы к роднику подтягивай. А я передохну малость, а потом – в баню. Прощай, Мария, попутного ветра тебе.

– До встречи, Иван. – Лиственница вдруг покачнулась и, повалившись на грудь Ивана, не выдержала и разревелась.

– Ты не переживай, камень будет у Молчанова, – всхлипывала она. – Я его из-под земли достану. Жди меня через неделю.

Иван еще раз проверил кристалл, прикрепленный к седлу, и, проводив Лиственницу уставшим взглядом, опять вернулся в конюшню. Он хотел проверить состояние других лошадей и, подойдя к сеновалу, остановился, хотел присесть, но ноги не слушались. Он повалился в сено, сгреб под себя клевер и уснул.

Райские сны явились ему. И если бы это были не сны, а реальные события процветающей жизни планеты, то он бы никогда не покинул свою родную землю и не посягнул на родник вечности. Снились ему, прежде всего, те люди, которые любили Россию, верили в ее будущее, глубинную силу ее души, разума, люди, открывающие все новые и новые земные и космические тайны ради счастья планеты, ее расцвета, жизни. Этих людей Иван никогда не видел. Разве только в светлые ночи весеннего полнолуния или в жаркие дни солнечного лета, слышал голоса их человеческих душ, летящих с окололунной орбиты в родниковую вечность. Голоса людских душ, словно эхо птичьих напевов и звоны рудовых деревьев, разносились по всему брусничному суземью. Их было тысячи, но слух Ивана выбирал, прежде всего, тот голос, в котором не было казенных интонаций и служебных штампов, идущих от слаборазвитого ума. Этому он научился в многочисленных российских тюрьмах, где голос надзирателя или даже голос начальника учреждения мог быть похож на голос самого отпетого бандита с нечеловеческим лицом. Поэтому Иван перво-наперво прислушивался к интонациям, содержащим дыхание разума, света, совести. И любопытно – это были интонации и звуки, прежде всего, умных людей: изобретателей, первооткрывателей, первопроходцев. Иностранную речь Иван понимал плохо, потому что знал только отдельные выражения и слова, хотя и на многих языках. Поэтому, как только до его слуха доносилась знакомая русская речь, сердце его начинало волноваться и биться от счастья. А если речь была с акцентом северного окающего говора, то он делал все возможное, чтобы наладить связь с этим говорком. Как он это делал – одному Богу известно. Пускались в ход и рецепты его мудрой бабушки, и приемы изотерических воздействий, и скандальные познания реинкарнации. Поэтому, когда он увидел в своем сне земляка, то сразу узнал его по голосу.

– Я узнал тебя! – громко окликнул он, услышав голос Попова, который читал молитву в помощь своему товарищу Семену Дежнёву. – Попов, ты куда путь держишь?

– На охоту..

– И на какую?

– На глухариную… Только я нынче не Попов… Может, в прежней жизни я и был Федотом Поповым, а теперь просто Фома Березкин. – нехотя ответил охотник.

– Позволь, но в молитве своей ты упоминаешь Семена Дежнёва? – настороженно спросил Иван.

– Это мой дружок, из казаков, родом из Великого Устюга… За него молюсь. Он приболел малость. Вот я и молю Бога о помощи. А вы кто будете?

– Я-то. – Иван хотел назвать свое имя, отчество, фамилию, но язык у него не поворачивался. – Я-то. Хоть меня и зовут Иван, но я, дружище, теперь просто мразь стоеросовая, ничтожество, пустая безжалостная душа!

– Почему?

– Я ухожу совсем отсюда, навсегда.

– Неужели в прорубь с головой?

– Хуже. Чтобы спасти свою шкуру, я продался.

– Кому продался?

– Неземным людям.

– Каким людям?

– Инопланетянам.

Фома Березкин немного успокоился и пристально вгляделся в лицо Ивана.

– Ну, это небольшой грех. У них, как я слышал, даже тюрем нет. И порядка, по-моему, больше, чем у нас на земле. Хуже, если б ты продался нашим земным брюханам.

– Бюрократам?!

– Ну да, а еще хуже – импортным воротилам. Они скорей погубят Россию.

– А ты откуда знаешь?

– Мне об этом Семен Дежнёв сказал.

– Постой-постой, – поинтересовался Иван. – На орбите человеческих душ? Или еще где?

– И на орбите сначала, что само собой разумеется, но и здесь, на земле, говорил. у костра.

– Я не понимаю тебя, Фома Березкин. Из твоих слов получается, что не только дух Семена Дежнёва жив, но и он сам?

– Конечно, мил человек. Еще как жив! Козе понятно, что того Дежнёва, который проделал путь от Колымы до Камчатки и жизнь свою бесстрашную на этом угробил, уже давно нет. Но он отвагой и умом больше, чем стадухинские казаки. И духом, наверно, неизмерим. Поэтому ему еще много раз появляться на земле-матушке. Больше ста духов в нем. Сейчас он придет сюда. Он в зимовье пошел за бутылкой.

– Кто? Семен Дежнёв?

– Ну да, Семенко наш. Только отчество у него теперь другое… а фамилия прежняя. и занимается он тем же промыслом, что и его предок, только в других масштабах. И ясак теперь берет совсем другой.

– Но все-таки берет? – поинтересовался Иван, и вдруг в голове его промелькнуло, словно звездочка в мозгу вспыхнула, что все это происходит во сне. Но сейчас ему страшно не хотелось просыпаться.

– А вот и он сам, – с улыбкой сказал Фома и, взяв у подошедшего бутылку с водкой, подтянул шлюпку к берегу. – Будешь? – неожиданно спросил он Ивана.

– Конечно, за компанию буду… – смущенно ответил Иван, не ожидая такого предложения.

Фома достал из трюма три железных кружки, звено семги и, разлив содержимое бутылки, крякнул.

– А это кто? – поинтересовался Дежнёв у своего приятеля.

– Иван какой-то. словно с луны свалился. Говорит, чтобы спасти себя от многих бед, в которых сейчас Россия находится, – так я понял. – собирается на другую планету линять.

– И правильно делает, – неожиданно ответил Дежнёв и, достав рыбацкий нож, порезал семгу на тонкие, почти прозрачные куски, которые показались Ивану не по-русски скупыми. – Только не вздумай карту нашей планеты составлять, – вдруг словно топором отрубил Дежнёв.

– Почему?

– Потому что будешь так же, как я, резать семгу прозрачными кусками и за глухарем бродить черт знает куда. Да и водку пить неизвестного происхождения. Мой предок, Семен Иванович, кучу островов открыл. первым прошел водой между Азией и Америкой. Схему анадырских земель нарисовал. И что из этого получилось?

– Абсурд! – поддержал его Фома Березкин. – Несправедливость, от которой даже климат на земле изменился.

– Какая несправедливость? – поинтересовался Иван.

– Самая прескверная. В истории России эта несправедливость, словно бельмо на глазу. Сколько благодатных земель открыли казаки со всей России да ушкуйники новгородские… Деньги личные тратили на походы, в долги лезли, словно куры в ощип, и что?!

– Ну… ну., земеля, что замолчал? – подгонял его Иван, чуя, что сон скоро оборвется.

– Только один мой кровный казак Семен Иванович Дежнёв двести восемьдесят девять пудов моржовой кости и рыбьего зуба государю припер. Почти двадцать лет искал для государства исачных людей, и какой прок?! – Кровный потомок Дежнёва, видимо, с отчаянья выдернул металлическую пробку из бутылки вместе с резьбой и, разлив водку, пахнущую американским спиртом, неожиданно выругался. – Девять рублей в год – такое смехотворное жалованье выделило государство первооткрывателю. Чуть было в долговую яму не влез за прежние долги. А этот Витус.

– Какой Витус?

– Беринг… Ну этот самый капитан-командор по кличке «датский доильник». Именем которого был назван пролив между Азией и Америкой. Помимо жалованья и звания, получил награду в одну тысячу рублей, тогда как вся его первая экспедиция вместе с кораблями, провиантом да отрядами мореплавателей стоила меньше десяти. Вот и задумайся, Ваня, какая баня тебя ждет?

От этих слов Иван Петрович чуть было не проснулся.

Но, увлеченный рассказом потомка Дежнёва, он старался поверить, что все происходящее во сне – сущая правда и просыпаться пока неинтересно и не нужно.

– Беринги, Шпанберги, Миллеры, Чанслеры, Киллингварды буквально атаковали Сибирь, узнав о ее богатствах, – продолжал возмущаться потомок Дежнёва.

– Атака началась с подачи Петра I, – опять поддержал Дежнёва Фома. – Государь прорубил окно в Европу, через которое теперь мог пролететь любой попугай, любая ворона…

– Даже воробей, – подхватил потомок Дежнёва. – А надо было прорубить дверь и повесить на нее замок с внутренней стороны. Что теперь говорить? – вдруг строго, с какой-то щемящей болью сказал он и повысил голос. – Великая цивилизация уже стучит по голове каждого законопослушного жителя России.

– А еще сильней, – опять поддержал Дежнёва Фома Березкин, – по голове правоохранительных органов, потерявших рассудок между деньгами, разумом и людьми. Современный бандит, дорогие мои, – это совсем иной бандит и совсем другая скользкая тварь, которая возникла при советской власти и еще больше размножилась после ее падения. Современный бандит – это та сволочь, которая на все согласна, лишь бы ей хорошо заплатили и позволили носить маску ангела-хранителя чести и совести. Современному бандиту абсолютно наплевать, в какую черную дыру может провалиться Россия и какая участь ждет планету, если мозги ее разрушителей будут неуправляемыми. Ну что ж, давайте выпьем за цивилизацию, за которую мой предок Семен Дежнёв отдал свою жизнь.

– И за великую свободу, – в очередной раз подхватил своего приятеля Фома Березкин, – благодаря которой нам придется плыть за глухарем около двух суток через остров Лебяжий. Ну, будем здоровы!

Иван поднял кружку, но какая-то жуткая тревога, какая-то необъяснимая печаль неожиданно разлилась в его уставшем сердце и, услышав чей-то стук в глубине конюшни, он открыл глаза и проснулся. Перед ним стояла его невеста и разглядывала конскую сбрую.

– Зачем ты оставил меня одну? – почти прошептала она и поцеловала его в разгоряченные губы. – Мне приснился страшный сон.

– О чем? – вытерев с лица капли холодного пота, спросил Иван.

– За нами опять гонятся!

– Кто?

– Они… эти самые, которых инопланетяне просят не называть людьми. Они, эти нелюди, внушают мне, Ваня, что ты очень опасный преступник и умело скрываешь от меня многие преступления…

– Какие?!

– Не знаю. Они требуют, чтобы я указала дорогу к роднику и к твоему дому.

– Они с оружием?

– Да. Их много, Ваня, очень много. И среди них был опять Майкл Сорез. Я его сразу узнала. И наемный спецназовец тоже с ними. Он замахнулся на меня, я открыла глаза – думала, что ты рядом. Но рядом тебя не оказалось, и я проснулась.

– Не волнуйся, Верушка, не переживай. Даже если сон в руку, мы все равно успеем уйти от них. Главное, чтобы иностранец не связался с воинскими подразделениями или с кем угодно, кто заодно с местными стукачами. Ты слышишь меня?

– Да, любимый мой.

– А сейчас идем к реке, а потом, может быть, в последний раз помоемся в русской бане. Идем.

Иван похлопал лошадей, сказав им ласковые слова, от которых они еще больше притихли и внимательно следили за каждым движением хозяина.

– Если б можно было, я бы вас взял на Одиссею, дорогие мои ласточки, – с грустью сказал Иван и вместе с Верой вышел из конюшни. – Таких породистых коней на Одиссее наверняка нет.

– Наверно, нет, Ваня, но там есть другие лошади. И, может быть, похлеще и покруче твоих ломовых.

– Может быть, но я привык к этим, и мне кажется, что лучше моих лошадей нет, – Иван глубоко вздохнул и, взяв Веру за руку, с какой-то растерянной тревогой поцеловал ее нежные, пахнущие травой и сеном цепкие пальцы. – Ты хоть немного отдохнула?

– Да, но жуткий сон разбудил меня.

– Пойдем к реке. Посмотришь лодку из осины, которую я сам «парил», сделал сам, и пристань из разноцветных камней посмотришь. Идем.

Солнце уже погружалось за высокий утес, и от реки веяло свежестью и необъяснимой весенней прохладой.

– Здесь каждая тропинка протоптана мной и моим другом «Айвазовским». И в каждом ее изгибе скрыты тайники, сделанные из рудового дерева. Они в камнях зарыты. В этих тайниках спрятано все необходимое, все самое важное для таежной жизни: запасные части для астрономических приборов, которые помогли открыть много нового.

– А где телескоп находится?

– На самой вершине утеса. Там была геодезическая вышка из дерева. Мы ее починили и один раз в неделю наблюдали за солнцем и другими звездами. «Айвазовский» утверждает, что нами открыты такие небесные тела, которых нет ни в одном справочнике.

– Не может быть?!

– Я тоже так думал… Но он столько сайтов нарыл о новых звездах, а наших звезд, которые мы обнаружили, там нет. Я сам в этом убедился. Он даже эти сайты на флэшку сбросил. Мы их смотрели не один раз, но наших небесных тел там нет. Нет, нет, нет! – несколько раз повторил он. – А самое главное – нам удалось обнаружить еле заметный проход нашей Вселенной в другую. Опять же солнце помогло своей магнитной бурей. Мы даже не ожидали такого подарка.

– Спасибо солнцу, Ваня.

– Да, да, Верушка, я хочу, чтобы ты каждый день молилась на него. и я тоже буду молиться, – Иван неожиданно остановился, пристально посмотрел на уходящее, почти красное светило и перекрестился. – Прости, любимое, прости, проник в меня дух зла и подлости. – еле слышно, но с каким-то неожиданным приливом энергии продекламировал он, и лицо его вспыхнуло, зарделось, словно первая весенняя ягода. И на этот раз он не смог сдержать слез. – Верушка! – вдруг шепотом сказал он. – Давай останемся на Земле. Пойми, без этой неги родных лесов, запаха сосны, багульника, без этой реки, без этого ошалевшего движения лиственного ветра, усыпанного цветами черемухи, я не смогу жить!..

– Нет, Ваня, надо линять. Другого пути нет. Тебя тюрьма ждет. Ты здесь стал никем. А там ты будешь уважаемым благородным человеком, первооткрывателем, другом трудолюбивых людей и наверняка откроешь не один родник. А здесь ты шатун, Ваня, шатун, потревоженный людьми, которых сожрали деньги, показуха пиара, лицемерие. У них даже Пушкин развратник и пьяница. А Николай Рубцов, твой земляк, – просто бомж, погибший не своей смертью. И все памятники этим прекрасным людям они создают лишь только для того, чтобы повесить нам на уши лапшу о своем, якобы, превосходстве и виртуальной красоте духа. Появись новый Пушкин или Рубцов, они его тут же сожрут, потому что гении им нужны только мертвые… Только мертвые, – вдруг повысила она голос, – удобные для переворачивания смысла жизни в сторону наживы, мерзкого окультуривания различных идей, которыми насыщены прекрасные русские писатели, враждебные к злым гениям.

– Смотри, Вера, журавли летят. Весна нынче в самом разгаре.

– Ничего себе. они прямо у лодки сели.

– Этих журавлей я знаю. Они к нам прилетают из Парижского заповедника.

– Почему ты так решил?

– Они окольцованные. я подкармливал их.

– И приручил?

– Да, мне удалось прочесть, что написано на их кольцах.

– Пойдем к ним.

– Пойдем.

Влюбленные спустились к журавлям, сидевшим на берегу реки. Птицы захлопали крыльями, но не улетали.

– Прощайте, мои хорошие. Пришло время разлуки. И теперь навсегда, – Иван подошел к самому высокому журавлю и, погладив его длинную шею, сел в лодку. – Эта лодка называется осиновкой. Она долбится из осины и легче любого елового бревна, поэтому проходит через любые мели, пороги. Таких удивительных лодок человечество больше никогда не создаст. Потому что оно истребило их мастеров и подмяло ради более выгодного бизнеса опыт тысячелетий.

– Я тоже хочу погладить журавля и сесть к тебе в антикварную лодку.

– Журавля не надо гладить. Он боится тебя, а в лодку садись, – с любовью предложил Иван.

Вера быстро оказалась в осиновой лодке и, распустив светлые волосы, запрокинула голову назад.

– Какая удивительная тишина вокруг. Я даже слышу, как стучит мое сердце. Солнце спряталось за утес, но в лесу по-прежнему светло и пахнет весенним можжевельником.

– Светло от реки, а можжевельнику суземья более двух тысяч лет. Здесь наверняка жили люди, которые не знали, что такое рабство или крепостное право… И то, что Земля обрела свое начало здесь и отсюда начнется ее гибель, просто невероятно. Сердце разрывается от одной мысли, что все это скоро превратится в пепел, золу.

– Почему?

– Потому что людская жизнь на земле должна прекратиться, а потом рухнет все остальное.

– А дальше что будет?

– Дальше будет все, что было сначала, перед появлением первого человека. Космос начнет восстанавливать то, что погубил человек. На это уйдут миллионы лет.

– И ты хочешь здесь остаться?

– Да!!! Я готов ждать миллионы лет где угодно! Хоть на окололунной орбите, хоть на дне океана, хоть на другой планете, хоть в неведомой Вселенной. Где угодно, лишь бы вновь увидеть мою родную землю в солнечном цветении, в разливе весенних рек, ослепленную солнцем, радостью.

– Ты сумасшедший!

– Нет, я не сумасшедший, Верушка. Я истинный потомок Семена Дежнёва по разуму, воле и огромной любви к разрушенной земле, которую грабят со всех сторон, перепродают и пытаются стереть с лица Вселенной, – Иван оттолкнул осиновку от берега и, взяв весло, погреб в ту сторону, где дымилась рубленая баня и в воздухе стоял дурманящий запах смолы и еловых дров.

Стая уток со свистом пролетела над головами влюбленных, и над таежной рекой опять повисла леденящая душу и до боли пьянящая воображение удивительная тишина.

– Мы дети цивилизации, которая не смогла понять этой обалденной красоты, – тихо сказал Иван. – Вечности родниковой… Это предсказывал еще Достоевский. Наша цивилизация разрушила святая святых великого космоса и создала атмосферу необратимого распада, человеческого бессилия, невежества. Праздник души по вине людей постепенно вытеснился праздником брюха и животной похоти, превратившей человека в безумного зверя, съедающего самого себя и себе подобных. Такая страшная судьба земного хозяина была замечена людьми других планет, и вот пришло время того, что должно было случиться. Человек крякнул от вседозволенной свободы и, потеряв ориентир в космическом пространстве, как самая безмозглая тварь, захлебнулся в собственном дерьме. Пусть земля будет ему пухом, а космос – вечным движением в рай, – Иван говорил эти грустные слова неторопливо, с какой-то еле заметной дрожью в голосе, и глаза его наливались мучительной скорбью и состраданием к окружающему благоуханию и ни с чем несравнимой красоте вечерних сумерек.

Глава 4

Последняя баня

Федор «Айвазовский» уже заканчивал топить баню и, увидев Ивана в осиновой лодке, подошел к берегу.

– Иван Петрович! – громко позвал он. – Последняя сухара догорает. Еще минут тридцать – и можно лезть на полог. Ты слышишь меня?

– Слышу, Федя, слышу! – так же громко ответил Иван. – Нам большого жара не надо. Не трать зря время. Понял?

– Понял.

– Боеприпасы к роднику тащи! Все, до последнего патрона. И тротил, что эмведешные браконьеры с вертолета побросали, тоже туда. Детонаторы пока не трогай. Я их сам принесу… Наслаждайся, Верушка, брусничным суземьем. После бани подрывные работы начнем, ты помогать будешь?

– Ты меня обижаешь. Конечно, буду..

– Солнышко мое. Я тебя по гороскопу вычислил, еще задолго до нашей встречи на кладбище. Когда я впервые фотку твою увидел, всю ночь уснуть не мог. Не веришь?! Ей Богу.

– Верю, Ваня, верю. Ты давно мою маму знаешь?

– Очень давно.

– Неужели?

– Я любил ее. И сейчас люблю. И она меня. Только у нее совсем другая любовь.

– Какая, другая?

– Она жалеет меня, помогает мне.

– Но я тебя тоже жалею и помогаю во всем.

– И я тебя, жалею, Верушка, жалею и люблю. Я должен научить тебя, как разобраться в этой запутанной жизни.

– Ты и маме моей помогаешь?

– Нет, ей этого делать не надо – бесполезная трата времени. Ей чем больше добра делаешь, тем больше она лезет.

– Как лезет?!

– Очень просто. Не тебе объяснять. Она привязывается ко всем, кто ей нравится. В юности у нее была кличка «Машка-конь». Жалеть надо мерина – конь сам дорогу пробьет. и резвость у него совсем другая. Батька-то твой, Миша Лешуков, словно заблудший пастух у твоей матушки.

– Быть может, я не его дочь? – с дрожью в голосе неожиданно спросила Вера.

– Не знаю, одно вижу: ты ни на мать не похожа, ни на отца. Пойдем в баню. Тебе надо чистое белье примерить. Оно в предбаннике. Подгребаем к берегу.

Осиновка почти бесшумно разрезала гладь таежной реки, и легкий ветерок подгонял ее до самой пристани, сделанной из трех сколоченных топляков. Рудовая баня имела прямые углы, и каждое бревно соединялось с другим рубленым бревном фигурой, похожей на ласточкин хвост.

– Здесь раньше зимовье было. Этому творению из листвянки больше двухсот лет. Мы его под баню определили, – с грустью сообщил Иван, выйдя на песчаный берег. – Здесь всегда меньше комаров и постоянный северный ветер прибивает много плавника. Так что баню топим топляками и всякой деревянной рухлядью, плывущей от бобровых завалов.

В предбаннике было холодно, но чисто и уютно. Нижнее белье висело на выскобленном добела вересковом шесте. Лавка, стоявшая под ним, была тоже словно выскоблена временем и ветром.

– Я присяду, Вера, а ты пока белье себе подбери, – устало сказал Иван.

– Ладно, Ваня, не это главное сейчас!

– Ну да, чем скорее помоемся, тем больше времени на подрывные работы останется. А потом еще ополоснемся. Наша баня держит тепло более двух суток, даже зимой.

Когда Вера разделась и стала расчесывать свои длинные светлые волосы, свалявшиеся от длительного перехода по болоту, Иван смотрел на нее, как на Афродиту. Синяки на ее чувственном ранимом теле куда-то исчезли, и молодая, еще юношеская кожа заиграла вдруг от сильно натруженных мускулов всеми цветами вечернего солнца. Иван только сейчас по-настоящему увидел, как прекрасно ее тело. Ноги ее хоть и были худыми, словно у годовалого лосенка, но в самых нежных чувственных местах обрели вдруг такую изящную, почти классическую форму, что, глядя на них, Иван, сам того не замечая, как-то внезапно ожил и, положив правую руку на ее плечи, а левой обхватив ноги невесты, долго смотрел ей в глаза.

– Я хотел жить с тобой, – тихо сказал он. – Век жить… Именно здесь. Иметь много детей, быть самым счастливым человеком на Земле! И вдруг такая неожиданность! Инопланетяне словно подстерегли меня. Надо же появиться письму не раньше и не позже! Боже мой, как раз в дни ущербной луны, когда я влюбился! И не в кого-нибудь влюбился, а в женщину, от судьбы которой даже солнце потемнело, выслушав ее раскаянья. За что такое наказание?! Ведь я люблю тебя, Вера, люблю! Почему я должен бросить свою родную Землю и улететь Бог знает куда! Вера! Верушка, родная моя ласточка, какое блаженство вокруг, какая благодать! И ты в этой благодати, словно перелетная лебедушка в райском гнезде, пахнущем морошкой, багульником. Я хочу остаться здесь… – Иван вдруг с какой-то щемящей тоской и приливом неизвестно откуда взявшихся сил обхватил обнаженное тело невесты и, подняв свою любовь на руки, осторожно положил на широкую деревянную лавку. – Ты слышишь меня? Я хочу жить здесь и иметь от тебя здорового парня, который постоял бы за тебя и за многих униженных русских людей, – Иван чувствовал, как тело невесты задрожало, зарделось от его искренних слов. И руки ее потянулись к его воспаленному лицу. Она вдруг вытерла с его щек внезапные слезы и неторопливо приблизила его грудь к своей разнеженной груди.

– Ваня, ты должен покинуть Землю, – на этот раз очень проникновенно, очень твердо сказала она. – И как можно скорей, Земля либо погибнет, либо ее продадут инопланетянам и превратят в могильник радиоактивных отходов или свалку космического мусора. Я понимаю, ты вырос здесь, среди людей, влюбленных в свой край. Но ты теперь никто, Ваня. Тебя обвиняют во многих преступлениях. Но главное из них, как мне кажется, – ты встал на защиту Белого дома и многих русских людей и отправил кое-кого на орбиту человеческих душ. Зачем?

– Как, зачем?

– Совсем скоро эти млекопитающие сами отправятся туда, без твоей помощи. Дурашка ты мой ненаглядный. Я хотела кое о чем поведать тебе, но ты еле стоишь на ногах, и нам лучше пойти в парилку… Давай смоем грязь от этих вонючих вертолетов, – она взяла его за руку и, словно ребенка, нежно потрепала за густые волосы. – Баня успокоит тебя, ненаглядный мой следопыт. А я погреться хочу.

Подобных бань Вера никогда не видела. Каменка была выложена из таких больших камней, как будто их привезли от Соловецкого монастыря.

В центре возвышался необыкновенно огромный валун, имеющий метровое углубление, на котором лежала широкая осиновая крышка. В нем томилась горячая вода и каким-то чудом не выкипала и не остывала долгое время. Топка была поодаль каменного котла: без дверцы, трубы, но с изумительной легкой тягой.

– Ниего себе! – удивилась Вера. – Это фантастика!

– Фантастика у нас впереди, а это обычная баня по-черному, которая проста, как ваган или как березовое ведро, – поправил ее Иван. – Тебе, Верушка, необходимо попариться, даже если ты не переносишь жар и голова закружится.

– Ты так считаешь?

– Ну да… хорошая баня, как говаривали в старину, все грехи снимет. Полезай на полок – я сейчас жару поддам.

– Не надо, Ваня. Я хочу сначала помыться.

– Тебе спину потереть?

– Потом.

– Тогда я отдохну немного.

Иван разделся, прилег на лавку, стоявшую у оконца напротив каменки, и оглядел баню.

«Прощай, родная хибара, – тихо прошептал он. – Теперь уж навряд увидимся».

Он зажег сальник и долго смотрел на обнаженную невесту, которая полоскала волосы в деревянной, пахнувшей вереском шайке.

«Какую красивую женщину привез я в родные места, – подумал он. – Ее ноги, гибкие и порывистые, словно у боровой рыси, а сердце чуткое, реагирующее на каждый потаенный шорох, каждый болотный хруст или колдовской ветер суземья. Трудно представить, как она, эта необыкновенная женщина, жила в городе, одуревшем от шума и бесконечной суеты людей, отравленных деньгами этого прогнившего от лжи и противоречий виртуального мира. Среди людей, которые ни во что и никому не верят и даже в церковь ходят только ради отпущения грехов. Как хорошо, что я спас ее от безысходной жизни и сексуальной показухи, псевдоблагополучия, которое в больших городах является признаком хорошего тона и успеха. Ну что ж, сейчас я немного отдохну и обниму свою красавицу, а потом мы пойдем опять к реке мимо каменистого утеса, и я покажу ей самое бесценное богатство нашей Земли – родник вечности».

На этих размышлениях глаза Ивана стали закрываться, и он, подумав о том, что жизнь на Земле все-таки не должна остановиться, опять уснул.

Невероятные сны снова растравили и понесли его душу в неведомое, но очень знакомое по ощущениям пространство непроходимых болот и северных неприступных льдов, твердых, как родниковый камень, и неодолимых по своей массе и протяженности.

На этот раз снился ему сам Семен Иванович Дежнёв, о подвигах которого он знал еще с детства, и не по книгам, а по рассказам его предков-поморов, бывавших не только в Белом, но и в других северных морях. Какая растерянность, какой жуткий ужас был в лице первопроходца, когда Иван подошел к нему и, сняв головной убор, приветливо поздоровался с устюжанским казаком.

– Семен Иванович, – тихо сказал следопыт, поклонившись до самой земли. – Я тоже первооткрыватель. Меня зовут Иван Петрович.

– Как ты попал сюда? – удивился Дежнёв.

– Сам не знаю. Наверно, хотел очень, наверно, вашим примером живу.

– Но ведь это же необитаемый остров, на котором еще никто не был, кроме моих преданных казаков. Как же тебе удалось отыскать эту каменную луду среди непроходимых льдов?

– Я путь в другую Вселенную нашел, – с грустью сказал Иван, и глаза его сделались мокрыми. – Поэтому любой, самый трудно досягаемый остров на земле под силу моей воле и разуму. Ну, что задумались, Семен Иванович? Или сказать Вам нечего?

Дежнёв долго молчал. И, казалось, вместе с ним молчали все торосы необитаемого острова и огромная скальная луда, на гребне которой сидел сам первооткрыватель. Потом он вдруг как-то резко и неожиданно поднялся и, подойдя к Ивану, пожал ему руку.

– Русские люди никогда не знали преград, открывая для всего мира чудеса, – тихо и с какой-то щемящей болью сказал он и еще крепче сжал руку Ивана. – Они никогда не просили честной расплаты, довольные даденным, потому что сами были честными и в природе не знали нужды. А что внутри у них было, то никаким золотом не оценить, никаким чином, никакими наградами. И это каждому, самому разнесчастному, самому последнему человеку должно быть известно. И если русские люди повыведутся на Земле-матушке, то беда ждет все человечество. Неужели это произойдет?! – Дежнёв глянул на светлое небо, озаренное необыкновенным солнцем северной весны и, сняв с головы юкагирскую шапку, вдруг прослезился. – Возьми меня, Иван Петрович, в другую Вселенную, – тихо сказал он, сверкая светлыми от солнца глазами. – Я здесь больше не нужен.

– Как, не нужен? – упрямо возразил Иван. – Вы что говорите, атаман Дежнёв?

– А вот так! Бескорыстная любовь к Родине может жить только в сердце человека, влюбленного в нее. А мое сердце надорвалось… У меня девять серьезных ранений, и чертова дюжина кровавых бань с туземцами. Возьми меня, Иван Петрович, в другую Вселенную. А если не сможешь меня взять, то хотя бы мой поморский дух возьми, который может исчезнуть навсегда среди казенных крохоборов и шарлатанов. Спаси хотя бы его! Прошу тебя, родной мой следопыт, умоляю. Тысячи, миллионы новых людей скоро появятся на нашей Земле и разрушат ее. – Семен Дежнёв хотел сказать еще что-то, но на этот раз Иван Петрович не выдержал его горьких слов и проснулся.

– Ваня, тебе не надо спать на лавке, – с улыбкой прошептала Вера и окатила своего любимого мягкой, как парное молоко, теплой водой. – Тебя трясет. Тебе нужна женщина. И, может быть, не одна. Но я чувствую, всем своим воспаленным телом чувствую, что только я, тобой возрожденная грешница, могу помочь в твоих страданиях. – она ласково опустилась над его дрожащим истомленным телом и, коснувшись его груди распаренными светлыми волосами, вдруг громко завсхлипывала, – жизнь остановится без твоего разума. Во всей Вселенной остановится, потому что у нее нет сердца. А у тебя оно есть, Ваня. Научи Вселенную, как не потерять его?! Я поняла, что ты знаешь, как это сделать. Друг мой, научи Вселенную обрести человеческую душу… Обними меня и пообещай мне…

Иван приподнялся с лавки, обнял Веру, и она только сейчас поняла, как он устал.

Руки его были беспомощными и вялыми, словно ветви дерева, у которого подрубили корни.

– Ваня, ты не заболел?

– Не знаю, но почему-то кружится голова, и страшно хочется спать.

– Ты устал, друг мой. ничего, я тебе сейчас сделаю массаж, и тебе будет лучше. Только ты сейчас ни о чем не думай и душу свою не терзай земной катастрофой. И обо мне тоже не думай. Ты только чувствуй меня и прижимайся как можно крепче ко мне. Ведь я не одного дистрофика на ноги подняла и жить заставила полнокровной жизнью.

Вера уложила своего любимого на правый бок и, прикусив его губы, очень осторожно и ласково стала разглаживать его мужские части тела, слегка пощипывая и поколачивая их своими тонкими натренированными пальцами.

– Прошу, мой милый, не шевелись. Я должна нащупать в тебе Эроса и отправить его по орбите твоего уставшего тела.

– О чем ты говоришь, Вера?! Эрос – это малая планета Солнца. Ее движение позволило уточнить параллакс солнца и значение астрономических единиц.

– Да-да, вполне возможно, и, может быть, космический Эрос связан с твоим телесным. Но сейчас меня интересует только твой.

Она прильнула к его расхристанной груди, пахнущей костром и дымом, своей подростковой грудью и скользнула гибкими пальцами по его бледному лицу.

– Милый мой, как ты мало заботишься о себе, о своих искренних чувствах, о своем Боге любви, нежности. Во Вселенной миллиарды звезд, и думать о всех них – ума не хватит. Ты должен, Ваня, прежде всего, о себе думать. Дай мне твою руку и положи на мою плоть, которая не может жить без твоей. – Она взяла его руку и была счастлива, что ладонь его при соприкосновении с ее талией стала теплой, чувствительной.

– Я не могу думать только о себе, – с дрожью в голосе возразил Иван. – Особенно теперь… Когда я закрываю глаза, то вижу сотни, а иногда тысячи обездоленных голодных людей. И это в начале двадцать первого века! Когда человек уже был на Луне и запустил сотни искусственных спутников. Возникает вопрос: где разум человека, если он за столько веков не научился кормить обитателей своего капища?! Что мешает ему?

– Эрос, Ваня. Бог любви и чувственных наслаждений. Только он ведет нас к истине и гармонии всего того, что движет наши души навстречу друг другу, Она притянула его обессиленную руку к своим губам, а потом каким-то ловким, почти кошачьим движением отыскала на теле Ивана, как она считала, бога любви и нежно отправила его по орбите истомленного тела своего любимого.

– Сейчас тебе будет лучше. Не отводи глаз от моих стыдливых губ и моей потревоженной груди, вспыхнувшей от средневекового кайфа в стенах такой бани.

Иван слушал ее внимательно, делал все, что она просила, и улыбался. Ему было приятно, что бог любви Эрос и планета-малютка Эрос имели одно и то же имя. Ему было в радость, что баня по-черному не отпугнула Веру, и она с удовольствием полоскала свои густые волосы в ее темной воде.

Он наслаждался сухим теплом, идущим от раскаленных древних камней.

Но он прекрасно понимал, что все, что сейчас происходит с ним, будет в последний раз и больше никогда не повторится.

От этого душа леденела, и почему-то страшно хотелось выпить самогона.

– Ну, где твой бог любви? – с тревогой спросил он и лег на спину. – Он между нами. Ты чувствуешь сладкую дрожь чуть пониже живота?

– Я это чувствую всегда, если ты рядом. В этом твоя мужская сила, милый мой. Но сейчас она разольется по всему телу и снимет твою усталость.

– А если не разольется?

– Тогда тебе надо бросить все и лечь спать.

– Этого делать нельзя. Надо уничтожить родник как можно скорей, пока в небе ущербная луна. А потом поторопиться с кострами. Если нас обнаружат спецназовцы, то инопланетяне могут не приземлиться.

– Тогда ложись на живот и полностью расслабься, – Вера сходила в предбанник, принесла нож и, отрезав свои русые волосы, пахнущие ключевой водой и осиновым дымом, положила Ивану под голову.

– Сейчас я буду делать массаж всего тела. Только прошу тебя, постарайся не уснуть и не вздумай приставать ко мне. Даже если очень захочется, даже если чувственная дрожь пошатнет тебя, все равно не приставай. Дыши моей отрезанной косой, моим телом, но не приставай, – она нагрела его спину своими разгоряченными ладонями и гладила кожу на его позвоночнике, пока кожа не покраснела и не покрылась потом. – Если тебе не будет лучше, я, Ваня…

– Хватит, Вера… – прошептал он и, с трудом поднявшись с лавки, перекрестился. – По-видимому, твой бог Эрос не хочет разливаться по моему телу… Мне плохо, очень плохо. у меня нет сил поддать жару.

– Зачем тебе жар?

– Я замерз. Мои ноги, как вода в реке. Даже холоднее. Поддай жару и помоги мне влезть на верхнюю полку.

Вера потрогала ноги Ивана и вздрогнула от неожиданности. Они были в самом деле холодными и как будто задеревенели.

– Ты слышишь меня?! Помоги мне забраться наверх и плесни на камни горячей воды, – опять повторил он.

– Сейчас, Ваня, сейчас. Но, по-моему, здесь и так очень жарко.

– Мне холодно.

– С тобой что-то происходит.

– Неужели душа покидает меня? Ноги немеют. страшно хочется уснуть. Потрогай пальцы ног.

Вера потрогала ноги.

– Холодные.

– Очень?

– Очень…

– Если они такие же холодные, как гвозди на дверных петлях, то значит кровь останавливается. душа вытесняется.

Вера приоткрыла дверь из каменки в предбанник и пощупала гвозди в петлях.

– Ну что, Верушка?

– Такие же холодные.

– А моего дурака потрогай.

– Какого дурака?

– Моего, как ты называешь его. телесного Эроса. Он тоже, как дверной гвоздь?

Вера нежно погладила мужскую часть тела Ивана, улыбнулась, но ничего не ответила. Она только плотно закрыла дверь бани и, взяв в ладони свои волосы, стала изо всех сил натирать ими сначала ноги Ивана, а потом и все тело, которое было словно деревянное.

– Милая моя! – неожиданно громко сказал Иван, растревоженный ее заботой. – Что же будет с тобой, если душа меня оставит. Ты погибнешь! «Айвазовский» один не справится с подрывными работами. Без меня вы не улетите. Эти наемные разбойники из центра замочат вас, как беззащитных цыплят. А потом завладеют родником. Но счастья им он все равно не принесет.

– Почему?

– Потому что у них нет душ. А родник не терпит таких людей. Ласточка моя, помоги мне влезть на верхнюю полку и поддай, ради Христа, жару, сколько сможешь, – он еще раз перекрестился, облокотившись на свою невесту, стал медленно, но упрямо вскарабкиваться на третью полку.

Вера помогала ему и в этот момент она, как никогда, чувствовала родство их душ, способных противостоять миру бездуховности и жестокого, почти патологического насилия одних людей над другими. Она толкала Ивана вперед, словно забрасывала ноги на ту ступеньку поезда, на которой необходимо было удержаться, чтобы выжить.

– Ну, Ванечка, еще немного. еще три шага и я, ненаглядный мой, прогрею тебя до самых косточек.

Она уложила Ивана на верхнюю полку и, набрав из раскаленного котла воды, плеснула на горячие камни. Облако золы и сажи, перемешанное с паром, тут же взметнулось к узкому отверстию утепленного потолка и сильно обожгло ее тело.

– Спаси нас, Пресвятая Богородица, – сразу забормотал Иван, и голос его сделался каким-то растерянно-вкрадчивым. – Мы, люди новой цивилизации, очень бестолковые… Очень… Мы не поняли красоты и божественной неги нашей красавицы Земли. Мы сгубили ее. Прости нас. И меня прости за то, что я не нашел общего языка с ее людьми, продавшими душу ради живота.

Иван бормотал еще что-то, и Вере нравилось его чистосердечное раскаяние. Но обожженные огнем и горячей водой огромные валуны начали вдруг излучать столько жара, что дышать становилось невозможно, и она вышла из бани.

Солнце уже скрылось за прибрежными холмами, и в лесу стоял дурманный запах весны и какого-то ни с чем не сравнимого болотного цветения. Остудив свое тело, Вера опять вошла в баню и, взяв Ивана за руку, растерянно отшатнулась. На этот раз не только ноги, но и руки ее любимого были холодными и безжизненными, как железные гвозди.

– Боже мой!

Она потрогала его лоб, который тоже был чуть теплым и, вытирая на ходу слезы, выскочила из бани.

– «Айвазовский», Федор! Ивану плохо! Ты слышишь меня?

– Слышу, Вера, слышу! – отозвалось где-то из глубины прибрежного леса.

– Иди сюда. Ивану очень плохо!

– Бегу, родная, бегу.

«Айвазовский» появился со стороны высокого утеса. В руках он держал ведро с водой и пакет с детонаторами.

– Не хнычь, царевна, – сразу забасил он. – Сейчас все уладим. Только сперва оденься. Брусничное суземье – не шоу для телепузиков, – как-то не к месту пошутил он. – Где следопыт наш? Я для него воды родниковой принес.

– Там он, в бане.

Вера набросила на голое тело мужскую рубашку и вместе с Федором прошла в парилку. Иван лежал на спине и, по всем признакам, не дышал. Федор плеснул на него целебной воды и с помощью Веры вытащил приятеля в предбанник.

– Иди помойся, пока я вожусь с Иваном, – строго сказал он и с трудом выдавил улыбку.

– Что случилось с ним?

– Голодный обморок, – мрачно ответил Федор и со вздохом покачал головой. – Он у нас всех кормит, а сам ничего не ест. А где коса твоя?

– Волки съели…

– Не шути так. Наши волки не то что волосы – любого гуманоида могут сожрать вместе с потрохами. Потому что у наших волков животный зуд и потребность превосходства выше разума. Скромности нема. Иди, помойся. Скоро подрывные работы начнем. Ты нам помогать будешь.

Вера ушла в парную, а Федор окатил Ивана еще раз и, проверив пульс, приступил к искусственному дыханию.

– Давай, Ваня, давай, дружок, восстанавливайся. У нас работы непочатый край. Сегодня последний день ущербной луны. Ты меня слышишь?

Иван слегка качнул головой, хотел что-то сказать, но только тяжело вздохнул.

– Голубчик мой, нам необходимо торопиться. Если никто не помешает, к утру все к чертовой матери надо уничтожить. Но, видишь, какая погода. Вальдшнепа за километр слышно. Гуси на дальнем болоте, словно лоси гудят. А в низких местах комаров до одури. Полный штиль. Как бы еще один вертолет не прилетел.

Федор третий раз окатил Ивана родниковой водой и положил под его голову подушку, набитую сухими листьями калины.

– Давай, давай, Ванек, нормализуйся. Я уже все подступы к роднику тротилом завалил. каждый детонатор прибором проверил. Ты сейчас, в первую очередь, поешь медвежьего жира с хлебом да брусничной водой запей. А завтра я тебе суп из глухаря сварю. Ну, дружок, приходи в нормальное состояние, иначе я очень сильно обижусь на тебя. Помнишь, в прошлом году меня лесиной придавило? Я целую неделю тогда ягодами да листьями питался, которые вокруг росли. А потом, когда ты меня спас, я всего один час хворал! Всего один час! – громко повторил он. – А на следующий день мы уже в Белом море рыбачили. Поднимайся, парень. Инопланетяне – не омоновцы, они рисковать не будут. У них каждый человек на учете, словно звезда космическая. Давай, Ваня, открывай глаза… Планета Одиссея – не закусочная за углом. У нас есть шанс уйти от рабства, насилия.

– Позови Веру, – неожиданно прошептал Иван, но глаз не открыл.

– Она моется, Ваня. Грехи элитные отмывает. Сейчас ты нам очень нужен, больше всех нужен. Для подрывных работ Вера мало годится. Ну, Ваня, давай, дружок, восстанавливайся.

– Федор! Позови Веру! – на этот раз громко сказал Иван, и по лицу было видно, что силы покидают его. – Ты слышишь меня, Федор? Позови сейчас же! – тихо повторил он. – Я с ней прощаться буду.

– Сейчас, Ваня, сейчас.

«Айвазовский» позвал Веру, а сам побежал за новой родниковой водой.

Распаренная таежной баней невеста и в самом деле стала похожа на Джоконду. Щеки и губы горели, как спелые осенние ягоды, еще не тронутые распадом северных лесов.

Глаза излучали столько чуткой взаимности, столько готовых на безответную любовь страданий, что трудно было оторваться от них.

– Боже! Какая ты красивая, – сразу прошептал Иван, увидев обнаженную невесту, и больше не закрывал глаз. – Неужели смерть всегда настигает нас в начале нового, головокружительного счастья?..

– О чем ты говоришь? Ты не должен умереть. – она хотела набросить на свои плечи рубашку, но он остановил ее.

– Не одевайся, прошу тебя. Такой я тебя еще не видел. Сейчас ты, словно сладкий сон. Ты и в самом деле Джоконда.

– Я не Джоконда, Ваня… Я душа твоя… часть ее… Ты не должен умереть, потому что без тебя я тоже умру. И не только я. Многие люди погибнут, лишившись твоего разума, твоей любви, мудрости.

– Не говори так, Вера. Ты видишь, «Айвазовский» уже детонаторы приготовил.

– Ну и что? Покинув землю, ты все равно не сможешь забыть ее. Так же, как и я, Ваня. Так же, как твой друг «Айвазовский». Ты слышишь меня?! Встань, возьми детонаторы и пойди к роднику. Другого пути нет.

Иван с любовью смотрел на Веру, и какое-то необъяснимое, ни с чем не сравнимое волнение, похожее на северное сияние в разгаре весенней жары и цветения, разгоралось в его душе. Оно заставляло слушать раскрасневшуюся невесту и верить в то, во что трудно было поверить загнанному в угол и доведенному до отчаяния отшельнику.

– Ты думаешь вернуться на землю? – неожиданно и с какой-то счастливой улыбкой вдруг спросил он.

– А как же, милый мой?! Земля – наша мать. В этом я убедилась, пробираясь в твое капище. Космос помогает ей и отводит нас, как я поняла, от многих роковых бед. Мы просто обязаны вернуться обратно, на землю, чтобы помогать ей. Эта взаимность, как я поняла, не должна иметь территориальных границ. Иначе не только люди и звери, но и звезды потеряют связь друг с другом, и Вселенная превратится Бог знает во что.

Иван слушал Веру, но уже почти физически чувствовал, что где-то внутри его разгорается, пусть еще еле ощутимый и очень слабый, но живой огонек радости и света. Он проникал во все части его обессиленного тела и придавал ему какую-то необъяснимую энергию, зовущую к движению, к жизни.

– Дай мне твои губы и положи мои руки на твои бедра, – с нежностью сказал он. – Я хочу чувствовать скольжение не только твоего обалденного тела, но и души. Пусть наши чувства, как два крыла одной радости, соединятся вместе, пусть не сейчас. а на другой планете, среди райских цветов, пахнущих багульником, розами лесными. Ты знаешь, радость моя, я когда-то тоже мечтал стать актером и учил удивительные монологи, от которых иногда останавливалось сердце, и кровь приливала к лицу до такой степени, что кружилась голова. Я терял сознание… Я настолько жил теми мыслями, теми образами, которыми жили мои герои, что мир казался совсем другим. Это было удивительное время! Моему сердцу и разуму казалось, что пространство и время не имеют границ, что любовь моя бесконечна, а душа вмещает не только мысли и чувства всех людей, с которыми столкнула судьба, но и Вселенную, весь мир, который создал меня. Это было время надежд. безумной веры в исповедальный русский театр, его солнечную, неразвращенную, непродажную духовность. Я учился тогда в Школе-студии МХАТ на актера театра и кино и был совершенно нищим пацаном без угла и крыши над головой, потому что приехал из деревни, которая находится рядом с поселком твоей матери. Если б я знал тогда, что в этом поселке растет такой необыкновенный цветок, я бы бросил школу-студию еще раньше. и еще раньше соединил бы свою расхристанную душу с космосом.

– Цветок – это я? – растерянно спросила Вера, немного оторопев и стыдливо пряча свое разрумяненное тело от его пристального взгляда.

– Да. ты мой запоздалый цветок, которого мне не хватало всю жизнь. Ты мое райское недоразумение, которому было еще страшней, еще кошмарнее добиваться своего признания в жизни. Я это хорошо понимаю, потому что у нас на курсе в Школе-студии учились девчонки не только внешне красивые, но и с немалой внутренней красотой, и чем сложнее были их души, тем сложнее и непредсказуемей становилась их жизнь. В конце концов, она их ломала, шлифовала, бросая в самые рабские условия существования. Либо они разменивали или разбрасывали себя среди сволочных мужиков, становясь их подстилкой ради карьеры, престижа, либо бросали обучение и выходили замуж. Это было время бесстрашных амбиций и творческих взлетов совсем молодых театров. Потребность больших перемен в России чувствовалась повсюду… И особенно там, где содержание подменялось разукрашенной кичливой формой. Как раз в это время пресыщенной советской власти становилось все сложнее и сложнее удерживать свою политику. Потому что плохое правление любой фабрикой или заводом моментально сказывалось на благосостоянии тружеников всего предприятия, и люди разбегались по другим кормушкам. Благо, в России есть, куда бежать. Советская власть с ее мощной военной дисциплиной разваливалась на глазах. В ее кадрах появились демагоги, которых начинало тошнить от одной идеи духовного равенства и братства – идеи, на которой держится все православие и великая мудрость взаимного созидания. Появились люди обособленного капитала: продажных душ и компьютерных сердец – себе на уме «бурундуки» и «плюшкины». Они не захотели носить одну и ту же кепку, как это делали Владимир Ульянов и Юрий Лужков, или одни и те же сапоги, в которых всю жизнь проходил Иосиф Джугашвили. Они власть стали понимать не как служение тем людям, которые выдвинули их, а как неограниченную возможность алчной фантазии и беспредельного эгоизма и диктата. Они стали безумцами, пожирающими ту силу, которая пустила их во власть. Отсюда возник раскол между людьми и правящей элитой и страшное расчленение себе подобных на очень богатых и очень бедных. Этот раскол подобен расщеплению радиоактивного урана, который работает только на разрушение и в мирных целях не пригоден. Человек неограниченной власти и присвоивший то, что иногда трудно присвоить всей солнечной системе, теряет связь с себе подобными людьми и становится вне естественного развития человеческой природы. Этот аномально больной безумец не только опасен для окружающих его людей, но и для космоса, потому что он начинает переделывать космос на свой «плюшкинский» лад. Ты видела, Вера, какой самурайский штык на автомате спецназовца и какая навороченная оптика на стволе пацана?!

– Конечно, видела…

– И всю эту дьявольскую технику он использует против нас с тобой – людей очень далеких от политики и ее шоу-показухи. Иначе не скажешь.

– Тебе лучше, Ваня?

– Ты мое ясное солнышко. Только свою драгоценную бабушку я люблю так же искренне и бескорыстно, как тебя.

Я не знаю, что с нами будет дальше, не знаю, сможем ли мы улететь на другую планету..

– А почему не сможем?

– У меня какое-то недоброе предчувствие. Внезапное появление кристалла на дне родника и невероятные сны, связанные с открытиями Семена Дежнёва, растревожили и подкосили мою душу… Зря мы оставили Майклу провизию. и автомат тоже зря. Они наверняка ищут нас. От этих господ у меня страшная головная боль. Верушка, дай мне руку, – Иван взял разнеженную ладонь своей ненаглядной невесты и долго держал в своей почти безжизненной руке. – Милая моя, твоя любовь потрясла меня до глубины души. Я счастлив тем, что ты получила бескорыстную взаимность от солнца и брусничного суземья. В моей спальной комнате под зеркалом на комоде лежат сердечные письма, которые я писал своей драгоценной бабушке. студенческие письма. Им более двадцати лет… Если со мной что случится, возьми их на другую планету. пусть инопланетяне знают, что такое земная любовь.

– О чем они?

– О любви, Вера. О любви, которая еще живет в России, и дай Бог ей вечности.

На этот раз «Айвазовский» принес двадцатилитровую канистру родниковой воды и, увидев обнаженную Веру, выронил канистру из рук.

– Простите меня. Может, я слишком поторопился? – растерянно сказал он, потрясенный увиденным. – Вы Богиня, малышка. Жаль, что я всего-навсего однофамилец великого художника. Я бы нарисовал вас на фоне таежной реки, и мой «Девятый вал» был бы очень похож на ваши рельефные, почти вулканические груди.

– Ты бы прославился, Федор, потому что в этих ненасытных и по-юношески вздернутых холмиках страданий и дерзкого безумия больше, чем в картине Айвазовского «Девятый вал», – неожиданно подметил Иван, и Вера вдруг почувствовала, что он абсолютно не ревнует ее к своему другу, у которого появился в глазах какой-то сладострастный и очень колдовской блеск.

– Ваша вода просто необходима сейчас, – прикрывая груди, так же растерянно ответила она. – По-моему, у Ивана нервное истощение. У вас валерьяновые капли есть?

– Капель нет, а валерьяновые корни лежат на комоде…

– Там же, где письма моей бабушки, – с какой-то болезненной улыбкой сказал Иван. – Спрячь письма в свою сумку и пойди растопи русскую печь. А сейчас надень мою одежду, которая висит в предбаннике. По-моему, «Айвазовский» обалдел от тебя. Как бы он тротиловые бруски с хозяйственным мылом не перепутал.

– Иван Петрович, не надо ля-ля. Или ты уже выздоравливаешь?

– Может быть, только голова почему-то кружится и страшно хочется спать. Иди, Вера, в дом. Как только услышишь взрывы, чай заваривай да стол накрывай. Ну как, Федор Понтилеймонович, отвальную отмечать будем?!

– Не знаю, Петрович, не знаю. Все гораздо серьезней, чем я думал. Похоже, что у инопланетян и в самом деле голова в другом месте находится. Они другие родники по всей Вселенной ищут, а наш – к чертовой матери.

– А вы, Федор, не переживайте за них. – неожиданно вспылила Вера и, надев рубашку Ивана, поцеловала его в губы. – Они спасают вас, скажите им спасибо. И полный вперед. Правильно я говорю, Иван Петрович?

Иван хотел похлопать Веру по разгоряченным бедрам, но руки его были слабыми, и он только погладил их.

– Иди, Вера, в дом. я скоро приду к тебе. А сейчас нам надо подумать с Федором и решить, как использовать боеприпасы, чтобы их хватило на весь родник.

Глава 5

Ванины письма

Поднявшись к дому Ивана по каменистому утесу, Вера обнаружила, что ночные звезды окружили таежное капище со всех сторон, и светлая белая ночь, словно потревоженная чайка, расчувствовала ее душу.

«Какая сказочная благодать вокруг! – шептала она, поднимаясь по камням, выложенным в длинную лестницу. – От хвойного запаха смолы захватывает дух, и какое-то странное, до боли ощутимое чувство пронизывает сердце. Порой кажется, что земля в этих местах бессмертна, а время остановилось… Может, поэтому здесь находится родник вечности? Может, поэтому отсюда исходит мудрость, пережившая не одну цивилизацию и не одну властную пирамиду? Как я раньше совсем не думала о космосе, о звездах, которые намного ближе и дороже мне по всем ощущениям и радостям, чем многие высосанные из пальца книжки, рассчитанные на слабоумных и бездуховных млекопитающих. Теперь я буду бояться и обходить стороной людей, похожих на животных, которые поедают друг друга в прямом и переносном смысле. Этому меня научит Иван, дай Бог ему здоровья и сил».

Вера поднялась на крыльцо дома и, сев на лавку, чтобы еще раз внимательно оглядеть звезды, увидела на крыльце мамину косынку. Она ее сразу узнала по мелкому васильковому рисунку и белоснежным краям. Вера машинально понюхала ситцевую ткань и сразу почувствовала прогорклый запах рук Ивана. «Ты, мамочка, и в самом деле Машка-конь», – подумала она и надела косынку на мокрую голову.

В доме было холодно и сыро, словно на берегу северной студеной реки. Вера подошла к зеркалу, взяла в руки конверты с Ваниными письмами и посмотрела на себя. Лицо ее было румяным, полным любви и нежности. Конечно, без косы оно выглядело еще моложе, но вместо косы на тонкой распаренной шее красовался синяк от Ваниных губ. Раскрыв первый конверт, она легла на кровать, но холод и сырость не давали покоя. Тогда она, не теряя времени, положила в русскую печь дрова и, открыв трубу, растопила их берестой. Просторная горница, обвешанная языческими символами и православными иконами, сразу озарилась теплым светом рудового огня и наполнилась запахами смолы и солнца. «Какое счастье, – подумала Вера, – жить среди незагубленной природы и векового огня, которые сотворили жизнь и обогрели людей. Как хорошо, что на Земле есть брусничное суземье и миллиарды немеркнущих звезд, которые не дают ему увянуть. К сожалению, люди делают все наоборот и превращают тысячи гектар цветущей земли в золу и пепел. Они делят между собой землю и ее космическую сущность, совсем забывая о том, что не они ее создали, и возмездие от ее настоящего владельца уже налицо. Интересно, о чем пишет Ваня своей любимой бабушке?»

Она опять взяла конверт в руки и, устроившись поудобнее у русской печки, вытащила из него письмо:

«Ты прости меня, бабушка, Христа ради, прости, – начала читать она вслух. – Я очень виноват перед тобой… Очень и очень виноват! Не буду оправдываться, обстоятельства способствовали моему внезапному отъезду. Главное, ты пойми меня, родненькая, и ради бога, не серчай. Мне с тобой всегда было радостно жить. И сейчас я тебя каждый день вспоминаю. И сейчас ты меня поддерживаешь и согреваешь, потому что неуютно мне в городе. Все оказалось здесь не так, как я думал.

Поселили меня в студенческом общежитии, неподалеку от железнодорожного вокзала. Так что, ежели голодно будет – пойду разгружать вагоны. Но, говорят, туда трудно устроиться. Улица, на которой находится наше общежитие, – Трифоновская. Это тебе не деревенская улица. Здесь не только дома каменные, высоченные, серого цвета, но и земля другой окраски. А мало земли-то как. Ох как мало! Повсюду дома да асфальт. Дороги из асфальта и тропинки к домам тоже из него или из каменных плит, таких же огромных, как на хорошем кладбище. И все эти дорожки и переходы гладкие-прегладкие. По-моему, это для того сделано, чтобы люди побыстрее на работу бегали. По ровному-то месту оно всегда быстрее.

На кого я учиться надумал, об этом пока не напишу, а вдруг не сбудется – тогда что? Позору не оберешься! Даже Нюре не говори… Еще раз прости меня, бабушка, за то, что без твоего разрешения уехал. Ты ведь мне мать родную заменила и отца, и дедушку. От того, наверное, и сердце по ночам у меня болит. Скучаю без тебя, родненькая, единственная моя, ох как скучаю! Только неделя прошла, а уже изба наша снится, сарай, двор и ты в отцовом ватнике. Дровишек-то я тебе на две зимы наколол, и вьюшку для душника починил, и баньку из сырости поднял, а сердце все равно ноет… Ладно, бабушка моя ненаглядная, все хорошо будет, все обойдется… только постарайся не болеть. Вот экзамены пройдут, и обязательно приеду, а сейчас бегу в институт.

Обнимаю тебя, горячий привет Нюре, дяде Пете.

Твой внук Ваня».

Прочитав первое письмо, Вера подошла к окну и распахнула его. Миллиарды ярких, ослепительно мерцающих звезд, казалось, качнулись над ее головой и зазвенели. «Вот оно, брусничное суземье, не знающее войн и рабства. Природа словно оградила этот удивительный край от заумных мракобесов и ненасытных варваров, безжалостно истребляющих ее красоту и богатство. Она предложила им свой суровый, порой жесткий, но очень справедливый мир, наполненный своими законами и принципами. Она сумела противостоять алчности одуревших от власти и денег, сильно испачканных кровью слабоумных людей. Она смогла дать отпор ее завоевателям, у которых вместо разума компьютерная электроника и режим неорганических мертвых цифр, сжирающих, словно саранча, все живое и прекрасное, созданное Богом».

Глядя на бескрайние звездные скопления и Млечный путь, Вера была почему-то уверена, что Иван поправится и брусничное суземье даст ему определенный заряд энергии и воли. Ей даже казалось, что в этом необыкновенном месте, которое инопланетяне называли «осью земли», нельзя болеть и быть зависимым от науки под названием медицина. «А если здесь и болеют люди, – размышляла она, – то только от плохой погоды или сильных магнитных бурь, идущих от солнца и звезд».

Полюбовавшись ночным небом, она закрыла окно и, найдя на комоде парафиновую свечу, зажгла ее и поставила на широкий самодельный стол. Она открыла конверт второго письма, написанного бабушкой Ивана, и опять прочла письмо от начала до конца:

«Милый мой, Ванечка! Чуяло мое сердечко, что ты выпорхнешь из нашего гнездышка, но не думала, что так скоро. Знала я, Ванечка, что худо тебе без отца, без матери, но ведь ты же не круглый сирота, у тебя бабушка есть, а бабушка, ежели она не больная, – любого родича заменит: и носочки шерстяные свяжет, и шанежек картовных напечет, и сказку добрую расскажет. Что же ты, Ванюша, так круто поступил со своей бабушкой? Я думала, ты у меня хорошим мальчиком растешь, соседке из Омутищ только про тебя и наговаривала, а ты вот что отчубучил – в самую распуту, в самое цветение черемухи укатил! Значит, ты, Ванечка, без бабушки решил жить! Ой ли, ой ли! А ты не подумал, сможет ли бабушка без тебя? Ведь у нее один-единственный сыночек был, и того Гитлер угробил. И дедушка твой от бабушки еще в Гражданскую войну ушел, неужто и ты, Ванечка, решил отбиться? Не поспешил ли ты? Ведь у тебя ботинок, и тех одна пара, да и пальтишко на рыбьем меху. А ведь в столице-то не только одеваться хорошо надо, но и кушать. Столица-то у нас одна, Ванечка, а нас, деревенских, – тьма.

Посылаю тебе, голубчик мой непослушный, двадцать рублей из своей пенсии и, Христа ради, прошу купить новые ботинки. Старые-то у тебя совсем прохудились, в них не только по столице зазорно ходить, но и у нас на скотнике. А на денежки, что останутся после обновочки, хлебушка накупи. В столице хлебушек, сказывают, не то что у нас в деревне – из чистой муки. И на одном хлебе прожить можно, конечно, до определенной поры, но все-таки… Вон у нас Гришка Антипин, бобыль из дальней деревни, как бражку пить начал, так на одном хлебушке и зажил. Поначалу вроде бы и хорошо, пьет себе бражку да житными лепешками закусывает, а потом, когда она кончилась, бражка-то, то один хлебушек пришлось есть, заворот кишок получился. Так, бедный, и скончался в красной поре.

Ты, Ванечка, на одном хлебушке не шибко-то постничай. По твоей комплекции и маслице надо кушать, и сметанку. Знаю, внучек ты мой, что ты без денежек щас, но денежек обязательно пошлю, после Иванова дня, конечно.

Я бы и теперь послала, да пенсию за ремонт колодца отдать надо. Так что потерпи малость, недельки две-три… А то, что ты, Ванечка, самовольно из дома уехал, так это очень плохо – пренебрежение к родителям никогда хорошо не кончалось. Мало ли что в голову тебе придет.

Ты хотя и здоровый у меня мальчик, рослый, да умом-то все равно мал. Думаешь, бабушка не понимает, что у нас нынче век науки да скоростей безумных? Все твоя бабушка понимает, только, кроме головы, у нее еще сердечко есть. А сердечко ей подсказывает, что ты зря из деревни уехал.

Здесь у нас хоть и старенький, и небольшой домик, но свой, и огород свой, и сад калиновый, и вода, и картошка, и лук – все свое, а в городе, Ванечка, ты голодом насидишься! Ведь это и дураку нашему Леньке понятно, что на одну пенсию мою тебе в студентах никак не ходить. Мы ведь, Ванечка, с тобой из бедных людей проросли: и дедушка мой всю жизнь в деревне прожил, кренки для саней гнул, и бабушка Авдотья Поликарповна век свой пастушила, и папка мой до самой японской на дальних болотинах лыко драл, и мамка в рудной избе родилась, и я век-вековущий в калиновых зарослях живу.

Отчего же ты, Ванечка, в столицу подался? Ты что, умнее нас? А мне кажется – наоборот… Горько писать об этом, тягостно, а ведь так получается… Разве посмел бы кто-нибудь из нашего колена или родичей моего супружника бабушку родную бросить? Никто, Ванечка! Никогда! А ведь ты бросил меня, ангел мой, на осьмом десятке бросил! Вместе со всей животиной, колодцем неисправным да полем картофельным.

У меня буквы перед глазами расплываются от этих слов. Я ль тебе, Ванечка, былинок не певала про молодца, который погиб от горя, оставив реку Смородину; я ль тебе Соловецких рыбников не стряпала. А сколько белья перестирала, сколько носков перештопала! Что потянуло тебя, Ванечка, из нашего гнездышка? Чем я тебе не угодила? После твоего письма я целую ночь уснуть не могла.

Круто, ой круто ты поступил со своей бабушкой. Сердце мое болит о тебе – заклюют тебя, мальчик ты мой, там в столице.

Посылаю тебе еще одну пятерочку. Только не по почте, вместе с двадцаточкой, а прямо в письмецо вкладываю. Ты на эту денежку сахарку кусочками купи, только не пиленого рядками, что пачками продается, а на развес, он намного вкуснее.

Сегодня же, мальчик мой, я тебе и посылочку с грибочками сушеными пошлю да ягодок кисленьких.

А сейчас, внучек мой непослушный, мне спешить надо овечек кормить, потому письмецо свое на этот раз заканчиваю и жду от тебя скорой весточки.

Твоя бабушка Дуня».

Прочитав второе письмо, Вера заварила валерьяновых корней в металлической кружке и поставила у чела русской печки. Рядом с письмами на комоде лежало несколько чернобелых фотографий.

Среди них была маленькая фотография Марьи Лиственницы, Вериного отца Михаила Лешукова и большой портрет незнакомой ей женщины с револьвером в руке. Вера перевернула фотографию и прочла на обороте крупную надпись: «Любимому мужу Пете от жены Дуни… фото с фронта… восемнадцатый год».

– Вот это фотка! – вырвалось у нее из груди. – С такой бабушкой не пропадешь. – Она поднесла потемневшую от времени фотографию к яркой свече и долго вглядывалась в черты лица незнакомой женщины. По форме лицо Дуни очень напоминало Ивана и особенно выражение глаз. Глаза с фотографии смотрели так же доверчиво и сосредоточенно, словно надеялись на взаимное чувство и сострадание. «Точно такие же глаза были у Ивана Петровича, когда я увидела его первый раз на кладбище», – подумала Вера и принялась читать следующее письмо.

«Бабушка моя единственная!

Спасибо тебе за денежный перевод, а главное, за сердечное письмецо спасибо.

Ботинки я купил в тот же день, как только получил перевод. Спасибо тебе, родная моя! Ради бога, еще раз прости меня за то, что я оторвался от нашего дома. Ты не представляешь, милая моя бабушка, как я скучаю без тебя! Сначала все казалось просто – уехал, и концы в воду. Но чем больше живу в столице, тем сильнее и сильнее тянет меня домой, на нашу клюквенную болотину, в родную деревню к землякам. Здесь, в столице, все сложно, запутанно, и пока что многое мне непонятно. Может быть, эта сложность и заставляет меня часто задумываться и видеть в окружающих меня людях совсем не то, что они представляют на самом деле.

Недавно после экзаменов в институте я спустился к выходу вниз по лестнице и, подойдя к застекленной двери, долго смотрел на улицу.

Улица заполнилась незнакомыми и какими-то очень странными людьми. Даже в сердце кольнуло. Я вдруг с тревогой подумал, что эти люди могут никогда в жизни больше не встретиться мне! Они могут просто не увидеть меня больше, так же, как и я их. Я стал внимательно наблюдать за прохожими. Они шли мимо бесконечной вереницей, как будто связанные невидимой, но крепкой веревкой. И я вдруг подумал о том, что и меня тоже свяжут, и вся здешняя жизнь моя превратится в такое же безостановочное движение.

Потом я вспомнил о педагогах, которые принимали у меня экзамены, и пришел к выводу, что моя судьба их мало интересует. Не я, так другой сдавал бы экзамены вместо меня. А ведь ты вспомни, бабушка, когда в наших местах появлялись незнакомые люди, то деревенские жители всегда расспрашивали: „Откуда вы? По какой надобности? Каких корней?“ А здесь никто ни о чем не расспрашивает, разве только медицинскую справку потребуют и аттестат зрелости…

Ну, а раз я вспомнил об аттестате, то теперь, родненькая моя, сообщу тебе, ради чего я приехал в столицу. Только прошу, наберись терпения и выслушай меня до конца, и ради бога, не говори об этом Нюре, потому что ей, может быть, будет очень больно от этой новости, и дяде Пете не говори по тем же соображениям, и дружку моему Толе. Итак, милая моя бабушка, еще раз прошу тебя – не отчаивайся и не считай меня слишком глупым. Я решил стать профессиональным драматическим артистом, и с этого пути меня уже не свернешь! Но, несмотря на твердое решение, во мне борются какие-то странные противоречия. С одной стороны, я очень люблю театр – за силу сказанного со сцены слова, за его смелость, страстность и многое другое. А с другой стороны, я все больше и больше убеждаюсь в том, что какая бы ни была удивительная игра актеров – это все равно игра! А мне, бабушка, не игры, а правды охота! Я знаю, родненькая моя, что ты не читала трагедий Шекспира и никогда не была в театре, но правду ты хорошо чуешь. Поэтому выслушай меня. Я отлично помню нашу уборочную страду. Помню, как мы сеяли, жали и молотили жито. Особенно хорошо помню жатву: дождливый мрачный вечер, мы потные, разгоряченные стараемся приблизиться к последней житной полоске, а она, словно линия горизонта, как будто совсем не приближается к нам. И помню, как мы подбирали каждый худосочный колосок, вплетали его в копну. Сколько нужно было усилий, чтобы сложить эти суслоны в овин, и все это для того, чтобы иметь пусть малый, но все-таки кусок хлеба.

И вот несколько дней назад, милая моя бабушка, я получил твою двадцатку и, достав себе обновку за семнадцать рублей, на три рубля накупил разного хлеба. Надо сказать, что белые булки в столице и в самом деле очень вкусные, особенно сдобные кирпичики за тридцать копеек. Хлеба я набрал на целую неделю, потому, как тебе известно, люблю черствый, почти сухой хлеб, и, кроме того, у меня сейчас совершенно нет времени ходить в магазин. Ведь я уже прошел основные экзамены в институт и теперь готовлюсь к общеобразовательным предметам. Так вот, прихожу я вчера из библиотеки, открываю свою тумбочку, а хлеба там нет.

Спрашиваю у сокурсников: „Где хлеб, ребята?“ А они мне в ответ: „Тараканы съели…“ – „Какие тараканы?“ – „Двуногие“, – отвечают.

Потом объяснили: „По комнатам санитарный рейд ходил, вот им и не понравились твои сухари…“

Досадно мне стало. Я ведь, родненькая моя, специально хлебушек подсушивал. Да пусть бы он и совсем засох, но как так можно – по чужим тумбочкам шарить?!

Разыскал я студентов из этого рейда, спрашиваю у них: „Куда вы дели хлеб из двести шестнадцатой комнаты?“ А они мне в ответ: „Съели мы твой хлеб, парень, разделили на три части – и съели, а сухари выбросили… Вопросы еще будут?“ – „Вопросов, – говорю, – больше не будет, только за такие шуточки по морде полагается!“ А один из них, что поздоровее немного и постарше остальных лет на пять, посмотрел мрачно на мои ботинки да ехидно так и спрашивает: „Ты из какой тундры прикатил?! У нас тут свои порядки, а если общежитие не нравится – фатеру сымай!“ А эта фатера, знаешь, сколько здесь стоит? Ноги вытянешь – не расплатишься… Вот и подумал я тогда, глядя на этих парней из „санитарного“ рейда: „А ведь через четыре года учебы из меня может получиться такой же зверь, как они, и на сцене, кроме злодеев, мне больше ничего не доверят играть…“

Поднялся к себе в комнату, бросился на койку и разревелся. А утром мои сокурсники, видя, что мне плохо, предложили сходить в учебный театр на просмотр курсовой работы. Честно говоря, такого предложения я не ожидал, потому что соседи мои по комнате – очень неразговорчивые ребята. Но отказываться не стал.

Часа через полтора был уже в театре. Ты не представляешь, какое радостное чувство испытал я, глядя на сцену. Слезы навернулись на глаза, когда заиграла торжественная музыка, и занавес стал медленно раздвигаться.

И вдруг вижу: на сцену вышли, кто бы ты думала? Да, эти самые трое злодеев! Только лица у них были совсем другие, и глаза какие-то непохожие на те, что я видел в общежитии. И не потому, что они были чересчур чуткими, как будто их подменили. Они и роли играли такие же доброжелательные, и даже нравились многим зрителям.

Но я-то, я думал о том, как же ловко человек может скрывать свое истинное лицо! Я поинтересовался у своих ребят-однокашников по комнате, знают ли они этих студентов. И ребята по секрету сказали, что знают и что вчера они устроили небольшую пирушку, и мой хлеб, по-видимому, пошел на закуску.

Вот так, милая моя бабушка! Для них, родненькая моя, хлеб – это закуска, а для меня.

Ну да ладно. Спасибо тебе, родительница моя, за пятерочку, которую ты в письмо вложила, спасибо за сушеные грибы, ягоды. Теперь у меня все есть: и хлеб, и суп грибной, и кисель. Конечно, готовить самому времени не хватает, но зато дешево и сердито.

Милая моя бабушка, я обязательно приеду, как только сдам все экзамены и подзаработаю немного денег на товарной станции. Письмо свое заканчиваю, потому что уже три часа ночи и товарищам по комнате очень мешает свет настольной лампы.

Обнимаю тебя. Привет Нюре, дяде Пете.

Твой внук Иван».

Прочитав третье письмо, Вера сняла с печки заваренные валерьяновые корни и, остудив их, сделала несколько глотков. От писем Ивана и его бабушки сердце Веры начинало учащенно биться, и ей хотелось как можно скорее оказаться рядом с Иваном. Она перелила валерьяновую заварку в графин, стоявший на столе, и, набросив телогрейку Ивана, уже спустилась с крыльца, но сильный шум огня в русской печке и скрип сухих половиц остановили ее.

Вера вернулась назад в горницу и побледнела от неожиданности.

В глубине рубленой избы, сверкая испуганными выпученными глазами, стоял Майкл Сорез и молился на икону Иисуса Христа.

– Веро, моя идиот! – сразу почти взревел он, обратившись к девушке, и опустился перед нею на колени. – Моя попал в Россия как жирный приманка для большой-большой медведь. Моя глупый, но очень богатый баран. Возми эти баксы, они твои… – он вытащил из-за пазухи пачку почерневших от пепла денег и положил на стол. – Забери деньги. Здесь тринадцать тысяч баксов. Только умоляю, возмите меня с собой. Если мало, моя на первых порах может продать инопланетянам свой интеллект. А потом я вас озолочу..

– Кому нужен твой интеллект, если твоя голова искусственная?! Да еще с гнилыми болтами.

– Веро, не оставляй меня здесь!.. Моя будет ваш верный друг. постоянный охрана ваших необыкновенных ням-ням и любовных динь-динь. Моя будет ваш преданный америкашка. Не дай моя погибнуть!

Майкл неожиданно резко поднялся на ноги и бросился целовать Верины руки.

– Джоконда, моя озолотит тебя! Если понадобится, твоя будет летать от планета Одиссея до планета Земля без всяких проблем! Возмите меня туда.

– Майкл, успокойтесь… вы не в Голливуде… на съемках виртуального и очень плохого блокбастера. Возьмите себя в руки.

– Не надо говорить так, русский Джоконда. Когда моя назвал Ивана «Грозный» самым великим следопытом космических тайн, наемный пацан хотел убить меня, но я увернулся, и он прострелил моя правое ухо. Вот кровь. В ухе запекшаяся дырка, – Майкл поднял искусственные волосы, закрывавшие ухо, и опять встал на колени.

– А где пацан? – растерянно спросила Вера.

– Он подстрелил медведя и ушел на юг, в сторону военный база. Моя не пошел за ним.

– Почему?

– Он варвар. Моя понял, что такой человек, как Ивана Петрович, не может быть преступник. У пацана проект: поймать Ивана Кузнецова, а если не получится, убить его и передать в частный рука. Но разве можно лишать Ивана «Грозного» вечности, которую он сам себе нашел. Разве можно такого человека убивать или сажать в кутузка?! Это глупо, бессмысленно! В этом моя еще раз убедился, когда ты читала его сердечные письма. Это русский Шекспир, у которого великий душа и разум пришельца.

– Ты прятался от меня под кроватью и слушал, как я читала его письма?!

– Конечно, прятался. конечно, слушал. Райский язык и редкий наблюдения русского Шекспира.

– Тебе не стыдно? Поднимись на ноги!

– Моя боится тебя! Моя прятался, как мышь в тесной кладовка. Зачем ты стреляла меня там, на болоте?

– Еще раз повторяю, Майкл Сорез, башковитый этолог из Гарвардского университета, нам с тобой не по пути. Ты не обижайся, но мы тоже боимся тебя. Мы не понимаем господ из бандитского бизнеса и виртуальной лапши. Возьми деньги обратно и иди, откуда пришел.

– Моя знает, что русский настоящий женщина нельзя купить…

– Тогда зачем ты предлагаешь деньги?

– Моя предлагает не деньги, а много денег, очень много, баснословный количества. Я озолочу не только Джоконда, но и вся Россия. У меня будет много денег.

– Откуда ты возьмешь их? Чудо заморское!

– Это мой проблема.

– И все-таки?.. Откуда у профессора, который изучает животных, может быть очень и очень много денег?

– Моя боится сказать об этом.

– А лезть под кровать к женщине, доведенной до отчаянья, не боится?!

– Веро. Маленький гоминид очень большого бизнеса. Моя знает каждый монополист Америка. Я – Сорез. Известный этолог и профессор по пересадке органов млекопитающих.

– Так я тебе и поверила, гарвардский авантюрист.

– Твоя должна верить Майкл Сорез.

– С какой стати?! Не принимай меня за дурочку… Где ружье наше? Куда ты дел его?

– Ружье отнял пацан. и сало унес. Веро, что у тебя в графине?

– Валерьяновая заварка.

– Дай мне попить. Моя очень мерзко добирался сюда. Моя валял медведь и сильно клюнул черный глухарь.

– Ты опять врешь?

– Моя хотел есть, ловил глухарь, но он хитрый птица.

Вера налила в глиняную кружку валерьянового отвара и поставила на стол рядом с деньгами.

– Пей. и уходи отсюда, пока Иван не появился.

– Нет! Нет! Моя должен говорить с другом великого космоса. Моя втянет его в большой бизнес. Он должен понять мой глобальный проблема.

– Ну что мне с тобой делать! Ведь ты еле стоишь на ногах, и с ушей твоих капает кровь, как будто волки за тобой гнались. Какая крыса тебя укусила?

– Эту крысу зовут американский прогресс. Возьми меня на райский планета, и я озолочу..

– Кого ты озолотишь, лысое пугало?

В дверях неожиданно появился «Айвазовский». В правой руке он держал карабин, в левой – спортивный арбалет.

– Что за окровавленное чудовище появилось в нашем доме? – устало спросил он у Веры.

– Это тот самый профессор, который с неба упал, – растерянно пояснила Вера. – Зовут его Майкл. Он принес Ивану письмо инопланетян и просит, чтобы мы его взяли с собой на другую планету.

– Понятно. Перед нами представитель частных формирований по захвату богатых русских земель, – вдруг строго, даже зло сказал «Айвазовский». – Мы это проходили, начиная от Золотой Орды.

– Не надо говорить так. – сразу возразил Майкл. – Моя, прежде всего, порядочный человек, который предлагает вам честный бизнес. Моя без оружия и претензий на вашу свободу и собственность.

– И кого ты собираешься озолотить, порядочный человек? Твой голос по всему брусничному суземью разносится.

– Прежде всего, моя Америка.

– А почему не Россию? Приперся в Россию, а хочешь озолотить Америку. Тебе известно, кто осваивал наши земли? Задумался. Напомню, наши прославленные казаки Ермак, Дежнёв, Хабаров.

– А вы кто будете, господин ковбой? С кем моя беседует?

– Я их потомок.

– Это давний друг Ивана Петровича, – с тревогой пояснила Вера, – который полетит вместе с нами на другую планету. Федор Понтелеймонович «Айвазовский».

– Теперь понятно.

Майкл Сорез, как и многие жители прославленного континента, деньги чуял по запаху бумаги и специфическому шороху, а ценность людей – по запаху съеденной ими пищи. Если от собеседника пахло «Дошираком», картошкой, яйцами или чипсами, то с такими гоминидами он не общался.

А тех, из отверстий которых несло «ножками Буша», за версту обходил. На взаимную связь шел только с теми, кто ел дорогую рыбу, а также обезьяньи мозги и молоденьких фаршированных поросят.

Так что когда Федор Понтелеймонович «Айвазовский» приблизился к американским купюрам, лежавшим на столе, Майкл долго принюхивался к незнакомцу и, поняв, что от него несет жареным кабаном и ворванью красной рыбы, вдруг решительно подал руку.

– Позвольте представиться… профессор Гарвардского университета, продвинутый редкими открытиями в области по пересадке сложных органов млекопитающих, этолог Майкл Мардахаевич Сорез.

Федор повесил карабин на плечо и тоже протянул руку.

– Приятно встречаться с умными, тем более, продвинутыми людьми. Присаживайтесь. Я Федор «Айвазовский», человек, который любит русскую землю и ее вековые традиции. Вы, наверное, очень устали, добираясь до нас?

– Очень.

– Вера, будь добра, принеси из кладовки соленой семги.

– Федя, как Иван себя чувствует? – оборвала его Вера. – Я валерьяновых корней заварила. Может, отнести?

– Не надо. После родниковой воды он пошел на поправку. Пусть поспит. Перед такой ответственной работой надо набраться сил и чтоб голова была ясной. Принеси, пожалуйста, еще хлеба ржаного.

– И все?

– Ну и бутылку самогона, конечно, для почетного гостя. Простите, но у нас шампанского нет.

– Моя не пить пришел. – строго, почти отрубил профессор и нахмурился.

– Это понятно. Но мы, русские люди, всех гостей встречаем хлебом-солью. Если не хотите самогона, можете чаю с калиной попить или со смородиной. Какими судьбами занесло вас в наши края?

– Мерзкими. – неожиданно с яростью в голосе сказал Майкл и налил себе в кружку валерьяновой заварки. – Моя очень волнуется. все тело гудит.

– Отчего?

– Погодите… дайте еще выпить… отдышаться…

– Отдышитесь и заберите свои доллары. Они вам больше пригодятся. Что привело вас в этот дом?

– Меня подставили.

– Каким образом?

– Моя дает жизнь и здоровье самым интеллектуальным людям планета.

– Это прекрасно. Вера, принеси, пожалуйста, еще медвежьей желчи. Она в поллитровой банке рядом с хлебом. Я тоже постараюсь восстановить ваши силы, уважаемый гость, и дать вам здоровья. Разум восстановить гораздо сложнее.

Вера принесла банку с медвежьей желчью и, отодвинув деньги в сторону, поставила рядом с бутылкой самогона и закуской.

– Моя накололи, здорово накололи, – продолжил с той же яростью Майкл, все время касаясь простреленного уха, которое, видимо, беспокоило его.

– Каким образом?

– Внушили, что ваш друг, Иван Петрович Кузнецов, неисправимый бандит и в зону возвращать его никто не собирается.

– Почему?

– Не знаю, сказали, что будут стрелять на поражение. Моя сразу сообразил и собрал медицинские данные о нем. Уголовными делами и другими правонарушениями, связанными с его убеждениями, моя не интересуется. Поэтому только данные о здоровье. Так вот, медицинские анализы оказались отменными. В тот же день моя договорился и выкупил его превосходное тело за хорошие деньги.

– Зачем вы это сделали, Майкл? – удивился «Айвазовский».

– Моя занимается пересадка жизненно важный орган: почка, легкие, сердце. Это мой основной бизнес. Богатые, а иногда и умные люди за трансплантат таких органов платят миллионы. Но этот случай особый и очень обнадеживающий… За несколько дней до выкупа тела «отпетого преступника», так отзывались они об Иване Петровиче, мне посчастливилось встретиться с инопланетянами, которые сообщили о том, что в России живет человек, отыскавший духовную ось земли, то есть родник вечности… и зовут его тоже Иван Петрович Кузнецов. Странное стечение обстоятельств – оказалось, что это один и тот же человек. Поэтому мое желание встретиться с ним было ошеломительным. Тем более, когда я сказал пришельцам о местонахождении Ивана Петровича, они страшно обрадовались и просили передать ему ценное письмо и деньги, которые вы сейчас видите на столе. Поверьте, господа, до самых последних минут блюстители порядка внушали мне, что Иван Кузнецов – отпетый зэк и что у него не одна статья различных преступлений. Они обманывали меня. Страшно обманывали. Моя убедился в этом, когда я познакомился с Кузнецовым.

– Ну что ж, и слава богу! Давайте выпьем за то, чтобы каждый человек докапывался до истины. Сам, а не с помощью бандитов, которых интересуют только деньги.

– Вот за это моя выпьет с удовольствием.

– Вера, и ты выпей с нами, – неожиданно предложил «Айвазовский». – За такой тост не грех пригубить одну стопку.

– Конечно, не грех, – поддержал Майкл и сам себе налил полную кружку первача. – С такой закуска можно позволить кое-что. Тем более, моя сердцем чует огромный успех, невероятный прибыль в реализации нашего совместного бизнесплан.

– Какого бизнес-плана?! – не понял «Айвазовский».

– Межпланетного. Я научу вас правильному беспроигрышному бизнесу, который озолотит не только Америка, но и Россия. И нас, в первую очередь. Разбудите вашего космического друга и приведите его ко мне.

– Зачем?

– Моя даст полный информация о глобальном бизнесплане.

– Погодите, Майкл Мардахаевич, не торопитесь. Ему надо отдохнуть. Он приболел, а впереди у нас очень серьезная работа. Вы пока поешьте. Давайте выпьем за прекрасный тост, и вы можете не спеша поделиться и даже вкратце рассказать о своем грандиозном плане.

– Но позвольте, Федор Понтелеймонович, пришельцы пригласили на планету Одиссея не вас, а Ивана Петровича. Он, вероятно, и будет решать совместно с инопланетянами, кого брать с собой, а кого нет…

– Резонно. Но в данном случае мы будем решать вместе, потому что родник вечности, так называемую ось земли, нашли мы вдвоем.

– Вот как?!

Это сообщение настолько ошеломило профессора, что он даже кружку с первачом отодвинул.

– Такой новость большой неожиданность для пришельцев, – с досадой выдавил он и еще раз принюхался к таежным запахам, которые исходили от высокорослого, стройного, как осина, Федора Понтелеймоновича.

– Что же вы не пьете, Майкл Мардахаевич? У нас в России, если налил – пей, а если прицелился или замахнулся – стреляй или бей, – напомнил «Айвазовский», увидев в лице иностранца большую перемену.

– Он боится, что мы его усыпим или отравим. – с язвительной усмешкой вдруг сказала Вера и как-то не к месту хихикнула. – А давайте поменяемся кружками! Я буду пить из вашей глиняной, а вы – из моей железной.

– Не надо! Если вы захотите кого-нибудь размазать – у вас это получится в любом случае. Не одного профессора размажете, не один спецназ. Потому что ваш друг – тайга, природа, мудрое солнце. В этом сила ваша. конъюнктура.

– А твоя сила в чем, Майкл? – неожиданно поинтересовалась Вера и налила иностранцу полстакана медвежьей желчи.

– Моя сила – бизнес. Если он посылает бакс, то моя все купит: тайга, любовь, природа.

– Как примитивны ваши рассуждения, профессор. как просто все у вас, – сразу возразил «Айвазовский».

– Нет-нет, Федор Понтелеймонович, бизнес – это непросто, очень непросто. Бизнес – это головокружительный полет в цифровой мир. Мир запутанных сделок, рискованных договоров, чудес… Чем рискованней чудеса, тем прекрасней, тем круче полет. Все цифры пляшут, как на ушах, как черти на сковородке Вселенной.

– Мне это трудно понять, Майкл Мардахаевич… я бизнесом не занимаюсь. Давайте все-таки выпьем за хороший тост.

– И за то, чтобы бизнес вскружил ваша таежный голова! Как полет на другой планета. Вы только поймите, что это такое! Непременно поймите. Это высший оргазм душа. Утром ваша имеет один доллар, а вечером – их уже миллионы.

– А если наоборот: утром миллион, а вечером один доллар? Это тоже бизнес?

Майкл Мардахаевич почесал свою металлическую голову, задумался.

– Нет, это кризис. Но таков мало предсказуемый закон рынка, биржи.

– Кому нужен такой закон, если он непредсказуем?

– Азартной игре нужен брокера, дилера, куртье. самого предпринимателя. Азарные игры любят нынче не только малые детки с цифровыми коллапсами, но даже президенты, владыки корпораций, картелей, небесных тел.

– Слушай, ты, гарвардское страшилище! – вдруг громко и зло почти выкрикнул «Айвазовский». – Ты видишь звезды за окном? Ну, что ты молчишь, баламут?! Видишь?

– Вижу… – растерянно ответил этолог, не ожидая от Федора такого свирепого гнева.

Он держал в этот момент кружку с первачом и сразу выпил ее не то от растерянности, не то от неожиданной перемены в лице «Айвазовского».

– А Луну видишь?

– И Луну вижу. – поморщившись, ответил Майкл, с опаской поглядывая на сильно покрасневшее лицо собеседника.

– А планету Одиссея?

– Нет, не вижу.

– Подойди поближе к окну. – Федор Понтелеймонович распахнул окно и указал угловатой рукой, похожей на сучковатый кряж, в сторону Млечного пути. – Видишь?

– Не вижу без телескопа…

– Сейчас я тебе дам в лоб, и ты сразу все увидишь!

– Федор, не бей его в лоб! – остановила его Вера.

– И ты с ним заодно?! – огрызнулся «Айвазовский». – Тоже азартных игр захотела?!

– Остановись! У него лоб из металла.

– Что?!

– Что слышишь!

– Ах, ты мерзавец, еще и в броне ходишь?! – Федор Понтелеймонович уже замахнулся, но, видимо, то ли разглядев болты на голове Майкла, то ли послушавшись Веру, схватил иностранца за шиворот и вытряхнул через окно во двор.

– За что? – взмолился тот, теряя равновесие.

– За озорные игры, гарвардский баламут. Если б я сейчас угробил тебя, гнида, то звезды только бы обрадовались и обогрели меня. Всю суть человека! Все сознание его! Весь разум, данный космосом, вы превратили в игру. Осталось только библейские мудрости превратить в озорные игры и виртуальную пошлость.

– Федор, успокойся! – остановила его Вера.

– Меня не надо успокаивать, потому что со мной звезды, разум Вселенной. Только они меня успокоят.

– Беспредел. Россия – большой беспредел, – вдруг жалобно сказал, почти заскулил иностранец. Видимо, пролетев три метра, он сильно ударился о деревянную мостовую, а потом, почему-то вскрикнув, внезапно притих.

– Отыщи на небе планету Одиссея и спроси у нее, где беспредел, откуда возник он?! – возмущался ему вслед Федор Понтелеймонович. – Узнаешь, опять в дом иди. я тебе еще самогонки налью. – Он закрыл окно, в котором еле заметно брезжила луна и, положив арбалет и карабин в угол горницы, перекрестился. – Боже мой, еще гарвардского профессора нам не хватало. Что с ним делать теперь?

– Зря ты его обидел. Он хотел рассказать о своем бизнесплане. Может, план и в самом деле беспроигрышный. Федор Понтелеймонович, по-моему, надо извиниться перед Майклом, позвать его опять к столу. выслушать.

– Иди, зови… Я, видать, погорячился, но я слышать не могу этого болтуна. По-моему, у него не только голова из железа, но и сердце.

Вера набросила на плечи телогрейку Ивана, спустилась с крыльца и вгляделась в густые сумерки.

Иностранец лежал прямо под высоким окном, глядя на ущербную луну испуганными глазами. Вера подошла ближе и ахнула. Из груди Майкла торчал самурайский штык, который она сразу узнала. Руки профессора, запрокинутые назад, судорожно тряслись и просили о помощи.

– Боже мой! – вскрикнула она. – Федор Понтелеймонович! Федор Понтелеймонович, хватай карабин! Спецназовец появился!

– Что случилось? – «Айвазовский» распахнул окно и, увидев подкошенного ножом иностранца, выскочил во двор. – Кто это сделал?!

– Пацан, которого мы спасти хотели. – с дрожью в голосе сказала Вера. – Этот нож я на его автомате видела.

– Значит, он где-то рядом. Еще одна заморочка. Ну что, будем профессора отхаживать или сразу к Ивану пойдем?

«Айвазовский» взял за руку иностранца, хотел проверить пульс, но тот сначала вскрикнул от боли, потом залился слезами как младенец.

– Вера, он живой. Перекись водорода неси, бинт стерильный. все на комоде лежит, – сразу и как-то совсем неожиданно разжалобился «Айвазовский». – Может, спасем беднягу?

– Моя надо спасать. – стонал профессор. – Моя лучший опричник Ивана «Грозного», друг великого солнца.

– Ты смотри, каков американец, даже с ножом в груди словоблудит! – удивился «Айвазовский». Он хотел вытащить самурайский штык, но тот вдруг сам выпал из напряженного тела Майкла, и Вера мигом бросилась за перевязочным бинтом и перекисью.

– Если ты, мистер «Твистер», останешься в живых, – строго сказал Федор Понтелеймонович, – значит, ты в рубашке родился. Значит, твой бизнес-план – е совсем замороченная глупость… А пока не шевелись. Пусть дурная кровь выйдет… В России она тебе не нужна.

Профессор растерянно смотрел на «Айвазовского» и удивлялся его спокойствию.

– Терпи, парень, терпи, – с досадой бурчал Федор Понтелеймонович, все время оглядываясь по сторонам. – Если очень больно, упрись в мостовую и терпи. Сейчас кровь остановим, а потом, что Бог даст. Одного понять не могу, – расстегнув рубашку профессора, пожал он плечами, – подранил тебя спецназовец, который должен, наоборот, спасать и защищать тебя. Или это тоже игры. или азартные законы рынка?!

– Это законы не рынка, – с какой-то наболевшей обидой, даже растерянностью сказала Вера, вглядываясь в темные стволы деревьев. – Это законы людей, потерявших смысл жизни. Смысл взаимных человеческих отношений, имеющих сострадание, жалость, совесть, разум. Эти люди – продукт заблудившейся цивилизации. По-моему, профессор начал разбираться в этом, и планета Одиссея стала для него ни с чем несравнимой отдушиной.

– Так же, как и для нас, – уточнил «Айвазовский», накладывая перекись на рану. – А спецназовец, примерно, какого возраста? – поинтересовался он.

– Сопливого. Обычный и обалдевший от вседозволенной жизни пацан, похожий на озлобленного недоросля.

– Значит, хлопот с ним будет еще больше.

– По-моему, он наемник.

– И, наверняка, из детского дома.

– Почему ты так решил?

– Из детских домов часто вербуют очень спортивных и способных ребят. Их заманивают, прежде всего, деньгами и комфортабельным бытом. Такие ястребы опасней опытных профессионалов.

– Чем?

– Непредсказуемостью. Они как безмозглые пираты не жалеют ни здоровья, ни патронов, думая, что каждый выстрел приносит им успех и бонус.

– Ты слышишь, профессор? Для спецназовца ты оказался тоже преступником. Интересно, он сам так решил или за него решили заказчики?

– Моя понял, – неожиданно забормотал Майкл. – Заказчики. Заказчики… Они очень плохой партнер…

– А ты хороший, – вспылила Вера. – Интересно, сколько ты заплатил за душу Ивана?

– Моя душой не интересовался. Моя покупал его органы. Полный комплект. хорошо работающий человекообразный машина. Но правохранитель большой обманщики. Как это по-русски сказать. сучки кидаловы. Бог им судья, а теперь еще и разум Вселенной.

– Помолчи, профессор, – оборвал его «Айвазовский». – Будешь много говорить, одним ножом не отделаешься. Поднимайся подобру-поздорову да в дом ступайте. Вера, возьми мой карабин, пока я за Иваном хожу. – Он помог Майклу подняться на ноги и по крутой лестнице дотащил его до широкой скамейки в горнице, стоявшей рядом с иконостасом. – Пора будить Ивана! – вдруг с какой-то настороженной тревогой сказал он. – Если спецназовец пришел не один, то родник надо убирать как можно скорей. Зашторь окна и закрой дверь на крючок. Свечу пока погаси.

«Айвазовский» взял арбалет и, вложив в него стрелу, осторожно, почти бесшумно спустился с крыльца во двор.

Вера подбросила в русскую печь несколько поленьев, закрыла дверь на крючок и, взяв в руки автомат, погасила свечу. В горнице наступила какая-то удивительная таежная тишина, наполненная треском еловых дров в русской печи и запахом соленой семги. Свет ущербной луны пробивался через верхнюю часть венского окна, и казалось, что она своей энергией пронизывает землю насквозь.

«Интересно, есть ли на планете Одиссея такая же луна или нет? – почему-то подумала Вера. – Конечно, есть, – сама себе ответила она и на всякий случай проверила наличие в стволе патрона. – Наверное, на всех планетах, где живут люди, есть Луна и Солнце. И русские печи, наверное, тоже есть, потому что без них студеной зимой не выживешь». Вера отодвинула заслонку у горящей печи, и деревянный сруб сразу наполнился теплым красноватым светом. «А карабины, интересно, есть там или нет? Наверное, тоже есть. Только не такие, как у нас на Земле, стреляющие в кого угодно, а благодаря биологическим чувствительным приборам стреляющие только в головорезов да разрушителей космоса», – почему-то решила она и, привыкнув к треску еловых дров, вдруг услышала со стороны крыльца еле уловимый шорох. Она присела на длинную лавку, на которой лежал Майкл, и прислушалась. Сердце ее почему-то стало биться чаще, и на разгоряченном лбу появился пот. «Что со мной? Может, близость родника вечности, связанного с орбитой человеческих душ, беспокоит меня? Может, духи летят на огонь, предчувствуя гибель родника? – она опять прикрыла заслонку в печи и выпила валерьяновой заварки. – Иван говорил мне, что духи летят при свете полной луны, но сейчас луна неполная. Значит, это не духи». Она поднялась с лавки, хотела снять крючок с двери и глянуть на крыльцо, но чьи-то еле слышные шаги за дверью остановили ее. Вера притихла. Шаги за дверью тоже смолкли, и тогда она не выдержала, вцепилась обеими руками в карабин и сняла его с предохранителя. Несколько минут Вера стояла с карабином в руках без движения, не зная, что делать дальше. «Если там духи, то они должны заговорить первыми, – решила она. – А если это не духи, тогда кто?» Вера выпила еще валерьяновой заварки и, припав к двери, замерла. Она вдруг почувствовала, что за дверью кто-то стоит, и от этого в горле сразу пересохло, голова закружилась. Она машинально подняла карабин, хотела упереться стволом в дверь, но в этот момент в дверные филенки постучались.

– Кто там? – дрожа от страха, спросила она. – Ну что вы молчите? Кто там? – опять повторила Вера, не дождавшись ответа. Но за дверью упорно молчали, и от этого голова начинала еще больше кружиться. Ощутив дрожь в коленках, Вера приставила ствол карабина к дверной ручке и опять замерла от страха. Она слышала, что за дверью кто-то тяжело дышит и пытается открыть дверь, и с ужасом смотрела на красноватый крючок, освещенный пламенем печи. Она заметила, что у гвоздя, которым был прибит крючок, сношенная и очень ненадежная шляпка, и крючок может соскользнуть с гвоздя в любую секунду. Поэтому, преодолевая страх, Вера взяла карабин в правую руку и хотела прижать ладонью гвоздь, но в этот момент вновь постучались.

– Кто там? – опять спросила она и всем телом придавила крючок вместе с гвоздем.

– Это я… Святой отец, – глухо ответил мужской голос и дернул дверь на себя. – Святой отец из Иерусалима. Хотел бы остановиться у вас.

Сердце Веры, казалось, ушло в пятки, но она сдержала себя и продолжала до крови прижимать крючок вместе с гвоздем.

– Но мы, святой отец, отъезжаем на днях, – чувствуя, что крючок скоро соскочит, почти в беспамятстве ответила она.

– Не кощунствуй, раба Божья. Впусти паломника, – настаивал мужской голос. – Мне нужен человек по имени Майкл Сорез. Может, ты знаешь, где он?

– Сейчас. святой отец, сейчас.

Вера почти на цыпочках подошла к лавке и разбудила спящего иностранца.

– Профессор. профессор, проснитесь, Христа ради.

– Что случилось? – испуганно спросил Майкл.

– Вас спрашивает отец из Иерусалима.

– Кто?

– Святой отец из Иерусалима.

– Где он?

– За дверью. Впустить святого отца или вы плохо себя чувствуете и не сможете говорить с ним?

– Подожди, родная моя. Что за чертовщина? – Иностранец внезапно и довольно резво поднялся с лавки и, наткнувшись на угол стола, сгреб доллары в одну кучу. Затем он судорожно стал откручивать искусственную часть головы, изнывая то ли от боли в боку, то ли от головной боли. Кое-как открутив свой тайник, он сунул туда скомканные купюры и, закупорив тайник, снова неожиданно рухнул на колени.

– Веро, Джоконда мой любимый. У меня теперь один святой отец. Это твой муж Иван.

– Я вас не понимаю, профессор, – еще больше растерялась Вера. – О чем вы говорите?! По-моему, это очень злая и неуместная шутка.

– Мне сейчас не до шуток. Моя раненый, больной, но ты должна помнить, дорогой Джоконда, твоя великий Иван отыскал на земле родник вечности. Сотни ученых только мечтали об этом, а он нашел. Поэтому моя причисляет его к лику святых.

– Не надо так говорить. Вы просто льстите мне, я чувствую, что льстите. Я не верю вам.

– Ты просто не можешь понять, какой переворот в науке сделал твой муж, открыв родник вечности! А этот, из Иерусалима, что он открыл?! И что надо ему в заброшенном капище?!

– Сейчас я узнаю, – Вера опустила карабин, хотела спросить, что надо святому отцу, но тот уже барабанил по дверным филенкам, что есть мочи, и требовал немедленно открыть дверь.

– Это его голос! – сразу взмолился Майкл. – Его! Он убьет нас всех, каждого убьет… Он очень хитрый и страшный, спецназ!

Вера бросилась к двери, но в этот момент филенки треснули, и она не выдержала и выстрелила прямо в дверь. Оглушительный выстрел нарушил тишину рубленого дома. В горнице запахло порохом, и спецназовец, словно слон, обвешанный ритуальными прибамбасами, рухнул на рудовые планки сеней.

– Моя понял, что святой отец из Иерусалима решил убрать Ивана «Грозного» со своей земля, – сразу запричитал иностранец. – Таких святых отцов надо опасаться и всегда иметь свой родной Библия.

– Конечно, надо иметь, – согласилась Вера. – Но сначала надо иметь крепкую дверь в родном доме. и затворы надежные… А Библию.

– Ее любой святой отец принесет, – перебил ее Майкл. – Наподобие этого, и под своей редакцией, конечно. Очень плохо. очень ужасно, когда святые отцы бродят по всему миру в нарядных камуфляжах, и проповеди их пахнут не ладаном, не просфорами, а порохом и кровью.

– А у нас в России, дорогой профессор, любая проповедь, даже самая справедливая, самая исповедальная, пахнет порохом и кровью. Иначе быть не может, такая энергетика, – поддержала его мысли Вера, с ужасом поглядывая на проломанную дверь.

На крыльце дома неожиданно появился Иван Петрович в сопровождении «Айвазовского», и, перешагнув спецназовца, упавшего у двери, перекрестился.

– Не сидится дома наемникам, – с грустью подметил Иван. – Это твой четвертый грех, радость моя весенняя, – обратился он к Вере.

Иван подошел к комоду, зажег свечу и, оглядев горницу, задумался.

– Прошу тебя, собери письма моей бабушки и положи в них ее фотографию… Тебе пора паковать вещи, а днем придется опять каяться.

– Опять? Перед ним?

– Да-да, опять, – он взял с комода фотографию своей родительницы и долго смотрел на нее.

– Ванюшка, родной мой. любимый, – неожиданно запричитала Вера и вдруг заплакала. – Я письма твои наизусть выучила, удивительные письма. Каким ты был раньше! У меня слов нет. А теперь.

– Что теперь?

– Сильно переменился. Ты письма эти на другую планету возьмешь?

– Конечно. Пусть пришельцы познакомятся с нашей земной любовью. Наверняка у них она тоже есть.

– Конечно, есть. И слава богу, что есть. Они молодцы, потому что берут от Вселенной все самое мудрое, творящее жизнь. А мы, к сожалению, берем то, что разрушает ее.

– Как Майкл себя чувствует?

– Он еле дышит, но продолжает шутить, и деньги его всегда при нем, сам знаешь, где.

– Ну да.

– Он умоляет взять его с собой и предлагает нам какой-то необыкновенный бизнес-план.

– Молодец… Его изобретательность нравится мне, но я ничего не решаю. Тем более, что на Одиссее бизнес запрещен.

– Неправда, Иван Петрович! – неожиданно простонал профессор и поднял голову. – Твоя мудрый, как солнце. Пришельцы должны понять, оценить все, что твоя сделал для планета Земля. Твоя много. необходимо решать.

– Дай бог, письмоносец. Сейчас мы перекусим, и прощай, родник! Прощай, брусничное суземье! Прощай, родная земля, на которую я не могу смотреть без слез!.. Наверное, только бескорыстная любовь преданной женщины может заменить ее. Верушка, сядь со мной рядом и успокойся. Осталось совсем немного. Совсем, совсем. Еще два-три дня, и нас на Земле не будет. Думаю, что инопланетяне появятся раньше обещанного срока.

– Моя тоже так думает, если костры зажечь прямо сейчас.

– Профессор прав, – неожиданно поддержал Майкла Федор Понтелеймонович. – Надо разжечь костры, не теряя времени, а потом заняться родником. Тем более, для подрывных работ у меня все готово.

– Так и сделаем, дорогие мои. Будем медлить – еще один вертолет прилетит! Федор Понтелеймонович, чем ты покормишь нас? По-моему, мы все страшно хотим есть. После такого путешествия меня как будто ветром качает.

– Сейчас я вас накормлю по всем законам тайги. Во-первых, надо выпить по сто грамм нашего самогона, и пока мы его семгой закусываем, картошка с дичью будет готова. Во-вторых, надо махнуть по двадцать грамм медвежьей желчи, настоянной на водке.

– Я не против, – согласился Иван.

– Моя тоже любит картошка и таежный птица, – одобрил предложение Федора профессор. – А медвежью желчь моя кушал только на Аляске.

Сев за стол, Вера обратила внимание, что металлической посуды в доме почти нет, кроме одного столового ножа и кружки. Даже половник и вилки были деревянными. Она хотела поинтересоваться, откуда такой сервис, но Иван, заметив ее удивление, пояснил, что в районе родника сильное магнитное поле и бывают частые грозы с шаровыми молниями, поэтому металлическими предметами они стараются не пользоваться.

– Ну что, дорогие мои… – с волнением сказал Иван Петрович, когда все сели за стол. – Теперь многое зависит от нас. Как бы ни было печально и мерзко в душе, но мы решили уничтожить родник. Так ведь, дорогие мои? Ну что вы молчите? Я понимаю, Майклу говорить трудно. Он болен.

– Но моя тоже хочет говорить! Очень хочет! – Профессор неожиданно поднялся с лавки и, скрипя зубами, сел за стол рядом с Иваном. – Моя видит большой перспектива в создании космический картель по пересадке и обмену органов.

– Подождите, Майкл Мардахаевич, – перебил его «Айвазовский». – Мы знаем, что вас, прежде всего, интересует бизнес. Уважаемый профессор, мы преклоняемся перед вашими достижениями в области этологии и трансплантационной медицины, но здесь речь о другом. У вас дети есть?

– Моя бездетный.

– А жена?

– Жены тоже нет.

– А матушка?

– Кто такой матушка?

– Мать, которая родила вас?

– Моя мама погибла в авиакатастрофа.

– А отец?

– Отец похоронен в городе Вашингтон. Он бросал бомба на Хиросима и был лучший ястреб Америка.

– Что ты его допрашиваешь, «Айвазовский»?! – не выдержал Иван. – Он одинок, как перст! Как пугало огородное, обвешанное регалиями и наградами за медицину и прочие изыскания. По-моему, сам Илья пророк или Николай угодник послал нам такого несгибаемого ястреба. От такого прохвоста с пуленепробиваемой головой с ума можно сойти! Гляди внимательно, Федор Понтелеймонович, и наслаждайся неповторимостью человеческого разума, ослепленного идеей накопительства и авантюризма! – Иван Петрович неожиданно выхватил нож из голенища правого сапога и со всего размаха, словно казацкой шашкой, рубанул Майкла Мардахаевича по лысой, неестественно выпуклой голове.

«Айвазовский» сразу прищурился от сострадания к американцу, а Вера не выдержала и прыснула от смеха и жалости.

– Вот это голова! – не мог сдержать своего волнения Федор Понтелеймонович, когда тесак Ивана стукнул по лысине профессора, словно по наковальне. – Вы что, Майкл Мардахаевич, и в самом деле из биржи Уолл Стрит?

– Да! Да! Федя… Правильно ты подметил. В этой голове находится филиал одного из банков Уолл Стрита. Не обижайтесь, профессор, это шутка, конечно.

– Ну и шуточки у Вас, Иван Петрович, – обиделся Майкл, и без того еле живой от потери крови и плохо заживающего ожога после взрыва вертолета. – От подобных острот инопланетяне на ушах будут стоять, а моя будет смешить вся планета Одиссея.

– Ты прости меня, Майкл, но теперь «Айвазовский» знает, какая у тебя железная голова и воля. Но, что ты прячешь в ней, ему пока неизвестно.

– Не всем знать, дорогой Иван Петрович. И твоя, и Веро помалкивайте.

– Мы промолчим. Но беда, которая ждет Землю, молчать не будет. Она коснется каждого человека. Особенно нового поколения. Вы обратили внимание, Майкл Мардахаевич, какие озлобленные глаза у спецназовца?

– Моя сразу обратила. Он отнял у меня ружье, медвежья сало и просил идти вперед, как будто я уголовник!

– Вы сейчас посмотрите на его глаза. Именно сейчас.

– Да-да, профессор, – не смог скрыть волнения «Айвазовский». – Когда я остановился в сенях и глянул на него, то мне стало не по себе. Глаза пацана словно застыли в какой-то стеклянной нечеловеческой злобе, какой-то жуткой ненависти, которую теперь можно встретить только в глазах старцев, у которых пенсии хватает только на хлеб. Вы как хотите, а я налью себе и выпью. Подумать только – мертвый, а злобы в нем, как у живого затравленного буйвола. Зажги лучину, профессор, и посмотри на глаза наемника.

– Самое страшное, – неожиданно строго сказал Иван, – что энергия зла, в том числе и энергия этого пацана, теперь не будет улетать в космос…

– Почему, Иван Петрович? – поинтересовался «Айвазовский», начав чистить картошку.

– Потому что к утру родник исчезнет, и душа этого пацана вместе с энергией зла останется на Земле. А если учесть, что таких наемных парней, продавших себя за деньги, миллионы, то, сколько же этой страшной, все уничтожающей энергии скопится на Земле?!

– Страшно подумать, – тяжело вздохнула Вера и с тревогой и с какой-то еле заметной дрожью в руках посмотрела на лежавшего у двери спецназовца.

Профессор взял со стола горящую свечу и, скрепя зубами от боли в груди, брезгливо подошел к убитому и осветил его лицо.

– Как же моя сразу не понял? Перед нами доживший до наших дней род австралопитеков, – строго сказал он, оглядывая десантника. – Современный неофит с очень сильно развитой нижней частью тела.

– Вы в глаза смотрите, профессор?

– А куда моя смотрит? – удивленно и с какой-то наболевшей обидой огрызнулся Майкл Мардахаевич. – Моя не Джоконда и не лесная нимфа, чтобы все время смотреть на ширинку и думать о новых достижениях современного секса. Род этих австралопитеков, по-видимому, остановился в своем развитии и дал свободу гормонам злобы и ненависти, а также вытекающей из них энергии насилия.

– Ты слышишь, «Айвазовский»?! – словно с цепи сорвался Иван. – И это произошло при всем стабильном влиянии космоса и орбиты человеческих душ! А если эти гормоны начнут вариться в собственном соку. без участия плазмы космоса?! Тогда что произойдет?!

– Полный коллапс планета Земля! – неожиданно почти выкрикнул профессор и раздраженно закрыл глаза простреленному насквозь спецназовцу.

– Короче, на языке повара, – не к месту вдруг пошутил «Айвазовский», – полный ботулизм.

– Не говорите так, Федор Понтелеймонович, здесь пахнет болшой катастрофа. Не полный бутулизм, а полный коллапс, – еще раз повторил профессор, и руки его внезапно затряслись, и по его поведению было видно, что проблема ненависти и насилия его тоже очень беспокоит. Он кое-как добрался обратно до своей лавки и, поставив свечу поближе к иконостасу, попросил закурить.

Ущербная луна тусклым светом освещала его голову и в этот момент была похожа на причудливый овал его блестящей лысины.

Взяв сигарету у «Айвазовского» и прикурив ее от свечи, он долго молчал и почему-то вместе с ним молчали все.

– Господа зэки, – тихо, почти шепотом, наконец, сказал он и, посмотрев на иконостас, перекрестился. – По моим пристальным наблюдениям, земной кризис и смещение оси Земли неизбежны. На примере этого пацана моя еще раз убедился, что животные гормоны австралопитека не только не исчезают с эволюционным процессом людей и его организованной цивилизацией, а наоборот, увеличивают свое влияние. И может быть, как моя понимает, воздействие космоса не дает заметный эффект. В результате бандиты останутся бессмертными, а наркомафия – непобедима. Будь они прокляты, эти ублюдки, которых даже космос не может облагоразумить или остановить! Мне жалко вот этих, – он затянулся сигаретным дымом и, посмотрев на иконостас, опять перекрестился. – Они боготворили Создателя, считались с ним. Их души, как мне кажется, наделены бескорыстным братством и удивительным богатейшим интеллектом, без которого орбита человеческих душ была бы унылым пристанищем. Не так ли, Иван Петрович? Вы, наверняка, общались с духами святых великомучеников?

– Конечно, общался, – Иван пристально вглядывался в уставшее лицо Майкла и его болезненные глаза. – Обидно, что я никого не научил этому удивительному общению, даже «Айвазовского».

Федор Понтелеймонович утвердительно покачал головой и кивнул на часы-ходики, которые показывали около трех часов ночи, и металлическая кукушка вот-вот должна была выскочить из своего деревянного чердака.

– Скоро будет светать, – с какой-то печальной тревогой в голосе сказал «Айвазовский». – Через несколько минут суп из рябчика можно есть и надо торопиться. В Соловецком монастыре в этот час звенел первый колокол, и начиналась утренняя молитва…

– А потом? – поинтересовалась Вера.

– Потом разные работы по облагораживанию и укреплению святой земли, давшей человеку разум и дух бессмертия. Это, кстати, не тот дух, основанный на бизнесе и материальных ценностях, который постоянно впаривается нам, как незыблемый, незаменимый, средствами массовой информации, всякими ток и поп-шоу, которые часто навязывают нам своих мыльных героев и античеловеческих идолов, вправляя нам мозги до тех пор, пока мы не бросим облагораживать свою Землю и не отдадим ее.

– Моя думает, что ко мне это не относится, – раздраженно перебил профессор.

– Ни в коем разе, уважаемый Майкл Мардахаевич, – сразу успокоил его Иван. – Ради науки и нетрадиционных познаний Вы, как я понял, больше потеряли, чем приобрели. В этом смысле Вы и в самом деле человек железной воли. Давайте выпьем за нашу дружбу и за удачный вылет на другую планету. – Эти слова Иван говорил от чистого сердца и с какой-то удивительной надеждой на то, что несмотря ни на какие эксперименты инопланетян, жизнь на земле остановиться все-таки не должна.

– Выпей, профессор, медвежьей желчи, закуси, сразу почувствуешь себя лучше, – Иван, пригубив самогона, ждал, когда сварятся рябчики, и тоже с грустью смотрел на иконостас. С духами некоторых святых он уже имел возможность общаться с помощью родника вечности и сейчас с тоскливым состраданием, с какой-то необъяснимой любовью смотрел на их потускневшие от времени лики. Он знал, что духи некоторых святых уже обратно вернулись на Землю и где-то живут в оболочках других людей и, может быть, счастливы еще больше, чем в первой или во второй жизни. Раздумья о том, что теперь их души уже никогда не улетят в космос, потому что будет уничтожен родник, угнетали его, заставляли еще и еще раз хорошенько подумать, прежде чем уничтожить земную ось.

– Мистер Майкл, – неожиданно повысив голос, обратился он к иностранцу. – Вы знаете, что с завтрашнего дня я и в самом деле буду очень опасным преступником? Именно с завтрашнего дня по законам Вселенной и вездесущего космического разума я должен буду предстать перед судом.

– Конечно, я знаю… И «Айвазовский» должен предстать, и ваша невеста, Джоконда. Но ты помалкивай, Иван «Грозный», – вдруг шепотом сказал Майкл. – Пусть знают об этом только инопланетяне да мы с вами. Пусть людям Земли ничего не будет известно про орбиту человеческих душ. В таком случае ты уже не преступник.

– Ну и хитер же ты. Только космический разум все равно узнает об этом.

– Потом узнает… не сразу.

– Может быть. По-моему, суп из рябчиков уже готов. Сейчас я тебе налью полную миску..

– Нет, нет. Моя сам. – Майкл поднялся с лавки, но Вера опередила его.

– Я помогу вам, мистер Майкл. Я поражаюсь вашему терпению и выносливости. Вы мне стали чем-то симпатичны.

– Моя американский ястреб.

– Вам картошки больше или дичи?

– Ножки, ножки хочу. Моя любит ножки всегда. особенно диких курочек, которые щебечут в меццо сопрано.

– Дорогой ты мой, ножки у рябчика такие же тонкие, как у воробья, – не смог сдержать улыбки Иван. – И щебетать рябчики не умеют. Они свистят. Положи ему побольше грудок и поменьше бульона. Сразу понятно, что вы, Майкл, не охотник.

– Моя охотник цифровой. Мой карабин – фоторужье и там, где бизнес может дать космос. его бескрайний структур. Моя охотник за самый красивый женщина. Только не забывайте, что на Одиссее бизнес запрещен.

– Понятно, понятно, мистер Майкл. Я тоже поражаюсь вашему здоровью и волчьей живучести… Видимо, не зря вас бросает то на Аляску, то в пустыню Сахара, то к нам. Ешьте досыта, уважаемый гость, и поправляйтесь поскорей. А нам надо.

В этот момент кукушка настенных часов выскочила из своего деревянного чердака и прокуковала три раза.

Иван опять пристально посмотрел на иконостас, потом на «Айвазовского», который позволил себе выпить больше, чем предлагал всем, и, поднявшись из-за стола, обнял Веру.

– Пойдем, дорогая моя, пойдем! Сейчас я покажу то место на земле, рядом с которым все золоченые купола, все поднебесные небоскребы, вся чудо-электроника – просто детский сад! Надень мою телогрейку. Сейчас там холодно, и луна своим ущербным серпом пронизывает все живое насквозь.

– Сейчас, Ваня, сейчас. Я положу Майклу еще одну грудку, и, по-моему, он должен выпить валерьянки. Ведь он, бедняга, как снег, белый, и глаза его спят на ходу.

Вера налила профессору валерьяновой заварки, и, надев телогрейку, спустилась вместе с Иваном и «Айвазовским» во двор.

Она хотела оттащить спецназовца в сторону, но Иван остановил ее.

– Не трогай пацана. Пусть солнце разберется, кто лишил его жизни и зачем он пришел сюда. А потом мы его предадим земле.

Ночь была белой, как цветы черемухи, и над прибрежным лесом стоял густой туман. Стрижи и ласточки уже порхали над своими насиженными гнездами, все время напоминая о том, что пришла весна и солнце будет обогревать землю еще нежнее и радостней.

– Чем дольше я живу здесь, тем больше мне нравятся эти сказочные места, – с грустью сказал Иван, обхватив Веру одной рукой за талию, а другой придерживая ремень карабина. – По-моему, у Создателя этих дивных пролесков, ручейков, головокружительных речных потоков есть свои глаза, уши и сладкая нега любви. Иначе мы бы не восхищались сейчас и не тянулись друг к другу, как две ласточки.

– Потом об этом, Ваня, – перебил его «Айвазовский», еще раз проверяя зарубки на деревьях, под которыми лежали тротиловые шашки. Нам до рассвета успеть надо.

– Успеем, Федор Понтелеймонович, ломать – не строить. Если б земные люди построили больше, чем сломали, то опередили бы не одну цивилизацию, в том числе и Одиссеи. Но, к сожалению, они сломали больше, чем построили. Идем, Верушка, идем к моему роднику. Это чудо природы уберегло меня от многих бед, наказаний. Укрепило мой дух. Ты не представляешь, сколько светлых, радостных дней я провел в зарослях этого капища! Конечно, это творение не рук человека. Не его отмороженного ума, в котором, как говорит профессор, преобладают гормоны австралопитека. Это творение силы, которая при любых обстоятельствах, при любых катастрофах и разрушениях все равно найдет путь к прекрасному! Потому что она создавалась миллиардами лет и все эти годы развивалась с разумом солнца. Я живу ради этой энергии, я советуюсь с ней, когда мне очень плохо и рядом ни одной родной души. Эта энергия научила меня общению с людьми, которых давно нет на Земле, но духи их, как звездные сказки, теребят мою душу. В космической обители их скопилось огромное количество, и между ними нет такой вражды, такой смертельной ненависти, которая существует здесь, на Земле – носительнице космических катастроф и аномалий. Эти духи, как неприхотливые лесные бабочки, летят туда, где цветение и музыка немеркнущего света торжествуют над всем тем, что погрязло в склоках вражды и бесконечной ненависти. Человек не должен, как удав, душить и пожирать все то, что ему дала природа, Вселенная, потому что возмездие рядом, совсем рядом, и от него не скроешься, – с грустью повторил он и, остановившись у огромной причудливой лиственницы, нежно поцеловал Веру в дрожащие губы, которые не могли успокоиться после рокового выстрела.

«Айвазовский» находился рядом, но сейчас он понимал не только Ивана, но и Веру, сильно переменившуюся в лице после убийства спецназовца.

Федор Понтелеймонович, безусловно, не так, как Иван, был связан с дающим жизнь родником и не знал многих его тайн и законов, особенно по перемещению человеческих душ на территории бассейна с живой водой. Он не был связан с духами космической обители людей, но теперь он «жабрами» чувствовал, что в земной жизни человека наступит переломный момент, и с этим моментом ничего не поделаешь.

– Иван Петрович, может, я не прав, нарушая ваш любовный интим, – с доброй улыбкой напомнил он своему другу, – но мы к роднику идем не целоваться… Тем более, времени у нас в обрез.

– Тебе что, завидно, Федор Понтелеймонович? Потерпи, родной. Две, три недели – и ты будешь жить в гареме. Самым востребованным красавцем будешь. Я уверен, что таких мужиков, как ты, там не найдешь.

– По-моему, все мужчины брусничного суземья должны быть красавцами, – согласилась Вера. – Иначе и быть не может. Здесь и цветы по-другому пахнут, а дичь как будто землянику с куста ешь.

Глава 6

Лед тронулся

Таежный родник представлял собой маленькое озерцо, в центре которого бурлила вода.

Почти над всем заросшим тростником пространством носились какие-то крупные насекомые.

– Что это?! – вздрогнула Вера. – Это и есть космические духи?!

– Нет, Верушка, это стрекозы. Называются они коромыслами, потому что постоянно висят над водой, словно ее несут куда-то. Человеческие духи в ущербную луну находятся в своей постоянной обители, – пояснил Иван. – на расстоянии двух третьих от земли до луны и насыщаются активным ветром солнца.

– Понятно…

– Если б этого не происходило, люди быстро бы уничтожили самих себя. И это было бы закономерно с точки зрения космоса. Потому что все, что создается без его участия, имеет непредсказуемые последствия. Оно обречено на гибель! И этому тысячи примеров.

– Приведи, Петрович, хоть один. Давно не слышал от тебя таких отчаянных умозаключений, – подключился к разговору «Айвазовский».

– Ты мне скажи сначала, леший таежный, где ты столько тротила достал, а потом я пример приведу.

– От прежней власти. она любила большие запасы пороха и дроби, а про нынешнюю и говорить не приходится. У каждого преуспевающего коммерческого учреждения с евроокнами и особняком охраны больше, чем у Цвигуна.

– Хороший ответ и хорошее сравнение для тех, кто знает старых чекистов, – согласился Иван.

– Так вот, дорогие мои, – неожиданно резко начал он, с грустью оглядев водоем, в котором, несмотря на светлую ночь, отражались звезды. – Люди вместо того, чтобы задуматься над гормонами австралопитеков, что-то предпринять для избавления от них, потому как гоминидов с такими гормонами стало слишком много, короче, земляне смирились с этой все пожирающей энергией краха. Они полезли в ядерные процессы. Сначала они использовали просто камни, похожие на ядра, потом предметы овальные, которые дальше летят. Кстати, такие предметы и сейчас используют чиновники в своих офисных разборках. Потом, в седьмом веке, изобрели порох и стали впаривать друг в друга ядра разной величины. Так успешно, что они и в наше время используются в темных переулках больших городов. И вот, наконец, усвоив принципы деления атома, добрались до самого разрушительного, непредсказуемого ядра. почему-то спутав его с примитивным семенем барана, что вполне свойственно австралопитекам.

– Не до семени барана, а до урана! – на этот раз не выдержал и почти выкрикнул «Айвазовский».

– Совершенно правильно, Федор Понтелеймонович, они расщепили его, как смолистое полено… Потом бросились к легким ядрам, из которых состоят звезды. В конце концов, они получили плазму огромной энергии, подобно солнечной. Но солнечная плазма, которую мы видим из своего окна, обрабатывается около миллиона лет, прежде чем добраться до нашего подоконника. Только через миллионы лет она выходит из тайников звезды и начинает свое удивительное волшебство. Только тогда, благодаря еще не изученным процессам фильтрации и зонам лучевого переноса, она может создать биосферу. то есть жизнь!..

– Иван Петрович, нам пора. – перебил его «Айвазовский».

– Подожди, Федор. Дай закончить мысль. А что нам пророчит плазма, созданная людьми?! Ее уже опробовали на Хиросиме и Нагасаки, и в Чернобыле она дала знать о себе. Но она, дорогие мои, неуправляема, как дикое безумное животное без рода и племени. Она спонтанна и чревата такими последствиями, от которых само солнце может померкнуть. По-видимому, кое-кто ошалел от цифровых идей деления ядер и совсем забыл, что он на Земле живет, не на Солнце. А на нем-то, дорогие мои, наверняка существует и антиплазма, и структура, которая может возвратить процесс назад, сделать обратимым или хотя бы безопасным для биосферы. – Иван Петрович подошел к родниковой воде и погладил ее. – Они – Мюнхгаузены! Вы слышите меня, космические души с харизмой Земли? Они наивные мечтатели! Но если души этих придурков мы оторвем от космоса, то они будут похожими на Чикотило, – Иван зачерпнул горсть родниковой воды, облил лицо, потом грудь. – Они придумали термоядерную реакцию и получили энергию, которой не существует в природе! А, значит, и во Вселенной. Зачем, спрашивается?! Им мало водки, сделанной из нефти?! Колбасы из сои, выращенной на искусственном удобрении. Может, они собираются делать продукты из новых атомов? Ну, что, «Айвазовский», поехали? По всей видимости, ты уже и детонаторы подсоединил.

– А как ты думал, Ваня? Нам терять нечего, потому что мы берем на Одиссею только свои души да мозги.

– Ты имеешь в виду наши души, которые еще не вылетели из оболочки?

– Ну да.

– А если вылетят, то не на свалку, а на орбиту человеческих душ?

– Конечно!

– Тогда приступаем к делу, – Иван с тревогой посмотрел на светлеющее небо, где уже стали исчезать звезды, тяжело вздохнул. – Сколько в общей сложности у нас тротила заложено?

– Пятьдесят шесть килограмм.

– Наверное, все черные дыры проверил?

– И брошенные геологами стоянки в том числе. В одной даже порох обнаружил.

– Дымный?

– Конечно, нет. Дымный порох теперь дефицит.

– Используй его весь из старых запасов, чтобы никакой вертолет, никакие мошенники нас не обнаружили.

– Весь порох уже приготовлен для взрывов, так же, как и тротил. С чего начинать будем, Иван Петрович?

– С бассейна. Надо сделать все возможное, чтобы родниковая вода ушла в таежную речку, растворилась в ней.

– Я так и понял. Согласно письму инопланетян это очень правильное решение.

– Они тоже не хотят рисковать, а нам, Федор Понтелеймонович, ни в коем случае рисковать нельзя. Они-то могут улететь, если ищейки-наемники все-таки обнаружат брусничное суземье. А мы куда улетим?

– Обратно в зону..

– То-то и оно. Верушку жалко. За пособничество рецидивистам ей тоже дадут срок, а за связь с элитным домом добавят.

– Ты прав, Ваня. Нынче, если ты попался, наматывают срок за каждую провинность, потому что безработица. За висяки звания не дают и жалование не повышают. А мы с тобой два железных висяка. За нами будут гоняться днем и ночью. Веру жаль…

– Не надо меня жалеть! – не выдержала Вера. – Хватит рассуждать! Вы будете взрывать родник или нет?! Уже светает!

– Пора, Иван Петрович, – поддержал ее «Айвазовский». – Придется всем спрятаться за выступ утеса, который ближе к реке, и оттуда нажимать гашетку.

– Подождите! Подождите! Я хочу попрощаться с ним.

Иван неожиданно забрался в родниковую воду по колено и, постояв несколько секунд в каком-то необъяснимом оцепенении, вдруг громко завсхлипывал.

– Святая вечность моя, духи мои любимые, если вы сейчас есть в водоеме, простите меня за мой страшный грех. – неожиданно обратился он к роднику. – И их тоже простите, – указал он на «Айвазовского» и Веру. – За мерзость, на которую они отважились. Прости меня, Платон, и Сократ, прости, и дорогой мой Эммануил Кант… Простите за то, что ваши души, если они сейчас находятся на земле, я лишаю связи с космосом. А если вы сейчас находитесь в космосе, на орбите человеческих душ, то вы никогда теперь не попадете на землю. Простите меня. Я, Иван Кузнецов, вместе со своими друзьями решил сам покинуть эту раздавленную враждой планету! И потому я со своими друзьями разрушаю ось Земли и превращаю Землю в скопище грызущих друг друга животных. Еще раз простите меня, души мои дорогие, – Иван собрал в кулак все слезы, которые были на его лице и стряхнул их в безмолвный родник. Выйдя из воды, он, словно пьяный, какими-то судорожными движениями рук, обнял Веру и Федора, и они молча пошли в укрытие.

Когда Федор Понтелеймонович нажал на первый рычаг радиоуправляемого взрывного устройства, Иван Петрович заткнул уши, но слезы продолжали обжигать его воспаленное лицо и оледеневшие от растерянности ладони Веры, которая сразу обняла Ивана и положила его голову на свою дрожащую грудь.

– Все будет хорошо, мой милый. все образуется и станет таким, как должно быть, – шептала она, чувствуя отчаянье и какой-то тревожный гул в его сердце, похожий на стон ветра. – Лишь бы нам не оторваться от солнца… его жизнедающей милости…

Нажимая на рычаг саперного радиопульта, «Айвазовский» безбожно матерился и то и дело поправлял свою пластмассовую каску, которая от взрывной волны постоянно крутилась на его голове. В конце концов он снял ее и продолжил подрывные работы в шапке-ушанке.

Камни, смешанные с илом и песком, разлетались в разные стороны. Но водоем родника никак не хотел выходить из своих цветущих берегов. Он ждал какого-то необъяснимого мгновения. Он словно затаился, как старый, измученный скитаниями северный волк перед спасительным прыжком. Прыжок мог оказаться последним, и поэтому он не торопился.

– Давай, давай, Федор Понтелеймонович! – подбадривала «Айвазовского» Вера. – Любая вода, даже святая, ищет свое русло.

– Не все так просто. Ведь этот родник. один Бог знает, с чем связан, – строго отвечал «Айвазовский». – Я не удивлюсь, если из него выскочит черт с рогами.

– Сам ты черт с рогами, – перебил его Иван Петрович. – Эта вода наполнена мудрыми бессмертными душами. Другое дело, что сейчас они находятся совсем в другом месте.

Иван пристально вглядывался в берега родникового бассейна и пожимал плечами. Как ни странно, но уже пятый, довольно мощный взрыв содрогал родниковую воду и выбрасывал из нее камни разной величины, но удивительно – вода в заколдованном месте оставалась на прежнем уровне.

– Сколько ты тротила заложил в перешеек между рекой и родником? – с тревогой спросил Иван.

– Двадцать два килограмма, – недоумевая, отвечал «Айвазовский». – На глубину больше метра зарядил. Со стороны реки я еще пороху сыпанул больше шести килограмм. Понять не могу, почему вода из родника не заходит в речку.

– Сколько еще будет взрывов?

– Еще три. В самом центре источника – два и на перешейке – один, рядом с рекой.

– Давай, Федя, шевельнем самую ось родника. Может, это что-нибудь изменит, – лицо Ивана, только что перекошенное слезами и раскаяньем, теперь покрылось потом, и он растерянно вглядывался в чешуйчатую от отраженных звезд воду. – Неужели и в ущербную луну духи присутствуют в роднике?! Если это так, то все наши взрывные устройства бессмысленны. Только расщепление атомов звездной плазмы, из которой состоят прилетевшие из космоса души, может изменить поведение родника. А для этого нужна термореакция, атомно-молекулярное изменение всей структуры живой воды, несущей в себе космические соединения животворящих атомов… то есть атомов бессмертных человеческих душ. А для этого, чтобы создать большую температуру, нужно расщеплять не тротил, а атомы звездной плазмы. Здесь нужна.

– Атомная бомба! – неожиданно озлобленно почти выдавил «Айвазовский» и почему-то тут же закрыл свой губастый рот.

– Может быть, и атомная бомба, – с грустью покачал головой Иван. – Но атомная бомба порождает такие соединения, которых нет в природе, и поэтому, кроме беды, от нее нечего ждать. Я думаю, что мы обойдемся без бомбы, тем более, что это оружие тоже австралопитеков.

– Перестаньте ломать голову, таежные самоучки, – Вера тоже была в растерянности, но ее чуткое сердце подсказывало, что с появлением письма инопланетян ее любимый Иван и «Айвазовский» теперь не одни, потому что где-то там, в звездном пространстве, может быть, совсем рядом находятся люди, которые могут протянуть руку помощи. Тем более эти заоблачные друзья со дня на день ждут их сигнала. «В любом случае они появятся, потому что им нужна ось земли», – размышляла она.

– Ваня, надо разжигать костры, пока еще не очень светло, – настаивала Вера. – Инопланетяне сами разберутся с живой водой.

– Подожди, Вера. В нашем распоряжении еще три взрывных заряда. Как всем известно, Бог любит троицу. Может, они что-то изменят.

– Это точно, – согласился «Айвазовский».

– Давай, дружок… Вера права. Скоро светать будет. Надо срочно взрывать сам ключ, из которого вода хлещет. Да не по одному взрыву, а сразу… одновременно. Может, что-нибудь содрогнется там внутри, может, сдвинется.

И на этот раз родник не выдержал и сломался. После оглушительного спаренного взрыва в глубине таежного родника словно что-то шевельнулось, треснуло, и столб неведомо откуда взявшейся воды вырвался наружу бассейна и стал быстро затапливать тростниковый берег.

– Лед тронулся, – облегченно вздохнул Иван. – Конец роднику. Теперь ему некуда деться, – он перекрестился и, сняв шапку с головы «Айвазовского», расцеловал его. – Спасибо тебе, друган. Дай Бог тебе дородную невесту и долгой жизни на Одиссее.

– У нас еще один заряд не использован, Иван Петрович, – с взаимной теплотой предупредил Федор Понтелеймонович. – Что с ним делать?

– Пока отбой, Федя. Как бы не нарушить то, что уже получилось. Ведь мы с огнем играем. Ты посмотри, как надулась и покраснела ущербная луна. Ты думаешь, она толстокожая, не чует, что произошло с диспетчерской человеческих душ?! Если ты так думаешь, то забудь о карьере космического следопыта. Лучше сосисками торгуй на Черкизовской или Савеловской. Гляди, какая вода брызнула из ключа: не вода, а серебро. Мне сдается, что она каким-то образом связана с нижними слоями Земли.

– Может быть. Только русло таежной реки очень глубокое и примет любую воду. Река Чага словно щель на земной поверхности. Надо костры разжигать.

– Пойдемте.

– А как быть с последним зарядом? Что на перешейке?

– Спрячь пульт подальше, а нам покажи, где он находится.

– Вон там, у глухариной сосны, рядом с рекой.

– Вера, ты поняла, где заложен неиспользованный заряд?

– Вон у той сосны, что выше и зеленее всех, у самого берега Чаги.

– Запомни это место и не ходи туда.

– Слушаюсь, Иван Петрович.

– Не ёрничай… Это очень серьезно. Там, где минные поля и взрывные устройства, заграждения ставят.

– И мы можем поставить, – не к месту пошутил «Айвазовский», видимо, почувствовав кураж в своем пиротехническом мастерстве.

– Спасибо, дружок. Но мы должны до рассвета разжечь все четыре костра. Вера, ты пойдешь с нами?

Вера ничего не ответила.

Она с ужасом наблюдала, как столб родниковой воды, увеличивая свое пространство, торопливо стекал к берегу таежной реки.

Ей было страшно оказаться одной, потому что удивительный непонятный мир, наполненный вековыми тайнами, настораживал ее душу и казался непостижимым.

Эта непостижимость граничила с безысходностью. Потому что еще в театральной академии она ставила перед собой много сложных задач и вопросов. Как, например, сыграть трагедию Шекспира в шекспировских костюмах и декорациях той эпохи, но чтобы спектакль оказался современным и захватывающим.

Она пыталась это сделать, найдя на курсе подходящих партнеров. Но приходил какой-нибудь дядя с регалиями и большим авторитетом и, посмотрев проделанную сценическую работу, сводил замысел Веры к нулю. Он даже посмеивался над ее задумкой, считая бессмысленной профнепригодной фантазией.

И только потом, спустя несколько лет, Вера поняла, что это и было самым великим искусством – доносить дух Шекспира, соблюдать традиционные декорации, но при этом быть современным и увлекать зрителя в мир вечных истин.

А дядя он и есть дядя.

«Когда не в шутку занемог, он уважать себя заставил и лучше выдумать не мог».

– Ваня, а если родник не успокоится и затопит не только болотины и леса, а всю землю. Тогда что будет? – с какой-то растерянной грустью поинтересовалась Вера, не отрывая взгляда от бушующего источника.

– Вероятно, это уже когда-то было, – строго ответил Иван, удивленный растущим наводнением, – и называлось…

– Всемирным потопом, – подхватил его «Айвазовский», тоже обеспокоенный быстрым наплывом воды. – Поэтому костры разжигать надо немедленно. Тут уж не до ольховых и еловых. какие есть.

– Постой-постой, Федор, Вера сказала, что родник может затопить всю планету… А если учесть, что солнце начнет сокращать размер своей раскаленной плазмы, имея большие претензии к земным людям, то есть убавит энергию, дающую земле жизнь. Боже! Если это произойдет, то наша планета скоро превратится в кристалл!

– Ваня, макет этого кристалла наш родник уже получил, – растерянно уточнил «Айвазовский». – Как инструкцию.

– То есть он уже получил необходимую информацию – прозрачный камень, похожий на земной шар, который мы отправили Молчанову. Вероятно, такой должна быть Земля в ближайшем будущем.

– Значит, своими тротиловыми взрывами мы только ускорили процесс, необходимый космическому разуму.

– Если это так, Федор Понтелеймонович, то, к нашему счастью, мы не одни разрушители земной оси. Слава богу, с души моей словно черти спрыгнули. Пойдем-ка в сарай, дружок, за березовыми дровами. потом поздно будет. Идем, идем поскорее, пока его не затопило.

– Я тоже с вами. У меня почему-то голова закружилась, – не отставала от них Вера.

– Тут голова у самого Энштейна закружилась бы. Неужели инопланетяне тоже связаны с солнцем?

– Кто знает? Может, они уже где-то поблизости и ждут наших сигналов?

– Вполне возможно. Березовые дрова сразу растаскиваем на четыре костра и подальше от водоема.

Глава 7

Австралопитек

Было около пяти утра, когда запылали все четыре костра и в воздухе от березовых дров стоял запах дегтя. Иван с трудом держался на ногах. И все-таки вместе с Верой и «Айвазовским» они были счастливы хотя бы надеждой на то, что таежный родник должен был подчиниться космическому разуму и, по их предположению, навсегда исчезнуть с лица земли.

Теперь оставалось только ждать прилета инопланетян и милости солнца, которое наверняка уже знало о том, что ключ живой воды больше не бьется из недр земли, потому что ось ее нарушена, и полет человеческих душ с его космической обители прекращен.

– Ну что ж, Майкл Мардахаевич, теперь моли Бога, чтобы вместо правоохранительных органов или этих господ, пронюхавших про космический родник, к нам прилетели инопланетяне, – строго сказал Иван, войдя в горницу своего дома. – Те и другие, по-моему, очень нахрапистые и крутые ребята. Только ставки разные. А где труп? Где пацан? Профессор, что вы молчите?

Майкл заговорил не сразу.

– Моя расчленила его, – тихо, почти шепотом ответил профессор.

– Не понял?! – насторожился Иван.

– Сейчас поймешь. Моя просит извинение за то, что пользовался вашим редкий посуда, сделанный из дерева и хрусталя.

– Где спецназовец?

– Его целиком нет, Ивана «Грозный». Он в разобранном виде.

– В каком разобранном виде?

Майкл Мардахаевич хитро улыбнулся и, взяв Ивана Петровича за локоть, вместе с «Айвазовским» подвел его к иконостасу. Свеча тускло горела под божницей, рядом с которой находился почти церковный иконостас. Но северная белая ночь уже звонила своими птичьими напевами и, освещая за окном вершины деревьев, ползла в горницу.

– Это очень редкий экземпляр, – вкрадчиво сказал профессор, указывая на миски и тарелки с физиологическим раствором. – Прямой наследник австралопитеков. У него перед человечеством большой заслуга.

– Какая заслуга?

– Заслуга глобальный.

– Фу ты, боже мой… Говори проще.

– Он сумел дожить до наших дней. При этом некоторые органы такие же, как полтора миллиона лет назад у человекообразных. Это удивительно, но это так. Спецназ соответствует всем особенностям гоминида олдувайской культура.

Иван Петрович глянул на просторную лавку и вдруг увидел фотографию застреленного парня. Сердце его сжалось. Фотография была, видимо, приготовлена для письма или какого-то документа. На снимке лицо было совсем другим и очень непохожим на то лицо, которое он видел на болоте. С фотографии смотрел совсем юный серьезный парень с блеском в глазах и всепрощающей ухмылкой. Рядом лежала фотография девушки, тоже совсем юной, возможно, его подруги.

– Я тебя по-русски спрашиваю, Майкл Мардахаевич, где угробленный пацан? Мы его похоронить должны.

– Целиком его нет… – также вкрадчиво ответил профессор. – Дорогой Иван Петрович. Моя проделал с ним выгодный трансплантация. Все отделено и законсервировано по методике южно-африканского хирурга Кристиана Барнардо. Самое потрясающая, что мозг десант – этот материальный субстракт высшей нервной деятельности – копия австралопитек. Триста кубических сантиметров. Нетрудно догадаться, что интеллект такой же. Смотри! – он поднял крышку хрустальной сахарницы, которую Ивану подарила Марья Лиственница в день рождения, и показал орган, похожий на человеческий мозг.

Вера, стоявшая рядом с Иваном, сразу отшатнулась и, увидев рядом с сахарницей тарелку с человеческими почками, выскочила из горницы.

– Значит, ты его по частям разрезал, бандит заморский!

– А как еще?

– И не перекрестился ни разу? – с грустью спросил Иван Петрович.

– Неправда. Моя гоминида под иконы положила. Моя молитву прочла за упокой его камуфляжной душа.

– Вот как современные профессора работают. Сначала труп освятить, потом помолиться за упокой его души, а потом как курицу в ощип.

– Не обижайся, русский Ивана на американский Майкл. Моя обнаружила у спецназа клыкообразный зуб гомопримата, а рядом – зуб с микрорадиостанция. Судя по всему, господам, которые послали его, известно, где пропал спецназ.

– Понятно… Значит, они продолжат поиск и родника, и беглых зэков, и, конечно, пропавших без вести «перевертышей». А мы будем встречать восход Солнца и ждать пришельцев. Не так ли, Майкл Мардахаевич? – Иван взял фотографию пацана и долго вглядывался в его лицо.

«Русский глупыш, попавший в жернова несостоявшейся и очень надуманной демократии. Плод разума, отравленного наживой и алчностью.

В древнем Риме таких называли „говорящим орудием господ“», – почему-то подумал он и, оглядев органы покойника, разложенные на лавке, опять остановил взгляд на сахарнице, которую подарила Марья Лиственница.

«Неужели у него и в самом деле мозги примата, жившего полтора миллиона лет назад? Вот это подарок человечеству, которое уже на Луне побывало, – подумал он. – Но такой фанат своей профессии, представитель великой страны, как Майкл Сорез, навряд ли мог ошибиться. Может, из-за особого строения мозга десантник стал наемником у криминальных господ, пожелавших найти родник».

– Скажи мне, профессор, – Иван положил фотографию в карман рубашки и достал сигареты, – какие еще органы пацана содержат такие мрачные атавизмы? Обычно у таких людей, как говорят медики, имеется небольшой хвостовой отросток, а иногда и короткий хвост.

– Моя обнаружил хвост только спереди… Очень большой, – Майкл кивнул на пластиковый таз, где действительно лежал очень большой орган. – Моя практика не знала таких. Даже человекообразный архантроп имеет передний отросток в два раза меньше. Такой хвост встречается только у огромных обезьян, типа горилла. Они ведут стадный образ жизни, и их брачный сезон сильно развивает гениталии. Так вот, точно такие размеры имеет орган. Как его по паспорту? – он развернул документ десантника и прочел громко, словно стоял на трибуне, и перед ним находилась большая интеллектуальная студенческая аудитория, – Анатолий Дмитриевич Косолапов. Откуда такой метамарфоз?! Уму непостижимо. Моя в шоке! Но это так! Как это у вас по-русски. правда глаза колет. Может, сексуальная индустрия новых технологий сделала его таким человеконеузнаваемым. Но его антикварный мужской орган достигает полуметра, а радиус яичников пять сантиметров.

– Хватит, Майкл Мардахаевич! – не выдержал Иван. – Я все понял. Только похоронить парня все равно надо. Пусть он и австралопитек, но наш, русский пацан, пострадавший от больших перемен в России. А где его кости?

– Теперь моя не понял?

– Скелет где?

– А. Только кости собака ест. русский борзый. Твоя неправильно выражается. Скелет надо говорить по-гречески «скелетос» – совокупность твердых тканей. Двести костей. Скелетос в чулане. Моя не обработал его. Полуфабрикат. – Профессор снял хирургические перчатки и тут же сунул их в крохотную полиэтиленовую коробочку, лежавшую на лавке рядом со скальпелем и пинцетом. – Моя раскалывается голова и жутко болит бок, – он подошел к высокому окну и распахнул рамы. – Моя очень любит таежный белый ночь. Ее серебряный свет помог мне сделать хороший анатомический работа. Но откуда такой метаморфоз?! В скелетосе тоже есть патология. Прошло полтора миллиона лет, а у него так же вздернута голова, и он когда был живой, тоже, как животное, тряс ею, как будто пугал обезьян. Скелетос спецназа моя хоронить не позволит, – вдруг резко сказал Майкл и попросил у Ивана сигарету. – Такой «красавец» должен стоять в лучшем музее нашей долгожданной планета. Они должны знать, что атом на Земле могут расщеплять и австралопитеки, имеющие разум, похожий на разум африканской обезьян. Они и бомбу соберут любую, если конопли нажрутся. Моя предлагает для захоронения наемника его прострелянное сердце. Оно в хорошем состоянии, но имеет сквозной круглый дырка величиной с пуля. По-моему, для кладбища это самый подходящий товар. А для бизнеса это очень плохой товар.

– Ты мне о бизнесе часто не напоминай, Майкл Мардахаевич, тем более, что на Одиссее его нет, – с грустью сказал Иван. – Я в нем ничего не понимаю. Если у тебя есть какой-то свой бизнес-план, то все вопросы к инопланетянам. Может, они и в самом деле заинтересуются органами земных отморозков. Ты мне скажи лучше, мистер Мардахаевич, как мы будем жить на планете Одиссея? Ведь мы там никогда не были и никого не знаем. Может, там вместо пива мочу пьют. А женщины в гаремах такие же пьяницы и наркоманки, как и на Земле. Может, у них только одноклеточные дети рождаются?

– Значит, ты моя берешь туда?

– Конечно, беру..

– О кей! Давай моя обнимет твоя, – и Майкл вдруг обнял Ивана и долго держал у своей обожженной груди.

– И Веру, и тебя беру, и «Айвазовского». Я бы взял с собой многих умных людей, но, к сожалению, их так мало осталось. Может, они и есть где-то на Земле, но их теперь трудно назвать людьми, потому что у них потеряна связь с космосом. Они теперь не будут заботиться о совести, чести, долге перед планетой, о большой ответственности перед ней, как перед матерью, которая вскормила их и дала им разум. Они теперь, как овцы, будут щипать друг друга, а также остатки гаснущей изуродованной природы, которая устала от них и лишила напоследок человеческих душ. Эти овцы теперь не будут подпитываться негой пастбищ. Они поделят Землю на мрачные, пахнущие деньгами мертвые куски железа и камня. И будут довольствоваться одной лишь животной страстью.

– Австралопитеков… – подхватил профессор.

– Секс и маразм алчности задушит их своей животной энергией. Эта энергия сделает их рабами того, что не существует во Вселенной. Рабами скотской, неуправляемой жизни и разукрашенного золотом бездуховного богатства. Безнравственная в общечеловеческом масштабе плотская жизнь, увенчанная новыми технологиями и раем, где на каждого свободно мыслящего ангела будет командировано по несколько хорошо вооруженных австралопитеков, парализует Землю и создаст необратимый процесс распада и одичания. Так что бизнес твой, мистер Майкл, висит на волоске. Впрочем, как и жизнь человекообразных, которых мы скоро покинем, – Иван глубоко вдохнул дым ароматных сигарет и попросил «Айвазовского» позвать Веру.

– Верушка, – тихо сказал он, когда Вера вошла в горницу, – надо смириться с прытью американца. Для этого лысого прохвоста, почувствовавшего межпланетный бизнес. Не обижайся, Майкл, но я с Верой говорю на русском жестком языке и для нас многое, что вызывает за океаном восхищение, радость, является шарлатанством и бесстыдством. и наоборот. Короче, Вера, для нашего профессора бизнес – самая большая ценность. Она превыше всего. Как я понял, в любом поступке он ищет выгоду и, как говорят наши спекулянты по прозвищу «челноки», постоянный навар на лапу. Но тебе, и мне, и «Айвазовскому» надо смириться с этим, потому что я решил взять его с собой на нашу спасительную планету.

– С собой?! – удивилась Вера. – По-моему, где бы он ни появился, всюду происходят неприятности и кризисы. Зачем его с собой?! Не надо его брать!

– Как, зачем? – неожиданно возразил Иван. – По всей видимости, землян на планете Одиссея очень мало, а может, и совсем нет. Он поможет нам разобраться в людях, среди которых мы собираемся жить. Не так ли, Майкл Мардахаевич?

– Моя во всем поможет. Особенно тебе, космический следопыт. Моя по любому органу может определить, животное это или человек.

– Ведь мы, дорогие мои, совсем не знаем их менталитета и внутреннее строение, – продолжал настаивать на своем Иван. – Может, они только внешне похожи на нас, а внутри у них все другое… Как же они будут лечить нас, если мы вдруг заболеем? По-моему, профессор такого уровня, как Майкл Сорез, нам просто необходим.

– Что-то я сразу не подумал об этом, – согласился «Айвазовский».

– Вы только посмотрите на эти раритеты?! Они совсем не похожи на человеческие! У меня даже в мыслях не было, когда я увидел спецназовца, что перед нами не человек, а животное. А Майкл Мардахаевич как опытный профессор сразу сообразил, что к чему. И вот результат. Мы видим органы, которых у нормальных современных людей быть не должно. Посмотри, «Айвазовский», на эту печень. Какую пищу надо было есть, чтобы так ее изуродовать и раздуть, словно грудь, накачанную силиконом.

– Наверное, пиво и чипсы постоянно глотал. или «ножки Буша», – с грустью подметил «Айвазовский».

– Смотрите. А это что?! Я даже не понял сразу, что это такое?! – он указал на гениталии спецназовца и поморщился. – Верушка, ты как профессиональная сотрудница одного из богатейших «элитных» домов когда-нибудь такое видела?

– Никогда, Ваня. У меня мурашки по коже от такого сервелата.

– Это аномалия! – с какой-то горечью, даже болью неожиданно взорвался Иван Петрович и ткнул сигарету в пепельницу. Лицо его покрылось пятнами, губы задрожали. – Это закономерный процесс, который человек создал сам, своим животным интеллектом и своей плутовской, безрассудной фантазией в погоне за роскошью и бездушным сексом.

– Спрашивается, зачем? – перебил «Айвазовский».

– Все, что произошло со спецназовцем, должно произойти теперь с миллионами человекоподобных, потому что они возомнили себя выше Создателя. Они в ближайшие дни будут совсем оторваны от космоса. Они отошли от тех законов нравственности, которые объединяют образованных нормальных людей, делают их бесконечно счастливыми хозяевами явлений и благ, которые дала природа, – Иван подошел к распахнутому окну и долго молчал. И странно долго молчали все. – Я не знаю, что дальше будет с планетой, но то, что произойдет с такими человекообразными, как этот десантник, представить нетрудно. Они наплодят таких же, себе подобных австралопитеков и будут вдалбливать им, что их личный компьютерный офис с конденсаторами, в которых плодятся бациллообразные мутанты, – центр Вселенной и только связь с Интернетом сделает их богатыми и духовными. – Он вдруг заговорил зло, и на этот раз обращался не к людям, а к звездам. – Все мысли их о космосе, который имеет не одну орбиту человеческих душ и разум, творящий семена жизни, будут сводиться у них к одному: можно наварить «бабки» из недр земли и Вселенной, значит, стоит «окучить» их, а если нет возможности – сиди в офисе, переживай дефолты и кризисы. Они умертвят в себе любовь и сострадание к той природе, которая согрела их души и дала возможность соединиться с телом человека, то есть дала им жизнь. Они потеряют свою духовность, свою энергию блаженства, свою радость наслаждения земной жизнью, данную космосом. Они станут рабами денег или господ, которые им будут платить не за тот объем работы, установленный согласованным обществом, а сколько пожелает заплатить их человекообразный господин с органами примата, – поежившись от утренней влажности суземья, он закрыл окно и тяжело вздохнул, – я с ужасом смотрю на тех людей, у которых рюкзак находится не за спиной, а между грудью и ногами. Рюкзак каждодневного потребления пищи, которую нельзя есть, но у нее, по прихоти правящих миром австралопитеков, высокий сертификат, и от этого быстро растет живот.

Выговорившись, словно на исповеди, и пытаясь доказать, что появление в наши дни первобытного человека – вовсе не случайная аномалия, Иван Петрович еще раз оглядел тарелки и тазы с необычным содержимым и вдруг строго спросил профессора:

– И что же Вы будете делать с этими редкими органами, мистер Майкл?

– Моя покажет их инопланетянам и постарается выгодно продать. Они должны заинтересоваться…

– Ты думаешь, у них есть деньги?

– У них все есть, кроме космической обители с человеческими душами. Но ты им поможешь овладеть этим богатством.

– Я, конечно, постараюсь, но это не так просто. Космические души находятся под постоянным влиянием и контролем энергии солнца и перемещение их зависит от его активной, дающей жизнь плазмы.

– Иван, ты мой русский брат, которого боится вся Земля за его откровенность и непокорный характер. Люди боятся Ивана, потому что обманывают друг друга, – Майкл отодвинул лавку с органами подальше от стола, на котором стоял графин с недопитым самогоном, и зажег еще одну свечу. – Но они совсем не знают, что душа Ивана «Грозного» вмещает не одну душу, а огромное количество душ, с которыми соединил его космос. Об этом знает только Вера, «Айвазовский», да вот моя узнала совсем недавно, – он прикрыл лавку с органами плащевой тканью и поставил на стол обе горящих свечи. – Утро уже осветило все небеса, и солнце вот-вот покажется из-за весенних туч. – с какой-то еле уловимой надеждой почти шепотом сказал он.

– Лишь бы еще один вертолет не появился, – с грустью подметил Федор Понтелеймонович и тяжело опустился на табуретку рядом с графином. – Так хочется напиться. но, видно, не время еще, потому что сердце вздрагивает от каждого шороха и порыва ветра. Наверное, инопланетяне уже обнаружили наши костры и летят к нам. Давайте хоть по кружке самогона выпьем да похороним этого несчастного десантника, пока солнце не появилось из-за леса. Конечно, Верушка, ты поторопилась с выстрелом. Может, говорить об этом уже поздно. Но надо хотя бы душу покойного уважить, – Федор Понтелеймонович разлил оставшийся в графине самогон по кружкам и, глянув на посветлевший в утреннем свете иконостас, выпил и закусил рукавом. – Впереди у нас трудный, но очень долгожданный день. Дрова в кострах придется подкладывать каждые три часа, и хватит их, дай бог, на трое суток, а потом придется просить у Всевышнего прощения и жечь природный сухостой. Ну что ж, дорогие мои, пейте, ешьте, отдыхайте, а мы с Иваном Петровичем пойдем парня хоронить. Пойдем, друган, пока солнце не видит нашу скоромную распутную жизнь, – Федор хотел еще выпить самогона, но Вера взяла с комода старое зеркало и заставила «Айвазовского» посмотреть на свое отражение.

– Не пей, Федор Понтелеймонович, пока хватит, – тихо сказала она. – Ты очень устал. У тебя красные глаза и бледные щеки. Пойдемте. Я тоже хочу присутствовать при захоронении, – она взяла из его рук кружку, которую он уже налил, и выпила сама. – Так будет лучше. Я чувствую перед парнем какую-то, даже не то, что вину, а боль… Пойдемте, пойдемте…

Кладбища в брусничном суземье не было. Погостами в этих местах Иван называл «черные» дыры, которых вокруг таежного капища было предостаточно.

Над крышей деревянного дома медленно разгорались солнечные лучи. Они словно хотели облить землю праздничной вязью из люрекса. И это им удавалось, потому что серебряные и золотые нити солнца неудержимо проникали во все ветвистые прогалы деревьев и с каждой секундой усиливали свое еще холодное свечение.

– На Земле миллиарды сердец, – тихо сказал Иван, держа в одной руке полиэтиленовый таз с сердцем убитого, а в другой карабин, – но многие из них быстро уходят из жизни. Причина в их замкнутости, отчужденности, ненависти к людям. Они всюду ищут врагов. В этом скрыта их скорая смерть. Сначала смерть духа: разочарование, зависть, материальная неудовлетворенность, а потом смерть плоти. Наука ненависти – очень сложная наука, а еще сложней наука мирной жизни. Но самая сложная наука – наука любви.

– С первой наукой наш стрелок не справился, второй. пренебрег, а до третьей не дожил, – поддержал Ивана Петровича «Айвазовский» и торопливо пошел в сарай поискать ящик, похожий на гроб.

– Где хоронить будем, Ваня? – со слезами прошептала Вера и, глянув на растерянное лицо Ивана, вдруг заплакала. – Прости меня, Ваня, прости, родной… Я не хотела убивать этого пацана… Ведь он так похож на моего покойного Юру. Прости, я больше так делать не буду..

– Я тебе все прощу, Верушка, все-все, потому что я люблю тебя, очень люблю.

– И я тебя, Ваня.

– Я это чувствую. и ради нашей взаимности отказываюсь от многого.

– От чего, Ваня?

– От самого дорогого и близкого моему сердцу. Ради нашей любви я отважился покинуть Землю, без которой, если б не ты, я бы умер от тоски и горя. Здесь мне все дорого и, как нигде, родная Земля ласкает мою душу. Я погибну без нее! Но ты убедила меня покинуть планету. Кому мне довериться, как не тебе, мой сказочный воробей.

– Ваня, я не воробей. Я – чайка. Я очень хотела сыграть Нину Заречную, но судьба распорядилась иначе. Пойми, дорогой мой таежный философ. Тебя здесь раздавят, как жалкий сорняк, мешающий богатеть человекообразным.

– Но когда-нибудь они должны оставить меня в покое? Ведь я не трогаю их.

– Никогда! Они боятся правды, а ты ее сердцевина. Ты суть и надежный тайник ее, говорящий о зле, насилии. Может, поэтому тебе удалось найти ось земной мудрости и обитель ее космического разума. Наверное, солнце пошло навстречу и помогло. Оно любит тебя, Ваня, так же, как и я. Будь счастлив, мой друг, со мной и с великим солнцем. Ты слышишь, как горят костры нашего счастья? Ты чувствуешь, как они зовут на помощь пришельцев? Я уверена, что пришельцы помогут нам. Они откроют перед нашими душами другой образ жизни, другую цивилизацию. Этой нам хватит, Ваня. Я сердцем чувствую: разрастаются силы зла и душат Землю. Познакомившись с тобой, я поняла, что обманный преступный бизнес и процветание человеческого духа – несовместимы! Извини за высокопарность слов, но это так. Я думаю, что солнце простит мне случайное убийство этого пацана. Но оно не простит Майклу надругательства над его телом.

– Не знаю, Вера, не знаю. Фанаты науки, по-моему, не только на такие манипуляции способны. Недавно… Я это слышал по какому-то коммерческому радио, в одной африканской стране оппозиционеры убили президента. Так определенные мафиозные структуры клонировали его, и теперь он опять стоит во главе государства.

– Это байки, Ваня.

– Может быть. Но это не просто байки. По-моему, к подобному повороту событий нас уже кто-то подготавливает.

– А ты как думал? Ты заметил, что слово «бизнес» уже сильно укоренилось в Росси? А разве оно русское? И так же многие проблемы западной конъюнктуры уже оккупировали нас.

– Это, Вера, только начало.

– Конечно.

Глава 8

Похороны человекообразного

Ящик, заменявший гроб, оказался очень большим, и «Айвазовский» предложил сходить в чулан и забрать скелет убитого.

– Профессор не отдаст. – остановил его Иван. – По-видимому, скелет и органы спецназовца действительно представляют большую ценность.

– А я возьму их, и спрашивать не буду, – настаивал на своем «Айвазовский».

– Не надо, Федор Понтелеймонович, не трогай его. Этолог еле дышит. Что мы будем делать без него? Другой бы на его месте давно не выдержал таких испытаний. А он продолжает свои исследования и готов улететь хоть к чертовой матери, лишь бы почувствовать кураж новых открытий и завязать их с бизнесом.

– На Одиссее нет бизнеса! – оборвал его «Айвазовский».

– Ну и что… Пусть он будет стимулом для нашего профессора. Давай сюда ящик, – Иван положил полиэтиленовый таз вместе с простреленным сердцем в ящик из-под тротиловых шашек и, пошарив в карманах, достал три тюбика английской жвачки. – Это ему, наверное, в другой жизни пригодится, – и сунул жвачку в ящик.

– Ваня, не кощунствуй! Может, он не из детского дома, а чей-то единственный сын, – растерянно прошептала Вера и опять заплакала.

– Я не кощунствую. Только нельзя любую, пусть даже самую стойкую неодолимую силу ставить выше человеческого разума. Это хорошо знали наши великие предки: и Ермак, и Семен Дежнёв, и Хабаров. Этот пацан нашел себе смерть, почуяв силу денег, вознес ее выше разума. Вот тебе еще на прощание, – Иван вытащил из верхнего кармана два отечественных презерватива и сунул их в импровизированный гроб. – Не хнычь, Вера. Ты не представляешь, радость моя, сколько на Земле уничтожено талантливых, творящих добро людей. И уничтожены они, в основном, грубой силой алчности и мозгами завоевателей ради личных интересов, а если не личных, то интересов подкупивших их людей. Не жалей безрассудных и корыстных царьков своей сугубо животной выгоды. Федор Понтелеймонович, а гвозди мы не забыли? – неожиданно строго спросил Иван, все время поглядывая на небо.

– Забыли. Я сейчас в конюшню сбегаю. По-моему, ее еще не затопило.

– Заодно выпусти лошадей. Может, они к Марье Лиственнице уйдут. и топор возьми.

– Добре. сейчас!

Иван отложил в сторону карабин и, взяв лопату, стал копать яму под высокой черемухой. Вера плакала, но весеннее утро уже с удивительной красотой и нежностью наполняло лес малиновым звоном и запахом черемухи, заставляя успокоиться и подумать о насущном дне.

– Верушка, хватит лить слезы, – на этот раз не выдержал и громко сказал Иван. – Побереги их для радости. Этот парень такой же отморозок, как твой Юра. Дикий конь людям не нужен, им нужен объезженный конь, охваченный радостью жизни, взаимопрощением, ее удивительной неповторимостью, которую придумал Создатель. А что твои отморозки придумали? У них еще сопли текут, а они уже бонусами промышляют. Кстати, это слово тоже не из России.

– Ваня, не говори так…

– Если так не говорить, то в ближайшем будущем Земля точно прекратит свое существование. Загубят. разорят. разворуют. Превратят в космическую консервную банку..

Почва под черемухой была твердой, лопата плохо цеплялась за каменистую глину, и обессиленный бессонной ночью Иван Петрович с трудом подбирал эпитеты. Но он продолжал подбирать их, потому что над брусничным суземьем вот-вот должно было загореться солнце и насытить таежного философа необъяснимой энергией света.

Костры горели ровно, с вертикальным густым дымом, напоминая людям о том, что погода стоит безветренная и воздушных бурь не ожидается.

Федор Понтелеймонович нашел гвозди только для конских подков. Почему-то латунные, вероятно, из древних запасов таежного капища, и кованые. Но те и другие сгодились. Иван Петрович отыскал где-то в глубине кармана замусоленную оберточную бумагу и написал на ней жирно и крупно: «Не обижайся, пацан. Если попадешь на орбиту человеческих душ, отыщи меня. Я тебе о многом расскажу. Не серчай, – и подписался: Иван Петрович Кузнецов». Он сунул бумагу в бутылку, которая оказалась у «Айвазовского» и, крепко закрыв ее, опустил в импровизированный гроб.

– Крест сколачиваем из вереска. Он триста лет простоит, – задумчиво сказал Иван, все время поглядывая на серебристые лучи солнца, проникающие сквозь крону раскидистой черемухи. – Кто знает, может, у этого «недоросля» отыщутся богатые родственники, которые купят эти дивные места и поставят ему памятник из гранита или бронзы. Только мы-то с вами знаем, зачем он сюда явился и какую опасность представляет его первобытный интеллект. Сколачивай, Федор Понтелеймонович, крест, а я пока его фамилию на стволе черемухи вырежу. И, прошу тебя, не жалей ни золоченых, ни кованых гвоздей. Нынче никакая жалость, никакие разделы собственности, никакие благотворительные акции не спасут Землю, потому что души людей находятся в небытии космоса. Они оторвались от той энергии, которая дала им жизнь, веру.

Ящик с останками десантника опускали медленно и осторожно, как будто в нем лежала граната с выдернутой чекой. Вересковый крест сразу вписался в завийку цветущей черемухи, потому что снегири и зяблики тут же облюбовали его.

– Прощальный выстрел обязательно надо сделать, – настаивал «Айвазовский», большой любитель стрельбы, подрывных работ.

– Надо у Веры спросить, Федор Понтелеймонович, – сухо ответил Иван.

– Как хотите, – шепотом, с какой-то щемящей сердце грустью, сказала Вера и, прослезившись, обняла его. – Царица небесная, прости меня… Как ты похож, пацан, на моего Юру… Такой же глупый. упрямый и бесстрашный. и такой же несчастный. Еще раз прости меня.

Какая-то необъяснимая нега печали и тоски разливалась с утренними лучами солнца по всему брусничному суземью и неудержимо проникала в душу влюбленной женщины.

В воздухе, несмотря на дым березовых костров, стоял запах весеннего блаженства и остро-ощутимой радости за то, что все вокруг цветет и наполняется земной благоухающей жизнью.

– Если б я мог сохранить этот земной рай. эту дивную непостижимую красоту, созданную космосом, я бы никуда не уехал и всю жизнь целовал крест, – неожиданно сказал Иван и обнял Веру. – Не плачь, моя птичка. Любовь создает не только призрачные замки, но и огромные поднебесные пирамиды, которые живут тысячелетия. На Одиссее мы постараемся сделать все возможное, чтобы сохранить нашу любовь, верность, и никакие гаремы нам не помешают. Ты будешь счастлива со мной, потому что я люблю тебя. А сейчас пойдем встречать солнце. Оно вот-вот должно появиться из-за леса, и все встанет на свои места. Как бы оно ни пряталось от меня, но по его состоянию я все равно определю, что происходит с ним, и знает ли оно о случившейся беде или нет.

– А как же прощальный выстрел над могилой десантника? – опять повторил «Айвазовский», изрядно охмелев и, видимо, желая еще больше раскалить душу оружейным выстрелом.

– Прощальными выстрелами провожают героев, – строго ответил ему Иван Петрович. – В данном случае речь идет о наемнике по захвату природного источника и ликвидации тех людей, которые защищают его. Но этот источник, дорогой мой, в силу своего сингулярного происхождения не обязан принадлежать людям. Кроме того, его сложная структура может контролировать энергию зла, то есть безрассудного истребления природной энергии, приносящую космосу реальный ущерб и недопустимый сбой в движении его дающей жизнь плазмы.

– Значит, будем встречать восход солнца. Правильно я тебя понял, Иван Петрович?

– Да, Федор Понтелеймонович. И лучшее место для этого торжества – наш рубленый сосновый дом. Прощай, парень, – Иван бросил последнюю горсть на могилу несчастного и, обняв Веру, пошел вместе со своим приятелем в таежную постройку.

Глава 9

О, деньги, деньги!

В каплях утренней росы отдаленные лучи солнца уже играли всеми цветами радуги. Снегири и грачи, одуревшие от ласки первых весенних дней, не знали покоя и, радуясь солнцу, беспрестанно чирикали и целовали друг друга, словно охмелевшие от счастья люди.

Майкл Мардахаевич Сорез был при полном параде. Несмотря на бессонные ночи и сильные ранения, профессор старался улыбаться и так же, как все обитатели лесного капища, ждал прилета инопланетян. В доме он навел чистоту: все законсервированные органы примата вынес в чулан, где лежал скелет наемника, помыл посуду и даже протер иконостас и божницу специальным спиртовым раствором, который всегда имел с собой на случай трансплантаций и прочих хирургических вмешательств в органы млекопитающих.

– Русскую печь топи, заморский Ломоносов, – громко сказал Иван, войдя в горницу и положив карабин под божницу. – Чуешь, как тепло уходит в сломанную дверь… И не таращи на меня глаза. Я и так знаю, что ты умный, хваткий мужик, умеющий одним поворотом скальпеля ошеломить человеческий разум. Чем ты хуже Ломоносова или этих Петровичей – Павлова или Боткина? Но все они любили сидеть у русской печки или камина, очага, придуманного человеком задолго до того, как он научился обманывать и убивать себе подобных. Верушка, ты умеешь печь рыбники? – неожиданно спросил он.

– Нет, Ваня.

– А стряпать калитки или шаньги с грибами?

– Нет, родной.

– А рыбу запечь так, чтобы все косточки, как семена одуванчиков, стали мягкими?

– Нет, Ванечка, таежник мой ненаглядный. Жизнь меня столкнула с одуванчиками совсем другого качества и наслаждений. По-моему, я вовремя убежала от них и надеюсь, что они не догонят меня.

– Если мы улетим на нашу сказочную планету, то нас никто не догонит, даже Амон – египетский Бог Солнца, странствующий по Земле в образе барана. Но от живущего нашего родного Солнца нам никогда не уйти. «Айвазовский»! Топим русскую печь, стряпаем рыбники, калитки, шаньги с грибами и будем встречать все вместе восход нашего светила. Верушка, распахни окно. Видишь, там, далеко за низким лесом, где растут непролазные камышники, светится золотистым ореолом наше великое светило.

– Ваня, а с планеты Одиссея его видно?

– Конечно, наверняка… Но, даже если мы его не увидим там, оно все равно знает, где мы и что с нами происходит, потому что мы его дети.

Иван Петрович достал из-за печки берестяной короб с ржаной мукой и, замесив в большом вагане тесто, положил в него горсть дрожжей.

– Пусть побродит, не все нам бродить. пока топится печь. Я знаю, что профессор очень хочет есть. Он все время работает и совсем не отдыхает. Но я заметил, когда он ест, то ухитряется тут же спать, а если не удается уснуть, то он считает деньги, спрятанные по всему миру в офшорных банках и даже в своей лысине. Не так ли, профессор?

– Это правда, Иван Петрович. Моя все время считает деньги. Они мне нужны для новых опытов, открытий, которые не только увеличивают мой бизнес, но и дают людям свободу мысли. Моя сожалеет, что свободная независимая мысль в окружении человекообразных имеет страшные последствия и очень мрачный кутузка. Если инопланетяне узнают, что современная земная цивилизация находится в руках австралопитеков и других приматов, то они остановят ее развитие.

– Ты думаешь, они сумеют?

– По-моему, они уже это сделали при помощи твоего необыкновенного родника. Теперь им надо только убедиться в ожидаемых результатах. Эффект результата – он и на Марсе эффект.

– Ты думаешь, сколько им времени понадобится?..

– Моя считает – не меньше десяти лет. Они на практике должны убедиться, что животные инстинкты взяли верх над нашими гоминидами и окончательно превратили их в человеческий обезьян. Если это произойдет, то все то, о чем мечтал Циолковский и его русские космисты, действительно окажется утопией. Видимо, совсем скоро стада современных горилл не смогут постигать космос, упиваясь саморазрушением от нечеловеческого бизнеса и дикой привязанности к наркота. Разумный человек – это, прежде всего, тот, кто облагораживает, укрепляет то, что уже создано Вселенной, ее животворящей тайной, ее негой любви, пропитавшей космическое пространство, солнце, звезды и, конечно, человека. Это понимают инопланетяне. Они внимательно следят за всеми биологическими и духовными процессами на земле… Но, по-моему, Земля стала для них головной болью. Потому что ее аномалии выходят за пределы любой рамка. Женщина благодаря преступной хирургии может стать мужчиной, а идиот с первобытным разумом разбойника и убийцы – богатым и очень влиятельным. Инопланетяне не могут понять этого и многого другого, что происходит на Земле.

– Потому что они пользуются той энергией, которую создал космос, и не придумывают ничего нового, – на этот раз строго сказал Иван Петрович, поддержав американского профессора. – Благодаря ее умелому использованию они свободно преодолевают миллиарды километров космического пространства. А мы создаем энергию гадости и подлости, не только отрицательно влияющую на физиологию человека, но и на его дух. Нашим землянам нужна роскошь, супербогатство на бытовом уровне, чтобы компьютер заменял ему и телефонную, и почтовую связь, и находил любовь согласно абстрактному и вымышленному образу. Они ищут не блаженства растущего в поле цветка, не его целебные свойства, творящие жизнь, не радость очарования, а его припендеж, отходящее от закономерности его мимолетное фуфло, заумь. Скажу вам с полной уверенностью: если люди точно будут превращаться в животных и обезьян, лишившись родника разума, то возглавит человечество тоже какое-нибудь мерзкое фуфло.

– Что такое фуфло? Моя плохо понимаю? – поинтересовался профессор.

– Фуфло – это виртуальный мир. Гнилая фантазия гнилых людей, способных очень быстро перевертываться и хитрить, потому что у них нет внутри той плазмы духа, которой космос пропитывал человека тысячелетиями. У них есть возможности только с ограниченной ответственностью. Воображаемый мир, созданный компьютерщиками, основанный не на истинных ценностях добра и зла, а на очень криминальном быстродействующем цифровом шаблоне. Компьютерные игры, созданные определенными людьми, настолько далеки от тех умопомрачительных игр, которые сейчас происходят на вертикалях власти, и в самом деле только для детей.

Майкл Мардахаевич пристально вглядывался в лицо Ивана Петровича и был восхищен его выразительной убедительностью и его естественной строгостью. Ему, вероятно, хотелось, может, даже зудело где-то внутри, изучить досконально этого солнечного, почти сумасшедшего философа, совсем не похожего на современных людей. Как ему казалось, человека будущего. И ради этого он готов был выделить определенную сумму денег, чтобы только докопаться до сути таежника.

– Россия – это моя вечный тайна, – неожиданно почти прошептал он и открыл графин, который оказался пустым. – Моя не Ломоносов и не Пушкин… Моя всего-навсего профессор с металлический голова и цифровой сердца. Моя этолог, влюбленный в компьютерные игры и силовой запрограммированный секс. Моя любит много женщина, но плохо знает, что делать с ней, кроме как раскачивать ее на воздушный пальма и глотать ее сладкий запах силикона и лаванда. Моя хочет пить за Россия, за родник разума, который возник на ее территория.

– Но родника разума больше нет, профессор, опомнись. Его пропитанная космическим духом вода смешалась с обычной питьевой и сильно загрязненной водой, – оборвал его размышления «Айвазовский». – С этого дня на Землю не будут поступать человеческие души в виде космической плазмы и ее сложных структур. Трудно представить, что будет дальше!

– Вероятно, трудно. Но, как моя считает, будет то же самое, что было с Землей несколько миллионов лет назад, – с грустью покачал головой профессор и попросил у Ивана Петровича сигарету. – Моя хочет курить и выпить русский водка. Можно, моя закурит прямо здесь. под Николаем Угодником и Пресвятой Богородицей?

– Кури, родимый, – с глубоким вздохом разрешил Иван Петрович и, достав сигареты, задымил вместе с профессором. – В каждой человеческой жизни есть своя тайна, – тихо сказал он и попросил «Айвазовского» принести из кладовки самогона. – Никто не знает, почему человек поступает так, а не иначе. Почему он, к примеру, копит деньги, лишает себя тем самым всевозможных благ, прекрасно зная, что в гроб их никто не положит, а если все-таки кто-то положит, то толку от них никакого. Но человек все равно копит. Он думает, что деньги спасут его. А если не его, так его детей, семью, род, общество. Но в лучшем случае он купит на них лекарства, еду или самое необходимое. Так живет основная масса человечества. Купив все это, человек опять копит, и опять покупает необходимое. И так до конца жизни. В конце концов, деньги для него становятся такой же необходимостью, как воздух или как пища. Но в этом огромная катастрофа всего человечества. Деньги приводят в заблуждение мыслящего, созданного космосом человека. Не животного, не человекообразного, потому что ему все равно, и, по сути дела, он наплевал на Вселенную и ее гармоническую структуру, то есть он наплевал на своего Создателя. Что бы вы сделали, Майкл Мардахаевич, – неожиданно спросил он профессора, – если б вы имели свою личную обсерваторию, используя свой талант, свою творческую энергию, и вам самый высокооплачиваемый сотрудник вашей обсерватории ни с того ни с сего плюнул в лицо?

– Не знаю! Моя бы, может, расчленил его на самые мелкие куски, как это я сделал с этим спецназ.

– Вот видите, то же самое может сделать разумная космическая плазма с людьми, живущими на нашей планете. Но я чуть-чуть отвлекся. Я хотел сказать, что, придумав деньги и сделав их такой же необходимостью, как воздух или пища, человек сделал непростительную ошибку. Он дал глоток воздуха, опасный шанс всем преступникам Земли! То есть людям, которые абсолютно не воспринимают и не хотят воспринимать ту гармонию, то земное блаженство, которое подарил им Создатель. Более того, имея деньги и капитал, они способны разрушить не только Землю, но и соседствующие с ней планеты и звезды. Эти животные, оторванные от гармонии Вселенной, по сути дела и дали толчок мыслящим инопланетянам обрушить на землю свой очищенный от земной заразы человеческий интеллект. Так что я сейчас предлагаю выпить за космический разум Вселенной и наше великое солнце, которое вот-вот пробьется через распахнутое окно.

– Это очень хороший тост, – поддержал «Айвазовский», принеся из чулана старинную четверть свежего самогона. – Наш разум должен познавать и как можно глубже проникать во все явления, происходящие на небе, потому что они плотно связаны с Землей. – Он разлил самогон по кружкам, остальное вылил в графин.

– Федор Понтелеймонович, может, тебе хватит? – строго сказал Иван и подошел к распахнутому окну. – И все же, какой тяжелый рассвет сегодня. Я чувствую, что лучи солнца очень слабо греют землю, – тихо, почти простонал Иван и перекрестился.

– А мне кажется, что солнце сегодня самое подходящее для такого весеннего утра, – не согласился с ним «Айвазовский». – И снегири поют, и грачи прилетели. Полный порядок.

– Федор Понтелеймонович, не пей больше, – перебил его Иван Петрович. – Не позорь меня перед американцем… и сам не позорься. Ты видишь, какое оно красное, наше светило? Посмотри внимательнее. И на лучи его посмотри, что от цветов черемухи отражаются. Видишь? А твое лицо еще краснее. Скоро дрова в костры подбрасывать, а ты совсем ослаб, – Иван взял тяжелую подзорную трубу, лежавшую в противоположном от божницы углу, поставил ее на треногу. – Гляньте, профессор. Сейчас на солнце можно смотреть без световых фильтров. По-моему, вам интересно знать, что происходит с нашим небесным гением. Если на пятнах его катастрофа, то надо срочно увеличить площадь костров и бросить в них дымовые шашки. Инопланетяне должны понять нас.

– Моя не астроном. – неожиданно с дрожью в голосе отозвался Майкл. – Моя может плохой совет дать.

Профессор отодвинул кружку с первачом и медленно, словно металлический плохо собранный робот, подошел к подзорной трубе. Глаза его были воспаленными, и напряжение бессонной рабочей ночи сменилось внезапной растерянностью.

– Моя мало понимает в звездах, – тихо сказал он и, задумавшись, тоже перекрестился. – Но солнце сегодня, и правда, очень тусклый шар. Этот большой перемена без подзорной труба видно.

Иван Петрович на несколько секунд закрыл глаза, словно пытаясь заглянуть внутрь себя, потом, резко открыв их, припал к окуляру. Вера тихо сидела за столом, внимательно наблюдая за Иваном, но когда он заговорил о плохом состоянии солнца, посмотрела на раскуроченную дверь.

– Ну что, голубчики мои, доигрались в космические прятки! – вдруг резко сказал Иван, обхватив подзорную трубу, словно цевье карабина. – Думали, как можно скорей ноги унести, а тут такой пьюрдемонокль получается, словно серпом по одному месту! Таких пятен на солнце я еще не видел! Это какая-то ветрянка или черная оспа в последней стадии. А ведь еще на сессии ВОЗ было официально заявлено, что оспа ликвидирована. Боюсь, что сегодня будет такая магнитная буря, от которой Земля может перевернуться! Ты слышишь меня, профессор?

Майкл Мардахаевич неуклюже покачал металлической головой и, выпучив растерянные глаза, взял со стола наполненную кружку и тоже выпил.

– Моя Лола всегда говорила: «Побродишь по свету, насмотришься разных нечеловеческих метаморфоз и вернешься на зад». А какой зад у нее был!.. Такой же розово-красный, как это светило…

– Ты что мелешь, Майкл, – оборвал его Иван. – Окстись, профессор. Так про солнце нельзя говорить.

– Моя скоро будет не профессор, а осел, – Майкл Мардахаевич еще налил самогонки и, с тоской глядя на солнце, уже почти вползавшее в горницу, ласково обратился к Вере: – А еще хуже будет, мой славный Джоконда, если моя не попадет на Одиссею. Тогда моя будет бесплодным. Как это по-русски сказать? Ну подскажи мне, киска?! Бесплодный. ну?! Тот, который бык, только без яйца. Все время ходит и ворчит: «Му., му.»

– Корова, что ли? – подсказала Вера и на этот раз даже не улыбнулась.

– Корова. корова. Бесплодный русский корова, – сразу подхватил Майкл, – у которой, кроме сисек и ваучеров Чубайса, ничего нет.

– Но такие коровы нынче гранты выигрывают на шоу-конкурсах, – так же сухо подметила Вера и, поднявшись с лавки, подошла к Ивану.

– Ванечка, прости меня, это я виновата во всем. Прости меня, милый, еще раз… Я думала, что за дверью привидение стоит и хочет отнять у меня все святое, все необходимое мне в этой сумасшедшей жизни.

– Это твой четвертый грех, радость моя, теперь я не знаю, как тебе помочь.

– Не оставляй меня одну, Ваня, я пропаду без тебя.

– И ты меня не оставляй. А сейчас прошу тебя, давай на крыльцо выйдем.

Они вышли, и Вера, не выдержав, опять припала к его губам.

– Подожди, родная, подожди, милая, – успокаивал свою невесту Иван, чувствуя ее болезненную растерянность. – Я не знаю, как помочь тебе, но если постараться, то можно избежать жутких последствий. Во-первых, сейчас мы пойдем увеличивать наши костры и бросать в них дымовые шашки.

– Я пойду с вами!

– Нет! Побойся Бога. Слушай меня внимательно и делай все так, как я тебе скажу! Сбрось свою куртку, надень золотистую безрукавку, которую я тебе подарил, и ложись в постель. Солнце не должно касаться тебя своими жесткими лучами, иначе ты опять потеряешь сознание. Пойми, с таким диагнозом пришельцы не возьмут тебя на космоплан.

– Почему?

– Им нужны здоровые, наполненные земной энергией люди.

– Ваня, не оставляй меня. «Айвазовский» и Майкл без тебя справятся.

– Вера, пойми, сейчас каждая секунда дорога! Надо бросить в костры дымовые шашки и увеличить огонь в несколько раз. «Айвазовский» перепил, а профессор разваливается на ходу. Основная работа теперь будет на мне.

– Я с вами пойду!..

– Не вздумай! По-видимому, солнце уже знает, что родника нет. Надень безрукавку и ложись в постель. Если солнце знает, что родник исчез, покоя на Земле никому не будет. Ему не понравится, что люди после исчезновения родника… его земные дети лишились человеческих душ. Оно сразу зубы покажет. В том числе и пришельцам. Оно всех зацепит.

– Каким образом?

– Оно сократит магнитосферу Земли до таких размеров, что проникновение ультрафиолетовой и рентгеновской радиации увеличится в сотни раз. Для человека это беда. Для пришельцев тоже. Они, как и мы, – продукт биосферы. Может быть, не Солнца, а другой звезды, но биосферы.

– И что делать?

Иван Петрович молчал. Крыльцо дома находилось с северной стороны сруба, и тенистая, еще прохладная завийка, сделанная из рудовой сосны, еще не была охвачена лучами солнца. Свежая прохлада деревянного сруба успокаивала мысли и остужала разгоряченную плоть влюбленных.

– Вера, ты меня тоже. прости. Ты видишь, что в суземье не я хозяин, – тихо сказал Иван. – Я его житель, который пытался спасти этот цветущий клочок Земли. Ты не представляешь, как я привязался к его кочующим бессмертным душам. Мне страшно подумать, что я лишусь их.

– Ванечка, миленький мой. Мой бесстрашный лесной муравей. Мы уже говорили об этом. У тебя другого выхода нет. Ты жертва материальной цивилизации, у которой одна цель – поиметь бабки от целебного родника. Выкачать из него святую воду. А то, что в нем бывают какие-то необыкновенные духи, это понятно единицам, верящим в разум космической мудрости. Это понятно совсем не тем людям, которые создавали на Земле монархию, социализм, демократию, а совсем другим. Тем, которые несут свет своего сердца подобно солнцу, независимо от системы, в которой они живут. Которые выражают свои мысли коротко и ясно, без социальной зависти и душегубства. «Да здравствует Солнце, да скроется тьма!».

– Александр Сергеевич Пушкин.

– Он самый. Но таких людей очень мало. Они эксклюзив… В основном, как говорит профессор, Землю оккупируют человекообразные, с сердцем компьютерной мышки. Неважно, куда и зачем бегает мышка. Главное, что она собирает большую информацию, а кому она попадет, в когти к элитной кошке или в пасть федерального или коммерческого крокодила, ей все равно. Такая мышка тебе не нужна. Забудь про земную ось, Иван Петрович, и про космический разум, земных духов тоже забудь.

– Я боюсь и тебя потерять, радость моя, – неожиданно перебил Иван и уткнулся в ее грудь. – Родник мудрости всегда помогал мне в самых сложных решениях. Он знает солнце больше, чем я. Ему было известно, как спасаться от вездесущей энергии, этой безжалостной, но творящей жизнь звезды. Верушка, я боюсь за тебя!

– А я за тебя, Ваня! Может, солнцу и в самом деле нужна эта земная ось, связанная с человеческими душами? Может, она нужна ему, как нам воздух? И жаль, что не инопланетяне, а мы с тобой разрушили ее. Очень жаль.

– Но зачем размахивать кулаками после драки. Неужели инопланетяне кинут нас?! Боже мой. Мне страшно становится. Мы оказались между двух огней. Если наши поступки перевести на язык современных перевертышей, то мы с тобой и «Айвазовский» стали исполнителями жуткого разрушения. Инопланетяне как бы заказчики, а мы исполнители. Если это так. То они, узнав, что родник уничтожен, больше не появятся на Земле.

– А зачем тогда они приглашают тебя на работу, может, заманить решили?

– Нет, радость моя, – вдруг твердо сказал Иван и опять закурил. – Если они кинут нас, то солнце их тоже кинет. Вот что, друг ты мой сердешный, я предлагаю сжечь деньги, которые они дали нам за уничтожение родника.

– По-моему, деньги ничего не изменят.

– Я знаю солнце. Может быть, не так подробно, но кое-что знаю. Оно не любит, когда мы работаем только за деньги и против своей воли. И если скрываем это или лжем, называя свою каторжную работу призванием, то солнце все равно узнает об этом и накажет нас.

– А как же рабы в древнем Риме?

– Солнце и рабов наказывает… Особенно тех, которые не ищут выхода из рабства. Рабы, к сожалению, и сейчас есть, только в такой красочной упаковке, что порой трудно разобраться, где рабы, а где господа, а порой и богатый господин похож на жалкого раба. Потому что он тоже раб, только не рабовладельца, а денег. Но любой раб, познавший теплоту и радость солнца, а также искренней, непродажной любви, намного счастливей и краше самого богатого монстра, лишенного теплоты Вселенной, ее мудрости. Так что солнце наказывает мошенников, а не рабов.

– Но, Ваня, пойми, тринадцать тысяч зеленых – это не шутки. За такие бумажки с меня кожу сдирали и заставляли неделями вылизывать то, что вызывает отвращение и тошноту..

– Не говори сейчас об этом. Вещи своими именами будем называть там, на Одиссее, на другой планете, на которую есть надежда. Здесь уже поздно.

– Может, ты деньги своей бабушке подаришь? Она хоть и старая, но живая еще.

– Каким образом? И потом – их у нее все равно растащат, разворуют, а может, просто отберут..

– Ну что ж, давай сожжем деньги. А Майкл их отдаст?!

– Конечно. Он сейчас все отдаст, лишь бы улететь. Но, Вера, пойми меня, про деньги я сказал от безысходности, сжигай их в самом крайнем случае. Если тебе будет очень плохо и ты почувствуешь, что ощущение горницы начинает покидать тебя, это первые признаки того, что солнце сильно изменило магнитосферу Земли, и самые бурные ее проявления здесь, на стыке обители человеческих душ. Только в этом случае заставь себя и сожги деньги. Когда я был безрассуден и в сильную грозу попал под молнию, меня здорово отбросило в сторону, но не убило. У меня в кармане тогда гроша не было. Об этом случае я рассказал одному мудрецу у родника вечности. И слова его запомнил на всю жизнь. Он мне сказал, что солнце не любит, когда люди разбрасываются деньгами и думают, что каждому человеку их деньги принесут счастье. А еще больше солнце не любит, когда роскошь и богатство греют душу человека больше, чем природа и ее взаимная любовь. «Солнце нищих любит», – помню, очень грубо, но с какой-то искренней болью сказал мудрец, видимо, зная, что души нищих греет тепло земли и солнца, а не деньги, которых никогда не хватает.

– Почему оно любит именно нищих? – удивилась Вера. – Ведь нищие люди мало что решают в нашей запутанной и очень материальной жизни.

– Это неправда. Нищие на земле до последней поры решали все. И причиной этому – власть денег. Не власть разума, окрыленного негой любви к Земле и радостного труда, укрепляющего бесценные плоды Создателя, а власть денежной нищеты. Власть сладкого и очень опасного обмана: «Будет много денег – будет всего выше крыши…» Любовь, успех, счастье, роскошь. Денежная лихорадка, этот жуткий обвал современной стонущей цивилизации породили кризисы, дефолты, социальные революции. Но самое страшное – материальная нищета узаконила рабство в современном мире. Оно не бряцает, не звенит цепями и кандалами, как две тысячи лет до новой эры. Сейчас, в двадцать первом веке, миллиарды людей ищут радостной увлекательной работы, на которую можно было бы прожить и, не найдя ее, постепенно попадают в рабство.

– Ваня, остановись, – неожиданно оборвала его Вера. – Ты не на охоте за волками. Как из автомата строчишь.

– Кстати, современные разбогатевшие тузы и нувориши очень похожи на волков. Они не лезут туда, где все схвачено и выводки медведей накрепко связаны друг с другом. Они там пакостят, где тонко и где рвется. Они щиплют и рвут тех, у кого, как у людей, нет защиты, кроме совести, веры, сострадания. Они хватают доверчивых людей, словно ослабевших подранков, и высасывают из них все до последней капли крови, шмоток, жратвы.

– Ваня, хватит! – опять оборвала его Вера. – Ты хочешь, чтобы я сожгла баксы?..

– Да. Это тебе может помочь в самой сильной магнитной буре, которая наверняка пошатнет тебя. Поэтому крепись, ангел мой, и делай, что я тебе сказал.

Они вошли опять в горницу и замерли. Майкл Мардахаевич стоял перед иконостасом на коленях и плакал. Он был выпивши, но, видимо, неразрешимые проблемы под воздействием хмеля с еще большей остротой растревожили его душу. Он не сводил глаз с иконы Иисуса Христа.

– Моя не проклял Землю, драгоценный великомученик Иисус, – всхлипывая, шептал он. – Нет, нет! Моя любит ее. Особенно места, где много света, цветения, солнца… Моя хочет, чтобы дух Лолы и нашего бэби никогда не покидал Землю.

– Поздно просишь, профессор, – вдруг резко оборвал его шепот Иван Петрович и, подойдя к распахнутому окну, убрал подзорную трубу и закрыл шторы на всех окнах горницы. – Моли Христа, чтобы он спас тебя. Дух твой спас. Череп, в котором деньги прячешь.

– От кого? – вздрогнул Майкл и поднялся на ноги.

– От солнца! Ты не взрывал духовную ось земли, но ты передал нам письмо, которое вскружило нам головы, и мы уничтожили родник. Профессор, ты тоже соучастник земной беды.

– Моя не соучастник!..

– А кто ты?! Зачем ты возносил планету, на которой никогда не был, умолял полететь туда. в ее неистребимый рай?

– Но она и в самом деле рай гармонии, не знающего неравенства, котороя придумано не по заказу бездушных продажных людей, а самой Вселенной. Моя и сейчас зовет тебя туда. там нет кутузка. Там все в гареме. Там семена каждого человека имеют космическую ценность, потому что создают гоминидов с энергией мысли и веры в бессмертие. Человекообразных там нет, поэтому и убийц нет, и духовных уродов.

– Профессор, опустись на землю, – опять перебил его Иван Петрович. – Ты хочешь умотать на другую планету с чистыми руками и такой же не замаранной совестью? Этого у тебя не получится. Где деньги, которые ты предложил нам, чтобы мы уничтожили родник?

– Вот они. – Майкл постучал по металлической лысине и, посмотрев на образ Христа, еще раз перекрестился. – А в чем дело?

– В шляпе. Доставай их, клади на стол…

– Стол будет занят, – перебил «Айвазовский», готовый к праздничной стряпне. – Я буду на нем месить тесто и стряпать рыбники из брюшков семги.

– Деньги всегда найдут место, – успокоил его Иван. – А если ты завернешь в тесто пару тысяч зеленых и запихнешь в печь, я только спасибо скажу. Клади на стол деньги, профессор, и собирайся.

– Куда? – почему-то вздрогнул Майкл и, отойдя от иконостаса, стал нервно откручивать болты своей лысины. – Куда собирайся? – раздраженно поинтересовался он.

– Что с тобой, профессор?! Думаешь, что в России опять стучится тридцать седьмой год? Все может быть на Земле австралопитеков и человекообразных отморозков, но мы хотим, чтобы ты просто помогал нам. Конечно, ты сильно ослаб. Но пойми, пока солнце еще терпит нас, вероятно, не все зная о роднике, надо торопиться, надо увеличить огонь костров, на сколько хватит сил, исповедаться перед нашим светилом! Я уверен, что сам Спаситель стоял перед солнцем на коленях и был счастлив, что гений света и разума освещает путь не только человекобогу! Солнце указывает путь каждому заблудившемуся животному, к сожалению, очень похожему на современного человека. Верушка, надевай безрукавку, окропленную нашим небесным гением, и забери у профессора все деньги, до последнего цента.

Иван Петрович снял холщевую рубашку и тоже надел серебристую безрукавку.

– Федор Понтелеймонович, – обратился он к «Айвазовскому», – пока профессор достает свои обгоревшие зеленые, тащи тесто на стол. По-моему, оно уже забродило. Давай ватрушки катать да рыбники стряпать. Верушка, ты знаешь, когда в русской печке посторонку закрыть?

– Чего-чего? Я не знаю, что такое посторонка.

– Это вьюшка, только круглая… Ну, ты вылитый Майкл Мардахаевич!

– Почему?

– У вас у обоих виртуальная любовь к России. Без нее жить не можете, а слова исконно русские подзабыли и не хотите знать их. Вьюшка – это заслонка в трубе русской печки. Ты знаешь, когда ее закрыть, чтобы угара не было?

– Знаю.

– Молодец. Как только угли погаснут, закрывай посторонку, то есть вьюшку, наглухо и зови нас.

– Ваня, ты меня опять одну оставляешь.

– Так надо. Ты видишь, «Айвазовский» с трудом кадки с квашней поднимает, а этот межпланетный бизнесмен в деньгах запутался. Тебе помочь, Майкл Мардахаевич? Я смотрю, ты кряхтишь, дергаешься.

– Придется опять помочь. Болты поизносились, – жалобно попросил Майкл.

– Ты слышишь, Верушка, какого интеллектуального прогресса достигла наша цивилизация! Майкл Мардахаевич за два часа расчленил спецназовца, по форме его мозга определил удивительное сходство с первобытным человеком, а вот болт на своей собственной лысине открутить не может. Как ты думаешь, почему?

– Потому что там деньги.

– Совершенно правильно.

– Если б там лежали окурки от его импортных сигарет, он бы лысину сразу раскупорил.

– Неужели можно деньги хранить в лысине, да еще такой безобразной? – не смог скрыть своего удивления «Айвазовский». – Может, вам пассатижи дать?

– Мой руки, Федор Понтелеймонович, и доставай пассатижи. Он один не справится. А я пока тестом займусь. Еще раз прошу, надень, Верушка, безрукавку и помогай мне.

Иван Петрович насыпал на стол муки, вывалил все тесто из кадки, потому что оно уже начало бродить, и стал проворно раскатывать его по всему столу.

Вера испуганно смотрела на зашторенные окна, из которых неудержимо пробивался яркий свет солнца, потом на сломанную дверь, настороженно принюхиваясь к запаху дыма от лесного кострища, окутавшего все брусничное капище, и в очередной раз удивлялась терпению и мужеству своего любимого Ивана.

«По-моему, такого человека даже пуля не остановит, – размышляла она, глядя на его уверенные цепкие руки, проворно закатывающие в тесто сочные горсти морошки и посветлевшую от талой воды бруснику и клюкву, – потому что он уверен, что космос всегда примет его. Всегда найдет место его окрыленному, не знающему поражений духу. Может, Спаситель Иисус Христос, может, само немеркнущее светило направило его в это лесное пространство, творящее чудеса с людьми, которые потеряли на Земле свою первоначальную ось».

Вера подошла к вешалке, на которой висела безрукавка, и, взяв ее, вышла в коридор. Запах только что освежеванного примата остановил ее и заставил поскорее снять нижнее белье и надеть безрукавку.

«Неужели солнце постоянно будет преследовать меня?!» – подумала она и, войдя опять в горницу, стала помогать Ивану стряпать ватрушки.

На этот раз профессор долго возился со своей искусственной черепной коробкой, вмонтированной в голову.

Достав деньги, он тут же положил их на край стола и стал быстро закручивать тайник обратно.

– Как ты такую тяжесть на голове носишь? – удивленно поинтересовался «Айвазовский», помогая ему завинчивать гайки. – И деньги туда сложил, и медикаменты…

– Моя очень любит доллар, богатый еда и красивый женщин любит. Но науку, которой моя отдал много здоровья, еще больше. У австралопитеков все наоборот. У них главное – богатая еда и деньги. Наука о гармонии Вселенной их мало интересует. Здесь десять тысяч долларов, – с грустью сказал он, указав на деньги. – Остальные на костре сгорели.

– А мы сейчас проверим. А ну-ка, раскручивай гайки обратно… Федя, помоги ему. Наверняка трансплантатор часть денег зажал.

– Ваня.

Иван Петрович открутил гайки обратно и вытащил оттуда еще пачку зеленых.

– Так оно и есть.

– Моя на обратный дорога три тысячи оставил, – взмолился профессор.

– Значит, ты решил, что инопланетяне не прилетят?

– Моя в растерянности. Тут тесный взаимосвязь. солнце, Земля, планета Одиссея. Если пришельцы кинут нас, моя до Америки пешком не дойдет. Баксы нужны.

– Ваня, оставь ему на дорогу три тысячи. Ты видишь, он сам, как бакс, позеленел.

– Ну ладно, скажи спасибо Вере. Закручивай тайник обратно да тряпку, которую я тебе подарил, на голову надень. Ты понял, что светило может и тебя зацепить?

– Моя все понял.

– Что именно?

– У солнца намного разума больше, чем у земных человекообразных. Если б моя Лола узнала, что спецназ – человек-животное, живший полтора миллиона лет назад, она бы не поверила.

– А Барак Обама поверил бы или нет?

– Моя плохо знает Обаму. Но хорошо знает преступный бизнес, который страшней любой водородной бомба. Оказывается, на планета Земля можно отравить два миллиона гоминидов и быть богатым и влиятельным на много вертикалей власти.

– Чем отравить?

– Маком. его опасный дурман.

– Оказывается, можно, Майкл Мардахаевич. Надеюсь, профессор, вы продажей наркотиков не занимаетесь?

– Твоя плохо думает.

– Тогда надевай на голову мою золотистую тряпку и пойдем носить дрова.

Глава 10

Прощальные костры

Северная весна ни с чем несравнимым буйством и каким-то щемящим душу удивительным благоуханием уже стучала во все дыры и щели уставшего от зимы таежного капища.

И, по всей видимости, солнце понимало это. Оно словно разгоняло тучи и старалось изо всех сил греть заливные луговины лесной реки с ярко зеленеющей травой. Оно словно знало, что исхудавшему за зиму животному миру надо восстанавливать свои силы и надежда млекопитающих только на природные дары.

Видимо, поэтому луга были ослеплены солнцем и согреты его необыкновенным теплом.

Майкл Мардахаевич даже остановился от удивления, заметив на противоположном берегу реки редкую картину.

– Мистер Майкл, прошу не отставать! Вы слышите меня?! Теперь многое зависит от нашей расторопности. Что с вами? – подгонял Иван к первому костру.

– Моя не знает слов… как это понимать! – вдруг замер профессор и остановился.

– Чего понимать? – Иван тоже остановился.

– Да этих самых. неразумных животных. – профессор указал на другой берег реки.

– Каких животных?

– Которые там, на лугу… Теоретически они должны нападать друг на друга. Сильный хищник должен кушать слабый и хрупкий газель, а газель должен убегать.

– Это маленькие лосята. Газель у тебя в гараже. На севере газелей нет. Ослов тоже нет.

– А у нас в Америке они есть, и много.

– То, что медведи пасутся на одном лугу с зайцами и лосями, современному человеку не понять. – с горечью сказал Иван.

– Моя тоже не понимает..

– Таков закон Вселенной… Вот так-то, Мардахаевич! Когда я первый раз увидел такую картинку – тоже удивился. Но я могу только догадываться, почему это происходит.

– Почему?

– По-моему, у меня наивное представление об этом.

– И все-таки, Иван Петрович, – подключился к разговору «Айвазовский», тоже остановившись на тропинке. – Поясни профессору этологии, почему это происходит. Может, он тебе в Гарвардский университет рекомендацию даст. Или еще что-нибудь в этом роде.

– Эх вы, профессора. Жалкие теоретические роботы перед любым неожиданным поворотом природы, – Иван тяжело вздохнул и, посмотрев на заливной луг, усмехнулся. – Наверно, только люди способны пожирать друг друга независимо от времени года. Эти медведи, по-видимому, проснулись от спячки в сыром, затопленном углу леса. Они худые, костлявые, словно загнанные зайцы. Им сейчас не до той пищи, которую надо догонять и тащить в лесные дебри. И лоси это чувствуют, потому что после лютой зимы сами находятся в бессилии. Идем, Майкл. В ольховые костры придется добавлять еловые и березовые дрова. Ольхи осталось совсем ничего.

– Жаль, фотоаппарата нет, – не успокаивался профессор. – Моя бы сделал редкий для науки фото.

– Потом, мистер Майкл, потом. Идем. Неужели инопланетяне кинут нас? – Иван опять остановился и посмотрел на небо, которое было свободным от облаков и таким синим, как будто его забросали полевыми васильками. – Я всегда верил пришельцам. Неужели не прилетят?!

Мысль о том, что родника больше не существует, словно раскаленная, пуля сидела где-то внутри него и не давала покоя. Она приводила в ярость, когда он смотрел на водное пространство бассейна. «Неужели они подведут?» – сверлило где-то внутри и страшно хотелось не идти, а бежать к первому ольховому кострищу и завалить его самыми сухими дровами.

– Как бы пожарники наш огонь не разнюхали, – словно читая его мысли, раздраженно выдавил «Айвазовский». – Мало нам наемных сыщиков.

– Не сыпь соль на рану, Федор Понтелеймонович. Теперь, если что, от каждой собаки придется отстреливаться. Надеюсь, ты патроны не стал взрывать вместе с тротилом?

– Никак нет, Иван Петрович, – бойко ответил Федор Понтелеймонович, прижимая к плечу трофейный спецназовский автомат. – Конечно, хотелось бы в сложившихся обстоятельствах не наломать дров. Если космоплан не прилетит, придется морем уходить. Иначе повяжут – и опять тюрьма…

– Кому тюрьма, а кому Америка. – попытался пошутить Иван, но получилось плохо, не к месту.

– Моя с вами пойдет! – вдруг резко, словно отрезав скальпелем, возразил Сорез. Ему, видимо, не понравилась шутка Ивана. Он хотел еще что-то сказать, но сдержался.

– Зачем, мистер Майкл, ты пойдешь с нами?

– Моя надеется. пришелец должен появиться.

– И я надеюсь, профессор. А если они не появятся, то можно с уверенностью сказать, что и на других планетах тоже живут «кидаловы» и болтуны, – Иван Петрович посмотрел на солнце, которое опять разгоралось и ничего доброго не сулило. – А если все-таки космоплан не прилетит, профессор, и тебя повяжут вместе с нами, тогда что будешь делать?

– Моя будет доказывать, что Иван Петрович Кузнецов не бандит, не преступник. И «Айвазовский» тоже.

– А кто же, по-твоему?

– Спасители планета Земля, ее духа.

– Первооткрыватели. – Иван не смог сдержать смеха. – Да ты, я вижу, еще и Дон-Кихот, у которого копье длинней, чем мозги. Пойми, теперь спецназовец на нашей шее висит. Какие бы обстоятельства не произошли, а грех Веры я на себя беру.

– И я на себя возьму, – поддержал его «Айвазовский». – Только надо надеяться на лучшее.

К первому костру подойти было невозможно. Языки пламени поднимались выше низкорослых деревьев, и болотный мох, окружавший костер, сильно дымил и был похож на лесной пожар. Иван проворно достал из-за спины топор, спрятанный за ремнем брюк, и наотмашь стал рубить первую попавшуюся сухару. Федор Понтелеймонович хотел помочь ему, но тот, сдвинув сразу вспотевшие брови, строго послал его к другой сухаре. «Слава Богу, что их в русских лесах больше, чем безработных, – почему-то подумал он. – Легкие и очень смолистые сухие деревья, к сожалению, мало используются, потому что безрассудность и богатство „на халяву“ затмило сознание людей», – размышлял он, разрубая тонкие деревья.

Второй костер находился тоже на болоте, но дымил еще больше, потому что был из еловых дров и сосновых кокор, заготовленных когда-то для розвальней и карбасов. Он тоже, словно раскаленное солнце, дышал невыносимым жаром, и дрова приходилось подкладывать на расстоянии.

– Моя металлический голова сильно горячий и требует маленький передышка, – скоро пробубнил Майкл, бросая дрова издали. Он первым не выдержал жары и дыма, от которого слезились глаза, и начинало покачивать от гари и копоти.

– И не удивительно, Майкл Мардахаевич. Ты в отличие от нас всю ночь не спал, – согласился с ним Иван и предложил перекурить. – До чего же странная, а порой непредсказуемая жизнь, – со вздохом сказал он, когда сели на перекур. – Я встретил женщину, которую полюбил безропотно, нежно… Я вдруг почувствовал, что это моя судьба, мой свет радости, счастья! Я хотел открыть для нее другой мир, другие измерения жизни, совсем другую любовь – взаимную, дающую источник страсти и необыкновенность чувств. И что же из этого получилось?!..

– Почему же твоя замолчал, Ивана Петрович? Сигарета горькая? Или в твоей душе опять гнев, желание встать на колени перед Вселенной? Ну, что ты молчишь? Объясни нам, – Майкл взял сигарету из рук Ивана и бросил в мох. – Скажи хоть что-нибудь! Ты плачешь?.. «Айвазовский», он плачет.

– Не трогай его, профессор, не лезь в душу, – заступился за своего друга «Айвазовский». – Вероятно, в человеке есть потаенная энергия души, которую никакая наука объяснить не может. Никто не знает, по каким причинам появляются слезы. А ты вырываешь сигарету из рук и требуешь рассказать о том, что трудно объяснить!

– Моя не требует. Моя хочет помочь. Моя любит Ивана «Грозный» за его чуткий сердце, разум, а разум его удивительный, космический…

– Теперь он уже не космический, – с досадой оборвал его Иван и отбросил топор в сторону. – Я уничтожил то, к чему стремился всю жизнь. Мне хотелось соединить свою душу с душами всех людей, живущих на планете, и я кое-что сумел. Я был счастлив и надеялся на растущую взаимность человеческих душ, посещающих мой родник. Мне хотелось приобщить к этой взаимности многих людей. Прежде всего, мою любовь, мою духовную страсть, мою синеглазую Верушку. А также моего лучшего друга Федора Понтелеймоновича «Айвазовского». И еще кого-нибудь из моих близких по духу людей. Но я поддался соблазну признания моего неугомонного таланта. Мне хотелось, чтобы меня никто не притеснял и не преследовал, и чтобы я имел только духовную связь с людьми. Но такого в материальном, безнравственном обществе, основанном на жратве и деньгах, не бывает. А ведь я надеялся, что у меня получится! Однажды я даже зашил ширинку на своих ватных походных брюках, чтобы моя бывшая любовь Марья Лиственница не имела ко мне чрезмерного физического интереса и не трепала меня словно холмогорского жеребца. Я искал духовного родства с женщиной, которую буду любить и получу от нее взаимность. И вот, наконец, я встретил такую женщину. Но вот беда – под ее влиянием я лишился самого главного в моей жизни, самого необходимого – родника человеческих душ, без которого я не представляю своей жизни.

Выговорив это как на духу, Иван в каком-то безрассудном оцепенении вырвал из болотной ряски охапку мокрого мха и, приложив его к лицу, громко завсхлипывал.

– Какая жуткая потеря ждет людей на Земле, – неожиданно застонал он. – И все из-за того, что я решил спасти свою шкуру, – еле слышно причитал Иван. – Что вы глазеете на мои беспомощные слезы?! Неужели вы сами не понимаете, что мы натворили?! Или у вас тоже шкурный интерес? Что ж, спасайте себя, только меня не трогайте. Я хочу остаться на своей родной Земле, как бы она ни отнеслась к моему страшному греху. Я готов принять от нее любые наказания, любые тюрьмы, любые унижения прав человека и его совести.

– Но тебя убьют теперь… Или сгноят как самого опасного преступника, – оборвал его «Айвазовский». – Как я понял, грех Веры ты берешь на себя. Но спецназовец, хоть и примат, но в погонах и, наверняка, под опекой самой высокой крыши. Опомнись, Иван Петрович! Я как давний твой друг прошу тебя, опомнись! Вытри наболевшие слезы и давай пригубим еще по пять капель. Я как чувствовал, что пригодится, и взял с собой макалюху нашего первача, – Федор Понтелеймонович достал из-за пазухи металлическую фляжку и тяжело вздохнул. – Я тебя понимаю, Иван Петрович. Очень понимаю. Я сам такой же таежный отшельник, открывший для себя два пути земной цивилизации.

– Ты мне никогда не говорил об этом.

– А теперь хочу сказать. Первый путь, основанный на виртуальных вымышленных законах теоретиков, оторванных от явлений природы. Путь, как мне кажется, мерзавцев, обеспечивающих только личную жизнь и личную выгоду. По такому пути пока что развивается современное общество. Все открытия, все достижения, к сожалению, идут от личной потребности, личного обогащения при полной отчужденности и ненависти к окружающим людям и земле. Это удивительная метаморфоза. Современные реформаторы, преобразователи терпеливой России чихали на свою нацию, а ведь она чувствует природные изменения не на собраниях по экологии, не глядя из иллюминаторов летающих машин, не глядя в интерфейс компьютера, а своей кожей, порами, плотью, которая быстро изнашивается под воздействием кислотных дождей, радиации. Мне известно, что девяносто пять процентов северян против строительства ядерных электростанций, но их все равно там строят. Гнилой разум, основанный на высосанных из пальца паразитирующих законах, всегда найдет лазейку к личному обогащению. Второй путь цивилизации связан не с личным, а взаимным движением единомышленников. Как мне кажется, таким путем пытались идти многие государства и добивались больших успехов. Но всегда находились человекообразные, которые рушили систему, рвали ее на куски и все, достигнутое соборным разумом, присваивали себе. Конечно, каждому хочется взять себе больше. Но нельзя забирать все, что создается природой, и распоряжаться по своему усмотрению. Это очень тревожная тема. Такое варварство приведет к страшным последствиям. Можно иметь свою сапожную мастерскую, завод, атомную электростанцию, но присваивать безжалостно природные явления – это удивительное богатство Создателя – воздух, газ, кометы, звезды! Ведь это трагический абсурд! Это все равно, что присвоить себе дух жизни, который тебе дал Создатель. Ты можешь использовать свою оболочку, свои органы тела. Развивать их, занимаясь спортом, сексом, йогой. Ты можешь использовать мозги, если они у тебя есть; стать грамотным, превратиться в человекообразное существо, умеющее только считать деньги, вовремя есть и ходить в туалет. Ты даже можешь купить себе роскошную женщину, которая очень нуждается в деньгах, на ночь, на месяц, на год, на всю жизнь… Но ты никогда не купишь ее любовь и не будешь восхищаться тем, чем тебе не дано восхищаться. Купленная женщина, вопреки твоим желаниям, сделает все, чтобы встречаться с тем человеком, которого определил ей Создатель и которого она любит. Ты только будешь пользоваться ею, ее телом, ее оболочкой, так же, как своей подаренной Создателем жизнью, которой ты тоже пользуешься, часто не понимая ее значения. Но рано или поздно, как ты не колдуй и не прыгай, твое тело все равно превратится в прах. А вот что будет с твоей душой, никто не знает. Но ты, Иван Петрович, сумел соединить свою душу с душами текущей вечности. Поэтому я хочу выпить именно за тебя! Как ты не можешь понять, друг ты мой дорогой, что ты самый счастливый, самый благополучный человек на земле. Ты только пойми, дружище, чего ты добился! Успокой свои нервы и пойми, может, тебе станет легче от этого.

– От чего? – стряхнув слезы, перебил его Иван.

– Неужели так трудно сообразить? Ведь ты добился того, чего нам, простым смертным, и во сне не снилось. Ты научился общаться с душами людей, которые жили несколько тысяч лет назад, и с теми, которые еще только собираются жить в оболочке других людей. Не с душами, которые сами лезут в твое нутро и просят заплатить за свет, газ, квартиру, а с душами мудрецов, которые соединили тебя не с тетей Сарой по супермобильнику, изготовленному специально для мартышек и прочих обезьян, а с разумной вечностью – с безмерной, пока что еще непостижимой для обычного человека и не умирающей. Ты уже соприкоснулся с ней, потому что души, с которыми ты общался, жили в разных тысячелетиях и в разных фазах орбиты солнца. Значит, тебе удалось еще при жизни на Земле соединить свой дух с душами других людей. Это многого стоит. Это мечта любого здравомыслящего человека. Потому что вечность Вселенной, ее разум раскрывает перед человеком такие тайны мироздания, такие возможности, о которых он, даже побывав в другой Вселенной или на планете Одиссея, не мог представить! Зачем ты, Иван Петрович, впадаешь в панику?! Хватаешься за Землю как за спасительную соломинку. Да ты, дорогой мой, если попадешь в другую цивилизацию, к другим людям, у которых голова набита не опилками равнодушия и цинизмом преступного бизнеса, откроешь еще не один родник. И планету еще не одну окучишь. Ты должен радоваться, что на связь с тобой вышли души таких звездных людей, о которых современные мудрецы только с помощью Интернета кое-что знают. И то в виртуальном режиме. Давай выпьем, Иван Петрович, за твои обалденные успехи! И если даже инопланетяне не появятся, им же хуже. Главное, чтобы солнце не потеряло свой космический разум и не погубило родниковый кристалл. На, держи фляжку и сделай из нее четыре глотка…

– Почему четыре? – сильно переменившись в лице, растерянно спросил Иван и, посмотрев на солнце, перекрестился.

– За каждый костер по глотку… А если пришельцы не появятся, мы отдельно выпьем за кристалл и будем собираться к морю, искать другое капище. Давай, Ваня, не тяни резину.

– Моя тоже хочет русский первач, – неожиданно почти простонал профессор, внимательно слушавший философские рассуждения «Айвазовского».

– Тебе Америка нальет… Если ты, конечно, доберешься до нее, – почему-то огрызнулся Федор Понтелеймонович и, протянув фляжку Ивану, заставил его сделать четыре глотка. – Ну вот, молодец, я тоже выпью, а потом костер надо распалить так, чтобы каждая земная тварь знала, что мы покидаем планету, на которой все подчиняется «баблу».

– Не говори так, Федор. мне горько, до слез обидно, когда ты говоришь так, – одернул его Иван и налил еще первача. – Мне каждая тварь земная теперь дорога вдвойне, как никогда. И прошу тебя, не обижай Майкла. Посмотри, как он побледнел. В глазах его тоже катастрофа. Дай выпить бедолаге, – Иван взял из рук «Айвазовского» фляжку и протянул профессору. – Пей, Майкл Мардахаевич, да о науке больше думай. Бизнес без науки – слепой котенок, а может и губитель ее.

– Ваня, ты посмотри на свои глаза, – перебил его «Айвазовский». – В твоих глазах не то, что катастрофа, а расщепление атома на самые ужасные куски, от которых и в самом деле земля потеряет связь с космосом.

– Тогда прошу тебя, Федор Понтелеймонович, дай мне сделать еще пару глотков!

– Нет, Ваня, больше пить не дам. Сначала нам надо работу закончить. У нас еще два костра. а там осина. Она, как тебе известно, не горит без керосина.

Федор Понтелеймонович еще угостил иностранца самогоном, хотел выпить сам, но, глядя на Ивана, вдруг почувствовал, что с его другом происходит что-то неладное, и еще раз протянул ему фляжку.

– Тебе плохо, Ваня, я вижу, что губы у тебя дрожат, и сигарету ты держишь в руках, как будто это не сигарета, а наковальня. Выпей сколько тебе хочется, и отдохни немного. Главное теперь – силы не потерять. Ты слышишь меня, Ванюша?

Иван Петрович, сделав несколько глотков, неподвижно смотрел на своего друга и был в состоянии какого-то полного безучастия к окружающему его весеннему благоденствию.

– Ух, как тебя забрало, дружок. Сил нет?! Дай-ка я тебя спать уложу, лишь бы ты не заболел. Ложись вот здесь, под глухариной сосной. Не севере есть разные сосны, – обратился он к Майклу, – а под Москвой, где я последний раз срок отбывал, только глухариные. Потому что там такие «глухари» живут, от которых я седой весь, и зубы у меня не трансплантаты, а обычные протезы. Один такой «глухарь» в форме лейтенанта так мне кишки отбил, что суп я теперь ем только из боровой дичи. – Поспи, Ваня, потом обедать будем… Наверно, бульон из рябчиков Вера уже приготовила.

«Айвазовский» уложил своего друга на кочку под дерево, но, как только Иван уснул, пронзительный гул вертолета донесся до болотной низины.

Глава 11

Александр Тимофеевич Молчанов

– Опять гости, – Федор взял карабин, хотел разбудить Ивана, но передумал. Вертолет летел прямо на костры и, по всей видимости, уже искал место для посадки.

– Я тебе присяду, разбойник! Ты у меня живо носом клюнешь, – «Айвазовский», проверив карабин, побежал в сторону вертолета. Но его, видимо, заметили, потому что грузовые двери вертолета сразу распахнулись, и кто-то в белой одежде выбросил на землю плетеную корзину. Корзина по инерции полетела в сторону костра, а вертолет пошел на посадку. Федор Понтелеймонович подбежал к сосновой корзине и сразу понял, что в дверях вертолета стояла Марья Лиственница. К ручке корзины был привязан целлофановый пакет с запиской: «Не стреляйте, это я с Александром Тимофеевичем Молчановым. Мария.». Предупреждение было написано губной помадой.

– Иван Петрович, проснись, Молчанов прикатил! – сразу закричал «Айвазовский». – Майкл Мардахаевич, разбудите его!

Но Ивана не надо было будить. Услышав рев вертолета, он сразу поднял голову, а увидев в небе падающую корзину Марьи Лиственницы, уже изо всех сил торопился к вертолету. Появление Молчанова сейчас было просто необходимо. И он бежал и ревел на ходу от счастья и радости, с трудом передвигая ноги от бессонных ночей и космических потрясений.

– Вот молодцы, вот это я понимаю! С такими темпами любого «Мистер Шмита» обойти можно! – радовался он, размахивая обессиленными руками и стряхивая на ходу слезы. – Уму непостижимо! Вы бы только знали, как вы нужны сейчас! – не сдерживая эмоций, почти застонал Иван, помогая Молчанову выйти из вертолета. – И не только мне нужны – всему человечеству! – Он пытался себя успокоить, но слезы счастья и радости так растревожили его душу, что он только всхлипывал.

– Подожди, Иван Петрович… дай отдышаться. Ну и берлогу ты себе выбрал, – бархатным голосом пытался успокоить его Молчанов. – Я, конечно, догадывался, что твое брусничное суземье находится среди топких болот и хвойных урочищ наших русских лесов, но такого. я никак не ожидал.

Александр Тимофеевич снял с себя светлый пиджак кремового цвета и, приветливо улыбнувшись, подал руку. Иван пожал руку предпринимателя и вдруг почувствовал в его теплых и сильных пальцах какую-то еле заметную неуверенность, даже слабость какую-то.

– Я не один, Ваня, – тихо сказал Молчанов, поглядывая на заметно разгоравшийся костер. – Мы с женой летели на сосновую делянку. посмотреть лес, который собираемся купить, и вот неожиданность: Марья Лиственница стоит на берегу Чаги, машет нам что есть мочи и плачет. Пришлось приземлиться и взять ее.

– Вместе с кристаллом!? – испуганно спросил Иван.

– А куда денешься? И лошадь пришлось забрать в грузовой салон. Лиственнице плохо, она всю дорогу плакала, а сейчас из вертолета выходить не хочет. Иди, поговори с ней.

– Сейчас выйдет. Опять нюни распустила.

Иван решительно подошел к широко распахнутой двери вертолета и замер в оцепенении. Такую Марью Лиственницу он никогда не видел. Она была одета в ярко-белое ситцевое платье с большим декольте, отороченным тканью из голубых цветов. Строчка проходила по соскам ее вздернутой груди, и от этого грудь казалась необыкновенно округленной и девственной пропорциональной формы. На голове ее была тоже ярко-белая косынка, а поверх косынки – венок из первых цветов черемухи.

– Мария?! Что с тобой?! Для кого ты вырядилась?! – вкрадчиво спросил Иван.

– Для тебя… Если ты меня бросишь, то я умру… – так же тихо ответила она и заплакала.

– Подожди, Маша. Сейчас не это главное.

– Главнее ничего быть не может. Я люблю тебя и ничего с собой не могу поделать. У меня очень кружится голова, и, кроме тебя, в этом мире никого нет. Я хочу улететь с тобой на другую планету.

– Подожди, Мария. Это невозможно.

– Для тебя нет ничего невозможного. Ты знаешь об этом, – настаивала на своем Мария Лиственница.

– Ну да, ну да. – растерянно развел руками Иван.

Такого поворота в поведении Марии Иван Петрович никак не ожидал. «Ведь у нее есть законный муж, Михаил Афанасьевич Лешуков, с которым она прожила не один год и нарожала прекрасных здоровых детей, – размышлял он. – И дом свой есть, роскошный, рубленый дом с огромным сеновалом, скотными хлевами, погребами и баней из мореной сосны, что ей еще надо? Любви? Но какая к черту сейчас может быть любовь, когда решается вопрос, будет жить человек на земле или нет?!»

– Мария, – так же тихо сказал он. – Ты умная женщина. ты хорошо знаешь, что меня волнует теперь. Поэтому дай мне подумать. Слышишь? – Он неожиданно стукнул по обшивке вертолета, так что вертолет загудел. А потом Иван, видимо, не в силах подобрать нужные слова, выругался. – Родненькая ты моя! Трясогузка болотная! Сколько раз я предлагал тебе выйти за меня замуж. Ан нет… И с Мишкой хвост свой раскачиваешь, и со мной играешься до умопомрачения. Выводи коня из вертолета, пока я тебя вот этими израненными ручищами вместе с жеребцом не выволок. А затем в дом беги, обед для нашего уважаемого гостя готовь… рыбники…

– Успокойтесь, Иван Петрович, – вмешался в разговор Молчанов, – и, прошу вас, не кричите при моей жене. Она сейчас у пилота в кабине вождению учится. И все слышит. Она не поймет вас, если вы будете повышать голос.

– Извините меня, Александр Тимофеевич. Тут моя давняя любовь в тупик зашла и тоже просится на другую планету. Вы, наверное, проголодались? Красной рыбы хотите поесть или рябчиков в сметане из оленьего молока?

– Ничего. Не надо. Мы не за этим прилетели.

Иван помог вывести Пегаса из вертолета и, взяв Марью Лиственницу за талию, спустил ее на землю, не пользуясь трапом.

– Дорогие мои, – неожиданно обратился Иван к подошедшим Федору Пантелеймоновичу и Майклу Мардахаевичу. – Трудно представить, насколько важен сейчас приезд Александра Тимофеевича Молчанова. Он настоящий друг северян. Он большой мастер по воспитанию тех людей, у которых чешутся кулаки и горят новые проекты. Во-первых, у нас есть теперь надежда, что жизнь человека на Земле не остановится. Во-вторых, этому замечательному предпринимателю я посвятил лучшие стихи. Сейчас самое время прочесть их. Пока горят костры и биороботы с планеты Одиссея еще не обнаружили нас.

– Иван Петрович, – перебил его Молчанов, – прошу прощения, но я хочу, чтобы моя жена тоже послушала ваши стихи. Вы не возражаете?

– О чем речь, Александр Тимофеевич, ей просто необходимо знать оду, которую я посвятил вам. И пилоту вертолета надо тоже послушать.

Молчанов любезно попросил свою жену Лену и командира вертолета спуститься из кабины вниз, и сразу захлопал в ладоши.

– Мы слушаем вас, Иван Петрович. В наше время мало кто пишет оды, и поэтому вдвойне интересно познакомиться с позабытым жанром.

– Мне, конечно, трудно так, сразу, – немного растерялся Иван от аплодисментов, – с корабля на бал. Но эту оду я выучил наизусть для того, чтобы Александру Тимофеевичу еще раз напомнить, с кем он имеет дело и что нужно будет предпринять потом после нашего серьезного разговора.

– Какого разговора, если не секрет? – неожиданно спросил американский профессор.

– Пока секрет. И не обижайтесь, Майкл Мардахаевич. Дело в том, что наш разговор будет касаться духа человека. Не его материальных возможностей, а духа. Таких понятий в американском менталитете нет. Его съел бизнес. Дух там чаще измеряется только в цифрах. До и после смерти человека. А если говорить об американском православии, то это, как не пыжься, как не восхваляй Америку, обычная материальная индустрия, основанная опять же на бизнесе, только православном. К сожалению, образ духа там существует только в присутственных религиозных местах. Как только человек покидает эти религиозные места, то сразу становится жертвой той цивилизации, которую он создал не на духовной, а материальной основе… Короче, о нашем разговоре с Молчановым любой земной не то что млекопитающий не должен знать, но даже солнце и звезды. А сейчас, прошу, не перебивайте и послушайте мою исповедальную оду, написанную классическим размером.

Александр Тимофеевич опять захлопал в ладоши, но первые строчки оды сразу насторожили его, и он, внимательно слушая, больше не улыбался и не хлопал.

Россия, Русь! Храни себя, храни!

От лжи храни, пирующих бандитов.

Они окрепли вновь и, злые, хитрые,

Пророчат новый кризис впереди!

– громко скандировал Иван Петрович. Порывисто, надрывно, как будто позади его была Москва, а впереди полчище фашистов, которых во что бы то ни стало надо было остановить.

Храни себя, как храм иконостас,

Безропотно, до слез, самозабвенно,

– неистово продолжал он, не сдерживая гнева и боли:

Одна любовь нам дарит перемены,

Одна любовь возносит к Богу нас.

– Браво! Браво! – неожиданно, словно сорвавшийся с цепи захлопал, а потом выкрикнул Майкл Мардахаевич. – Моя понял, что Пушкин не одинок! Моя верит в Россия.

Есть Солнце, разум, мудрость, красота —

Все это наши радостные блага…

– еще громче и надрывнее продолжил декламировать Иван.

Но помни, друг мой: нам нужна отвага,

Чтобы Россия нежилась в цветах!

И ты, и я – счастливые сыны

Ее богатств земных, полей и пашен.

Я знаю – ты и мудрый, и бесстрашен,

И разум устюжанской глубины.

Не виртуальной. Боже упаси!

Храни, земляк, расхристанные гены.

Какие б не были крутые перемены,

Неси свой крест – любовь свою неси.

Все люди служат в офисе Вселенной.

Вселенная зависима от них.

Законы космоса великие нетленные,

Земные – проще: «Водка на троих».

И потому ставь разум выше денег,

Иначе сгинет человек, Земля,

Теряя мудрость, негу, вдохновенье

Под каблуком наживы и рубля.

– Правильно, Ваня, молодец! – не смог сдержать своего отношения к стихам Федор Понтелеймонович. – Дай волю безграмотному рыночнику – все пропьет или продаст. И Пушкина с грязью размажет, и Есенина экранизирует так, что даже алкоголикам и наркоманам стыдно за него станет. Лишь бы только плоть свою безнравственную позабавить да брюхо свиное всякой заморской гадостью набить.

Походы вспомни Ермака, Дежнёва.

Не для себя росла их воля, прыть…

– еще громче и напористей скандировал Иван Петрович, размахивая длинными руками, словно мельница крыльями:

Не для себя! А для России новой,

Которой нынче надо дорожить!

Люби ее, святую нашу землю,

Как предки наши – честности творцы.

И рабскую свободу не приемли,

И ряженых героев образцы.

– Моя видит в тебе современный Пушкин или соплеменник его. А Дантес там. в кутузка. зона особого режима, – никак не мог успокоиться Майкл Мардахаевич. – Выпьем, добрая старушка, что ты киснешь у окна? Выпьем виски! Где же кружка!? Бардачок наш без вина.

О сколько их, в роскошных облаченьях,

Ползущих к власти, словно без ума!

– не обращая внимания на комические выпады профессора, неистово продолжал Иван Петрович.

Их каждый офис – смертная тюрьма,

Где душ распад и совести паденье!

Удел их: деньги, секс и торжество

Над теми, кто все это не имеет.

А честь, любовь – пустое баловство,

Пособие театров и музеев.

Россия, Русь! Храни себя, храни!

И ты храни себя, предприниматель,

Коль веры ты в Россию не утратил,

Хотя бы дух святыни сохрани.

Он жив в тебе. Он ищет брата, друга,

Такого же, как мудрый Александр,

Сравнимы с ним лишь северная вьюга

Да честность неподкупных устюжан.

Никто не знает, сколько стоит жизнь

Дающего России все, что надо.

Как ни куражься, как ни ворожи,

Он восхищает искренностью нас.

Он совесть может вынести из ада,

И за нее он жизнь свою отдаст.

Творец проектов мудрых и идей,

В нем разум Солнца, глубина Вселенной,

И потому дела его нетленные

Живут в сердцах у искренних людей.

Твори добро, Молчанов Александр,

Неси свой дух и разум светлый людям,

Ты, как Дежнёв, бессмертный атаман.

Тебя, мой друг, Россия не забудет.

Читая свои стихи, Иван Петрович находился на большом эмоциональном подъеме и в каком-то невероятном ощущении многих роковых проблем России.

Он даже не заметил, как его ненаглядная Верушка подошла к вертолету и внимательно слушала стихи своего любимого, своего загнанного в таежное лежбище необыкновенного Ивана. Стихи, наполненные горечью и болью за русский народ, его безысходную судьбу, веру, страдания.

Они хоть и были написаны старомодным поэтическим слогом, но тронули ее сердце.

В эти мгновения протеста и ненависти к той жизни, которую он осуждал и жалел одновременно изо всех сил, он был еще краше, еще привлекательней и еще больше нравился Вере. Она буквально сходила с ума от его мужества и мужицкой страсти, с которой он декламировал свои сочинения. В них она чувствовала дыхание его светлой души, его неповторимую негу мужской плоти, полет его взаимных чувств.

– Спасибо тебе, Иван Петрович, за оду, – с грустью сказал Молчанов после долгих раздумий. – Ты меня порадовал своей искренностью, конкретным, хоть и старинным слогом, а главное, я почувствовал в стихах, что ты любишь Россию. И эта самоотверженная неистовая любовь, как ни странно, приносит тебе очень много страданий и в то же время радость. – Александр Тимофеевич хотел сказать еще что-то по поводу оды, но его жена Лена, оставив пилота, подошла к мужу и ласково прошептала ему на ухо:

– Саша, я есть хочу, время обеда уже наступило. Нас ребенок ждет.

– Сейчас, Лена, сейчас, потерпи. Иван Петрович, познакомьтесь с моей прекрасной женой, ее зовут Лена.

– Очень приятно, Елена, я обожаю это имя. Меня зовут Иван. Мой Бог и учитель – солнце. Чтобы попасть в брусничное суземье, я поменял много профессий, друзей, товарищей, господ и около пятнадцати лет отсидел в разных тюрьмах… а теперь. – Иван Петрович тяжело вздохнул и, взяв дрожащими руками нежную руку женщины, вкрадчиво поцеловал. – А теперь я просто считаю звезды и по вынужденным обстоятельствам на днях покидаю Землю.

– Почему?

– Это словами не объяснишь, тем более сейчас, когда нервы на пределе. Вероятно, тюрьма заставляет умнеть, но сильно подрывает здоровье и общение с людьми.

– Совсем недавно у нас родился сын, – почувствовав заминку, перебил его Молчанов. – Мы его тоже назвали Иваном, – после этих слов лицо Александра Тимофеевича озарилось доброй улыбкой любящего отца. – Для меня это необыкновенная радость.

– Когда родился? – вдруг резко переменившись, взволнованно спросил Иван Петрович.

– Две недели назад. Так, по-моему, Лена?

– А точней?

– Это что, очень важно?

– Важно. Вы не представляете, как важно, особенно для матери, да и для отца.

– Третьего мая… А в чем дело?

– Сейчас, подождите. – Иван достал из кармана брюк крохотный астрологический календарь и, найдя в нем необходимое, стал быстро отсчитывать дни полной луны. – Слава богу. По-моему, все сходится. Ваш сын все-таки успел, проскочил. – тихо сказал он, разглядывая вмятину на вертолете.

– Что успел? – строго поинтересовался Молчанов. – Что проскочил? Я не понял?

– Успел получить положенную ему душу, обработанную космическим пространством. Можете считать сына полнокровным земным человеком. вам повезло.

– В каком смысле, повезло? – пожал плечами Молчанов.

– В самом прямом, человеческом.

– Очень любопытно, но таких высказываний по поводу моего сына я еще ни от кого не слышал.

– И не услышите, Александр Тимофеевич. Дело в том, что наша цивилизация достигла такого безнравственного масштаба, что признать существование другого разума, сформировавшегося триллионами световых лет, ей просто не под силу. Земные властители всех уровней впадают в панику, когда слышат о существовании законов Вселенной, влезающих в душу человека. А они набирают силу, крепнут и оказывают неодолимое сопротивление земным людям. Нашим мудрецам жутко становится, когда помимо законов Ньютона, Эйнштейна и современных квантовых переходов, существуют законы космического разума и предельных скоростей любых взаимодействий, как мертвой материи, так и биологической. Может, про это Лене неинтересно слушать, поэтому она может пообедать в нашем доме, который находится совсем рядом – у нас там все свежее. Я имею в виду рыбу и дичь, а вот овощи не как в Москве, только с прошлого года. Вы меня извините, Лена, но у нас с Александром Тимофеевичем должен состояться серьезный и последний разговор на Земле. Я не знаю, сколько на это уйдет времени, но это сейчас просто необходимо… Я жду инопланетян. Крайне не желательно, если вы их спугнете.

– Чем?

– Вертолетом. Вы поставили его на самом открытом месте. Лена, вы можете пообедать без нас?

– Конечно, могу.

– Наш разговор должен состояться сию минуту.

– Верушка, – обратился он к невесте, – я прошу тебя, радость моя, проводи Лену в наш дом, накорми ее самыми вкусными рыбинками из семги. А если она пожелает, дай ей суп из рябчика, посоветуйся с «Айвазовским» или со своей матушкой, они подскажут, как его лучше подать. Может, и в самом деле со сметаной из оленьего молока? Федор Понтелеймонович, приглашай всех в дом, и начинайте обедать без нас. Нам с Молчановым сейчас не до еды. Или вы, Лена, хотите остаться?

– Я не знаю…

– По-моему, вам лучше пообедать, отдохнуть. Наш разговор может испортить вам настроение.

– Почему вы так думаете? – поинтересовалась Лена.

– Потому что мы будем говорить о людях животного происхождения, – шепотом сказал Иван и отошел в сторону. – Точнее о животных, которые поедают себе подобных.

– Фу! Какая гадость.

– Вот видите. Эта тема вас не только не интересует, она вам противна. Идите лучше покушайте здешних неповторимых лакомств. Федор Понтелеймонович, – опять обратился он к «Айвазовскому», – накормите Лену самым вкусным и подарите ей наше лучшее лекарство. Я думаю, что даже инопланетяне не откажутся от него.

– Какое лекарство? – поинтересовался Молчанов.

– Медвежья желчь в подсушенном стерильном виде. Средство для омоложения и усиленной потенции.

Когда все ушли в дом, Иван Петрович долго молчал, видимо, подыскивал нужные слова, а потом вдруг сел на сломленное ветром дерево, и слезы опять потекли из его глаз.

– Вы простите меня, Александр Тимофеевич, но у меня такая боль в груди, что я не знаю, с чего начать. Ведь я подонок, – тихо выдавил он и, посмотрев на солнце, еще больше разревелся. – Типичный подонок, который спасает собственную шкуру. Я натворил такое.

– Мне Мария Лиственница, правда очень невнятно, пыталась объяснить. – Александр Тимофеевич достал мобильник и присел на первый попавшийся пенек. – Я даже записал ее сбивчивую речь. Но мало что понял. Она была очень взволнована безжалостным отношением к ней и поведением своей дочери, которая влюбилась в человека намного старше.

– Александр Тимофеевич, умоляю вас, не надо включать запись. То, что вы навестили меня, это уже здорово. Мы с вами русские люди, земляки, и должны помогать друг другу. Для меня ваше появление в брусничном суземье – большая честь. Вы, как я понял, доверяете мне, и вас интересуют мои творческие поиски.

– Ты прав, Иван. Как личность ты очень любопытен, потому что я сам в этой жизни кое-что умею, и многие люди благодарны мне. А я хотел бы научиться любить людей, как ты. Судя по всему, всех, кого ты любишь и уважаешь, все отвечают взаимностью, а это у меня не всегда получается. Ты курить не бросил?

– Нет, правда сейчас сигареты кончились, но есть махорка. Подождите, я схожу за ней.

– Не надо. Я угощу тебя хорошими сигаретами и отличным виски, настоянным на проросших зернах ячменя. Кстати, я привез тебе кое-что из русских классиков, но это потом.

– От виски я не откажусь, Александр Тимофеевич, только вдвоем… и по чуть-чуть. У нас впереди очень важный и трудный разговор.

– Я думаю, моё английское виски нашей беседе не помешает!?

Молчанов поднялся в салон вертолета и принес оттуда бутылку виски, два полиэтиленовых стакана, сигареты и уже порезанный ананас.

– Я слушаю тебя. Только будь краток. Вечером я встречаюсь с людьми, судьба которых зависит от моих решений. Иначе они работу потеряют.

– Но тут, Александр Тимофеевич, такая печаль свалилась на нашу грешную землю, не только работу – голову можно потерять, – Иван разлил виски и задумался. – Вся надежда теперь только на вас, дорогой мой человек. На вашу редкую сообразительность, глубокую проницательность, я бы сказал, даже прозорливость, иначе не справиться. Давайте за то, чтобы все получилось.

– Давай, – Молчанов выпил пол стакана и, предложив душистые сигареты, лукаво улыбнулся. – Только прошу тебя, не говори загадками. Прежде чем выполнить твою просьбу, я должен знать все до мелочей, а потом хорошенько подумать. Скажи мне, философ-самоучка, это правда, что ты хочешь уничтожить родник, ради которого ты ушел от людей и затаился в своем космическом капище?

– Родника нет больше, – словно острым ножом отрезал Иван, и лицо его сморщилось.

– Как, нет? – удивился Молчанов.

– Очень просто, – лицо Ивана помрачнело, и он, уткнувшись головой в сжатые кулаки, вдруг громко запричитал:

Господь, прости, прости, прости!

Проник в меня дух зла и подлости,

Он, словно червь, во мне живет,

Его мой разум не уймет,

Безумец душу словно ест.

За что такой жестокий крест?!

– Что ты сделал с ним, Иван Петрович? Перестань бормотать и мучить себя – оборвал его Молчанов.

– Я уничтожил его, – с грустью ответил Иван и отодвинул стакан.

– Уничтожил? Каким образом?

– Взорвал, как ненужную лужу, а святую воду перемешал с болотной и речной водой.

– Ты с ума сошел!

– Может быть…

– Я так хотел окунуться в его космические тайны, в харизму его чудес. Ведь это был, как я понял тебя, родник человеческой мудрости?

– Да, дорогой мой, Александр Тимофеевич. Через родник вечности я открыл совсем другой мир, от которого мне трудно отказаться. Мир неодушевленной, порой статичной материи, казалось бы, совсем неприметной, иногда микроскопической, но превращающейся на моих глазах в мир всеобъемлющего разумного духа, намного превосходящего разум человека.

– Говори… Почему ты замолчал? Ты опять плачешь?

– Мне плохо. Оказывается, мы с в вами, Александр Тимофеевич, всего-навсего духовная стадия электронного супердискретного процесса, происходящего в космосе. Вы только вдумайтесь в мои слова: дискретность означает скачок, в противовес беспрерывному, постоянному и равномерному движению. Но этот скачок является закономерностью и подкрепляется разумом космического пространства и временем в миллиарды световых лет. Это не скачок прыгуна, которому вместо канифоли подбавили в снаряжение скипидара. Это и не глупый преступно-невменяемый прыжок из социализма в капитализм. Это нерушимый, не поддающийся исправлению закон Вселенной, происходящий с точностью квантовых часов. В этом смысле у космического пространства могут поучиться многие образованные люди.

– Значит, родника больше нет? – оборвал его Молчанов, не выдержав непонятной ему философии. Он тяжело вздохнул и порезал ананас на мелкие кусочки. – Жаль. Очень жаль.

– Да, Александр Тимофеевич, я знаю, что вас тянет к общению с мудрыми людьми, имеющими свои философские и нравственные идеи. Это прекрасно! Но как заземлить их? Как их очеловечить?! Как сделать, чтобы, скажем, дух Эсхила, Платона или Ломоносова, стал органически существующим, телесным в наше время?

– А зачем это делать? – удивился Молчанов. – Я не понимаю тебя!

– Как, зачем? Что касается Платона и Эсхила, то прошло более двух тысяч лет, как их не стало. В этом вся фишка. Если б они сейчас появились перед людьми в живом натуральном виде на площади или независимом телевидении, то цены бы им не было.

– В каком смысле?

– В любом… Как мне известно, они поддерживали демократию… И сейчас они могли бы дать ей точную оценку, сказать, что происходит с нами, поумнели ли мы за полторы тысячи лет. И не только у себя на родине, но и в России. На эту мысль меня навел дух Эйнштейна, с которым я все-таки нашел контакт. Во-вторых, они сказали бы нам, как мы относимся к высшему благу человечества – идее, и насколько велик наш «Эрос» к познанию мира, рядом с которым наш современный человек просто микроскопическая жалкая гнида с припадками мерзкой фанаберии и неразумного превосходства над тем, что имеет вечную ценность.

– Не говори так, Иван, – неожиданно нахмурился Молчанов. – Мы с тобой русские люди и должны быть в каждой ситуации оптимистами.

– Вы молодчина, Александр Тимофеевич. Именно поэтому я решил передать кристалл вам. Не мэру нашего города, Мурзе Кокотоновичу Свистунову, который за определенную мзду обещался снять с меня любое наказание и отправить за решетку всех, кто сажал меня на разные сроки. Не к начальнику милиции я обратился, которому я рассказал про орбиту человеческих душ, после чего он стал считать меня сумасшедшим, а мой необыкновенный родник назвал болотом жизнерадостных идиотов, по которым плачет зона строгого режима. Я к вам обратился, дорогой мой человек, к Александру Тимофеевичу, сумевшему понять ценность моего родника. Еще Михаил Васильевич Ломоносов говорил, что теплота обусловлена движением «корпускул» – молекул. А я скажу, что человеческие души тоже состоят из молекул, только они в отличие от теплоты и многих явлений в природе обладают фантастической дискретностью. На своей орбите, в космосе, они имеют почти такое же строение, как и у межпланетной плазмы. Но попадая в духовную ось земли – мой таежный родник, они превращаются в необычные корпускулы. Притом такого же свойства, как молекулы человеческих душ. Вы мне можете возразить. Мол, таких молекул не существует! Возражайте, сколько хотите. А я вам скажу, что они есть! И каждая такая микрочастица перемещается, как лучи солнца, со скоростью света. Как подсказал мне дух Эйнштейна, она релятивная, более того, эта корпускула настолько сложна, вероятно, под влиянием биосферы магнитного поля Земли, что может выполнять многие функции, которыми обладает человек.

– Откуда такая фантазия, Иван? – удивился Молчанов. – Ты меня поражаешь своей дотошностью в познании человеческой души!

– Это не фантазия, Александр Тимофеевич. Это крик моего подраненного сердца… агония… Дорогу осилит идущий. Но если говорить честно, то у втоптанного в грязь нищего человека, превращенного в бесправного идиота определенными обезьянами, никакой дороги нет. Есть непроходимая гать, овраги, трясины, ловушки, черные дыры, пропасти, но дороги нет. Я нахожу путь сам. Конечно, он полон потерь, непредсказуемости. Но если я нахожу его, то он намного наДежнёе, чем тот путь, по которому идет одуревший от компьютера «недоросль», купивший себе дорогу на фондовой бирже. Так вот, дорогой мой Александр Тимофеевич, мой путь, идущий к роднику вечности, как вы знаете, не был усыпан цветами. Но я нашел свое счастье благодаря Солнцу, звездам. Поэтому моя фантазия там где правда и сила человеческого духа, связанного со Вселенной. Не виртуального, не шоу-показушного, наполненного цифровыми испражнениями неизвестно каких технологий, а человеческого, основанного на опыте мудрых людей всей планеты, и потому моя фантазия опекается космосом.

– Что ты хочешь от меня? – неожиданно резко оборвал Молчанов, никогда не видя Ивана в таком возбуждении. – Говори лаконичней и конкретней, меня ждут мои работники.

– Таких штучных людей, как вы, ждут долго и не безнадежно, – не сдерживая своего отчаянного волнения, с грустью подметил Иван и налил еще виски. – Раньше я хотел от вас многого. Потому что образ ваш глубоко духовного и пахнущего весенними цветами человека сразу привлек меня. Когда я впервые увидел вашу телесную оболочку, боксерского и чуть-чуть приземистого телосложения, я подумал, что такого Тайсона силой не возьмешь, и, наверно, один на один его многие побаиваются. Его надо нюхать и прислушиваться, и приглядываться. От вас всегда веяло очень застенчивым очарованьем, но когда вы открыли свой ораторский рот, я понял, что передо мной не просто личность, а высокоинтеллектуальный человек, дух которого скрупулезно обработан космическим пространством. Тогда я почему-то решил, что при первой возможности вы навестите родник, и я вам помогу найти контакт с корпускулами самых удивительных человеческих душ, прилетающих на нашу планету. Но это бывает только в ночь полной луны. И вы, конечно, хотели пойти на контакт, но, учитывая вашу занятость бизнесом… так ни разу и не появились. Может быть, именно в полнолунье у вас было очень много работы. А теперь.

– О чем теперь говорить, – опять оборвал его Молчанов и на этот раз с какой-то ощутимой досадой и какой-то не свойственной ему глубокомысленной задумчивостью.

– Именно теперь и надо говорить об этом, дорогой Александр Тимофеевич! – неожиданно почти выкрикнул Иван. – Может быть, еще не все потеряно!

– О чем ты? Окстись. Прощай, родник. Как я хотел услышать твоих космических духов, войти в трансцендентный астральный мир. Но теперь не получится. Я никак не могу понять, Иван, просто в голове не укладывается, что заставило тебя уничтожить родник?

– Я и сам не могу понять. Все как-то внезапно произошло, неожиданно. – Иван вдруг поднялся с поваленной лесины, прислушался, внимательно оглядел небо. – Ведь я, честно сказать, настолько привык к его небесным тайнам, к его неповторимым естественным звукам, которые, наверно, и открыли для меня совсем другое пространство. Пространство фантастической гиперреальности и обалденных дискретных процессов, которых, может быть, еще не знает наука. Вы только вдумайтесь в мои слова, Александр Тимофеевич, и вам тоже станет не по себе. Однажды я при полной луне вдруг почувствовал, как звездная плазма, летящая к роднику с невероятной скоростью, вонзается в серебристую воду вечности, а потом, через несколько минут, начинает издавать человеческие звуки… Да-да! Человеческие, не звуки болотных жаб и насекомых, а человеческие. Я слышал прелестные звуки, которых не слышал никто. – Иван перекрестился несколько раз и, вероятно, от волнения взял сигарету в зубы и откусил. – Как в радиоприемнике с различными помехами и флуктуациями. и не только на языках нашей планеты, но и языках других планет. Именно к этим необыкновенным, как говорят ученые, когерентным звукам мне хотелось приобщить вас, дорогой мой друг… А теперь. Что, теперь? Инопланетянам удалось соблазнить и сломать меня, как жалкого зэка, раздавленного умопомрачительными законами, тюрьмами, материальной нищетой. Я, Иван Петрович Кузнецов, как и миллиард людей, оказавшихся на Земле за чертой бедности и незаслуженного варварского унижения, бросился спасать свою голодраную жизнь.

– Ну и что?

– А то, что я за одну ночь, как самый легкомысленный идиот, уничтожил все разумные законы человеческого духа. К великому сожалению, я понял это потом.

– Ну да, когда родника не стало, – посочувствовал ему Молчанов и чистосердечно похлопал Ивана по плечу.

– Теперь, наверно, не только инопланетяне, но все земные черти будут ерничать надо мной и юродствовать. Как, мол, русский Ванька, знаток тюремных нар, страшной справедливости от бедности бежит! Бежит, бежит изо всех сил, спасая свою шкуру, стараясь выжить в условиях искусственных кризисов, нарушая не только свою душу, но и души всего земного шара.

– Возможно, – согласился с ним Молчанов. – Но ты не отчаивайся и всегда надейся на лучшее. И запомни дружище: я всегда помогу тебе.

– Но как не отчаиваться, Александр Тимофеевич? – никак не мог успокоиться Иван. – Хотя погодите-погодите, по моим предположениям, кристалл тоже может оказаться дискретной закономерностью. По-моему, в нем тоже может происходить деление как молекул, так и атомов. Как говорят ученые, когерентный скачок, то есть согласованный процесс во времени и пространстве. Пока этим превращением владеет только космоплазма, посылая с орбиты человеческих душ свои кванты. Но космос эти кванты определяет только в оболочку вновь рожденных гоминидов, и больше никуда. К сожалению, души когда-то существующих людей могут сильно видоизмениться. Кроме того, попасть в слабое инертное тело. Так что дух Платона или Ломоносова под воздействием орбиты человеческих душ и слабой оболочки новорожденного может сильно деформироваться. Но теперь даже космическая квазибиология дискретных скачков подтверждает, что на Земле может возникнуть повторение человеческого духа на уровне квантовых переходов.

– Иван Петрович, говори попроще, – вероятно, теряя мысль, перебил его Молчанов. – Ты хочешь сказать, что только космос – хозяин человеческих душ? Не так ли? И дух может находиться в любой точке Вселенной? Не так ли?

– Безусловно. Но на Земле при наличии родника, который принимает души из космоса, а потом как из пчелиного улья несет их, словно пчел, по всей Земле возможно их очеловечивание. То есть внедрение в оболочку новорожденного. Теперь вся надежда на вас, Александр Тимофеевич.

– Что я должен сделать?! – на этот раз не выдержал Молчанов. – Хватит водить меня за нос, я не астроном и не физик, в квантовых переходах не разбираюсь. Ты мне ясно объясни, по-русски, что я должен сделать?

Иван Петрович пристально вгляделся в глаза Молчанова, затянулся ароматной сигаретой и вдруг ответил, тихо, почти шепотом:

– Теперь, дорогой мой человек, кристалл я доверяю только вам. Не Мурзе Кокотоновичу Свистунову, который его тут же перепродаст, а на вырученные деньги обретет наложницу… и не начальнику милиции… Тот сразу арестует кристалл как происк оккультизма. А вам, Александр Тимофеевич.

– Почему ты хочешь сохранить именно кристалл? Что-то я не совсем понимаю, – опять перебил Молчанов.

– Я и сам сначала не мог понять. Но когда увидел на прозрачном камне все материки нашей планеты, у меня волосы встали дыбом. Мне стало ясно, что кристалл звездного происхождения и так же, как космический разум на орбите человеческих душ, концентрирует заряд энергии человеческого духа. По всей видимости, он выполняет функции, связанные с нашей планетой. То есть он тоже может оказаться диспетчером человеческой энергии, летящей на землю и обратно в космос.

Молчанов задумчиво покачал головой и выпил оставшееся в стакане виски.

– Значит, прозрачный камень может творить такие же комбинации, как родник?! – сильно переменившись в лице, сказал он и развел руками. – Чудеса, да и только.

– Великие чудеса.

– Давай, я еще принесу виски, и мы поговорим обязательно о моей помощи. Я чувствую, что моим работникам сегодня не дождаться меня. – Он пошел к вертолету, а Иван Петрович, посмотрев ему вслед, вдруг ощутил к своему давнему приятелю какое-то светлое, почти неземное благостное чувство, которое к нему приходило редко по отношению к людям, имеющим статус коммерческого и весьма продвинутого лица. Обычно он таких людей за версту обходил, даже побаивался, считая их малодуховными и слишком не пригодными для того, чтобы сохранить жизнь на Земле. А если учесть, что в тюрьмах, в которых он сидел, были в основном граждане «силового бизнеса» и рыночно-цифровых профессий с компьютерно-калькуляторным мышлением, из чиновничьих боевых отрядов с мозгами кроликов, то такие человекообразные персоны вызывали в нем либо досаду, либо отвращение. Но здесь было все не так. Молчанов оказался человеком олицетворяющим надежду даже в том случае, когда на нее почти не было шансов. Когда он выигрывал какое-нибудь дело в бизнесе, то многие возмущались, мол, карты были крапленые. Но доказать этого никто не мог. «А коч Семёна Дежнёва! – как любил шутить Александр Тимофеевич, – идет, доверху наполненный моржовым клыком да анадырскими соболями, оставляя позади Америку и многие благополучные страны».

– Не вешай носа, звездочет! Я, конечно, не все, но кое-что понял. Теперь я знаю, какая муха укусила тебя, – пытался он успокоить Ивана, поставив на пенек бутылку виски и походное зеркало.

– Муха не меня укусила, а все человечество, – поправил его Иван. – И потом, Александр Тимофеевич, мне не до шуток теперь.

– А мне, думаешь, весело? – перебил его Молчанов. – Это я так… потому что, глядя на тебя, любое сердце от жалости вздрогнет. Ты посмотри на свои заиндевевшие глаза, на голову свою, как лунь, поседевшую, посмотри. – Молчанов протер зеркало от технической пыли и протянул Ивану.

– Глянь на свое лицо. Ты, наверное, забыл, что любой уважающий себя человек, как бы ни было трудно, на человека должен походить… а ты на кого похож?

– На кого?

– На гориллу, которая только что с ветки спрыгнула, или дикобраза, за которым волки гонятся. Ты довел себя до состояния, в котором тебя все раздражает, а Земля, которую ты раньше боготворил, посвящал ей стихи, стала для тебя кладбищем и, по-моему, царством изысканной жестокости. Ты должен взять себя в руки, Иван, и окружить людьми, близкими тебе по разуму, сердцу. Иначе на другой планете может все повториться.

– Но там нет тюрем.

– В каменном веке их тоже не было. За провинность просто лишали жизни без суда и следствия. Любая цивилизация совершенствуется, но замашки и привычки людей по-прежнему остаются каменного века.

Иван взял в руки зеркало и посмотрел на свое лицо. Если бы он не знал, что оно всего-навсего оболочка души, то он сильно бы расстроился. После взрыва тротиловых шашек оно было изрыто мелкими ссадинами, а местами словно измазано сажей. Он достал носовой платок, смочил его крепким напитком и тщательно протер лицо. Но сажа не исчезла, только кожа покрылась красными пятнами.

– Говорят, что лицо – зеркало души, – с досадой сказал он, стараясь хотя бы прижечь воспаленные ссадины. – Но это не относится к современным людям. Для наших «интеллектуалов» лицо – маска, за которую не надо платить деньги, протирать и снимать на ночь. Даже телевидению и рентген-кабинетам не всегда удается снять эту, порой нечеловеческую маску с лица. Поэтому, особенно у чиновников, лица очень похожи, как будто они все братья и сестры, и кормушка их находится на том месте, куда большей части человечества вход запрещен.

– Очень жаль, Иван, что ты не научился пользоваться своим лицом, – неожиданно перебил его Молчанов, – глядишь и отсидел бы поменьше, и здоровья было бы побольше, – он словно прочитал мысли Ивана. – Я тебя не видел несколько месяцев, и, по-моему, ты сильно сдал, – с тревогой и с каким-то щемящим душу состраданием тихо сказал он и раскупорил еще одну бутылку виски. – Не сетуй, дружище, на меня. Ты думаешь, я не хочу встретиться с душами своих предков? Еще как хочу! Хотя бы пообщаться с ними. Хотя бы рассказать им о своих печалях, радостях. Ведь им наверняка интересно узнать, что происходит сейчас в России, какие флаги висят на улицах, сколько стоит в магазине один килограмм красной рыбы, которую они ели с детства, почти даром, чередуя ее с другой северной пищей, солеными груздями и рыжиками. А то, что я, Ваня, ни разу не появился у космического родника, в этом не моя вина…

– А кого? – неожиданно грубо спросил Иван и опять потянулся за сигаретой.

– Вина моей чести, думка о тех людях, которым я, как воздух, нужен. Ты знаешь, что я кормлю пять тысяч человек!?

– Первый раз слышу!

– Я тебе не говорил об этом, но сегодня скажу. Не говорил, потому что я не люблю жаловаться на то, что зависит от меня. Но чем больше я занимаюсь бизнесом, тем все больше и больше возникает проблем, которые от меня не зависят. – На этот раз он сам разлил крепкий напиток и откуда-то из потайного кармана достал три плитки шоколада фабрики «Красный Октябрь».

– Или ты еще хочешь ананасов? Я могу принести.

– Спасибо, Александр Тимофеевич. Ваше бескорыстное внимание меня наводит на мысль, что люди все-таки сближаются и становятся терпимыми друг к другу по духовным и нравственным признакам, а не материальным. Ведь я рядом с вами загнанный в угол, бесправный зэк.

– Это очень хорошая мысль, Ваня. Я предлагаю выпить за нее, только опять по чуть-чуть.

– Давайте выпьем.

– Ну, будь здоров, Иван Петрович. Твои мысли, фантазии очень симпатичны мне. Таким, как ты, я был в поселковой школе в седьмом классе. Мысли о человеческом призвании, благородстве, совести, верности часто посещали меня в школе. Особенно мысли о Родине.

– А теперь?

– Давай сначала выпьем за твою нравственную мысль. И дай бог, чтобы она осуществилась хотя бы на другой планете.

Они выпили, после чего Молчанов, закусив шоколадом, молча подошел к вертолету.

– Если исходить из духовных нравственных принципов, дорогой мой Иван Петрович, – тихо, почти нежно, сказал он, – то я просто обязан подойти к тебе сейчас и дать по шее… А если этих принципов между нами не существует, то я должен вызвать эксперта, чтобы он осмотрел ту вмятину, которую ты сделал на вертолете и наложить на тебя штраф. Штраф, судя по деформации дюраля, будет в районе трех тысяч долларов. У тебя такие деньги есть? Или у тебя есть только таежные кулачища и темперамент одичавшего лешего?

– Извините, Александр Тимофеевич! – сразу взмолился Иван. – Марья Лиственница, как хвост, прицепилась. Не удержался. Стукнул.

– Ладно-ладно, Иван. Не переживай из-за ерунды, но ты все равно должен знать и рассказать инопланетянам о том, что с Россией все будет в порядке, хотя менталитет отдельных субъектов все сильнее и сильнее атомизирует ее.

– Каким образом?

– Коррумпируют черти без стыда и совести! Так изворотливо и нагло, что концов не найдешь. Приходится закрывать рестораны, магазины и даже автозаводы. Вот этот вертолет я хочу купить. Я знаю, сколько он стоит и кто его продает. Но это теоретически, виртуально. На практике каждая его деталь золотой окажется.

– Почему?

– Потому что хозяин его – тоже виртуальная и, может быть, даже подсадная личность, живущая в аномальном измерении, у которого столько же пайщиков или хозяев, сколько болтов в летающем аппарате. И всем потом, когда основная сумма будет выплачена мною, придется еще дать. Иначе подметные письма, угрозы. И часто доходит не только до суда, но и стрельбы из навороченных джипов. А в суде тоже нужны деньги. Изворотливость всех известных обезумевших коррупционеров часто непредсказуема, абсурдна, как и жизнь их разрушительная, несущая горе, апокалипсис. Так и передай своим братьям-пришельцам. Еще передай им нашу русскую литературу и часть произведений древнегреческих философов. Сейчас я схожу за книгами, а ты пока подумай, что еще подарить им.

Солнце как будто разрумянилось от слов русского предпринимателя, надеявшегося только на свои силы. Со стороны этот человек, может быть, и вызывал настороженность, граничащую со страхом, но Иван Петрович не сомневался в духовной чистоте этого человека, хотя всегда благодарил не Создателя, пославшего ему такого сердечного товарища, а окололунную орбиту человеческих душ.

– Да здравствует солнце! Да скроется тьма! – почти выкрикнул Молчанов, сгружая из вертолета книги. – Пусть помнят нашу слезную Землю, которую мы с тобой Ваня, вытащили из пожаров и злобной ненависти силового бизнеса! Пришельцы поймут нас, потому что все, что мы сейчас с тобой переживаем, они давно пережили, мы с тобой – дети солнца, его жизнетворящих чудес и превращений. Мы должны выдюжить, довести Землю до ума! Иначе космос превратит нас в золу. Я бы, дорогой ты мой, сам улетел куда-нибудь, скажем, в туманность Андромеды, вместе со своей любимой. Но мне надо кормить людей, которые стоят этого и дорожат мной, верят в успех моего дела. Они пропадут без меня. Как, впрочем, и ты бы пропал, если б не моя поддержка.

– Спасибо, Александр Тимофеевич. Я всегда буду помнить вас. Спасибо за книги.

– Тут культура нашей Земли, начиная от Тутанхамона, кончая Есениным и Фолкнером, конечно, в сжатом виде, – с дружеской улыбкой объяснял предприниматель, раскладывая книги. – Тут Древняя Греция и Сенека, и Петрарка, и размышления о том, «что нет ничего в разуме, чего не было бы в чувствах». А вот здесь, – Александр Тимофеевич достал из своего модного пиджака кошелек и, вытащив из него три флешки с металлическими карабинчиками, прицепил их к брючному ремню Ивана Петровича, – развернутый вариант наших мыслителей, и очень много о русской культуре. Ведь ось-то человеческих душ на русской земле находится.

– Находилась, Александр Тимофеевич, – поправил его Иван и поставил книги на сухое место.

– Находилась, Иван Петрович, и будет находиться. А теперь давай перейдем к самому главному… Пока нас никто не дергает, и кристалл находится с нами.

– Согласен. Инопланетяне не должны знать про кристалл. Скажу вам честно, если кристалл и в самом деле будет выполнять функцию космического родника, то у вас есть возможность стать духовным отцом всех земных душ. Но не будем загадывать. Главное, запомните, Александр Тимофеевич. Впрочем, я очень суеверный человек. Подождем немного.

– Чего ждать? Я не понимаю! Ты всех поторопил оставить нас для беседы. А сам?

– Да, да, но… – Иван поближе подвинулся к Молчанову и, опустив голову, вдруг заговорил шепотом. – Про кристалл знают всего несколько человек. Солнце тоже не должно знать. Кристалл я из родника вытащил, можно сказать, слямзил, никого не спрашивая и ни с кем не советуясь. Подождем, Александр Тимофеевич, когда солнце скроется за лесом.

– Ну, ты даешь, парень! Твоя конспирация умиляет меня. Недаром мои друзья называют тебя таежным колдуном.

– Умиляться будете потом, когда узнаете, что кристалл обычный камень, и полет человеческих душ на Землю прекратится.

– Ну и что?

– Как, ну и что? – так же шепотом ответил Иван. – Родника нет. Значит, связи с космосом у человеческих душ тоже нет, контакт потерян, следовательно, люди будут рождаться не людьми с обработанной плазмой духовного человека, а с мозгами обычного животного. Как вам нравится?

– Что ж, подождем, когда солнце скроется за лесом. Я просто в шоке от твоих конспиративных прибамбасов.

– А я в шоке от вашего спокойствия. Ведь душа – это такая штуковина… Хоть и офисов не имеет, и банков, и статуса неприкосновенности у нее нет, и в человеке она находится неизвестно в каком месте. Между тем, как ни старайся, а намордник на нее не оденешь. И никакие бронежилеты, никакие угрозы не удержат и не сомнут ее, если на стороне ее правда. Никакие-то акции со знаменами, изготовленными из привозных баксов и прочих ценных бумаг неизвестного происхождения, а правда. Душа – это то, что должно существовать вечно и влиять на сознание только в сторону укрепления ее гармонии, в сторону надежды на разум космоса, его жизнетворящих сил. Если б вы познакомились с тайнами космического родника, вы бы строже и внимательнее отнеслись к его головокружительным возможностям. Вы бы по первому моему сигналу ждали самых быстрых ласточек, летящих с околоземной орбиты.

Иван смотрел на уходящее за деревья солнце, и его лицо, казалось, не только грелось лучами яркой звезды, но слушало ее поднебесную, ни с чем несравнимую музыку.

– Но у нас еще не все потеряно, Александр Тимофеевич! – неожиданно строго, даже с каким-то щемящим надрывом сказал Иван. – Первое, что вы должны сделать. – он вдруг замолчал, прислушался. – Вы уверены, что нас никто не подслушивает?

– Уверен.

Иван неожиданно резко поднялся с поваленного дерева, на котором сидел, посмотрел на светлое небо, опять прислушался. Со стороны утеса, где стоял рубленый дом Кузнецова, доносились звонкие охмелевшие голоса и переборы тальянки.

– Наверное, мне показалось. Спрячем! Дело в том, что кристалл нужно обязательно спрятать от солнечных лучей, а также лучей других звезд. Это необходимо сделать, потому что он является образованием магнитных полей небесных тел, их волнового движения.

– На какую глубину?

– Не менее пяти метров.

– Понятно, где-то на уровне подземного двухэтажного гаража.

– Но это до полнолуния. Потом, в разгар полной луны, кристалл надо исследовать на предмет атомно-молекулярных скачков. То есть узнать, способен камень на дискретность или нет. Вы знаете, где это сделать?

– Догадываюсь. Там, где используют квантовые магнитомеры.

– Ну да, лазеры, мазеры и прочие генераторы…

– Но кто меня пустит туда?!

– Вас пустят, Александр Тимофеевич! Куда угодно пустят. Этим и отличается русский предприниматель от иностранного. Для русских людей вообще нет преград. В самом активном очаге демократии они могут создать уму непостижимое рабство и силовой беспредел.

– Спасибо за комплимент.

– С одной оговоркой.

– Какой?

– Там, где нет рынка, ваша предприимчивость действовать не будет. Скажем, на планете Одиссея, где деньги запрещены.

– Почему запрещены?

– Они губят любую творческую индивидуальность и сильно влияют на процесс духовной сообразительности, самобытности планетарной.

– Каким образом?

– Они опаснее наркотиков. Инопланетяне утверждают, что если б на сложные проекты они приглашали богатых людей с других планет, главное у которых – деньги, то есть моментальное вознаграждение за работу, независимо от качества, то их планета давно бы развалилась. Деньги, как они говорят, убивают дух человека, порождая в нем обывательщину, которая отравляет всех нас ядом поверхностного мышления, от которого звезды могут погаснуть, а любовь превратиться в потребительское клонирование себе подобных и безжалостное использование клонов в любом качестве. Обывателю трудно любить, потому что легче ненавидеть. Обыватель не создает мир большего пространства и глубоких жертвенных чувств. Он довольствуется равномерным, неторопливым движением своей фантазии и мысли. Он всегда ждет, что кто-то за него чего-то сделает. Он никогда не будет бороться за новые идеи. Не станет первооткрывателем. Поэтому деньги для него – самый главный Бог и наркотик, которым он отравляет не только себя, но и целеустремленных людей, способных в отличие от животных и прочих человекообразных, создавать мир красоты, гармонии, радости. Рынок и деньги – это нектар любого обывателя. Полистайте современные энциклопедические словари, Александр Тимофеевич, и слова «обыватель» вы не найдете. Теперь это слово не в формате социальной конъюнктуры российской политики. Может, поэтому все продается и все покупается. Так что, в любой магнитомерный квантовый центр вам дорога открыта.

– Ну что ж… это же хорошо. Давай по чуть-чуть.

– Я не против. Такого виски, наверное, на Одиссее нет.

– Может быть, Иван Петрович. Ведь это наше земное виски, секреты его изготовления уходят в века.

– Давайте выпьем, и вам придется кое-что записать.

– Я и так запомню.

– Нет-нет. Записать просто необходимо. Надо никогда не забывать, какое значение имеет кристалл. А сейчас, когда не стало родника, вопрос жизни и смерти Земли наверняка зашифрован в нем. У вас есть ручка?

– Безусловно, – Молчанов опять разлил по чуть-чуть и на этот раз, прежде чем съесть шоколад, долго смотрел на этикетку с изображением Авроры и о чем-то думал.

– Пишите. Фотон. Несколько раз напишите.

– Да-да. Написал. Фотон.

– Это микрочастица. Остальное можете запомнить. Если кристалл способен на дискретные скачки, во время полной луны, то атомы фотона должны поглощаться им. Или, наоборот, излучать его. Если это подтвердится, Земля спасена. Это значит, что кристалл способен на дискретные скачкообразные переходы, и его атомы под воздействием магнитных полей луны могут образовать корпускулы человеческих душ. Запишите, что проверять кристалл необходимо только при полной луне. Иначе зря убьете время. Записали?

– Записал.

– Ну, вот и все. Если мои предположения подтвердятся, то вы и в самом деле станете духовным отцом фантастического числа душ.

– А камень куда? После его изучения?

– Если будет выделение или поглощение фотонов, то его надо вернуть на прежнее место или хотя бы рядом с ним. Вон, видите, высокая лиственница?

– Вижу.

– Сейчас она затоплена водой, и к ней не подойдешь, но потом, когда вода уйдет, вы положите камень под ее комель и будете навещать его каждую полную луну. С ним вы будете счастливы! Вам станет известно то, чего не знает ни один человек на Земле. А самое главное, вы познакомитесь со звездными духами, создателями многих космических тел и духовных орбит космоса.

Иван Петрович был безмерно рад внезапному появлению Молчанова. В душе отшельника появилась реальная надежда на выживание той земли, на которой он вырос и стал космическим следопытом.

– Сегодня у меня праздник, дорогой Александр Тимофеевич. Но если б люди, которые сейчас гуляют, жируют в моем доме, знали, что у них тоже праздник, они бы все встали на колени и благодарили Господа долгими молитвами…

– За что?

– За то, что кристалл дает Земле надежду на спасение.

– Ты уверен в этом? – с улыбкой спросил Молчанов, позволивший себе еще больше расслабиться среди цветения черемухи и звуков разухабистой тальянки.

– По всем признакам кристалл просто обязан заменить родник, – тихо ответил Иван, тоже прислушиваясь к звукам тальянки. – Природа всегда исправляет ошибки людей. И мы благодарны ей. Мой друг «Айвазовский» каждый день встает на колени перед нею и ее Создателем. И моя любимая Верушка теперь будет тоже вставать на колени, и американец Майкл Сорез.

– Ты думаешь, они тоже предчувствуют катастрофу Земли?

– Да, Александр Тимофеевич, – на этот раз с болью и какой-то необъяснимой жалостью ответил Иван, и руки его потянулись опять за сигаретами. – Теперь только наивный, легкомысленный человек не чувствует катастрофу. Страдания облагораживают людей, посылают им мудрость, терпение. Но когда их переполненная чаша становится неподъемной, страдания оборачиваются такой ненавистью, такой агрессией, что никакой разум, никакая сила не могут остановить людей. Чаша наших страданий переполнилась. Мы должны покинуть Землю, потому что для нас наступил момент истины, Солнечной истины, мудрой, бескорыстной, без которой мы не сможем жить…Чаша наших страданий, по-видимому, настолько переполнилась, что нас трудно переубедить.

– Как раз я хотел поговорить с тобой об этом, – неожиданно оживился Молчанов. – У меня есть для тебя хорошее вакантное место.

– Не надо, Александр Тимофеевич, спасибо, не теребите душу. Пойдем лучше в дом, я вас угощу солеными груздями и сёмгой. Поймите, что я уже не здесь, а там, на другой планете. Там любая творческая мысль, связанная с душой человека, поощряется, поддерживается. А здесь не мысли нужны, не творцы, не таланты, а деньги да раболепство перед разбогатевшими господами. Я даже несколько стихов написал для местных изданий Одиссеи.

– Любопытно, очень любопытно.

– Подборку стихов я сделал под одним объединяющим названием.

– Каким?

– Бесы, – вдруг, словно топором, отрубил Иван и неожиданно мрачно посмотрел на Молчанова. – Держитесь подальше от них. Умоляю вас. Такие люди, как вы, застенчивого очарования и немалого практического интеллекта, нужны бесам. Вы и ахнуть не успеете, оказавшись в их железных сетях. Они теперь повсюду. Они ловят тех, у кого есть душа и совесть, и запутывают своей философией, не имеющей корней естественного земного разума, связанного с природой. Вы не представляете, сколько их сейчас на Земле! Они тщательно прячутся за оболочками руководящих, влиятельных господ, и каждый из них ползет к власти, как подраненный шатун к дармовой пище. Их теперь миллионы, но душ у них нет.

– Ты даже знаешь, примерно, сколько на Земле этих самых бесов?

– Не примерно, а точно. Но я хоть и отношусь к вам с большим уважением, Александр Тимофеевич, но, сколько их точно, все равно не скажу.

– Почему, Иван Петрович?

– Я не хочу портить вам настроение. Тем более, что мы обо всем договорились, и я в вашей ответственности и надежности нисколько не сомневаюсь.

– Тогда прочти хотя бы одно стихотворение под этим общим названием.

Глава 12

Стихи Ивана Петровича

– Это я сделаю с удовольствием, потому что я знаю, как вы любите слушать мои стихи. Тем более, они при мне.

Иван достал из голенища левого сапога скомканную ученическую тетрадь и, открыв страницу, повернулся к лесу, из-за которого слабыми лучами пробивалось уходящее солнце.

– Слушай и ты, светило мое бессеребряное, – тихо прошептал он и начал читать громко, напористо, размахивая потухшей сигаретой:

По земле иду родной нетленной,

Она душу теребит и жжет.

Кто она? Любимый друг Вселенной

Иль дитя космических забот?

Нет ответа. Есть предположенье,

Что Земля – исчадие небес.

Но развал ее – уничтоженье!

Это боль моя, твоя, чтоб ты воскрес…

Иван вдруг замолчал, но, бросив сигарету в сторону, опять продолжил:

Болен, болен я и груб, и пьян,

Но вокруг и не сон, и не блажь.

Каждый встречный в пути шарлатан —

Скользкий оборотень или торгаш.

В мегаполисе и на полях,

В тихий вечер иль круговерть

Совесть, вскормленную на рублях,

Поджидает старуха-смерть.

– Бравурные стихи, – почему-то оборвал его Молчанов и глубоко задумался.

– Да, Александр Тимофеевич! Из наболевшей песни слов не выбросишь.

– Пойдем в дом, Иван. Я у тебя никогда не был. Мне интересно глянуть на твое жилище.

– Пойдемте. Там сейчас весело. Пахнет черемухой и самогоном.

– А кто на тальянке играет?

– «Айвазовский». Он и на гармошке большой мастер и в живописи.

– Он случайно не родственник известного художника Ивана Айвазовского?

– Нет. Но он человек такого же романтического склада и воображения. Он ждет не дождется инопланетян. И я теперь полон ожиданий. Пойдемте, Александр Тимофеевич, посмотрите, как я живу.

В доме Кузнецова веселье лилось рекой. «Айвазовский» лихо наяривал на гармошке, и когда Марья Лиственница стала показывать каленца устюжанской кадрили, он не выдержал и тоже пошел в пляс.

– Летите, рученьки! Плывите, ноженьки! Чего накуксился, ты мой хорошенький? – выкрикивала Марья Лиственница в такт кадрили, все время почему-то обращаясь к Майклу Мардахаевичу.

– Ну что, мерикашка, голову повесил? У нас в деревне мерин был, тоже мериканцем звали. Так он как услышит кадриль, сразу конем голову поднимал, хотя и мерин.

Майкл Мардахаевич немного растерялся, плохо зная, что такое мерин, начал приводить в порядок свою внешность, но Марья Лиственница нежно похлопала его по ширинке и ловко затащила иностранца в кадриль.

– У нас в России, – пыталась объяснить она во время пляски, – любая тварь гожа, особенно без рода и без племени, и живет которая одним святым духом. У тебя женка есть?

Майкл Сороз хорошо знал, что такое тварь, но, что такое женка, ни в одном гарвардском словаре не встречал.

– Я тебя еще раз спрашиваю, у тебя женка есть? – не унималась Лиственница, разбросав свои густые волосы по сторонам округлого и рдеющего от самогона и пляски лица.

– Кто такой женка? – притоптывая в размер кадрили, громко спросил он у «Айвазовского». – Жаба, моя знает, жито тоже знает, а вот кто такой женка, моя первый раз слышит.

– Одно и то же! – пояснил ему «Айвазовский», и рудовая изба вдруг затряслась от хохота.

– Одно и то же?! – громко повторил Майкл Мардахаевич слова «Айвазовского», и пятистенная изба разразилась еще большим весельем.

Иван Петрович бесшумно вошел в горницу вместе с Молчановым и сразу замлел от радости и удивления. В избе был дух праздника, наполненного неистовой энергией сердечного единства и буйством человеческих страстей. Марья Лиственница, рдеющая от кадрили и хмельного напитка, находилась во власти долгожданного вечера и, раскинув свои длинные, удивительно нежные, дрожащие от чувств руки, демонстрировала такие необыкновенные движения кадрили, что у Ивана защемило в груди.

«Ох, эта любовь! – почему-то подумал он. – Всегда дух захватывает, несет, черт знает, куда, трясет, словно с бодуна, и никогда не тлеет, не ползет тихим сапом. А ведь любовь тоже имеет свою корпускулу, свои квантовые переходы из одной биологической молекулы в другую. Но почему на эту тему я не общался ни с духом Ломоносова, ни с духом Эйнштейна? А теперь смогу ли я вообще услышать, хотя бы почувствовать взаимность тех человеческих душ, которые стали для меня символом мудрости, откровения?».

– Ну что, сердцеед, присоединяйся! – словно раскат грома, пронзил его душу голос Марьи Лиственницы. – Иди кадрилица, пока любовь мою бесы не съели.

– Я тебе сейчас покадрилюсь, королева ширинок и лысых хвостов.

– Отстань от Ивана, – почти выкрикнул «Айвазовский» и перестал играть на тальянке. – Иван Петрович, ну что? – с дрожью в голосе спросил он, взяв своего друга за плечи. – Будет жить Земля или нет? – и сильно переменился в лице.

В горнице наступило гробовое молчание, и все почему-то с надеждой и волнением смотрели на Ивана Петровича, как будто он в одночасье спустился с иконостаса и стал вдруг живым человеком, чтобы вот именно сейчас решить судьбу планеты.

– Должна она жить, Федор Понтелеймонович. – тихо ответил Иван и, прищурившись, закрыл глаза. – Правда, на этот раз многое от людей зависит, и космос один не справится. И, в первую очередь, от нашего дорогого гостя Александра Тимофеевича. Многие думают, что если солнце светит на Земле и душа требует адреналина, то можно делать на ней все, что в голову придет, особенно когда есть бабло. А на деле оказывается совсем не так.

– Золотые слова, Иван Петрович. Дай бог тебе здоровья и сил. Я думаю, что ты на этот раз уважишь меня. Дорогие гости! – неожиданно обратился «Айвазовский» ко всем присутствующим, – наверняка вам известно, что мы с Иваном Петровичем и, конечно, с его ненаглядной любовью…

– Марьей Лиственницей! – неожиданно воскликнул вертолетчик, не выдержав долгой паузы «Айвазовского».

– Нет, вы ошиблись, уважаемый пилот. Марья Лиственница останется здесь, на Земле. У нее мерин в стойле, стельная корова во дворе и четверо грудных поросят. С нами полетит ее дочь, Вера Лешукова. Одним словом, вам известно, что мы покидаем Землю?

– Известно! Известно! – подхватил Майкл Мардахаевич. – Только моя тоже должен лететь, обязательно лететь.

– А куда же без тебя, заморское пугало? Американцы, так же, как и евреи, по всей земле летают. Почему бы им космос не окучить? Короче, в эти теплые весенние сумерки я прошу вас зажечь свечи, лучины и попросить Ивана Петровича почитать стихи, которые он написал специально для другой планеты.

– Ты умница, Федор Понтелеймонович! Я только сейчас подумала об этом. Вероятно, под впечатлением его оды. Пусть почитает, – неожиданно поддержала Вера, сидевшая под иконостасом тихо, как мышь.

– Давайте попросим его прочесть самую глубокую лирику, – предложил «Айвазовский». Или просто рассказать нам про ту боль, которая зацепила его здесь, в капище. Ведь эту боль он возьмет с собой на другую планету. Иван Петрович, уважь гостей. Прочти что-нибудь о своей душе. Ведь у тебя есть душа! Есть! Да еще какая!

– Нет, Федор Понтелеймонович, о душе он будет читать потом, – опять перебила «Айвазовского» Вера. – Я понимаю вас. Душа у Ивана Петровича впереди планеты всей, потому что его окружают души немеркнущей энергии и безграничных возможностей. Но в нашей компании есть три влюбленные женщины, которые хотят услышать стихи о любви. Так ведь, Лена? – обратилась она к жене Молчанова.

– Безусловно. Тем более, что ранней весной стихи о любви волнуют не только женщин.

– Давайте, Иван Петрович, мы будем рады услышать любое ваше стихотворение о любви, – не отступалась Вера. – А если не трудно, то можно не одно. Я знаю, что стихи о любви у вас такие, что можно слушать всю ночь.

Вера поднялась из-за стола и, подойдя к Ивану, села напротив.

– Я всегда с тобой, Ваня, всегда рядом и всегда буду слушать твои стихи, как музыку весны и взаимного нашего счастья. Читай, милый мой друг, и не думай, что мы навсегда покинем нашу Землю. Мы обязательно вернемся сюда… а сейчас читай.

Славная, добрая, милая,

Таю от искренних слов,

– неторопливо начал Иван, прислушиваясь к треску свечей и к шелесту ветвей черемухи, растущей вокруг избы.

Как тебя жизнь истомила

Ядом любви и стихов!

Запах калины и вербы

В нежных стыдливых словах,

Дрожь и томление нервов

В ласковом шепоте «Ах!».

Женщина слезная, милая,

Мне тебя искренне жаль:

Ты не меня полюбила —

Чуткого сердца печаль.

Там, где весенние грезы

Нежат ночную звезду,

Снились мне райские розы,

Ангелы снились в саду.

Шел я тернистой дорогой,

Руки твои целовал,

Только с молитвами Бога

Милой тебя называл.

Бог наш – великое солнце —

Радует, манит, ведет.

В сердце, как будто в оконце,

Солнечный разум живет.

– Дорогие друзья, я хочу поздравить вас с приходом весны. И, прежде всего, женщин, которые могут любить. Давайте поднимем стаканы за нашу гостью Лену, мою невесту Веру и, конечно, за Марью Лиственницу. Давайте выпьем за них, и я прочту еще о любви.

– Давайте выпьем. И моя тоже ждет стихов о космической любви, – поддержал Ивана Майкл Мардахаевич, и на этот раз тоже выпили все вместе.

Любовь, как тайна! Что со мною?

Причудлив взмах твоей руки,

А голос сердца, я не скрою,

Мне мил, рассудку вопреки.

Глаза другое что-то видят.

А что? Спроси у сердца ты.

Кто полюбил, тот не в обиде

На пожелтевшие цветы.

Любовь, как тайна. Кто оспорит?

Кто скажет, всё узнал о ней?

Сказать такое можно с горя,

Любви не ведая ничьей.

Иван закончил читать и был счастлив, что рядом с ним его ненаглядная Верушка, Марья Лиственница, «Айвазовский».

– А теперь Ваня, стихи о душе. О душе человека, которого поставили перед фактом выживаемости, – настаивал на своем Федор Понтелеймонович, – нечеловеческой выживаемости. Прочти, Ваня, уважь друга.

На этот раз Иван поднялся с лавки и, глянув на потускневший от вечерних сумерек иконостас, перекрестился.

– Живи, земля русская, живи, – прошептал он и, стряхнув вдруг накатившуюся слезу, начал читать так же тихо, проникновенно, словно был на исповеди:

Душа моя, лети, лети

Бескрайней ширью рощ и просек

И, если можешь, поднимись

Над золотом осин и сосен.

В них есть безумная печаль —

Земли задумчивая нега.

Мне нынче их до боли жаль,

Звенящих золотом и снегом.

В сиянье солнца, ярких звезд,

Где дол и сырь болотной ряски,

Я опьянен их чуткой лаской,

Словно вином стыдливых слез.

Россия-мать, душа моя…

Как не любить тебя, родная?

Измученная и босая —

Надежд нетленная земля.

У пропасти ты на краю.

Твои порывы, думы, грезы

Сковали вьюги и морозы

И ад устроили в раю.

Открыта ты. И, как всегда,

В селеньях грабленых, разутых

Находит смерть легко и круто

«Челнок» без веры и стыда.

Не знает он, что честь и стыд

Превыше здесь дворцов и денег.

И вот средь нищих деревенек

Лежит он пьяный и убит.

Россия-мать, храни, храни

Свои обычаи и нравы

И помни, что не для забавы

Творцом придуманы они.

Иван Петрович читал стихи взволнованно, упоенно, и от этого упоения в горнице стояла гробовая тишина, и почему-то пахло не только цветами черемухи, но и ладаном, и иконостасом. Он хотел прочесть еще о душе, но в этот момент сильные порывы ветра содрогнули рубленую постройку дома, бревна стен затрещали, и огромное красное зарево полыхнуло в распахнутые окна.

– Прилетели… – тихо, почти выдавил Иван и вдруг заплакал. – Прилетели, все-таки, ласточки. Прилетели. У меня аж сердце защемило от радости. Пойди, Федор, глянь, это биороботы приземлились или люди?

– Сейчас, Иван Петрович. Сейчас.

Глава 13

Инопланетяне

Федор Понтелеймонович выбежал во двор и остановился. Вблизи дома, на расстоянии ружейного выстрела, возвышался багрово-красный великан – космический корабль невероятной конструкции, высотой с пятнадцатиэтажный дом. У бронированных дверей корабля стоял двухметровый человек, за спиной которого находились низкорослые сгорбленные млекопитающие, похожие на одноглазых циклопов. «Вероятно, это биороботы», – подумал Федор Понтелеймонович и на всякий случай поздоровался.

– Мне нужен Иван Петрович Кузнецов, – взволнованно сказал двухметровый человек, одетый в костюм золотисто-серебряного цвета и чем-то похожий на Николая Угодника. – Судя по расположению костров, он находится где-то рядом?

– Да-да, я сейчас его позову! – Федор Понтелеймонович бросился было опять в горницу, но пришелец остановил его.

– Подожди, православный гоминид, – тихо сказал он и подал знак циклопам, после чего они замерли в ожидании команды.

Федор Понтелеймонович остановился в растерянности, с тревогой глянул на высокую рясину.

– Вы хотите что-то спросить, долгожданный гость?

– Да, – строго, даже мрачно ответил пришелец и вдруг замолчал, подбирая подходящие слова.

– Я слушаю вас?

– Бизнесмены с тугими кошельками в доме есть? – наконец сухо спросил он, и на этот раз глаза его вспыхнули ненавистным блеском.

– Есть. А что такое? – Федор Понтелеймонович даже чуть сморщился от такого вопроса и на всякий случай еще раз внимательно оглядел внешность и снаряжение пришельца, который на бандита похож не был, хоть и приветливостью не отличался.

– Тогда подождите немного.

Громадный инопланетянин повернулся к одноглазым сгорбленным карликам, почему-то обвешанным орденами и медалями, и сказав им что-то на своем языке, прикрыл лицо прозрачной маской. В этот момент одноглазые карлики уже держали в руках баллоны с какой-то очень ядовитой смесью и, разбрызгивая ее по сторонам, двинулись в дом.

– Не бойтесь, православный, – опять металлическим голосом выдавил пришелец, заметив растерянность «Айвазовского». – Наша планета беспощадно борется с дикими бациллами преступного бизнеса и предпринимательства. Через несколько минут резкий запах улетучится, а вместе с ним исчезнут эти мерзкие микробы, которые не должны проникнуть на нашу планету. Прошу вас, позовите Ивана Кузнецова. Пусть возьмет с собой три литра родниковой воды и все необходимое для переселения на другую планету. Невеста у него есть?

– Есть.

– Тоже пригласите.

– Хорошо, хорошо, я сейчас, – Федор Понтелеймонович, прикрыв нос от едкой горечи, побежал опять в горницу, в которой уже было больше десяти карликов и столько же баллонов с ядовитой смесью.

– Иван Петрович, командир космоплана просит вас, – почти шепотом сказал он, – вместе с родниковой водой и чемоданом подойти к экипажу. Веру тоже просил пригласить.

– Сейчас, Федор Понтелеймонович. Сейчас… Но откуда взялись эти одноглазые «циклопы», обвешанные медалями великих русских писателей?

– Он вам все объяснит.

– Вот видите, Александр Тимофеевич, как быстро разворачиваются события, – обратился Иван к предпринимателю. – И все-таки я успел сказать вам самое главное. Но об этом сейчас следует помолчать, потому что пришельцы обладают такими подслушивающими возможностями, которые нам и не снились. Федор Понтелеймонович, возьми четверть с родниковой водой в чулане и собирайся в дорогу. И ты, Верушка, бери все необходимое.

– И моя тоже готовся к вылету? – с тревогой поинтересовался Майкл, разглядывая баллоны, одноглазых «циклопов» и их стеклянные лица, напоминающие лица писателей и ученых, выполненные великими художниками.

– И ты собирайся в путь. О трансплантатных органах спецназовца я сам доложу пришельцам. Они тебя могут не понять. Ну, Александр Тимофеевич, нам прощаться пора.

– Подожди, Иван Петрович. У меня от этого ядовитого запаха голова закружилась. Даже тошнит. Скажи командиру экипажа, чтобы эти «циклопы» прекратили опрыскивать твое капище.

– Непременно скажу… А вы пока посоветуйтесь с Леной, что взять с собой из моих таежных запасов. Берите все, начиная от медвежьей желчи и красной рыбы. Да, пока не забыл. Вот здесь около десяти тысяч долларов. Возьмите их для нашего общего дела.

Иван спустился к командиру космоплана, который встретил его жестким мужским взглядом и руки не протянул.

– Вы Иван Петрович Кузнецов? – строго спросил он.

– Да, я, а что?

– Меня зовут Виссарион Круз. Я командир космоплана. Вы читали наше послание?

– Читал.

– От кого вы получили его?

– От Майкла Мардахаевича Сореза, профессора Гарвардского университета.

– Он здесь?

– Да.

– Отлично… Деньги он передал?

– Да.

– Они пригодились вам?

– Безусловно. В стране, где все продается и покупается, и, к великому ужасу, измеряется только цифрами, они, как раковая опухоль, поражают каждого, и каждый имеет их.

– Понятно. Судя по вашему высказыванию и настроению, вы согласны покинуть Землю?

– Чем скорее, тем лучше.

– Вот это мужской разговор. Я бы сейчас пожал вашу руку, но боюсь заразиться.

– Чем?

– Вашим нечеловеческим бизнесом, превратившим планету в помойку для отходов всякой гадости, похожую на кладбище бездушных гоминидов. Я слышал от своих коллег, которые спасли вас в Баренцевом море, что вы стихи пишете?

– Стихи, песни, эпиграммы, но больше всего люблю писать письма своим друзьям.

– Можно на вскидку хоть одну эпиграмму… только с ходу, после последних впечатлений о Земле?

– Пожалуйста. Вы слушать стихи умеете?

– Научился.

Стриптиз, кайф, наркотик, кич —

Слова, навязанные кем-то,

Не Бог создал, не бомж, не бич,

А шоу звездных импотентов,

Хватил которых паралич.

– Неплохо. Единому правительству нашей планеты и партии «Единый гарем» должны понравиться ваши перлы. А можно еще?

– Конечно.

Посмотрите, сколько грации

Дарит нам эмансипация:

Женщина, как шимпанзе из стада,

Ни любви, ни чувств, ни зада —

Бизнес стал суперотрадой

У пиар Макакамады.

– Что, она действительно поменяла инициалы?

– Ну да, в связи с новым кризисом.

– Наши женщины будут вас на руках носить за такие меткие стихи. У нас любят поэзию землян и планеты Конфуц… Журналы «Правда кремлевского гарема» и «Рай кастрированных чувств» сделают вас постоянным автором. А теперь о главном – где родниковая вода?

– Сейчас ее принесут. Капитан Круз, извините за назойливость: нельзя ли закончить опрыскивание нашего дома? Людей тошнить начинает от едкого запаха.

– Кто такие, эти люди?

– Предпринимателя тошнит и профессора из Америки.

– Профессора мы откачаем, а предпринимателю придется срочно покинуть вашу избушку. У нас вакцина из другой галактики. Эффект ее до конца не изучен. Может схватить инсульт с полной переориентацией мозга на общественную собственность.

– Для него это катастрофа.

– Догадываюсь. Впрочем, предприниматели очень живучи. Срочно выводите его из дома, иначе летальный исход или полная переориентация мозга.

– Куда выводить?

– Откуда пришел.

– Он на вертолете прилетел.

– Тем более. Пусть немедленно поднимает вертолет по вертикали, а мы, в свою очередь, обеспечим ему предельную турбулентность.

Иван Петрович, как ошпаренный, бросился к Молчанову, забыв даже переговорить о добавочном грузе и дополнительном питании на случай непредвиденных магнитных бурь и других ситуаций в космосе. Войдя обратно в горницу, он заметил, что состояние Молчанова резко ухудшилось, и сразу стал приводить вертолетчика в рабочее состояние.

– Вася, Василий Потапович, вам срочно надо улетать! Ты видишь, Александру Тимофеевичу плохо.

– Спокойно, Иван Петрович. Сейчас прекратят опрыскивать этой гадостью, и все будет в порядке.

– Александр Тимофеевич, Лена, Василий Потапович, вам надо улетать в город, немедленно улетать. Опрыскивать никто не прекратит, – настаивал на своем Иван. – Наоборот…

– Что, наоборот?! Неужели эти «циклопы» не чувствуют, какая вонь разнеслась по всему лесу. Мы как будто в облаке нашатырного спирта, – удивлялся Молчанов, пытаясь заглушить тошноту брусничным соком.

– Они все чувствуют. Но они инопланетяне, им так надо. У них такой подход к нашей Земле.

– Ничего себе подход! Дышать нечем!

– Александр Тимофеевич, я вас очень уважаю, но моя просьба для них – пустой звук. Лучше вам улететь, и как можно скорей. Я беспокоюсь, прежде всего, о вашем здоровье. Тем более, сами понимаете, от вашего здоровья зависит здоровье всей Земли.

– Да, да, хорошо. Землю надо спасать. Помогите мне подняться. Я послушаюсь тебя, Иван Петрович, только пойми меня, я это делаю ради спасения планеты.

– Спасибо, Александр Тимофеевич! Уверяю вас, как только вы отлетите от нашего капища, вам будет лучше.

– Почему ты так считаешь?

– Потому что родниковую зону инопланетяне объявили зоной космической обработки. А вам эта обработка ни к чему.

– Ну, ладно, будем надеяться, что все обойдется. А Марью Лиственницу куда?

– Марья полетит с вами. Прошу вас, возьмите ее с собой и высадите, где вам удобно. Ее муж ждет.

– Я-то думал, что ты меня с экипажем космоплана познакомишь.

– Сейчас им не до этого. Они хотят остаться незамеченными радарами нашей разведки и, наверно, пытаются ускользнуть от всех телескопов, направленных на планету Одиссея.

– Понятно, у них проблемы покруче наших. Проводи меня до вертолета и не беспокойся. Я все сделаю, чтобы помочь тебе.

– Не мне, Александр Тимофеевич, нам, – опять напомнил Иван Петрович. – Рано или поздно я все равно вернусь на Землю. Но не просто так, а с большим опытом космического следопыта. Может быть, я привезу Вам свои книги, изданные за двадцать шесть миллиардов километров от Земли. Ведь это здорово!!!

Иван Петрович вместе с «Айвазовским» помог Молчанову взобраться по скользкому трапу в грузовой салон вертолета и крепко обнял своего земного приятеля, от которого всегда веяло застенчивым очарованием и человеческой мудростью.

– Я надеюсь на вашу помощь, Александр Тимофеевич, – вдруг тихо прошептал Иван. – Во имя спасения Земли. А если ничего не получится, память о нашей Земле все равно не исчезнет. Я постараюсь сделать все возможное, чтобы космические души наших землян, живущие на окололунной орбите, не исчезли бесследно. Я постараюсь, чтобы они стали доступны не только нашей Галактике, но и Вселенной, – Иван Петрович хотел сказать еще что-то о душах Земли, которых преследует непоправимая метаморфоза космического возмездия, но Марья Лиственница своей цепкой ладонью взяла его за локоть и отвела от Молчанова.

– Милый мой, – почти простонала она – Ты должен обязательно вернуться. Пойми, горе мое луковое, наша обалдевшая Земля все равно погибнет без твоего разума, сердца. Без тебя она всегда будет на краю пропасти. Возвращайся поскорей, иначе я с ума сойду… И дочь мою береги. Может, я буду не только твоей любовницей, но и бабушкой твоего сына или дочери.

– Хорошо, хорошо, Мария. Не обижай Мишу и хозяйство свое не бросай. – Иван крепко обнял давнюю подругу, хотел поцеловать в разгоряченные губы, но в этот момент Молчанов застонал от головной боли, и он вместе с «Айвазовским» покинул вертолет.

– Почему предприниматель забрал не всех? – сразу обратился к Ивану капитан Круз, как только вертолет поднялся в воздух.

– Остальные полетят со мной, уважаемый капитан. Я думаю, вы мне не откажете в такой просьбе, – твердо сказал Иван Петрович.

– Я вас не понял, дорогой следопыт. Так мы не договаривались, – капитан еще больше помрачнел и совсем близко подошел к Ивану. – Посмотрите мне прямо в глаза. Скажите мне честно, вам это очень надо? Мы хотели взять только двоих, вас и подругу.

Иван Петрович пристальным взглядом смотрел в глубину глаз инопланетянина и радовался тому, что в красивых голубых глазах пришельца сохранились такие шедевры человеческой души, как честь, совесть, стыд, искренность.

Он буквально уткнулся в лицо небесного командира и был счастлив, что где-то во Вселенной живут люди, у которых, вероятно, такие же необыкновенные требования к жизни, как у этого пришельца.

– По-моему, я не ошибся в своем выборе, капитан Круз, – тихо сказал он. – А может быть, сама судьба подарила мне встречу с людьми именно вашей планеты. Об этом я подумал, как только увидел ваших бесстрашных энергичных людей. Честно говоря, у меня в голове и сейчас не укладывается: попасть на Землю за двадцать шесть миллиардов километров и спасать в море изгоя, никому не нужного, проклятого всеми чертями, зэка, у которого за душой всего две тетрадки со стихами да острый нож за голенищем. Это фантастика! Неужели на вашей планете все такие люди, как вы?

Капитан Круз подобного поворота в рассуждении следопыта никак не ожидал. Он даже немного смутился за то, что заставил Ивана Петровича смотреть ему в глаза и говорить честно и только правду. Теперь он начинал догадываться, что на планете Земля такие люди, как Иван Кузнецов являются большим исключением, и то, что остальных землян Иван Петрович предлагал взять на космический корабль с такой уверенностью, с такой убедительной твердостью, было вполне резонно и даже закономерно. «Вероятно, эти люди тоже являются исключением», – подумал он.

– Если я оставлю здесь своих друзей-единомышленников, то они на Земле погибнут, – как бы в довершение его рассуждений неожиданно сказал Иван и предложил пришельцу пройти в дом.

– Не торопитесь… Для нас очень важно, чтобы бациллы преступного бизнеса и криминально-киллерского предпринимательства исчезли хотя бы на территории капища. Мы не хотим, чтобы смертельная опасность нависла и над нашей планетой, – настаивал на своем инопланетянин.

– Вы вправе так считать, капитан Круз. Мы – дети солнца, братья и сестры неистребимой энергии удивительных звезд, которые дают нам жизнь. Конечно, преждевременная гибель Земли не должна затягивать в разрушительный процесс другие планеты. Вы согласны со мной?

– Согласен. Если вам удастся найти космический родник на другой планете, то мы вам покажем редчайшие оазисы других миров и планеты, на которых живут либо одни птицы, либо травоядные животные. Там нет людей, и каждая речка пахнет цветами и листвой вечно зеленых деревьев. Там нет гоминидов, да и животных таких нет, которые днем клянутся в любви и преданности, а темными ночами превращают друг друга в мясо, мыло или трансплантатные органы на рынке чертей и людоедов. Когда мы спасли вас на Баренцевом море и взяли на анализ вашу кровь, то в нашем сознании произошла революция. Оказалось, что те микрочастицы атомов, которые содержатся в ядре Солнца и появляются на его короне только через миллионы лет, содержатся в ядрах атомов ваших лейкоцитов. Именно тогда мы попросили вас помочь нашей поисковой экспедиции. Мы были уверены, что духовную ось земли может отыскать только такой человек, в крови которого содержатся микрочастицы солнечной энергии. И мы не ошиблись. Мне очень хочется пожать вашу мужественную руку и поблагодарить вас за ту ювелирную фантастическую работу, которую вы выполнили, но сейчас я не могу этого сделать.

– Почему?

– Только через семь с половиной минут.

– Почему только через семь с половиной минут? – не понял Иван Петрович.

– Именно к этому времени наша вакцина должна уничтожить эти мерзкие бациллы криминально-киллеровского происхождения. А пока я вам должен напомнить о самом главном и плохо переносимом факторе, который вы, земляне, почему-то переносите с большими потрясениями, депрессиями и, самое неприятное, с сильными изменениями своей земной потенции… Мне кажется, что это влияние, особенно у вас в России, спонтанно мыслящих и очень религиозных, хотя и великих мужей. Таких, как Ломоносов, Пушкин, Лермонтов, Достоевский, Гоголь, Пастернак, Есенин. Мужей, прилипающих и губящих себя чарами одной дамы. Надо в этом смысле легче жить, дорогой Иван Петрович. Не думать о том, что женщины любят вас меньше, чем вы их. Главное – движение животворящей энергии солнца и плоти. доходящих до оргазма космических преобразований и девственных модуляций атомных переходов. Учитесь жить у Сократа, Иван Петрович, Македонского, Коперника, Галилея. В конце концов, у вашего Ивана Грозного, у которого было около полутысячи наложниц.

– О каком главном факторе, капитан Круз, вы хотели мне напомнить? – перебил его Иван, не выдержав абстрактных рассуждений. – Скажите, пожалуйста, я что-то запамятовал, о чем речь? Может, я очень волнуюсь перед вылетом, из головы выскочило.

– Вы должны раз и навсегда запомнить, дорогой следопыт: ваше присутствие в организации УРИТО – Управление по развитию интеллектуально-творческого общества – обязательно и непременно. Обязательно, всегда и на долгие годы. И это не должно зависеть от вашего общего состояния, погоды и прочих обстоятельств. Вы должны быть по первому зову в том гареме, куда вас определят. Таков закон планеты.

– И как часто потребуется мое присутствие?

– Это не присутствие, уважаемый. Это работа. Горячая, темпераментная, сладострастная. Это великая творческая сублимация взаимной эротики духа и тела. А мы, в свою очередь, поставим вас на полное обеспечение и обслуживание вашей персоны. И вы будете у нас не только в качестве космического следопыта – конечно, это самое главное условие вашего присутствия на нашей планете, – но и в качестве полнокровного мужчины с удивительным потенциалом солнечного света.

– Справлюсь ли я, уважаемый капитан Круз? У меня много специальностей, но в гареме я буду работать впервые.

– Судя по составу крови и русской живучести один рабочий день в неделю в гареме для вас семечки. Но так решило единое правительство планеты. Вероятно, они пожалели вас, учитывая ваши поисковые способности и творческую индивидуальность вашего монадо. Ну что ж, поздравляю с решением правительства, – Круз глянул на часы и, убедившись в том, что семь с половиной минут истекло, протянул руку Ивану. Затем он снял маску с лица и, что-то сказав одноглазым карликам, предложил Ивану пройти на корабль.

Глава 14

Космоплан

Первый салон космоплана напоминал земляничную поляну: и по запаху, и по цветам, и по ягодам, и по размерам. Он был сильно освещен теплым желтоватым светом, идущим со всех сторон помещения, а сверху, примерно на высоте пяти метров, висело огромное золотое кольцо, напоминавшее солнце, в центре которого сидел крупный говорящий попугай.

– Мы находимся на планете Земля, – сразу сообщил попугай. – На Земле нет совести, солнечной родниковой воды, искренности, любви, веры и верности Создателю.

«Неправда!» – хотел возразить Иван, но, подумав о том, что родника мудрости, связанного с космосом, и в самом деле теперь нет, промолчал.

«Но почему об этом знает даже попугай, а миллиарды людей живущих на Земле, не знают или не хотят знать?!» – подумал он.

А горластый попугай, нахохлившись и распушив перья, продолжал возмущаться: «Планета Земля наполнена развратом и лицемерием. В Париже – сексодром, а в Москве – Садовое кольцо и повсюду ночные бабочки».

– Молодец, попа, – похвалил неугомонного крикуна Виссарион Круз. – Ты, попа, которая все чувствует, понимает, вовремя успокаивает, а главное делает информацию доступной для всего экипажа, – он протянул, попугаю горсть прошлогодней клюквы, которую птица тут же съела. – Ешь-ешь, не бойся… Бациллы преступного предпринимательства на попугаев пока не действуют. Они действуют только на хищников, которые едят друг друга. Можешь и листья съесть, сорванные на Земле.

– Откуда у вас такое чудо? – поинтересовался Иван Петрович, глядя на попугая. – Он говорит такие прописные истины, но с такой мхатовской дикцией, как будто у Станиславского учился.

– И, по-моему, был бы неплохим учеником, – пошутил Виссарион Круз. – Чутье на правду и ложь у него врожденное.

– Можно его погладить?

– Конечно. – Иван погладил попугая и был удивлен его птичьей лаской и добрым присвистыванием. – Мне его подарили люди из другой Галактики, жители красивейшей планеты «Медведь». Я не знаю, как она у вас называется, а мы знали ее как планету ужасов и жутких потрясений между богатыми и нищими. Она раскололась точно так же, как может расколоться ваша паршивая Земля, – от социальных распрей, раздела полезных ископаемых и планетных пространств.

– Не говорите так! – неожиданно почти выкрикнул Иван Петрович и, раздраженно цыкнув на птицу, прошел в другой отсек корабля. – Земля еще не раскололась, капитан Круз! Исчезают люди на ней, дающие ей жизнь, хотя губители процветают!

– Вы имеете в виду, приматов, лишенных самых естественных человеческих качеств, без души и примитивного интеллекта? То есть гоминидов животного происхождения?

– Можете называть их, как угодно, но они процветают, хотя гибель их неизбежна. Иначе погибнет планета. Я уверен, что люди, души которых связаны с космосом, еще не исчезли совсем и, может быть, никогда не исчезнут. Вся надежда на них.

– Очень и очень сомневаюсь в подобном развитии ситуации. Не нервничайте, Иван Петрович, и не раздражайтесь по поводу старого развалившегося корыта, каким является ваша современная Земля, чем-то похожая на потухшую планету «Медведь». Посмотрите лучше, какие прекрасные женщины работают в моем экипаже. Пока они мои во всех отношениях, а завтра могут быть вашими. Одна из них штурман. Зовут ее Шаганэ. Направление ее астрономических данных и чутье на комфортное движение безупречны. Другая – механик по имени Коссиопея, а третья отвечает за стерильность корабля и высокую потенцию всех членов экипажа. Зовут ее Ну. Еще раз напомню – все эти женщины, уважаемый Иван Петрович, могут быть вашими, потому что они приглашены из «гарема». После окончания полета они вернутся обратно в свою обитель и будут продолжать род нашей планеты. На корабль они попали благодаря интеллектуальному конкурсу и большому желанию быть с мужчиной по имени Виссарион Круз! А это кто такой, дорогие дамы? – вдруг громко спросил он у женщин, сидящих на откидных креслах стерильно ухоженного космоплана.

– Наш интимный Бог. Наш великий капитан, – ответили дамы почти хором на чистом русском языке, а потом игриво защебетали на языке родной планеты.

– Ну как вам, Иван Петрович, мои сладкие крошки, которые отлично себя чувствуют даже за двадцать шесть миллиардов километров от своей обители? По-моему, они прекрасны. Дисциплина гарема и сильные энергичные мужчины, прилетающие к ним со всей Вселенной, омолодили их оболочку, разрумянили их, как ваши сладкие персики, которые я очень люблю. По-моему, они стали чем-то похожи на ваших персиянок.

– Извините, капитан, может, я человекообразный гоминид со старой развалины, которую вы называете корытом и которая вот-вот должна рухнуть, но я никогда не интересовался женскими оболочками. Позолоченные вещи всегда красивы, но не всегда обладают энергией притяжения, а также неистребимым полем любви и неги.

– И потенцией не всегда обладают, – неожиданно поддержал его Круз. – Но у моих крошек с этим все в порядке. Тем более, на корабле есть специальные тренажеры, укрепляющие не только здоровье, но и мускулы любви. С такими редкими тренажерами, привезенными из другой звездной системы, невозможно обезобразить любую женскую оболочку, а также мышцы счастья и радости. Хотите попробовать покачаться вот на этой машине под названием «совок»?

– Благодарю, но она навевает грустные мысли.

– Буквально после тридцати-пятидесяти качков вы почувствуете, как у вас оживут все мускулы взаимных ощущений и вам, наверняка захочется пройти в салон, где отдыхает мой экипаж.

– Спасибо, капитан, за ваше внимание, но тренажеры, так же, как оболочки женщин, меня тоже не интересуют. У меня и без них не только руки и ноги в мозолях, но и то, что вы зовете мускулами любви. Пойдем в другой салон.

– Пойдемте, пойдемте, уважаемый следопыт. Я должен показать вам весь корабль, чтобы вы знали, какая цивилизация ждет вас на нашей солнечной планете.

Круз открыл двери в соседний салон, и они оказались в рабочем помещении штурмана.

– Этот салон интересен тем, что здесь находятся действующие макеты космических тел, планет и звезд нашей системы. Вот тут Земля, а здесь – Одиссея. Маршрут выбирает штурман. Потом утверждает вместе с экипажем и Центром управления полетом. И вся эта процедура, уважаемый первооткрыватель, тесно связана с УРИТО, то есть «гаремом». Если гарем по каким-то сугубо творческим причинам отменяет полет, то единое правительство, планеты его тоже отменяет. Но в данном случае и правительство, и партия «Единый гарем» единогласно послали экспедицию, чтобы заполучить вас и вашу родниковую воду. Только обратно, уважаемый Иван Петрович, в связи с увеличением порывов солнечного ветра, мы полетим в обход. Поэтому каждый новый человек на корабле, честно говоря, не желателен. Он порождает много проблем. Это связано с питанием и с органическими биоритмами сердца и нервной системы пассажиров. Космос буквально просвечивает, а потом фильтрует все энергетические ресурсы, пролетающие в его пространстве без его организующего вмешательства. Ему не нравятся оболочки людей, за которыми может быть скрыт двойной стандарт мышления и духовная раздвоенность, а иногда и полная инертность праздно живущего сознания. Как правило, многие структуры на вашем корыте с ВИЧ-инфекцией и с прочей дрянью…

– Виссарион Круз, – опять перебил его Иван. – Прошу вас, не склоняйте мою родную Землю, на которой я вырос и наладил связь со многими душами Вселенной. Мне неприятно и больно слышать, когда вы так говорите.

– Хорошо, хорошо. я буду сдержан. Так вот, уважаемый землянин, многие структуры, созданные на вашей гнилой, пардон, подпорченной Земле, созданы под влиянием не общественности, не ее коррелированного волнового свойства, а под влиянием спонтанных, необъяснимых страстей, часто менструального и животного характера. А хуже того, под влиянием обычной наживы, где чаще всего командует и распоряжается шизофреник в благородной маске спасителя. А остальные гоминиды просто прогибаются перед ним, не оказывая ему никакого сопротивления. И это происходит во всех вертикалях правления ваших многочисленных государств. И самое страшное и в науке, и в искусстве, которые напрямую связаны с ведущей ролью человека на Земле. Это коллапс! На такой кобыле далеко не уедешь! Любой шизофреник – плод ненормального процесса. Он так же, как искусственное расщепление урана, сделанного мозгами обалдевших от собственного бессилия безумцев, ничем не способных удивить мир, кроме как превратить его в радиоактивный пепел. Гоминиды, создавшие атомные бомбы или термоядерные реакции, которые они впаривают теперь во все виды новых технологий, тоже шизофреники. Этот аномальный тип людей закрывает глаза на то, что все явления на Земле обратимы. Создавать необратимые процессы на планете Земля – значит, идти против природы, Вселенной, космоса и самого удивительного явления – человеческой жизни. Это страшный грех не только перед Создателем, но и перед людьми, которые живут на земле. После взрыва Хиросимы мы привезли несколько пострадавших на нашу планету. Хотели их вылечить и получить от них потомство. Поверьте мне, уважаемый следопыт, у нас ничего не получилось. К нашему великому удивлению, не получилось и на других планетах, куда мы отправляли несчастных японцев. Причина одна – необратимость процесса той гадости, которую создали вы, нехристи и чудотворцы в кавычках. Конечно, необратимость где-то существует. И в определенных условиях имеет ценность. У нас на этот счет есть кое-какие данные. Но она относительна и неприменима к вашей планете с ее непредсказуемой харизмой и постоянной враждой между людьми. Переместите тот же необратимый процесс, созданный на Земле, скажем, в ядро солнца. Рано или поздно он все равно станет обратимым, опять же относительно структуры и разумной жизни этой удивительной звезды. Но там другие температуры, другое течение времени и там нет биочастиц, которые, как девственные губы красотки, очень нежные и ранимые. В пекле ядра они моментально погибнут, словно талые снежинки, коснувшись волосатой груди разгоряченного орангутанга. Необратимость может существовать только в других, неземных измерениях тепла и времени, где все подчиняется законам не человека, а Создателя. Как говаривал Эйнштейн, с духом которого вы наверняка встречались: «Бог изощрен, но не злонамерен». Но для ваших земных безумцев законы Создателя не указ. Видимо, поэтому они даже собственной спермой управлять не научились, расплодив ВИЧ-инфекцию по всей гибнущей планете.

Иван слушал пришельца, и стыдно было за свою Землю. Виссарион Круз оказался очень дотошным, но рассудительным философом, также страстным поклонником женской красоты, от которой веяло девственной первозданностью, радостью эмоционального непосредственного общения. Во время беседы с Иваном он взял в руки макет Земли и крутил его в пальцах, словно это был продырявленный мячик, который предстояло заклеить и надуть заново. Планета Земля не только возмущала и раздражала его, но и заставляла задумываться о судьбе Галактики, в которой находилась и Одиссея, и много других дружеских планет… Он понимал, что расстояние между его Одиссеей и Землей велико, но распад Земли после того, как люди научились делить атомы, уже набрал катастрофическую скорость, и, покрутив в пальцах макет, Круз несколько раз надавил на него и, когда тот хрустнул, бросил его в урну космоплана.

– Что вы делаете, капитан?! Это не по-христиански! – опять возмутился Иван Петрович. – Вы глумитесь не только над Землей, но и над моей душой, моей человеческой привязанностью к родному капищу.

– Ваша душа, отважный следопыт, скоро будет принадлежать совсем другим обычаям и нравам, а ваша привязанность растворится в космическом пространстве, как туманность Андромеды. Вы очень много знаете о людях гибнущей земли и если вы напишете о них книгу, или энциклопедию родниковых душ, то это будет тоже большим вкладом в историю нашей планеты. Я думаю, правительство Одиссеи с большим уважением отнесется к вам и предоставит лучшие офисы для вашей творческой деятельности, а также предоставит вам шикарные гостиницы и дома отдыха.

– А что будет с моей женой Верой, с моим лучшим другом, которая согласна идти и лететь со мной куда угодно?

– Вы забыли. У нас нет жен, и мужей нет. Мы вам писали об этом, – капитан Круз начинал нервничать и, взяв в руку макет другой планеты Солнечной системы, обхватил его цепкими пальцами, похожими на лапы полярного филина, и, раздавив его, тоже бросил в урну. – Ваша подруга тоже будет жить в «гареме». А с кем она будет тешить мускулы любви, мне трудно сказать. Но каждую неделю она вправе выбирать только вас. Кстати, у вас есть возможность проверить ее верность и любовь. Если она захочет от вас ребенка, то мы не против. Правительство Одиссеи заинтересовано в появлении людей с других планет. Но ей, дорогой мой следопыт, придется преодолеть неземные соблазны обольщений со стороны самых различных мужчин. Желающих посетить наши «гаремы» – миллиарды. Когда скапливается очередь, приходится подключать биороботов, созданных на базе серого вещества очень продвинутых писателей России. Но, к сожалению, дети получаются чем-то похожими на ваших суррогатных бэби.

– Надо же…

– Да, да, на ваших искусственно осемененных детей. Хотя каждый посетитель «гарема» делает развернутое описание своей жизни, своих духовных и физических возможностей. Заявку рассматривает правление УРИТО. Но знакомятся с ней женщины всех «гаремов». С особо выдающимися людьми имеет дело, как правило, правительство планеты. Заявки принимаются со всей Вселенной, независимо от рода деятельности, а также размеров и цвета мускулов любви.

– В общем, соблазнов у моей подруги хоть отбавляй. Но почему она не может быть со мной каждый день? – никак не мог понять Иван.

– Вы хотите не один раз в неделю, а каждый день?

– Ну да. Капитан Круз, я хочу быть со своей любимой женщиной каждый божий день.

– Это, видимо, возможно, уважаемый следопыт. Меньше одного раза в неделю нельзя, потому что это нарушит постановление правительства. А больше. наверное, возможно. Я думаю, что партия «Единый гарем» пойдет вам на уступки. Наши мудрецы заинтересованы в частых контактах человеческой энергии. Их интересует прирост населения и здоровое потомство. Тем более, что не они кормят его, а гоминиды с других планет. Но в любом случае, Иван Петрович, вы не будете постоянно жить в «гареме». Да вы и не сможете, потому что там все мужчины трудятся с утра до вечера, а те, у кого мускулы любви достигли межпланетного формата, работают даже ночами. В «гареме» нет праздно шатающихся и бесплодно проводящих время людей. Это на вашей земле одни трудятся до изнеможения, находясь в страшных необратимых процессах, где только сам Бог знает, зачем надо работать до изнеможения. А другие всякими обманами, пиарами да шоу-заманиловками втягивают в этот жуткий процесс. Как вы думаете, для чего он нужен вашим господам, одуревшим от личных богатств, процветающих в морге распада души?

Иван Петрович не ожидал такого вопроса, но ответил сразу, решительно, видимо, стараясь поддержать наболевшую тему разговора.

– Они хотят, капитан Круз, построить новое общество… свободное, демократическое, независимое.

– Независимое в том числе от космоса, природных явлений и ее кладовой, которую, как они считают, можно вычерпывать и выгребать любыми необратимыми технологиями. Много я встречал дураков в нашей Вселенной, но таких никогда! Даже на погибшей планете «Медведь» таких дураков, особенно таких, как в «рашен деревяшен», не было. Зовите своих друзей на корабль и постарайтесь погрузиться как можно скорей.

Глава 14

Безмолвие, за которым пропасть

Вера была в растерянности. Космоплан, словно Эйфелева башня, приковал ее воображение, и сердце ее забилось, как будто она стала погружаться в ледяную воду.

Чувство страха и какой-то невыносимой тайны, от которой не переставали дрожать руки, не покидало ее. Космоплан, словно затаившийся небоскреб, сжал сердце и заставил вздрогнуть.

– Мама родная! – сказала она, с трудом сдерживая удивление. – Ведь это же самый настоящий Манхэттен! Майкл Мардахаевич, – обратилась она к профессору. – Похож на небоскреб в Манхэттене?

– Очень похож, мой дорогой Джоконда. Он дает вспомнить мне о моей Америка. О моей редкий экспериментальный бизнес-трансплонтант и борьба за жизнь богатых людей, потому как о бедных заботится только космос и его Создатель. Когда я пришивал к сердцу гоминида человеческий рука и он вопреки законам американского разума тянулся не к доллару, а к пространству, где текли слезы и пахло потом рабов, я вдруг понял, что сердце связано с космосом и протягивает руку помощи и сострадания людям, которых ждет гибель. Это поведение пришитой к сердцу руки, моя до сих пор не может объяснить. Каждому дураку понятно, что рука любого человека тянется к деньгам или к богатству. А эта – словно из другого мира в судороге указывала на человеческое слабоумие. Она словно просила разобраться, что происходит с разумом человека, с его бессилием и растерянностью перед земной жизнью. И так продолжалось до тех пор, пока кровь в сердце не остыла.

– Ваши рассуждения, Майкл Мардахаевич удивительны, – согласилась с профессором Вера, разглядывая космоплан и стоящего в стороне капитана. – Может, в другом космическом пространстве и в самом деле существует иной подход к жизни, и люди там пахнут не вонючими отходами гибнущей цивилизации, а соком черемухи и березы. Хорошо бы так было на самом деле. Вы не представляете, как меня преследует смрадный запах человекообразных, одуревших от роскоши и тухлой спермы людей, от которых не получаются дети.

– Ты откровенна, Джоконда. И я с тобой во многом согласен, – кивнул головой профессор, с каким-то заискивающим вниманием разглядывая внешность подошедшего капитана. Он, вероятно, уже ощущал человеческий поток энергии, исходивший от Круза, и, глядя на его одиссейские кулачища и двухметровый рост, с ужасом думал о том, что и женщины на планете Одиссея могут быть такими же гигантскими и большеглазыми.

– Спасибо, профессор, за то, что вы не подвели нас и выполнили нашу долгожданное желание, – неожиданно резко и с какой-то нескрываемой радостью сказал капитан Круз и, пожав руку американца, сграбастал его неземными объятиями. – Космические проблемы нашей Галактики наконец-то стали объединять всех людей вашей планеты независимо от менталитета… вероисповедания. Не исключена возможность, что скоро лучшие люди покинут Землю. Я уверен, что среди них не будет тех тварей, которые разрушают биосферу и баланс кинетической энергии Земли ради своей выгоды. Этих уродов заберет сам космос, его думающая плазма.

– Когда это произойдет? – почему-то сразу поинтересовался профессор, тоже потрясенный габаритами космоплана и его пурпурно-алым цветом.

– По нашим наблюдениям, это произойдет очень скоро.

– Неужели? – Майкл Мардахаевич побагровел и, нахмурившись, огляделся по сторонам.

По всей видимости, костры сильно разгорелись, потому что небо покрылось густым дымом, и солнце с трудом пробивалось через его завесу.

Оно словно подливало масло в огонь.

– Земной человек исчерпал себя, – с каким-то смертельным сожалением и ненавистью выдавил капитан Круз и, вглядевшись в лицо Майкла, попросил его подойти поближе. – Посмотрите на меня, профессор, и не двигайтесь, – вдруг мрачно, даже зло сказал он и, притянув Майкла за уши, вгляделся в его растерянные глаза. – В верхней части черепа у вас имеется аномалия.

– Откуда вы взяли?

– Любая диагностика на Одиссее граничит с фантастикой, – с доброй улыбкой подметил Круз и потрепал иностранца за мочку уха. – В радужке правого глаза у вас есть проблемы.

– Какие?

– Связанные с большими изменениями костей черепа…

– Тайник у него в голове, тайник! – не сдержался Иван Петрович. – Вы должны знать все об этом человеке.

– Что именно, уважаемый следопыт?

– Всеядный бизнес сожрал его с потрохами. Я должен сказать о нем все. Иначе наши с вами отношения могут испортиться. Выслушайте меня, капитан.

– Извините, Иван Петрович, – оборвал его Круз. – Впереди у нас двадцать шесть миллиардов километров. у нас будет время поговорить.

– Нет, нет! Капитан Круз! – почти взмолился Иван Петрович. – Вы для меня не просто инопланетянин. Вы спаситель моей земной жизни, которая могла оборваться еще несколько лет назад. – И он вдруг заговорил шепотом. – У этого американца не зря закружилась голова от вашей вакцины. Я догадываюсь, что мерзкие бациллы преступного бизнеса могут оказаться и в его оболочке.

– Что?! – прорычал американец и, глянув на Ивана Петровича, сильно оскалил искусственные зубы. – Зачем говорить об этом сейчас?!

– Потом поздно будет! Твой невыносимый преступноторговый менталитет, который сидит в твоей башке, может погубить не только Россию, но и миры с другим сознанием. Вы должны знать об этом, – обратился он к капитану. – Иначе эти бациллы съедят и вашу планету..

– Боже упаси! – нахмурился Круз. – Я не возьму его на корабль. По всем признакам, он коммерческий дьявол, у которого нет будущего.

– Но он выдающийся профессор по трансплантации жизненно важных органов. Его знает вся Америка. Он умеет восстанавливать самых безнадежных людей с физическими недостатками.

– Это замечательно. Только бациллы преступного разума нам совсем ни к чему.

– А что делать? Я обещал взять его с собой!

– Придется заморозить вас, уважаемый профессор, на время полета, а потом еще раз подвергнуть тщательной обработке. Я не хочу рисковать. Вы согласны на такую процедуру, Майкл Мардахаевич? Или вы останетесь на Земле?

– Нет, нет. Я хочу покинуть неблагоприятную планету!

– В замороженном виде мы будем держать вас около двенадцати месяцев – до самой посадки на Одиссее. Ну, что вы молчите? Минут через тридцать мы должны покинуть Землю.

Профессор измученными от бессонных ночей глазами смотрел на безжалостное, почти металлическое лицо капитана Круза и был в шоке от его спокойствия.

– А без заморозки можно обойтись? – наконец устало спросил он и неожиданно постучал по искусственной части своей головы. – У меня там компьютерная электроника и несколько семян самых редких растений Земли, которые могут жить по 20 тысяч лет.

– Если вы согласны лететь в замороженном виде, выкладывайте, сейчас же выкладывайте электронику и поскорей грузите на корабль. Я разрешаю вам взять самое необходимое барахло. Вы слышите меня, профессор? Что вы смотрите такими удивленными глазами? Разум Вселенной пока что абсолютно не нуждается в законах вашей глуповатой электроники, а также в компьютерных преобразованиях Земли.

– Почему? – удивленно спросил профессор.

– Потому что в них нет духовно объединяющего прогресса…

– Какого прогресса?

– Человеческих душ, занятых поиском гармонии и увеличением продолжительности жизни человека.

– Я вас не понял?

– В достижениях ваших отсутствуют жизненные силы природы. Вы как жалкие разделенные атомы, каждый из которых летит в неосознанном и аномально-опасном направлении. Поймите, уважаемый гоминид, законы Вселенной – это не шоу-бизнес и не разборки в сортире, где мочат друг друга как непримиримых врагов, убивая без суда и следствия. Пока Вселенная закрывает на это глаза, потому что разум ее не злонамерен. Но скоро все будет иначе. Земля может оказаться изгоем космического пространства.

– По-моему, это уже произошло, – вмешался в разговор Иван Петрович, внося на космоплан стопки старинных книг и карты с месторождениями Земли. – Вы обратили внимание, капитан, что на территории России перестали обрабатывать землю, чтобы прокормить хотя бы себя? Все привозится из-за бугра, а таежный лес – легкие нашей планеты – безжалостно истребляется.

– Да, Иван Петрович. Мы прослеживаем такое поведение человекообразных. Но это проблема не космоса, а самих обитателей Земли. Ваши хозяева привыкли играть с огнем, а также ценными бумажками, которые для них стали панацеей, а точнее, пропастью, в которой кроется гибель. Но гибель Земли может иметь более глубокие последствия, а именно: беды, от которых пострадает не только наша Галактика, но и вся Вселенная. Солнце образовало биосферу не для того, чтобы человек превратил ее в помойку, похожую на кровожадную опухоль. Солнце подарило нам жизнь. Не мрак подарил, не темный погреб с деньгами, изумрудами, а солнце. Поэтому создание любых цивилизаций, затуманивающих или одурачивающих природный разум человека, обрекается сначала на физические мучения, а потом на медленный невыносимый распад. Складывайте свои пожитки в отдельное место, – обратился капитан к профессору. – Желательно… подальше от людей. Проходите в последний отсек и ждите меня в голом виде. И запомните, дорогой профессор, отныне ваше богатство – не сеть картелей с электронными прибамбасами, а ваша душа, мысли, мясо, кости. Можете для храбрости выпить виски. Я должен превратить вас в кусок льда за пять минут до пересечения орбиты человеческих душ. Иначе этот сгусток человеческой энергии разобьет корабль вдребезги. Поторопитесь, профессор, и не забудьте, что личная инициатива у нас наказуема еще безжалостней, чем на Земле. Вы поняли меня, профессор?

Майкл Мардахаевич после слов капитана, словно в дерьмо провалился. Хотя он и понимал, что на лихорадочной неустойчивой кобыле под названием «супербизнес» на другую планету не въедешь.

«Слишком много у этой кобылы негатива и всякой всячины, от которой „крыша“ может поехать. Недаром, – размышлял он, – пришитая к сердцу рука указывала не в ту сторону, где денежный рай и гул карликовых, обалдевших от пиара виртуальных банков, а туда, где светило солнце и пахло потом натруженной и неутомимой жизни».

– Я согласен на все условия, лишь бы попасть на этот шикарный планета, – после долгой паузы, сильно изменившись в лице, выдавил из себя Майкл. – Но моя имеет два конкретных просьба.

– Какие?

– Первая. Сохранить моя электроника и три микрокомпьютера, находящихся в моя искусственной голова. А вторая, не меньше важный просьба, – разморозить мой каждый внутренний и внешний орган только среди ваших амазонка и только в «гареме». Я догадываюсь, что они, ваши амазонка, хороший наездник для страстный мужчина.

– Это мы вам обеспечим. У нас есть женщины, которые обожают интим в движении, раскачиваясь либо на пальмах, либо на качелях. А сейчас застегните ширинку и делайте все, что я вам сказал. У нас очень мало времени, дорогие мои земляне! – обратился капитан Круз ко всем, стоявшим у корабля. – Безусловно, все вы, и особенно американский профессор, нуждаетесь в тщательной проверке всех органов. Судя по вашей внешности, вы больные люди, очень больные… может быть, и следопыт Иван Петрович не является исключением. Но проверять вас некогда. А заморозить всех вас мы не имеем технической возможности. Придется вас поместить туда, где солнечные лучи проявляют самую большую активность. Может, они стабилизируют вашу внутреннюю структуру. Не смотрите на меня с таким удивлением. Если у вас есть порча, то развитие ее должно остановиться.

– А мутовки, толкушки, ситечки можно взять с собой? – неожиданно спросила Вера и с улыбкой посмотрела на берестяной туес, наполненный разноцветными флешками, в руках у «Айвазовского».

– Все, что касается раннего развития человекоподобных, берите с собой, – задумчиво ответил Круз и вдруг, к удивлению всех присутствующих у корабля, перекрестился. – Я некрещеный. Но вашу православную веру, наполненную покорностью перед Создателем и его жизнетворящей мудростью, принимаю и ценю как источник сохранения земной жизни. Другая скорбь и жуткое фантастическое безумство в том, что духовная сторона вашего христианства стала совсем бездуховной и даже безнравственной. Отсюда и раскол, и дикое противостояние между богатыми и бедными. Ваша духовность, человеческая взаимность впала в соблазн внешнего лоска, стяжательства и губительного смертного превосходства одних людей над другими. Особенно этому подвержены господа в скуфейках и нации, потерявшие истинные корни своей вековой культуры. Они, как безжалостные кукушки, разбрасывают свои разноцветные яйца по всему миру, при этом не брезгуя самыми изощренными и виртуальными методами правления, пока их не схватят за задницу и не выбросят их яйца из своего гнезда. Так повторяется из века в век. Но голоса кукушек не умолкают и разносятся по всему миру. Разговоры о демократии и свободе остаются только разговорами, а культура и наука не формируют и не продлевают земную жизнь человека, а превращают ее в бездуховное шоу. В результате ваши Ломоносовы и Пушкины становятся невостребованными, а их гений вытесняют «гении» абсурда и виртуального мира в красочной оболочке, но с внутренней духовной пустотой. Вы чувствуете, какой запах остался от вертолета, только что улетевшего в центр гибнущей цивилизации?

– Но ваша вакцина, Виссарион Круз, тоже дурно пахнет, – перебил рассуждения капитана Майкл Мардахаевич. – От нее голова кружится.

Капитан Круз еще раз перекрестился и вдруг безнадежно махнул рукой.

– Теперь поздно рассуждать об этом… Теперь уже никакие райские перемены, никакие преобразования не остановят процесс. Так что одно лукошко на нашей планете даст больше пользы, чем вся паутина Интернета, потому что оно натуральное в отличие от этих искусственно созданных флешек и цифровых носителей.

– Тут моя должен возразить, капитан Круз, – не согласился профессор.

– Не надо мне возражать.

– Почему?

– Потому что вы сразу ставите себя в глупое положение.

– Почему?

– Потому что на нашей планете нет таких смертельных заболеваний, как чума, рак, СПИД, туберкулез, свиной грипп и многих других болезней, связанных с быстротекущей гибелью человека.

– Почему?

– Хватит почемукать. Дело в том, что эти болезни – плод вашей неразумной деятельности, приводящей к страшным необратимым последствиям. Вы земной биосфере преподносите такие пилюли, от которых ваша тайга превращается в пустыню. В том числе и всем существам, живущим на Земле, вы готовите смерть. От одной мысли об этом сердце останавливается. Космос с трудом латает ваши черные дыры. Грузитесь поскорей, профессор, и не задавайте больше глупых вопросов.

Иван Петрович с радостью и нескрываемым удивлением слушал и вглядывался в лицо космического верзилы. Ему нравился его исполинский рост, открытые чистосердечные глаза, а особенно – выразительные руки, которые все время выписывали какие-то невероятные фигуры.

Он сердцем чувствовал, что перед ним тот самый человек, который даст свободу его мыслям, темпераменту, неистребимому желанию общаться со всей Вселенной и быть понятым ее немеркнущими духами. Он чуял, что перед ним не просто опытный капитан космического корабля, окруживший себя профессиональным экипажем, внешней красоте которого мог бы позавидовать любой глянцевый журнал мод, а человек, умеющий восхищаться прекрасным, находящимся в глубинах человеческих душ.

– Капитан Круз, – неожиданно поинтересовался он. – Когда вы впервые оказались на Земле?

– В далекой юности. Сейчас не время рассказывать об этом. Но это была моя мечта. Я с детства слышал, что на вашей планете много чудес и райских умозаключений по поводу ее будущего. Ваша Земля была оазисом цветущей жизни и больших надежд гоминидов. Но эти надежды не оправдались.

– И в чем причина?

– Простите, Иван Петрович, я не могу сейчас говорить с вами на эту тему. Но основная причина в людях. Их безжалостное стремление вырвать, подчинить себе все, что нельзя не только трогать, но даже думать о том, что человеку все подвластно. Потому как он может только догадываться, откуда он появился во Вселенной и куда уходит после смерти. По всей видимости, уважаемый следопыт, вы больше разбираетесь в этом вопросе, установив полный контакт с орбитой человеческих душ земного происхождения.

– Я согласен с вами, но, покидая человеческие души, я лишил их космоса. От этого – боль в сердце и сострадание к людям, которые потеряли связь с космическим разумом.

– Не переживайте, Иван Петрович… В нашей Вселенной тысячи планет. Если вы будете переживать за каждую, то у вас не хватит ни сил, ни времени для новых открытий. А они у вас впереди. И в этом вопросе с нашей стороны будет надежная помощь. Грузитесь поскорей и проходите в кабину управления полетом. Я угощу вас Одиссейским чаем и ананасами с нашей цветущей планеты. Хотите, я вам выделю семь биороботов для погрузки вещей?

– Не откажусь.

Капитан Круз подозвал одноглазых карликов, драивших палубу корабля перед полетом, и попросил их помочь следопыту.

– А самогон куда поставить? – поинтересовался Иван Петрович, глянув на трехлитровые бутыли, которые подносил «Айвазовский».

– Зачем вам самогон? Спиртные напитки у нас запрещены, – насторожился Круз.

– Как, запрещены?! – удивился Иван Петрович и даже присел от неожиданности на осиновый пенек. – Почему вы в письме об этом не написали?! Гаремы, значит, существуют, а как же без водки или вина?

– Это очень важно?

– Для русского человека водка или вино – предмет первой необходимости.

– А для Майкла Мардахаевича?

– Не знаю.

– Для Америка это тоже самый главный продукт общения и интима.

– Значит, между людьми ваших континентов все-таки есть что-то общее! – сразу воскликнул Круз и, строго посмотрев на стеклянные четверти, предложил отведать таежного зелья. – Я люблю пробовать ваши домашние напитки, потому что в них каким-то образом присутствует дыхание свежести и аромата ваших непроходимых лесов. Я восхищаюсь вашими клюквенными и черничными напитками, которые взбадривают душу и обостряют зрение. Откройте вот эту бутылку и плесните в мою походную кружку. – Капитан отстегнул от брючного ремня металлическую кружку, и «Айвазовский» налил ему картофельного самогона.

– За наш удачный вылет, господа земляне! Давайте выпьем все вместе. Но учтите, что на Одиссее за такое баловство вас тут же отправят в самый ненасытный и животнообразный «гарем».

– Пардон, капитан… Моя опять хочет вмешаться и задать вам, может, назойливый, но очень беспокоящий меня вопрос, – профессор тоже наполнил свою кружку самогоном и, тут же выпив, уставился на капитана удивленным взглядом. – Моя хочет знать, что это такое – самый ненасытный «гарем»? Моя не понимает такой сочетаний слов! Тем более о таких «гаремах» в письме ничего не сказано.

– Это прообраз вашей эстрады. Где принципы взаимоотношений сводятся к одному: стать секс-символом, то есть вымышленной звездой. Не той звездой, которая дает свет и тепло Галактике, а той звездой, которая, кроме эстетических заблуждений и скандалов, ничего не излучает. являясь так называемой раскрученной «черной дырой», блеяние которой в нашем понятии похоже на вопли растерзанной козы, одуревшей от пиара и пустоты. Это беда всей вашей планеты, потерявшей связь с космическим разумом. Нам удалось выловить у вас несколько продвинутых секс-символов женского пола и открыть на нашей планете специальный «гарем» под названием «Одна извилина». Результат оказался настолько печальным, что трудно слова подобрать.

– А в чем дело?! – с тревогой перебил профессор. – Неужели наши секс-символы настолько не годятся для ваших «гаремов»?

– Не то, что не годятся. Они самым безобразным образом позорят менталитет нашей планеты.

– Почему?

– Опять вы започемукали. Да ваши секс-символы – просто мерзость! Я не побоюсь этого слова, потому что оно озвучено нашим правительством на всю Вселенную. Они настолько противно искусственны, что при одной мысли о них не то, что петь не захочешь, но даже говорить на их мерзком языке… Что такое кайф? Ку-ку? Клевый? Шиза? Зусман? Эти бездушные кошки способны только на животное кокетство, да слепое высокомерие. Они повсюду ищут и хотят «обалденного секса», абсолютно не зная, что это такое. Если внимательно приглядеться, то их секс похож на раскачивание банана, у которого их подружки обезьяны съели мякоть и верхнюю часть шершавого плода.

– Моя понял, капитан Круз. Ваш ненасытный «гарем», как моя думает, состоит из секс-символов нашей Земли. Правильно моя понял?

– Да, да, профессор!.. Как раз из тех, тела которых перепродавались на вашей планете по несколько раз в день. Поэтому у наших одиссейцев одно присутствие подобных секс-символов вызывает не только отвращение, но даже ужас и страх. Так что «гарем» «Одна извилина» служит интимным наказанием даже для тех, кто осмелится выпить хотя бы несколько граммов спиртного.

Профессор постучал по своей металлической лысине и задумался.

– Не печальтесь, профессор, – пытался успокоить его капитан. – Все эти узаконенные проститутки, возникшие на вашей Земле, – плод смертельно опасного рынка и чиновничьего мракобесия, потерявшего разум и сострадание к природным очарованиям. Это боль и беда вашей гибнущей планеты. Но таких бед на нашей Одиссее пока не наблюдается, и слава Создателю. Будьте здоровы, профессор, но проморозить вас я просто обязан, потому что бациллы бандитского бизнеса крайне нежелательны. От них наша планета развалится. Ведь у нас тоже есть люди, которые пытаются жить за счет других и строить собственные планы в ущерб государственной политике, Мы, кстати, их тоже помещаем сначала в «гарем» «Одной извилины», и только потом в общественные места усиленной потенции. Ну что ж, господа, самогон тоже грузите. Он мне понравился. – Капитан взял в руки четверть с прозрачной жидкостью и, подняв над головой, покрутил в ярких лучах весеннего солнца. – Использовать это зелье мы будем только в медицинских целях. Прошу вас, дорогие мои, как только погрузимся, каждый из вас должен попрощаться с родной планетой и сказать ей несколько наболевших слов. Вас должна услышать вся Вселенная. Особенно голос Ивана Петровича Кузнецова. Вы, конечно, догадываетесь, почему?

– Безусловно! – раньше других отреагировал, повысив голос Майкл, и опять задумался. – Иван Петрович – это совесть нашей Земли, – вдруг тихо, почти шепотом сказал он. – Душа его наполнена опытом сотен человеческих душ, живших в разное время земной неги. Можно мне закурить?

– Нельзя! – твердо запретил Круз.

– Слушаюсь, капитан. Душа Ивана Петровича – это душа страдальца, сумевшего соединиться с космосом и сделать серьезные умозаключения по поводу жизни и смерти нашей планета. Иван Петрович, – обратился он к следопыту, – оставь тяжелый поклажа… биороботы погрузят. Скажи несколько слов родной Вселенной. Она ждет твоей исповеди.

Иван Петрович, отставив в сторону алюминиевую кружку, хотел было еще раз перевязать книги, но остановился, посмотрел на светлое весеннее небо, и вдруг крупные, леденящие душу слезы потекли из его воспаленных глаз.

Он стряхнул их на обшивку космоплана и все присутствующие увидели, что глазная влага, коснувшись корабля, неожиданно вспыхнула и, сверкая в солнечных лучах, внезапно полетела навстречу солнцу.

– Это хорошая примета, – после долгого молчания тихо сказал капитан, вглядываясь в лица оторопевших людей. – Создатель, несмотря ни на что, готов принять тебя в свою обитель и не только душу твою, но и оболочку… и даже слезы. Это твоя победа над земным разумом. Оставь в покое свои вещи и скажи Создателю несколько слов.

– Что я скажу ему, родные мои?! По всем приметам, он многое наперед знает. Одно мне теперь ясно: без его вмешательства человек на Земле пропадет. И светлый разум Земли пропадет. А если Он даст волю ненасытным торгашам, один пепел от Земли останется… Беда ждет землю, умопомрачительная беда, у истоков которой – деньги, паразитизм! Будь они прокляты, эти разукрашенные бумажки! Я счастлив, что у меня их нет.

– И теперь никогда не будет! – неожиданно перебил его капитан Круз. – Счастье твое именно в том, что их у тебя нет и не будет! Но будет много друзей, дорогой Иван Петрович, увлекательная работа и огромная лавина интеллектуальных людей, восхищенных твоим талантом.

– Если ты найдешь родник вечности на другой планете, – внезапно донесся из глубины корабля женский голос, – то мы сделаем тебя долгожителем Одиссеи, а потом поставим тебе памятник на площади «Равноправия» из солнечной плазмы. Этот памятник простоит миллионы лет, и его никто и никогда не разрушит.

– Интересно, почему? – удивился американец.

– Потому что у нас нет богатых и бедных, и по этой причине никогда не будет терроризма и войн, – скрипучим голосом пояснил капитан космического корабля и, посмотрев на солнце, попросил всех пройти в космоплан. – Целуйте Землю, дорогие мои. – вдруг строго сказал он и опять перекрестился. – Больше вы ее никогда не увидите.

Оторопевшие люди смотрели на родную Землю, словно изгои, лишенные жилища и сердечного тепла единственной матери.

Они знали, что где-то далеко в космическом пространстве благоухает и цветет совсем другая жизнь, наполненная взаимным человеческим состраданием и любовью. Но как трудно было прощаться с тем, что стало их земной жизнью, бушующей бесконечными потрясениями и неутомимым трудом, дающим пищу и надежду на светлое будущее.

– Прости, Земля, за все, за то, что мы не сохранили тебя, превратив твое великолепие, твой неизмеримый дух блаженства не в космический рай, а в обычный и теперь уже никому не нужный сундук с деньгами. Прощай! – Иван Петрович вдруг упал на колени и, вцепившись израненными руками в теплую землю, уткнулся во влажную мякоть векового ягеля. – Прощай, родная земля… и помни, моя неповторимая радость… ты вечна в моей душе. как печаль первой любви.

Щебетали и пели свои звонкие песни снегири и зяблики, курлыкали где-то высоко в небе потревоженные журавли, кружились над космическим кораблем синицы и ласточки, и от этой весенней стихии в душе Ивана росла боль, жалость и даже какое-то невыносимое, почти безрассудное сострадание к родной Земле, потерявшей смысл существования. Но самое удивительное – предчувствуя гибель Земли, гибель того, на чем вырос человек и стал его неотъемлемой частью, Иван был взволнован и потрясен меньше, чем Вериной любовью. Он прекрасно понимал, что, покинув Землю, он лишает себя и Веру того несказанного вакуума, того неповторимого благоухания природы, в объятьях которой у них возникла любовь, и сердце его леденело от жуткой потери. Ему было страшно подумать о том, что там, на другой планете, будут журчать совсем другие ручьи и петь птицы, которых он никогда не видел и не слышал. И самое ужасное то, что Вере предстояло жить в «гареме», постоянно наполненном приходящими и уходящими мужчинами с различных планет и галактик, имеющих не только различную привлекательную внешность, но и заряд определенной космической энергии, способствующей взаимным необыкновенным чувствам и безудержной человеческой страсти. «Как моя любимая ненаглядная Верушка поведет себя с мужчинами, оболочка и душа которых пропитана миллиардами космических разрядов и сотнями совсем неизученных магнитных полей? Сумеет ли она выстоять перед их соблазнами и совсем неземными чувствами?» – эти мысли не покидали Ивана ни на одну секунду, особенно сейчас, когда расстояние между Землей и Одиссеей через несколько часов должно было превратиться в пропасть, за которой законы совсем другой, неизвестной ему жизни. За дверью космоплана начиналась другая цивилизация.

– Верушка, подойди ко мне, – устало сказал он, поставив стопку книг у входа на корабль. – Я места себе не нахожу… ты слышишь меня?!

– Слышу, Ваня, слышу…

Вера подошла совсем близко к Ивану и, глянув в его взволнованные растерянные глаза, заплакала.

– Еще не поздно отказаться… – шепотом сказал он и вдруг тоже разревелся. – Неужели Создатель унесет нас в такую же мерзкую, беспросветно алчную жизнь?

– Нет, Ваня. Я уверена, что хуже нам не будет.

– Но и лучше, по-моему, тоже.

– Я люблю тебя, Ваня. и ты отвечай мне взаимностью. По-моему, это единственный способ сохранить наши земные чувства, которые, теперь я в этом убеждена, нам подарил космос – создатель человеческих душ.

– И я тоже в этом убежден. Ну что, летим?!

– Конечно, летим. дорогой мой!

– Иначе и быть не может, уважаемый Иван Петрович, – неожиданно подключился к разговору капитан корабля, тщательно проверявший надраенный до блеска деревянный пол. – Ваша родниковая вода, ваш земной опыт нашей планете просто необходимы. Всегда помните об этом, ведь вы великий следопыт. и всегда учитывайте нашу помощь. Я предоставлю вам лучшую каюту космоплана. Из этой каюты вы будете наблюдать целый год не только за солнцем, но и за множеством звезд.

– А Землю будем видеть? – вытирая рукавом слезы, поинтересовалась Вера.

– Я предоставлю вам биологический телескоп. Он не только приблизит вас к родной планете, но донесет до вашего слуха звуки и запахи. Проходите в каюту управления и ждите меня там.

– А моя что должен делать? – вкрадчиво поинтересовался Майкл Сорез, помогая погружать бутыли с картофельным самогоном.

– Твоя, прежде всего, должен быть искренним человеком. Нам давно известно, что конъюнктура американских деятелей страдает жульническими методами, а еще амбициями, не присущими менталитету нашей планеты. Тебе, профессор, трудно будет на Одиссее. У нас презирают выскочек, да и людей, речь которых не подкрепляется конкретными делами. Береги свои семечки, Майкл Мардахаевич… Наши женщины могут пережевать их за очень короткий срок, а потом, не моргнув глазом, отправить тебя в нирвану на миллионы солнечных лет.

– Зачем?

– Космос любит таких неадекватных людей. Их энергию он уводит на самые отдаленные орбиты человеческих душ и там обрабатывает их космической плазмой с удвоенной энергией. Процесс этот весьма продолжительный, но от него зависит здоровье и биологическое состояние людей многих планет. В космосе, к великой нашей радости, словно в лучах немеркнущей звезды, ничто не умирает и не исчезает. Любой процесс плавно переходит из одного состояния в другое и контролирует этот удивительный процесс Создатель. Именно его электромагнитные, не знающие покоя волны, обеспечивают гармонию Вселенной, которую вам, Майкл Мардахаевич, обязательно придется почувствовать на своей шкуре.

– А Ивану Петровичу?

– Он уже понял, что такое душа человека и ее движение, соединенное с космосом. Иначе родника вечности он бы никогда не нашел и не увидел как своих ушей. Проходите в крайний отсек, профессор, и не вздумайте уговаривать меня. Я вас заморожу в любом случае. ровно на один год. Даже если в полете будут сбои и штурман забеременеет.

– А потом?

– Пусть единое правительство планеты решает, что с вами делать. Если анализы ДНК дадут положительные результаты, вас ждет «гарем» высшего разряда и неплохая работа. Если анализы будут скверными, то вас оставят на околопланетной орбите и, возможно, в скором времени пошлют на орбиту человеческих душ другой планеты.

– То есть умертвят мое тело, оставив одну душу? – дрожа от страха и волнения, поинтересовался профессор. – Правильно я понял?

– Именно так, мистер Майкл. Но ваша душа тоже может оказаться настолько изъеденной земной порочной цивилизацией и очень похожей на одиссейских человекообразных хищников, так называемых Кидаловых-гаденышей, с которыми мы боремся каждый день… В подобном случае ее могут послать в такую обитель человеческих душ, где она разлетится, как пепел конского навоза, и превратится в никому не нужный космический прах. В таком случае вас ждет нечеловеческое безмолвие и безвозвратный уход от разума с людскими возможностями.

– Браво, капитан! Браво! – неожиданно воскликнул «Айвазовский» и вдруг захлопал в ладоши. – Ваша планета научилась бороться с жульем, превратившим свои души в копилку валютного дерьма. Это прекрасно. Я завидую вам черной завистью. Извините, капитан, я вас вижу впервые, но почему-то испытываю к вам такое сильное чувство тепла, уважения. голова кружится.

– Так и должно быть, дорогой гоминид, – с улыбкой оборвал его капитан. – Без такого отношения друг к другу на нашей Одиссее делать нечего. У нас даже собаки, даже кошки, даже попугаи ведут себя иначе… а люди и тем более.

– Каким образом?! – не понял «Айвазовский».

– Они смотрят друг другу в глаза до тех пор, пока у них не появляется взаимное чувство сострадания или радости. Только после этого они начинают общаться друг с другом и строить замки для новых «гаремов». Не завоевывать их, а строить заново.

– Простите, господин Круз, а наше огнестрельное оружие можно погрузить на корабль? – на всякий случай спросил Федор Понтелеймонович, уже втащив три ствола на борт космоплана.

– Какое оружие?

– Нарезное.

– И гладкоствольное. – поддержал «Айвазовского» Иван Петрович.

– Только в качестве музейного экспоната, – нахмурился Круз. – Такое оружие мы использовали около трех тысяч лет назад и сильно подпортили оболочку планеты. Особенно полиэтиленовым снаряжением, радиацией, а также синтетическими боеприпасами.

– А бензин и разные горючие смеси вы тоже использовали?

– Нет, дорогие мои земляне… От этой гадости мы отказались сразу единогласно. Еще на заре нашей стремительно развивающейся цивилизации мы поняли, куда уводят людей эти вонючие двигатели внутреннего сгорания. Любое сгорание должно быть связано с космосом, а не внутренним сгоранием.

– Трудно поверить в это, капитан Круз, – поморщился «Айвазовский» и втащил на корабль еще два ствола. Иван Петрович, помогая ему, тоже затаскивал на корабль ружья.

– Почему трудно? – возразил Круз. – У нас есть более эффективная и экологически чистая энергия. Она дает несравнимый результат. Тем более, что возможности ее не планетарного, а вселенского масштаба. А нефть, от которой вы потеряли разум, у нас сохраняется как неотъемлемая часть планетной структуры для незыблемости ее мантии. Она необходима самой планете, и без нее мы вполне обходимся, так же, как без урана и других редких пород, обеспечивающих жизнь Одиссеи. Вносите огнестрельное оружие, но не рассчитывайте на то, что оно пригодится для убийства или устрашения. У нас даже дети таким допотопным железом не интересуются. Ну что, господа, если хотите взять самое необходимое, надо поторопиться, и как только погрузитесь, я прошу всех собраться в отсеке управления.

Иван Петрович растерянно и удрученно слушал чистосердечные высказывания капитана и думал о том, что он вместе со своей Верушкой отправляется совсем в другой мир. «В мир других людских отношений и, по всей видимости, наполненный загадочной гармонией человеческого духа и космического пространства, плотно скрепленного с духом мыслящих людей». Такая перспектива одновременно радовала и настораживала его. Но самое невыносимое, что его тревожило сейчас и буквально разрывало на части, это то, что его родная красавица-планета, на которой он вырос, получил немалые знания, научился любить и ненавидеть и даже открыл духовную ось Земли, связанную со Вселенной, оказалась в полной заднице. Этого он никак не мог понять. По всем признакам, этого не мог понять и «Айвазовский», глядевший на строгого двухметрового инопланетянина, как баран на новые ворота.

И даже король трансплантатного бизнеса Майкл Мардахаевич Сорез, все-таки протащивший редкий скелет спецназовца на межпланетный корабль, даже он не мог понять, что произошло с Землей.

«Какая же неодолимая мерзкая сила заставила Землю быть такой непредсказуемой и страшно ненавистной между всеми ее тварями, в том числе и между людьми?!» – размышлял Иван Петрович, и в его памяти почему-то всплывали люди совершенно разных оболочек и профессий. И в первую очередь, люди промежуточного труда, качавшие из матушки-земли нефть, газ, целебную воду, поставляющие различное сырье для будущих электронных и атомных достижений. Но как, и в какую сторону развились человеческие достижения, – размышлял он, – если летом в больших городах нечем дышать, а в глубинке озверевшие животные бегут из леса в деревни и поселки, потому что в лесу из-за промышленных отходов и кислотных дождей жрать нечего! «Но человек тоже хочет есть, и еда его, – почему-то подумал Иван Петрович, – безгранично ненасытная и настолько изощренная, что человек, так же, как и животное, может есть себе подобных человекообразных! И в этом безусловный и великий ужас всей земной цивилизации! Наверно, и „Айвазовский“ так думает», – почему-то решил Иван Петрович и помог ему затащить на корабль еще несколько единиц нарезных стволов.

– Майкл Мардахаевич, тебе жаль Землю или нет? – неожиданно спросил он у американца.

– Моя жалеет то, что можно выгодно продать или дешево купить. С твоей Землей такой операция невозможен. Значит, моя не может ее жалеть.

– А мне жалко… – почти простонал Иван Петрович, внося на корабль самые необходимые пожитки и молясь на икону Иисуса Христа, снятую со стены рубленой избы. – Я места не могу найти от этой томящей душу жалости. Она словно сосет меня каждый день и тянет душу к роднику вечности, к безмолвию, наполненному жизнью вездесущей Вселенной. Я не знаю, куда девать себя от этой почти болезни, прозванной когда-то умными северными людьми нетленной жалостью русского человека. Она повсюду со мной. И особенно теперь, когда я покидаю планету, она охватывает мое сердце и теребит мою душу настолько, что хочется кричать от жуткой несправедливости. Ведь я, господин профессор, сумел настолько полюбить родную планету, вырастив на ней редкие породы деревьев, цветов, растений. Восхищенный ее благоуханием, ее неутомимым буйством и состраданием к людям, я посвятил ей десятки стихов. От бескорыстной любви к Земле я лишился здоровья, покоя…

– Два стиха я уже слышал, – внезапно перебил его Виссарион Круз, следивший за загрузкой космоплана земной рухлядью. – Но ваш православный Бог любит троицу. Прочтите еще что-нибудь, уважаемый следопыт, и будем не спеша отшвартовываться.

– С превеликим удовольствием, капитан, – сразу обрадовался Иван Петрович, прекрасно понимая, что стихи просят прочитать в том случае, когда казенными затасканными словами трудно выразить наболевшую глубокую мысль. – Я вам прочту стихи о той неповторимой земной красоте, которая окружает нас сейчас, особенно с той стороны берега, где огромная болотная равнина растянулась до самого моря. Только прошу вас, зафиксируйте стихи где-нибудь в памяти вашей космической техники. Они нигде еще не опубликованы. А сумею ли я их когда-нибудь опубликовать – вопрос, может быть, не сумею.

– Конечно, сумеете, – с доброй улыбкой поддержал капитан следопыта и неожиданно пожал ему руку.

– Не знаю, не знаю. Вам наверняка неизвестно, что такое тоска и жалость русского человека. А это, по всей видимости, смертная неизлечимая болезнь. И я, дорогой мой капитан, еще не покинув Землю, уже заболел ею. Я чую всем гудящим от несправедливости телом, что это надолго.

– Все уладится, дорогой мой следопыт! Успокойте свое сердце. Оно вам еще пригодится на нашей планете, – капитан Круз ласково потрепал Ивана Петровича за свалявшиеся от пороха и пепла волосы и по-мужски обнял его. – Читайте свои слезные стихи и надейтесь на поддержку нашей планеты. Ну что вы мрачны, как туча?

– Сейчас, сейчас, капитан Круз. Я только смотреть не буду в ту сторону, откуда начинается мудрость и душа земного человека. – Иван Петрович немного помолчал и, преодолевая внутреннее отчаянье, уткнулся в плечо капитана и шепотом прочел наболевшие стихи:

Тихая равнина, ты всегда со мною

В звоне неустанном сосен и берез,

Даже в час блаженный Рождества зимою

На тебя смотреть я не могу без слез.

Я тебя одену в яркие наряды,

Чтоб тебе приснились розовые сны,

И взамен, родная, ничего не надо —

Лишь бы ты сияла радугой весны.

После последней строки он опять не выдержал и разревелся:

– Покинув Землю, я, наверно, с ума сойду от жалости и тоски! А на вашей планете люди умеют любить? – неожиданно спросил он, и, когда капитан, недоумевая, пожал плечами, он вдруг стукнул его по плечу и, подойдя к Вере, разревелся еще больше. – Я не хочу больше жить, Верушка, не хочу! Я знаю, что ты поймешь меня, знаю, что не осудишь, если я сейчас пойду к реке и утоплюсь!

– Перестань, Ваня… Наша взаимная любовь отведет тебя от безрассудных мыслей. Возьми себя в руки, пройди на корабль и не думай, что мы улетим навсегда.

– Человек никогда не знает, чего он добьется в этой странной и очень удивительной жизни, – строго подметил капитан. – А что такое судьба, ему не дано понять.

– Да-да, совершенно правильно, господин Круз, – подхватил «Айвазовский». – Когда я еще работал в милиции – вернулся из ночной засады измотанный, уставший, жена встретила неприветливо и, конечно, спросила, где я был. Я сказал, что был в засаде. И тут теща, стоявшая за ее спиной, такое буркнула, от чего мне пришлось срок отбывать.

– И что она сказала? – строго поинтересовался капитан.

– И кому ты засадил ночью, зятек мой дорогой?! – грубо, словно топором, отрубила она, и я, конечно, ударил ее по лицу…

– Пора отшвартовываться, – перебил его капитан. – Таких тещ на Одиссее, слава Богу, нет. Прошу всех пройти на космоплан и приготовиться к вылету. Вы слышите меня, Иван Петрович? Поберегите слезы для новых потрясений и застегните потуже ремни.

«Какая странная и необъяснимая жизнь земного человека! – подумал Иван Петрович, когда основной отсек корабля автоматически закрылся и капитан приказал всем закрепиться в креслах, предназначенных для благополучного преодоления земного тяготения и магнитосферы Земли. – Человеку все время чего-нибудь надо. В детстве – красивую нарядную игрушку, почему-то детский пистолет или автомат, а девочкам длинноногую куклу с распущенными волосами, потом игры: шашки, шахматы, физические игры, компьютерные и так до первой любви, до первого поцелуя, а потом узнать тайны противоположного пола, его удивительные возможности притяжения, его головокружительное очарование, до полного соприкосновения с ним, оставляющего в любой душе незабываемые ощущения самого первого девственного оргазма, дающего на всю жизнь заряд чувственной энергии и ни с чем не сравнимого влечения к женской или мужской красоте. А после, когда влечение становится постоянной потребностью, как хлеб насущный, человек создает неповторимый и очень индивидуальный мир собственного счастья. И вот тут у каждого человека проявляются собственнические интересы, вытесняющие все, с чем появился человек на свет: совесть, сдержанность, откровенность, сострадание, доброту, взаимопомощь, ответственность. Все это вытесняется одним желанием – разбогатеть и стать независимым от природы Создателя и очень зависимым от денег или людей, которые их дают. С этого момента, – почему-то подумал Иван Петрович, – начинается смерть человека, точнее, гибель всего того, что он получил при рождении. То есть подаренной обителью человеческих душ, энергии, нравственности и творческого созидания».

– Поэтому не надо жалеть живых мертвецов, потому что жизнь дается для жизни, а не для смерти, – на этот раз почти прошептал Иван, а потом вдруг воскликнул: – Зачем жалеть тех, кто не хочет и не стремится творить жизнь на Земле! Их надо… – он глянул в просторное окно взлетающего космоплана, хотел сказать, что их надо убирать с планеты, но передумал. – Их надо всех познакомить с родником вечности! Научить вызывать духи умных людей, ценивших и воспевавших человеческую жизнь.

Content

Филимон Иванович Сергеев
Идущий от солнца

Об авторе

Потомки гипербореев в поисках истины

Идущий от солнца

Часть первая

Глава 1 Милая моя провинция

Глава 2 Сон в одежде покойника

Часть вторая

Глава 1 Тайна бессмертной души

Глава 2 Унесенные солнцем

Часть третья

Глава 1 Раскаяние веры

Глава 2 Душа и космос

Глава 3 Брусничное суземье

Глава 4 Последняя баня

Глава 5 Ванины письма

Глава 6 Лед тронулся

Глава 7 Австралопитек

Глава 8 Похороны человекообразного

Глава 9 О, деньги, деньги!

Глава 10 Прощальные костры

Глава 11 Александр Тимофеевич Молчанов

Глава 12 Стихи Ивана Петровича

Глава 13 Инопланетяне

Глава 14 Космоплан

Глава 14 Безмолвие, за которым пропасть