Александр Форш

Дети жемчужной Медведицы

Я счастлив посвятить этот роман людям, без поддержки которых его могло бы и не быть: Нике Ёрш, Алине Лис, Молке Лазаревой, Марине Комаровой, Марии Дубининой, Соре Наумовой, Андрею Вель, Ясмине Сапфир, Светлане Матюхиной, Виктории Коноплёвой, Александре Крухмалевой, Елене Кабыченко, Евгении Кравец, Екатерине Радион, Olie Olanb, Виталию Лис, Александре Черчень, Ольге Хусаиновой, Брониславе Вонсович, Анастасии Пырченковой, Ирине Перхиной, Озоде Носировой и Анастасии Сбродовой!

Пролог

Нож вошел в плоть легко, с едва слышным чавкающим звуком, распоров сначала кожу, а затем и мышцы.

Слишком легко. Он даже расстроился, что не получится растянуть удовольствие как в прошлый раз.

От воспоминаний слегка закружилась голова, сладко засосало под ложечкой, рука инстинктивно дернулась, надавила на рукоять с раззявленной медвежьей пастью, вгоняя лезвие еще глубже. Заклеенный скотчем рот в алой помаде кривился, глаза жертвы расширились, зрачки же, напротив, сузились до размеров игольного ушка. В норме такого быть не должно, но ему в тот момент было не до того.

Резко выдернув нож из тела, он медленно поднес его к своему лицу и слизал со стали кровь: теплую, густую, с пряным привкусом.

Рана получилась слишком глубокой, жизнь утекала из слабого тела чересчур быстро. А у него, как назло, не было с собой нужных инструментов и препаратов для остановки кровотечения. Если они будут умирать так быстро, пропадет всякий смысл продолжать свое дело. Без удовольствия оно того не стоит.

Тело в его руках вдруг обмякло, стало тяжелым и неинтересным, как поломанная игрушка. Придется искать новую жертву. Он еще немного постоял над трупом, точно ожидая, когда же застывавший взгляд вновь станет осмысленным и живым. Но чуда не произошло. Девушка была мертва: окончательно и бесповоротно.

Снова не та! Она опять его обманула!

От удара ногой бездыханное тело скатилось в канаву с талой водой – мертвая кровь ему ни к чему, она горчит и вызывает изжогу.

Часть I

Медвежьи Озера

200… год

– Алиска, ты где ходишь? Тебя Горгулья обыскалась. Злая как черт! Ты чего опять натворила-то? – Громогласная Нинка бежала по коридору с выпученными глазами, будто за ней гналась толпа хулиганов.

– Ничего я не творила, – буркнула девочка и отвернулась к окну, давая понять, что не желает общаться.

– Я же твоя подруга, – Нина уперлась локтями в подоконник и заглянула в лицо Алисе, – волнуюсь за тебя. Эй, ты плачешь?

– Не плачу я. – Палец с обгрызенным ногтем мазнул по мокрой щеке. – Чего ты ко мне прицепилась? Иди куда шла!

– Вот ты чудная, а! – Нина совсем не обиделась. – Говорю же Горгулья тебя ищет, вот я и прибежала сюда. Она не знает, где ты обычно прячешься, и злится. Но я-то твоя подруга, потому не сдала ей, сама пришла.

Нина Усатова никогда не была Алисе подругой, но говорила об этом постоянно, часто не к месту. Да и вообще более непохожих друг на друга людей сложно себе представить: Нина шумная, деятельная, гроза всего интерната; Алиса – тихоня, забитая серая мышка, живущая в своем собственном мирке, куда посторонним вход категорически запрещен. К тому же Нина на три года старше и по меркам интерната Алиса для нее малышня, на которую никто не обращает внимания, но тайно завидует, потому как у тех больше шансов попасть в новую семью. Усатова просто назначила Алису своей подругой, или, как говорила она сама, – взяла шефство над младшим товарищем.

– Я не кондиция, – в порыве откровения признавалась Нина. – Все хотят здорового карапуза с хорошей наследственностью. Точно мы какие-то щенки на выставке, а не люди вовсе. Они приходят: осматривают, ощупывают; улыбаются тебе в лицо, потом идут к директрисе и просят личное дело. А у меня там черным по белому написано: предки алкаши запойные, оттого и ребеночек с пороком сердца родился. Может, и я бы с ними спилась, вот только, – на этом месте Нина всегда замолкала, прикрывала глаза, силясь справиться с подступающими слезами, и лишь потом продолжала говорить, – батяня мой психованный матушку ножом запырял, прямо возле нашего дома. Труп в канаву сбросил, а сам вернулся и спать завалился, как ни в чем не бывало. Утром проснулся весь в крови, ничего не помнит. Менты за ним пришли через неделю, да он трусом оказался, повесился, пока они дверь ломали. А ведь когда-то на «Скорой» фельдшером катался. Потом вдруг запил, его и турнули, кому алкаш на такой ответственной службе нужен. Ну начал он ремонтами по квартирам промышлять, брал небольшие шабашки, а там куда ни плюнь – нальют. Вот он и скурвился окончательно.

Я после того случая сбежала. До одиннадцати лет по подвалам и помойкам скиталась. Подворовывать начала, надо было себя как-то прокормить. Жрать я хотела постоянно, наголодалась еще при живых родителях. Ну и поймали меня однажды, притащили в детскую комнату милиции, там всю подноготную подняли и сюда определили.

Алиса понимала, но молчала. В интернат никто не попадал от хорошей жизни. И жалобы Нины не вызывали у нее никакого сочувствия. Саму историю она слышала сотню раз, но Нину не перебивала, знала – той нужно выговориться.

– Шухер! Горгулья! – Нина так резко потянула Алису вниз, что та не удержалась и упала на пол, больно ударившись коленкой. Еще и занозу, кажется, посадила.

Эта часть здания была давно заброшена. Когда-то здесь начинали делать ремонт, но то ли денег не хватило, то ли еще по какой причине, но все работы прекратились и вход в крыло заколотили досками. Воспитанникам строжайше запретили даже приближаться к закрытому помещению. Правда, со временем любопытные мальчишки оторвали доски и все же проникли на запретную территорию. Но ничего интересного не обнаружили: на полу необструганные доски, по двум сторонам коридора несколько распахнутых дверей, за которыми располагались точно такие же комнаты, как и в противоположном крыле, только неблагоустроенные, заваленные строительным мусором и битым стеклом. Второй раз ремонт затеяли год назад и ничем хорошим это не закончилось.

– Ты придурочная? – Алиса зашипела от боли. – Силы рассчитывать нужно!

– Там Горгулья внизу, – пошла в контрнаступление Усатова. – Если увидит нас здесь, в карцер засунет. Тебе оно надо?

Алиса замотала головой. О карцере в интернате рассказывали шепотом, после отбоя вместо страшилок. С каждым разом истории обрастали новыми подробностями – одна кровожаднее другой. И лишь Алиса точно знала, что в карцере очень холодно. Там нет окон, и когда за тобой закрывают дверь, комната погружается в полную темноту, наполненную жуткими звуками, шорохами и едва различимыми голосами.

Однажды она рискнула рассказать об этом в своей группе, но ее тут же подняли на смех.

– Хватит сочинять, Маркина! – дразнил ее Колька Верещагин: задира и драчун. – Ты даже близко к карцеру не подойдешь, сразу в трусы надуешь.

Дети обидно хохотали и тыкали пальцами. Девочка не выдержала и бросилась на Кольку с кулаками. Он даже не успел среагировать, когда щуплая Алиса повалила его на пол и принялась хлестать по щекам ладошками.

– Такая же психованная, как твой полоумный брат! – кричал Колька, размазывая по лицу слезы и сопли, пока воспитатель оттаскивала от него брыкающуюся девочку. – Тебе самое место с ним в психушке! Собака бешеная!

Кольку вскоре перевели в другой интернат, а остальные воспитанники, ставшие свидетелями драки, присмирели и не рисковали вступать в конфликт с Алисой. С ней вообще никто не хотел больше общаться, кроме приставучей Нинки.

– Чего застыла, Маркина? Вроде нет никого. Пойдем. – Нина выглянула в общий коридор и махнула рукой, приглашая следовать за ней. – Горгулья вернется, скажем, что сами ее давно дожидаемся.

Алиса почувствовала что-то вроде благодарности к громкой и неуклюжей Усатовой, даже улыбнуться попробовала, только Нинка уже повернулась к ней спиной и ничего не увидела. Может, оно и к лучшему.

Кабинет директрисы интерната Галины Георгиевны не был заперт, но девочки замерли возле и не решались войти.

– Вот что, Алиска, – напутствовала Нина, – ты давай успокойся, не съест же она тебя в конце концов. Если что, я рядом, кричи.

Слова поддержки были совершенно бесполезными. Кто она против разъяренной Горгульи? Пустое место. У Алисы дрожали коленки, бурлило в животе и, кажется, начинало тошнить. А подлая Нинка еще взяла и постучала в дверь. Сама же уселась на стул и неумело перекрестила воздух перед застывшей Алисой. Ну точно придурочная!

– Здрасте, – почти шепотом сказала Алиса, шагнув и увидев в кабинете милиционера вместо директрисы.

Милиционер сидел возле стола Горгульи, на коленях у него лежала синяя папка, а на ней фуражка с блестящим гербом.

– Проходи, Алиса. – Милиционер встал, заметив попытку девочки покинуть помещение. – Ты ведь Алиса?

Она кивнула, чувствуя, как пол уплывает из-под ног. Время словно повернулось вспять, и вот она стоит в том же кабинете ровно год назад, и точно такой же милиционер задает вопросы, которые превращают кровь в колючие льдинки. Календарь на стене упрямо твердил: она заблуждается! Но Алиса не верила календарю, боялась повторения прошлого.

– Почему ты плачешь? – Милиционер присел на корточки, заглянул в глаза. Торопливо достал из кармана помятый носовой платок и протянул ей.

Лицо мужчины плыло и изменялось. Кажется, у того прежнего были усы и бородка. А еще взгляд: холодный, неприветливый. Злой взгляд был. Теперь на нее смотрели улыбающиеся глаза темно-серого цвета, на гладко выбритых щеках алел румянец. Но страх никуда не ушел.

– Усатова, ты Маркину не видела? Битый час ее ищу! – Громкий голос Горгульи, чуть приглушенный разделяющей их дверью, как ни странно, придал Алисе уверенности, прогнал серые призраки воспоминаний.

Ответа Нинки Алиса не услышала. Директриса ввалилась в кабинет, сразу заняв половину всего пространства своим могучим телом.

– Так ты здесь, мерзавка этакая! Теперь тебя наконец заберут отсюда. Всю кровь ты мне выпила.

Директриса схватила со стола какие-то бумаги и принялась обмахивать ими красное, потное лицо. Жидкая рыжая челка прилипла ко лбу, тонкие искусанные губы сжались в нитку. Горгулья тяжело дышала, отчего стала похожа на огромную селедку, выброшенную на берег.

– Вот, товарищ милиционер, полюбуйтесь! – Директриса схватила Алисину руку и потрясла ею в воздухе. – Нервы все вымотала пиявка безродная. Сил моих больше нет!

– Гражданочка, мы во всем разберемся. – Мужчина, похоже, сам боялся разъяренную Горгулью. Он отошел в сторону, насколько было возможно, и жестом указал на стул. – Не нужно нервничать. – И, обращаясь к Алисе, спросил: – Ты знаешь, для чего тебя сюда пригласили?

– Всё она знает! – Горгулья не унималась и лезла в бой. – Дурочку не строй из себя, Маркина, говори все как есть.

– Галина Георгиевна, – в голосе милиционера появились строгие нотки, – позвольте мне самому вести беседу. Иначе мне придется попросить вас выйти.

Директриса открыла в изумлении рот, но ничего не ответила. Уселась на свое место и принялась сверлить глазами несчастную Алису.

– Алиса, ты не должна меня бояться. Я задам тебе несколько вопросов и отпущу играть с ребятами. Договорились?

– Ха! – Директриса то ли усмехнулась, то ли поперхнулась. – Какие другие ребята, товарищ милиционер? Она же дикарка. Забьется в угол и сидит часами, сама с собой разговаривает. С ней никто дружить не хочет. Чокнутая она!

– Галина Георгиевна, – мужчина перегнулся через стол директрисы, его глаза встретились с расширившимися глазами Горгульи, – вы понимаете, что сейчас роете себе яму? Государство доверило вам опеку над детьми, оставшимися без родителей. Вы должны заменить им мать, отца и бабушек с дедушками. Как представитель власти, я имею полное право, даже обязанность, сообщить о вашем поведении в соответствующую инстанцию. Знаете, чем вам может грозить подобное?

– Товарищ лейтенант, – директриса глупо захихикала, теребя ворот платья, – вы неправильно меня поняли. Я этих малявок люблю больше собственных детей. У меня же, кроме них, и нет никого. Зачем нам инстанции? Коллектив моего интерната прекрасно справляется со своими обязанностями. Так ведь, Алисочка, детка? Ну же, не молчи! – Лоб женщины покрылся крупными бисеринами пота.

Алиса вдруг прониклась теплотой к этому доброму мужчине. Он напомнил ей папу, образ которого почти стерся из памяти. Оставались некие неуловимые черты, даже ощущения, за которые девочка цеплялась подобно утопающему. Они даже внешне казались похожи – этот добрый милиционер и ее папа: оба высокие – ростом под самый потолок, с открытой улыбкой и мягким голосом. Только глаза у ее отца были не темно-серыми, а пронзительно зелеными, как и у самой Алисы.

– Вы пришли спрашивать про моего брата? – Алиса проигнорировала просьбу Горгульи и уставилась на милиционера. Она очень не хотела услышать положительный ответ. Пусть лучше он скажет, что это она совершила какое-то преступление или кто угодно другой, но не Влад. Она уже пережила все это год назад.

– Ты большая девочка, Алиса, тебе скоро исполнится четырнадцать лет. – Милиционер начал издалека, и она сразу поняла, что попала в точку со своим предположением. – Ты должна понимать – за свои поступки нужно отвечать по совести, по закону. Понимаешь, о чем я?

– Влад никого не убивал. – Она говорила тихо, боялась расплакаться. – Он сам мне рассказал.

Милиционер напрягся. Горгулья же вылезла из-за стола и сделала то, чего Алиса никак не могла ожидать: подошла и обняла ее толстыми ручищами, пахнущими душистым туалетным мылом. Странно, но именно запах мыла удивил девочку больше, нежели сами объятия. Она стояла каменным истуканом, боясь даже дышать.

– Мы не смогли скрыть от детей информацию, – повинилась директриса. – Ситуация вышла из-под контроля, слух разлетелся быстрее молнии.

– Понятно, – протянул тот. – Мне же проще. – Он надел на голову фуражку, прошел к окну, выглянул на улицу и лишь потом повернулся к Алисе: – Влад вчера сбежал из больницы, мы его ищем. Ты знаешь, куда он мог пойти? Может, есть какие-то родственники или тайные места, где вы вместе бывали?

Алиса молчала. Она не знала, куда мог пойти Влад. Не понимала, зачем он вообще сбежал, и только где-то внутри шевелилось странное чувство… предвкушения? Да, в их последнюю встречу брат пообещал Алисе сбежать из больницы и прийти за ней в интернат. Но тогда она решила, что он просто хотел ее успокоить. Подумала и тут же испугалась: ведь если он придет сейчас, милиционер поймает его и отправит обратно в больницу. Или даже в тюрьму!

– У нас нет родственников. Никого нет.

Милиционер смутился, понимая абсурдность своего вопроса.

– А друзья? У него были друзья, Алиса?

– Я не знаю. Может, да, а может, и нет. Последний раз я видела Влада в больнице, меня к нему возила Гор… – затравленный взгляд на директрису, – Галина Георгиевна. И она не дала нам поговорить.

Алиса умолчала о том, как попросилась в туалет, когда они покидали больницу. Директриса злилась, она спешила вернуться в интернат, но Алиса сказала, что не дотерпит и придется стирать колготки.

Влад лежал на кровати с перебинтованной головой. Он смотрел на Алису и, кажется, не узнавал ее. А потом резко заговорил о побеге, чтобы вместе уехать из города и найти Алисину маму.

Где он собирался ее искать, Алиса не спрашивала, просто поверила тогда, и даже злющая директриса, тащившая ее от больницы к автобусу едва ли не волоком, казалась лишь мелкой неприятностью.

– Я не убивал ту девушку, – сказал Влад напоследок. – Не знаю кто, но не я. Ничего не помню. Ты мне веришь?

Алиса кивнула в ответ и убежала.

– Тебе точно нечего мне рассказать? – Милиционер никак не хотел от нее отстать. Алиса переминалась с ноги на ногу от нетерпения. Пока они тут болтают, Влад может уйти, не найдя сестру.

– Мне в туалет надо. – Ничего другого придумать не получилось. Алиса покраснела.

– Иди, – смилостивился мужчина. – Но если что вспомнишь или узнаешь, сразу расскажи об этом Галине Георгиевне. Договорились?

Алиса закивала головой. В тот момент она была согласна на все, лишь бы поскорее сбежать.

Нинка сидела на стуле и ковырялась в носу. Увидев Алису, она вскочила на ноги, отряхнула руки и набросилась с расспросами.

– Мне в туалет надо, – Алиса повторила ту же версию, что и в кабинете.

– Пойдем вместе! Мне тоже надо, сижу тут жду тебя, уже сил нет терпеть.

– Ну вот и нечего было ждать, – разозлилась Алиса. Нужно как-то отвязаться от Усатовой. Будет теперь таскаться за ней целый день. Алиса хотела добавить что-нибудь обидное, чтобы Нинка сама ушла, но та вдруг подняла вверх палец, призывая к тишине:

– Слышишь?

Алиса ничего не слышала. Нинка же припала ухом к двери кабинета и жестом подозвала подругу.

– Мальчик опасен, – голос милиционера через толстую дверь едва различался, – нет никаких сомнений в его причастности к происшествию годовалой давности. Не думаю, что ваша воспитанница скрывает сведения о нем, но вы все же присмотрите за ней. Может, она куда уходит, пока никто не видит, или звонит в ваше отсутствие по телефону.

– Почему же его не посадят в тюрьму? – Это уже Горгулья. Алисе захотелось вцепиться злыдне в волосы или даже укусить. – Ваши указания поняла, все сделаю.

– Влад признан недееспособным, но через полгода, когда он станет совершеннолетним, я лично настою на проведении повторной экспертизы. Всего вам доброго, Галина Георгиевна.

Девочки едва успели отпрянуть от двери, когда латунная ручка дернулась и в коридор вышел милиционер.

– Уже вернулась из туалета? – удивился он, уставившись на Алису.

– Передумала, – бросила она. – Пойдем, Нина, поиграем.

200… год

Влад

Влад, сколько себя помнил, мечтал разбогатеть. Ведь тогда никто не станет обращать внимание на его внешность, никто больше не назовет презрительно уродом, а того хуже – не станет жалеть, изображая сочувствие и понимание. Он сможет уехать туда, где его никто не знает. Заберет сестру, и они вместе начнут новую жизнь. Если они никому не нужны, это еще не значит, что они не нужны друг другу.

О спрятанном в заброшенном крыле интерната кладе Влад знал давно. Он даже напросился помощником в бригаду ремонтников, когда руководство вдруг затеяло реконструкцию закрытой части здания.

Больше всего парень боялся, что кто-то найдет клад до него.

Все свое свободное время он проводил на стройке, внимательно наблюдая за рабочими; ждал, когда кто-то из них начнет вести себя странно, а то и вовсе пропадет. С большими деньгами никто не станет заниматься шабашками.

Весь день приходилось притворяться прилежным подмастерьем, не гнушаясь даже тем, чтобы сбегать в ларек за выпивкой, что для самого Влада было испытанием, как и любое появление на людях. Зато Михайлович, сторож на проходной, за пачку сигарет мог пропустить на охраняемый объект и обратно хоть черта с рогами, чего уж говорить о шестнадцатилетнем парне. Ни для кого не было секретом: воспитанники частенько бегали в город на дискотеку или просто прогуляться. Изоляция от внешнего мира была весьма условной.

Владу Михайлович помогал «в долг», а то и вовсе по доброте душевной. При этом нанятых работников шманал по полной программе, даже если те просто хотели выйти на крыльцо, так сказать, проветриться.

Вот тут и пригождался засланный казачок Владик.

В такие моменты Влад не находил себе места: авось в его отсутствие клад найдут и он окажется не у дел? С другой стороны, за покладистый характер он стал для рабочих «своим парнем» и мог рассчитывать в случае удачи хотя бы на то, что они не будут скрывать от него факта обнаружения сокровищ. Поделиться добычей не поделятся, но похвастают точно.

Иногда Влад пробирался в пахнущее краской и пылью крыло по ночам. О, это было его любимое время. Пока весь интернат спал, он мог спокойно обыскать каждый уголок, аккуратно простучать стены, вот только в подпол попасть никак не удавалось. Он пробовал пройти через подвал, да вот беда, за несколько метров до нужного места путь преграждала кирпичная кладка, сделанная не так давно, скорее всего в советские времена, когда большую часть бывшей усадьбы перестроили и перекроили под нужды интерната.

Если верить документам, которые он откопал в здешней библиотеке, кроме дома с двумя флигелями на территории бывшей усадьбы имелся пруд, который засыпали еще при первых владельцах; несколько хозяйственных построек, конюшня и часовенка. Нетронутым оставалось лишь одно крыло, по странному стечению обстоятельств много лет остававшееся закрытым и сохранившееся практически в первозданном виде, даже куски старого паркета кое-где лежали: вздувшиеся, потрескавшиеся и все же не потерявшие благородного лоска. Под одним из таких кусков Влад и нашел свое маленькое сокровище. Сережка: на тонкой золотой цепочке, словно маятник, раскачивался кроваво-красный камень, сидящий в изящных «лапках». Ему почему-то представился паук, ухвативший добычу, но не сумевший унести ее в свое логово, да так и бросивший на полпути.

Несколько вечеров Влад провел в здешней библиотеке, по крупицам собирая обрывки информации об усадьбе. Таковой оказалось совсем немного. Владела домом и землями вдова государственного чиновника Наталья Николаевна Завойчинская с дочерями. О самом чиновнике не сохранилось почти никаких данных, всего-то, что был он ее мужем. Отыскалось и несколько старых фотографий. На одной из них стояла статная дама в окружении трех барышень не старше шестнадцати лет, запечатленных на фоне разрушенного ныне парадного входа. Две девушки были похожи друг на друга как две капли воды: невысокого роста, улыбчивые пышечки. Третья – высокая, тощая жердь с угрюмым взглядом и плотно сжатыми губами. Сама же Наталья Николаевна была похожа на всех троих сразу и одновременно ни на кого. Пышная фигура, не расплывшаяся, но подтянутая; пухлые губы, тронутые легкой полуулыбкой; изящный поворот головы; вздернутый тонкий нос.

С тех самых пор он потерял покой. Судя по архивным записям, чета Завойчинских не покидала дом во время революции. Не было и акта об изъятии их богатств в пользу молодого государства.

Как любое старое поместье, это хранило свой секрет. Была там какая-то темная история то ли с убийством, то ли самоубийством двоих дочерей. Их тела нашли в пруду, который после этого и засыпали. Что стало с третьей дочерью и самой Натальей Николаевной, документы умалчивали. Только на сохранившихся фотографиях некогда пышная дама походила уже больше на оживший скелет, нежели на человека. Была она в компании тощей девицы, ставшей еще уродливее с годами, и маленькой лохматой собачонки. Собачку держала на руках девушка лет семнадцати. По простой одежде было ясно – она из прислуги. И все же именно она привлекла самое пристальное внимание Влада, потому как оказалась почти точной копией его сводной сестры. Конечно, похожих людей немало, а если приглядеться, то сходство девчонки с Алисой весьма отдаленное. Но Влад в каждой мелочи видел теперь перст судьбы.

Судя по найденной описи имущества, проведенной управляющим поместьем, среди прочего хлама значилось изделие работы известного в то время ювелира Петра Старостина: «пара серег: четырех граммов золоту, да рубины по три карата в золотой же оправе». Как раз такие носила одна из сестер-близняшек. А если нашлась сережка, значит, где-то обязательно припрятаны и другие драгоценности.

Влад не хотел думать о потерявшихся, сгоревших или просто несоставленных документах и отчетах, он подхватил золотую лихорадку, полностью им завладевшую.

– Эй, малой, завтра полы вскрываем. – На плечо Влада легла тяжелая рука. – Пыли будет много, ты не приходи. Бывает еще и плесень опасная. Тут лет двести никто ничего не трогал.

Имени Якута никто не знал, только прицепившуюся намертво кличку. Он был единственным, кто смотрел на Влада без брезгливой гримасы, охотно жал руку и все время улыбался. Может, потому, что и сам был уродом: красноглазый, с белоснежными волосами, отросшими до плеч.

И все же он научился относиться к Якуту нормально, почти по-дружески, чего не позволял себе с другими. Людей нельзя подпускать слишком близко, они обязательно воспользуются этим, чтобы нанести сокрушительный удар в самый неожиданный момент. Якут не был опасен. И пусть чувствовалась в нем потаенная сила, даже мощь, Влад его совсем не боялся.

Теперь же его буквально затрясло: от нетерпения и накатившей злости. Он ждал этого дня почти полгода. А ему предлагают посидеть в стороне, пока другие поделят его сокровища.

Его сокровища. Никому не отдаст!

Думать об этом было сладко и невыносимо одновременно. Горло сдавливало, воздух выходил из легких с громким свистом. Так всегда бывало, если Влад чего-то сильно хотел. Его нетерпение обретало плотность, щетинилось острыми иглами вожделения, просилось наружу. Не находя выхода, мучило, доводило до исступления, делало раздражительным и агрессивным.

Рука Якута, оказавшись в жестком захвате, громко хрустнула, сам он вскрикнул, припадая на одно колено.

– Ты чего творишь! – Влад почувствовал, как его оторвали от пола, оттащили в сторону и бросили на пыльном полу. Поскуливающий Якут баюкал сломанную руку, висевшую плетью вдоль тела. – Мужики, гляньте, у него глаза кровью налились.

Влад не сразу понял: говорили про него. Перед глазами встал кровавый туман, сквозь который происходящее виделось ненастоящим, преувеличенным, придуманным. Деревянный пол с кусками старого паркета покрылся мелкой рябью, точно озерная гладь в ветреную погоду, затем и вовсе стал полупрозрачным, открыв подвальное нутро. Влад завороженно наблюдал, как поместье само раскрывает ему свои тайны. Даже дышать перестал.

Его разочарование оказалось столь же велико, как и ожидание. Паутина, грязь, обломки старой мебели и бутылочные стекла – вот и всё его сокровище. Кто-то побывал здесь до него, опередил, обманул. Он в бессилии опустил вмиг отяжелевшие веки, навалилась страшная усталость.

Вдруг в голове раздался страшный рык. Влад распахнул глаза и увидел прямо перед собой медвежью морду с желтыми клыками, каждый длиной и толщиной в два его пальца. Лицо обдало смрадное дыхание, сердце ухнуло в пятки.

А потом все стихло.

Туман рассеялся. Влад смотрел на дыру в полу. Самую обычную, без всякой мистики. Его все еще держали с двух сторон, но он больше не пытался вырваться. Смысла не было.

– Вот ведь зараза! – выругался кто-то из рабочих. – Еще бы шаг, я бы сам в эту яму провалился. Сколько мы здесь уже, чего пол вдруг сейчас рухнул?

– Доска гнилая. – Якут все еще держался за руку и бросал гневные взгляды на Влада. – Сто раз пройди, на сто первый треснет. Надо новую заказывать да перестилать от греха. Ребятишки сюда постоянно шастают, сколько им ни запрещай.

* * *

Он так и не пришел. Алиса прождала брата неделю, часами просиживая в каптерке старого Михайловича, слушая его рассказы о жене, детях и внуках. Девочка машинально кивала, улыбалась, когда сторож начинал смеяться. Суть разговора до нее не доходила, все мысли были о Владе.

Алиса боялась, что он мог пострадать: попасть под машину, нарваться на банду хулиганов или просто потеряться.

Несколько раз в день приходила Горгулья, уводила ее в столовую, заставляла спать в тихий час. Алиса капризничала, вырывалась, но в итоге сдавалась. Тихий час она не любила особенно. Сон к ней не шел, как Алиса ни старалась зажмуривать глаза. А с соседней кровати безмятежно улыбалась Нинка, и Алиса завидовала этой ее беззаботности. У Нинки не было совсем никого, а значит, и ждать ей было нечего. Завидовала и тут же жалела беспутную Нинку. Человеку обязательно нужен кто-то, кого можно ждать, пусть даже очень долго; с кем можно поделиться радостью или же, напротив, грустью. Ведь близкие для того и есть, чтобы принимать тебя любым. Так думала Алиса.

Сразу после тихого часа она бежала к Михайловичу. Сторож, завидев девочку, торопливо тушил сигарету и протягивал яблоко, точно зная – полдник та пропустила. Потом он уходил, ненадолго оставляя Алису одну. Девочка грызла яблоко и плакала, пока хозяин каптерки не возвращался. Всегда немного повеселевший, с блестящими глазами.

– Все ждешь, егоза. – Михайлович обращался с Алисой по-взрослому. Он не смеялся над ней и, кажется, одобрял. – Твой брат хороший парень, хоть и баламут, конечно.

Кто такой баламут, Алиса не знала, но на Михайловича не обижалась. Не мог он, похожий на доброго дедушку, говорить о ком-то плохо. Она кивала, едва сдерживая подступающие слезы, отдавала огрызок яблока и слушала длинные разговоры.

На восьмой день сам Михайлович, смущаясь, попросил Алису больше не приходить.

– Ты вот что, милая, не надо тебе тут со стариком дни просиживать. Если он придет, я сам тебя найду, даже не сомневайся. Мимо меня муха не пролетит.

Алиса послушалась, хоть и проплакала всю последующую ночь.

* * *

…мама гладила Алису по волосам и плакала.

– Ты обязательно поймешь меня, когда вырастешь. И я тебя не бросаю, просто с папой тебе будет лучше, поверь мне.

– Откуда ты знаешь, с кем мне будет лучше? – Алиса вцепилась в мамину руку мертвой хваткой. – Мне с вами обоими хорошо. Зачем тебе уезжать, мамочка? Пусть будет как раньше.

В комнату вошел папа, и Алиса обрадовалась его появлению. До этого он три дня не разговаривал с мамой, обижался, злился. Но когда папа заговорил, девочка поняла: ничего уже не будет как раньше.

– Светлана, такси приехало. Я помогу тебе с вещами.

Алиса почувствовала, как под ее ногами проваливается пол, а сама она летит в глубокую яму, у которой нет дна, только черное голодное нутро, похожее на пасть злобного чудовища. Она падала, а мама стояла на краю ямы и улыбалась. Алиса тянула к ней руки, но не могла ухватить даже за полы длинного пальто.

– Мама! – Собственный крик слышался словно со стороны. Алиса хотела бежать за мамой, удержать ее, остановить. Вот только ноги болтались в воздухе, а сама девочка не двигалась с места. Откуда-то издалека до нее доносился голос папы:

– Иди уже, Света, не видишь – у ребенка истерика. Сама как-нибудь с вещами справишься.

Мамин силуэт вдруг начал таять, покрываться сероватой дымкой, пока не исчез вместе с очертаниями квартиры.

Алиса достигла дна, хотя и думала, что его не существует. Она сама стала частью ямы: холодной и пустой. Сюда, на дно, не долетало ни единого звука, не проникал свет. Только постоянный холод и ноющая тоска. Зато здесь не было боли, даже она не могла пробиться на такую глубину. И когда невидимая сила потащила Алису наверх, девочка не захотела покидать уютного нутра своего убежища. Она все решила: останется в яме навсегда.

Ее все же подняли на поверхность. Выдернули из уютной темноты, не спросив согласия. Звуки набросились на Алису злобными волками: вгрызались в уши; рычали до хрипоты, срываясь то на визг, то в протяжный вой. Сквозь плотно сомкнутые веки пытались пробиться черные тени: приближаясь и отдаляясь, они кружили рядом… ждали. Чего именно ждали, Алиса не знала, она всеми силами старалась вернуться туда, откуда ее забрали. Но с каждым новым усилием все более отчетливо понимала: вернуться не получится.

Боль возвращалась постепенно, но неотвратимо, будто не могла простить бегства Алисы на дно ямы, куда ей самой вход был заказан. Боль обильно сыпала из мешка семена воспоминаний, удобряла благодатную почву непролитыми детскими слезами, получая щедрые всходы. Зеленые ростки, едва показавшись на поверхности, покрывались ядовитыми шипами, темнели и высыхали, но все же продолжали расти. Колючие плети тут же врезались под кожу: по венам с кровью тянулись к сердцу, заключая его в паутину-клетку.

Алиса выгнулась всем телом, закричала. Боль в ответ ощетинилась, зашипела, но не отступила, наоборот – стала сильнее, злее и опаснее. Чьи-то руки давили Алисе на грудь, вжимая ее в жесткий матрас, казавшийся после пребывания в «яме» пушистым облаком.

– Мама. – Язык двигался во рту куском наждачной бумаги. – Где мама?

– Тише, милая, – голос был незнакомым, и Алиса испытала нарастающую панику.

– Больно.

– Потерпи, скоро все пройдет. – На лоб легла прохладная рука. Алиса почувствовала, как снова проваливается в яму.

На этот раз дна удалось достичь быстрее, но больше не было спасительной темноты: из трещин в стенах лился едва различимый свет, а тишина не казалась абсолютной.

Позже папа рассказывал, что Алиса потеряла сознание, когда их бросила мама, и почти месяц не приходила в себя. Врачи пожимали плечами, не находя патологий.

– Девочка не хочет выходить из своего состояния, – виновато объяснял молодой доктор и добавлял: – Защитные реакции мозга не изучены полностью. Кто-то просто замолкает, реагируя на стресс, кто-то начинает много есть, а ваш ребенок спит. Конечно, назвать данное явление сном можно лишь условно, но она совершенно здорова и вам остается только ждать, когда ваша дочь сама решит вернуться.

В следующий раз она пришла в себя уже дома. Боль верным псом улеглась у порога, не ушла, просто притаилась: прядет ушами, смотрит через полуопущенные веки и напоминает о себе слабым рыком, приподняв верхнюю губу.

В комнате Алиса оказалась одна. На тумбочке горел ночник – папа всегда оставлял светильник включенным, пока она не засыпала – разгоняя по углам тени. Они так и не добрались до нее: ни там в яме, ни теперь.

Где-то в глубине квартиры работал телевизор, с улицы раздавались крики, а в нос настойчиво пробирался запах хвои и мандаринов. Алиса опустила босые ноги на пол, утопая ступнями в высоком ворсе ковра. Попыталась осторожно встать и сразу плюхнулась обратно на кровать. Голова кружилась, а притаившаяся боль задрала клыкастую морду, предупреждающе зарычала.

Вторая попытка была куда удачнее, и, прежде чем упасть, Алиса смогла преодолеть больше половины пути. Ковер смягчил падение, было совсем не больно, скорее обидно.

Когда пальцы наконец коснулись дверной ручки, девочка почувствовала прилив сил, уверенно потянула дверь на себя.

Папа спал в кресле перед включенным телевизором. В углу стояла неукрашенная елка. Раньше они наряжали елку втроем. Папа доставал с антресолей большую коробку с игрушками, и начиналось волшебство. Кроме шаров и шишек, мама всякий раз вешала на колючие ветки самые настоящие мандарины, которые потом можно было срывать и есть. Затем папа поднимал Алису на руки, и она торжественно водружала на верхушку звезду.

Теперь же елка была похожа на бедную падчерицу, которую злая мачеха выгнала под Новый год из дома: неопрятная, всеми забытая. Старая коробка с украшениями так и осталась пылиться на антресолях. И лишь на самой нижней ветке висел одинокий мандарин.

Алиса подошла к елке осторожно, чтобы не разбудить папу, присела на пол, протянула руку к оранжевому фрукту и в этот момент услышала шорох за спиной. Девочка вздрогнула и обернулась. В проеме двери стояла темная фигура: свет бил ей в спину, поэтому невозможно было разобрать лица, лишь очертания силуэта: невысокая, стройная, с пушистым ореолом волос.

– Мама? – Сердце девочки екнуло. – Мамочка, ты вернулась!

Она вскочила на ноги, едва не споткнувшись, подбежала, но обняла колени совершенно незнакомой женщины. Почувствовав, как чужая рука гладит ее по голове, Алиса отшатнулась, натолкнувшись спиной на препятствие. В ту же секунду пол провалился, а потолок, наоборот, приблизился настолько, что – протяни руку, и можно коснуться беленой поверхности. Алиса с тоской посмотрела на сиротку-елку и вдруг подумала, что они с ней очень похожи. Она все поняла, не глупая. У Мишки Спиридонова дома было точно так же. Только его мама умерла, и папа через некоторое время привел новую тетеньку, которая теперь заставляет Мишку называть мамой ее.

– Солнышко мое, ты проснулась! – Папа кружил Алису по комнате, подбрасывал в воздух и тут же ловил, прижимал к груди, будто боялся, что она исчезнет. А Алиса скучала по своей уютной яме, она все еще хотела вернуться в ее спокойное нутро. – Как же ты меня напугала! Я не хотел встречать Новый год без тебя.

Уже через пять минут на полу возле елки стояла раскрытая коробка с игрушками. Папа достал первый шар и, улыбаясь, протянул его Алисе. Вместо того чтобы взять предложенное, девочка подошла к мужчине совсем близко и прошептала на ухо:

– Мама ведь вернется, не заставляй меня называть так чужую тетеньку. У Мишки все по-другому, и он вообще дурак. Обещаешь?

Папа посмотрел на застывшую в дверном проеме женщину. Алиса проследила за его взглядом и заметила, как та едва уловимо улыбнулась и кивнула.

– Пойми, золотко, – папа положил шар обратно в коробку, – у взрослых все очень сложно. Оксана, – он замешкался, – тетя Оксана хорошая. Скоро к нам приедет ее сын Вадим, ты обязательно с ним подружишься.

– Игорь, – вмешалась в их разговор молчавшая до сих пор женщина, – уже половина двенадцатого, давайте скорее нарядим елку и сядем за стол, у меня все давно готово. И моего сына зовут Влад. Пора бы уже запомнить. – Последние слова она произнесла сквозь зубы, будто пыталась проглотить невкусную конфету.

Чтобы сгладить неловкость, женщина схватила первую попавшуюся игрушку из коробки и торопливо прицепила ее на ветку. Петелька, удерживающая серебристую шишку, соскользнула и игрушка с тихим звоном разбилась, разлетевшись на множество осколков. Алиса замерла. Это была любимая мамина игрушка, доставшаяся ей еще от бабушки. Она берегла ее как самое настоящее сокровище, не позволяя никому ее трогать, даже папе.

– На счастье, – неуверенно хихикнула тетя Оксана, заметив напряженные лица Алисы и ее папы. – Да что вы такие кислые? Новый год же! Алиса вон очнулась после месяца сна. Радоваться надо!

Пауза затянулась. Алиса смотрела на разбитую шишку, чувствуя, как в глазах закипают слезы. Противная тетка специально разбила именно мамину игрушку. Она все знала и выбрала именно шишку, несмотря на то что в коробке было полно других украшений.

– Знаешь, Игорь. – Она поднялась с колен, поправила задравшуюся юбку и резко замолчала, сжав кулаки. – Я ухожу! Новый год праздник семейный, вот я и встречу его с семьей.

– Куда ты пойдешь, Оксана! Ночь на дворе, общественный транспорт уже не ходит, а таксисты ломят заоблачные цены. Останься, прошу тебя! – И, повернувшись к дочери, почти выкрикнул: – Алиса, да что с тобой?

Алиса чувствовала стыд, не понимая почему. Она ведь ни в чем не виновата! И ей совершенно не ясно, зачем уговаривать противную тетку остаться, если она сама решила уйти? Одновременно девочка была уверена – папе почему-то очень важно, чтобы гостья осталась. И как бы тяжело ей не было, Алиса тихо попросила:

– Не уходите, тетя Оксана.

На этот раз замолчали уже взрослые. Женщина некрасиво выпучила ярко накрашенные глаза, открыла рот и развела в стороны руки. Папа тут же воспользовался ее заминкой и усадил обратно к елке, сунув под нос небьющийся пенопластовый домик, усыпанный блестками.

– Давайте как-нибудь без меня. – Тетя Оксана вернула домик и стряхнула с рук прилипшие блестки. – Я пока на стол накрою.

Алиса заметила, что папа облегченно выдохнул, но ничего не сказала, и после вялых уговоров женщина все же отправилась на кухню.

Елка получилась чудо как хороша. Вот только единственный мандарин Алиса сняла с ветки и сунула в карман пижамы. Папа все понял, обнял ее и переключил канал на тот, где показывали мультфильм.

Мандарин Алиса положила под подушку и загадала самое главное желание: чтобы мама поскорее вернулась.

…Алиса вынырнула из воспоминаний, точно из холодного озера. В ушах еще плескались обрывки фраз, перед глазами стояли мутные образы из прошлого.

Ее теребила неугомонная Нинка. Девочка что-то тараторила, строя рожи и активно жестикулируя.

– …забирает меня домой! – услышала Алиса окончание фразы, а Нинка уже тащила ее куда-то.

– Нина, подожди! – Девочка вырвалась из захвата и сердито уставилась на подругу. – Я никуда не пойду, пока ты мне толком не объяснишь, что произошло.

– Вот ты тетеря глухая! – беззлобно бросила та. – Отец за мной приехал, домой забирает. Ты за меня рада?

– Как отец приехал? Ты ведь говорила, он умер.

Алиса поежилась, хотя никакого сквозняка не было. Могла Нинка придумать эту невероятную историю? Могла. Только вот зачем? Вряд ли чтобы разыграть ее.

– Не веришь, что ли? – проницательно заметила девочка, хмуря черные густые брови. – Пойдем, он у Горгульи в кабинете сидит, сама увидишь.

Алиса послушно пошла за ней, подспудно ожидая какой-то гадости. Ноги почему-то дрожали и подгибались, точно некая сила не хотела, чтобы она шла за Ниной.

– Ты только это, – Нина замешкалась, и Алиса поняла – сейчас она скажет: я разыграла тебя, а ты поверила. Затем рассмеется громко и побежит хвастать, как она ловко провела наивную дурочку, – не ляпни при нем, о чем я тебе рассказывала. Не помер тогда батя. Вынули его из петли, в психушку отправили, а меня сразу в детский дом хотели отдать, только я сбежала. Все остальное – чистая правда.

В кабинете директрисы действительно оказался мужчина, вокруг которого Горгулья хлопотала курицей-наседкой: подливала чая, двигала вазочку с вареньем и непрестанно улыбалась.

Алиса рассматривала его через замочную скважину, а нетерпеливая Нинка постоянно дергала ее, требуя освободить «наблюдательный пункт».

– Это точно твой отец? Мне кажется, я видела его раньше. Очень знакомое лицо.

– Может, и видела. По телевизору! – Нинка нарочито небрежно пожала полными покатыми плечами. – Он нынче богатенький Буратинка. Уж не знаю, на чем смог подняться, да только сразу понятно – при деньгах, вон костюм какой красивый.

Костюм действительно был красивым и мужчине очень шел. Сам мужчина сидел, небрежно закинув ногу на ногу, и кивал в ответ на быструю речь директрисы. Алиса не могла расслышать, о чем они говорят, но очень хотела. И дело даже не в том, что она все еще не верила Нинке. Чувство узнавания, похожее на зуд, от которого никак не получается избавиться, засело в голове цепкой занозой. Ей было важно вспомнить – где и при каких обстоятельствах она видела этого человека, будто от этого зависело что-то очень серьезное.

– Хочешь я вас познакомлю? Ты ведь моя подруга, Алиска! – У Нины вспыхнули глаза – верный признак того, что она все для себя решила и согласия ждет, лишь бы соблюсти формальность.

Так и вышло. Не успела Алиса рта раскрыть, как Нинка постучала в дверь кабинета и, не дождавшись ответа, вошла, затащив с собой девочку. Алиса почувствовала, как краснеет. Хорошо же она, должно быть, выглядит сейчас: ворвалась в кабинет директрисы без разрешения, да еще уставилась во все глаза на незнакомого мужчину, который в ответ точно так же изучал ее.

– Нина, ты пришла, – расплылась в самой доброжелательной улыбке, на которую только была способна, Горгулья. – Я час назад за тобой мальчишек отправила. Где ты так задержалась? – Приказной тон все же пробивался сквозь приторную патоку.

– Галина Георгиевна, я…

Нинка не успела ничего сказать в свое оправдание, ее перебил молчавший до сих пор мужчина:

– Нина, познакомь меня со своей подругой. – Он встал, опираясь на трость, которую до этого Алиса не заметила, и, не дожидаясь ответа, протянул в приветствии руку: – Меня зовут Виктор Сергеевич. А тебя?

– Это Алиса Маркина. – Горгулья встала между Алисой и предположительным отцом Нины, словно пытаясь выстроить между ними стену.

– Я, кажется, не к вам обращался, Галина Георгиевна. – Горгулья глупо хихикнула, на ее обвисших щеках проступили красноватые пятна. – Так как твое имя?

– Алиса.

– Алиса. – Мужчина повторил имя, причмокнул губами и слегка прищурился, будто пробовал звуки на вкус. – Выходит, ты подруга моей дочери?

«Значит, не обманула Нинка. Бывают же такие чудеса в жизни», – подумала Алиса и кивнула.

Мужчина сел в кресло, вытягивая вперед правую ногу, поморщился как от боли. И тут Алиса вспомнила. Ровно год назад в этом самом кабинете она уже встречалась с этим мужчиной. На нем был точно такой же белоснежный костюм, как и сейчас.

Вот только правая брючина тогда оказалась насквозь пропитанной кровью.

Конец XIX века

– Яшка, не доедем мы, останови! Плохо мне, родненький, ой как плохо! – Пузатая баба с блестящим от испарины лбом сползла в бричке на пол, упершись руками в край сиденья.

Возница глянул на нее через плечо, поморщился так, будто сам он сейчас корчился в предродовых муках. Помочь он ей ничем не мог, тут лекарь нужен. А откуда лекарю тому среди леса взяться? Вот и приходится пустыми словами успокаивать бедняжку. Не шибко оно помогает, да хоть что-то, чем ничего.

– Наталья Николаевна, недалече осталось, вон уж лесок редеет, а там до дому рукой подать.

Он врал. Лес и не думал расступаться. Напротив, стал вдруг еще темнее да гуще. А тишина опустилась такая страшная, что захотелось ему и вовсе оглохнуть, только бы ее проклятую не слушать. Тишину, стало быть, а не хозяйку. Страх прицепился репьем придорожным, не стряхнуть его, не оторвать от себя. Никак леший безобразничает? Слыхивал Яшка от других мужиков, мол, бывает так – не взлюбит тебя вдруг царь лесной и, как ни старайся, ужо не выберешься. Станешь служить ему до конца веку вороном, а то и пнем трухлявым.

Яшка перекрестился торопливо, молитовку зашептал. Наталья Николаевна к тому моменту вся на крик изошлась, примолкла. Вовсе чувств лишилась или попустило вдруг, все одно – облегчение. А средь деревьев мелькнул невзначай огонек. Мелькнул и снова потух. Точно манил его, Яшку, кто-то. Тут уж тот страх, что раньше был, плясками масленичными показался – чучело соломенное только с виду страшное, внутри пустое. Да и сожгут его в конце, всякому известно. А вот кто там в темноте огоньками светит, поди еще разбери. Станет ли добрый человек в сумерках по лесу шастать? – да не в жизнь! Чего бы ему тут делать, ежели только не разбойник али еще какой супостат?

Затрясло Яшку как от сквозняка, а руки будто и не его стали: правят кобылку прямиком на огонек. Язык так и присох к нёбу, не пошевелить им, не сплюнуть – морок окаянный. Ели как живые расступаться начали, со скрипами да стонами; бричка же точно на воду встала, таким мягким вдруг сделался ход.

Огонек разгорался все ярче, пока не показался из-за стволов вековых костерок, возле которого сидел могучий мужик да палкой угли ворошил. Угли шипели, потрескивали, выпуская к небу столп алых искр. Огонь, точно послушный велению мужика, то вспыхивал, то вдруг к земле ластился, к сапогам подбирался, будто лизнуть хотел.

– Вот ведь чертовщина! – оттаявшим языком выдал Яшка.

Мужик оглянулся, словно не слышал, что бричка к нему все это время катилась, лошадка под его тяжелым взглядом замерла каменным изваянием, всхрапнув напоследок.

– Черта без лишней надобности не поминай, – заговорил мужик хриплым голосом, – появится, сам не рад будешь.

Заросший по самые глаза седою густою бородой, мужик смотрел на Яшку раскосыми глазами-щелочками, в которых пламя от костра отражалось, вспыхивало и плясало словно живое. Яшка грешным делом решил – сам Леший перед ним явился, даже шапку с маковки стянул, приветствуя царя леса. А тот вдруг голову запрокинул, рассмеялся, за живот держась. Потом махнул на Яшку рукой и к бричке двинулся.

– Тяжелая. – Тронул живот Натальи Николаевны и тут же дернулся, как обжегся.

«Чудной! – подумал Яшка. – Только вот едва ли не угли жрал, а бабы беременной забоялся».

– Куда же ты ее повез в таком положении? Ей рожать срок пришел, а ты в лес. У, тетерев пустоголовый!

Яшка хотел возразить в ответ да только понял – прав этот странный мужик. Ведь мог он хозяйку отговорить и не увозить из города. А если бы та в дороге опросталась, чего бы он делать стал?

Точно услышав его мысли, Наталья Николаевна глазищи распахнула, уставилась на рожу косматую, как на чуду какую-то, и рот раззявила в немом крике. Яшка всполошился: вот сейчас она разволнуется, шум поднимет и уж точно родит прямо в бричке.

Может, и хотела хозяйка заорать, только мужик вдруг палец ей к губам приложил – она и присмирела, а в следующий миг уже взобрался на козлы, потеснив возницу. Выхватил у оторопевшего его вожжи, да так стеганул кобылку, что та едва ли не на дыбы встала и понесла. От испуга Яшка во все глаза уставился на бородатого, рассмотрев его наконец во всех подробностях. Был тот не из местных: кожа бледная, почти прозрачная, как первый ледок на реке; глаза узкие, будто щурятся постоянно, и цвета необычного – в красноту отдают; бородища белая, да не седая.

Яшку мороз пробрал, хоть и зной весь день стоял, не успела земля еще простыть. Парень зажмурился, не зная от чего больше: то ли от езды быстрой среди деревьев, то ли от своего страшного попутчика. Человек ли перед ним? Не к месту вспомнились дедовы байки про Дикую Охоту, когда сама Смерть – вот так же на конях по лесам скачет, жатву кровавую собирает. И только теперь Яшка догадался обернуться. Наталья Николаевна лежала в бричке, дышала ровно и улыбалась во сне. Как ее угораздило заснуть в такой час? Неужто околдовал ее бородатый? Как же быть теперь?

Долго ли они ехали, Яшка не понял, только лошадка вдруг встала. Мужик с козел на землю спрыгнул, посмотрел на Яшку будто с укором и заговорил:

– Чего расселся? Помогай давай барыню твою в дом затащить.

Дом у бородатого оказался добротный, с просторной терраской, крепким крыльцом. А ставни какие! Искусный мастер дерево резал: птицы да зверье того и гляди на тебя с этих ставень прыгнут. Яшка залюбовался, да чуть было не прозевал порожек, о который едва не споткнулся. Бородатый глянул насмешливо, перехватил Наталью Николаевну поудобнее под руки, шагнул в дом.

Внутри стоял тяжелый дух: смесь целого роя запахов, в котором Яшка сумел различить полынь и топленый барсучий жир. Кто же все-таки таков этот мужик? И почему Яшка его бояться совсем перестал? Вон и хозяйку без опаски вместе с ним в хату тащит.

Наталья Николаевна меж тем в себя пришла, застонала жалобно.

– В светелку не надо ее, давай-ка сюда. – Бородатый распоряжался Яшкой будто был он его личный холоп – не иначе. Но у парня внутри было спокойно, не чувствовал он больше опасности от здоровяка.

Бородатый толкнул неприметную дверцу, из-за которой тут же пахнуло какими-то травами, коих Яшка никогда не нюхивал. В полной темноте, ориентируясь только на голос хозяина дома, они уложили Наталью Николаевну на лежанку. Может, и не лежанка то была вовсе, но скрипнула вроде, и тут уж Яшка совсем успокоился. Размяк. Так бы и рухнул на пол, если бы сильные руки не подхватили уже его самого. От бородатого пахло табаком и кострищем, а силищи в нем оказалось, как у медведя. И чего просил подсобить, когда сам мог вместе с бричкой и им самим хозяйку в дом допереть.

– Ей полежать надо, – кивнул бородатый, подтолкнув Яшку к выходу и притворяя дверь. – Скоро уж от бремени разрешится. А мы с тобой успеем погуторить. – И, заметив голодный Яшкин взгляд, добавил: – В печи каша, сам себе положи, мне силы еще понадобятся.

Дождавшись, когда Яшка доест кашу, оближет ложку и с тоской глянет на полупустой чугунок, бородатый начал допрос:

– Ну рассказывай: куда ты с бабой беременной через лес потащился? Если бы я вас не перехватил, аккурат в трясину бы угодили.

– Так в Медвежьи Озера, усадебка там у Натальи Николаевны имеется, – пропустив мимо ушей упоминание трясины, бесхитростно делился Яшка. Он этот лес как свои пять пальцев знает – нет здесь трясины и не было никогда. – Я просил ее в городе остаться, она упрямая, ни в какую. Хочу, говорит, дома рожать и все тут.

– Медвежьи Озера говоришь. – Бородатый задумался. – Занесло тебя друже. Медвежьи Озера, почитай, в двадцати верстах отсюда, да по прямой дороге. Ты как заблудиться-то смог?

– Вы, верно, пошутить надо мной решили, дяденька? – Яшка раздулся индюком. – Какие двадцать верст? Мой батя в этом лесу зайцев стрелял, я все детство с ним прошатался. С закрытыми глазами отовсюду выйти смогу.

– Ты вот что, – примирительно поднял руки бородатый, – не петушись мне тут, а лучше подумай, если бы лес был тот самый, как бы ты в нем заплутал? Вспомни, может, свернул где не туда?

– Не мог я не туда свернуть, – продолжал упрямиться Яшка, а сам уже про себя смекнул: могло быть такое! Они же как выехали, Наталья Николаевна все смеялась, вспоминая, как в театру ходила. Будто какой-то граф до того перебрал в буфете коньяку, что сам на сцену полез да начал актерам советы раздавать. Вроде как не по правде они все говорят, не верит он им, хоть тресни. Ну и отвлекся Яшка от дороги. Но признаваться в этом никак не хотелось. – Не мог, и все тут!

Неизвестно куда бы ушел их разговор, но скрипнула дверь, и из-за нее вышла Наталья Николаевна: бледная, что молодой месяц, руки дрожат, а по подолу пятно кровавое расползается.

Яшка бросился было к хозяйке, когда дорогу ему перегородил бородатый. От испуга Яшке почудилось, будто стал тот выше ростом и в плечах шире. Вместо лица и вовсе морда медвежья проступила. Привидится же такое!

– Сиди тут, – прорычал он, – я ей помогу.

– Да как же! Лекарь нужен ведь!

– Где я тебе лекаря посреди леса возьму? – Бородатый точно повторил недавние мысли самого Яшки. Он уже успел отвести роженицу обратно в каморку и вернуться. Подхватил с печи бадейку с теплой водой – когда только успел согреть? – и исчез за дверью, плотно прикрыв ее за собой.

Яшка весь извелся в ожиданиях. Из каморки сперва не доносилось ни звука, он даже приложил ухо к двери, но так ничего и не расслышал. Снова за стол уселся, голову руками обхватил, волосы взъерошил. И только когда Наталья Николаевна заголосила, не стерпел, рванул на помощь, вот только дверь с другой стороны заперта оказалась.

Яшка колотил в дверь кулаками, затем и ногами, а его будто и не слышали. Крик хозяйки оборвался, и уже через мгновение раздался детский плач. Яшка так и сполз по двери в облегчении. Уселся на полу и разрыдался. Кто увидит – стыда не оберешься, взрослый парень, почти девятнадцать годков, воет белугой, только губы сами в улыбке растягиваются. И как не радоваться, когда обошлось все? Теперь уж они домой втроем поедут. Хозяин рад будет, давно он наследника ждал, вот господь и смилостивился.

Короткий женский крик заставил Яшку вздрогнуть. Он вскочил на ноги, снова припал ухом к двери.

Ничего не разобрать. Лишь детское кряхтение да спор шепотом. Хозяйка о чем-то говорила с бородатым.

Дом в лесу они покинули уже через два дня. Наталья Николаевна старалась держаться, хотя ноги ее едва несли. Яшка грешным делом подумал – к упырю они забрели, вон всю кровь из хозяйки выпил, не бывает живой человек таким бледным. Едва усевшись в бричку, велела она гнать побыстрее. На бородатого даже не взглянула на прощанье. Он и сам глаза прятал, да бороду все поглаживал.

Когда выехали на прямую дорогу, Наталья Николаевна наконец заговорила:

– Не была я беременной, Яшка. Болезнь у меня случилась, которую в городе вылечили. Для того я туда и ездила. Только попробуй кому сбрехнуть, что в лесу два дня провели, с живого шкуру спущу. Понял меня?

Яшка кивнул. Да и как не понять, когда они домой вдвоем возвращаются, а за домом бородатого маленький холмик с крестом появился.

200… год

Влад

Участковый заявился на следующий же день после выходки Влада. Усадил парня на стул и кружил вокруг него подобно голодной акуле.

– Так как ты говоришь, – участковый раскрыл папку, быстро пробежался глазами по написанному, – тот мужик сам себе руку сломал? С подоконника спрыгнул и аккурат на нее приземлился?

– Со стремянки.

– С какой стремянки?

– Якут со стремянки упал. Я вообще этого не видел, мне потом рассказали. – Влад уже знал, работяга его не сдал. Почему не сдал – не понял, но даже зауважал в тот момент.

Горгулья накануне вечером вызвала парня в кабинет, где его ждал хмурый рабочий с забинтованной рукой. Увидев Влада, гастарбайтер стал вовсе чернее тучи, взгляд отводил, молчал.

– Вот, полюбуйся, – шипела директриса, указывая ладонью на притихшего мужчину, – видишь? Сколько раз я тебе говорила не ходить на стройку? А если бы не он, а ты руку сломал? Как бы я оправдываться стала? Ну чего ты молчишь, Кузнецов? Нечего сказать?

– Отпустите малого, – хрипло заговорил Якут, не поворачивая головы в их сторону. – Мы уже от начальства нагоняй получили. Завтра доска придет, пол перекроем и на этом распрощаемся. Дальше крутитесь, как хотите.

– Доска у него придет! – взбеленилась Горгулья. – Да мне ваш ремонт даром не нужен. Все равно в том крыле размещать некого. Стояло оно закрытым сто лет, и еще столько бы простояло. Теперь у меня дети туда как на экскурсию ходят. Медом, что ли, им намазано!

– Малого отпустите, – уже более настойчиво. – Я со стремянки упал, он тут ни при чем. Если спросит кто, всей бригадой подтвердим – не было его с нами.

– Поздно. – Директриса в бессилии опустилась на стул, промокнула вспотевший лоб носовым платком. – Весь интернат гудит о провалившемся паркете. Каждому рот не заткнешь. Дети молчать не станут.

– Не было его с нами, – как заевшая пластинка твердил Якут. – Если и был, значит, воды приносил. В той части здания водопровода нет.

И теперь Влад с точностью повторил вчерашнюю версию для участкового.

– Да ты не бойся, малой, – рука участкового сжала его плечо, – говори, как было. Работал ты наравне с остальными, денег тебе не платили, скажи еще спасибо руки не ломали, как альбиносу вашему.

– Я вам не малой. – Влад дернул плечом, отчего то отдалось резкой болью, все же вчера и ему досталось. – Как было сказал, больше мне добавить нечего.

– Ну-ну. – Страж порядка настаивать не стал. – Если все же вспомнишь чего, звони, не стесняйся.

Влад молча поднялся и вышел из кабинета директрисы. Сама Горгулья сидела в коридоре, теребя ворот сарафана. Из открытого настежь окна тянуло вязким зноем. Всего десять утра, а жара уже стояла невыносимая. Если такое пекло в начале июня, что же будет дальше?

Увидев своего воспитанника, женщина засуетилась. Подошла, ощупала его, точно проверяя на целостность.

– О чем говорили?

– А это, гражданочка, не ваша печаль. – Наглый голос участкового заставил ее вздрогнуть. – Если понадобится, мы и с вами побеседуем.

– Мне скрывать нечего, – тут же огрызнулась директриса.

– Может, и так. Но проверить я все же обязан.

Влад так и не понял, чего от него пытался добиться участковый и зачем вообще приходил. Даже если бы Якут заявил в милицию, что с него взять? В тюрьму не посадят, потому как несовершеннолетний, штраф платить не с чего. Потрепали бы нервы для приличия и отстали. А вот Горгулья явно напряглась. Хотя и до нее Владу не было никакого дела. Его заботили другие, куда более важные проблемы.

Крыло теперь закроют, может, даже охрану выставят, как уже делали однажды. Наверняка того же Михайловича. С ним договориться будет просто, да лишние глаза и уши все равно не нужны.

– Можно, конечно, переждать, – рассуждал сам с собой Влад, понимая – не вытерпит. Горло сдавливало, голова гудела от мыслей. Он обязательно придумает выход. Сокровища его дождутся, теперь он уверен еще больше.

В закрытом крыле он оказался на третью ночь. Никакой охраны не было и в помине. Навесной замок, надежный только на первый взгляд, оказался вовсе не заперт. Точнее, аккуратно спилен с одной стороны, чего в темноте сразу было не рассмотреть.

В какой-то момент Влада охватил ледяной страх, без всякой причины. Он развернулся, стараясь не шуметь, и уже хотел уйти, когда ему на лицо легла чья-то рука, зажимая рот. Рука пахла растворителем для краски, цеплялась за отросшую щетину на щеках застарелыми мозолями. Влад попробовал вырваться, но оказался в хитроумном захвате. Вроде и не больно, а пошевелиться не может. Не получилось даже повернуться, дабы рассмотреть нападавшего.

– Тише, малой, не дури. Я сейчас руку уберу, ты не ори, пожалуйста, люди спят. Кивни, если понял.

Влад кивнул. Он сразу узнал голос Якута. Значит, вот как тот решил ему отомстить. Почему же медлит? Мог бы уже воткнуть нож в бок или так же сломать ему руку. Якут убрал ладонь, задержав ее на несколько мгновений у лица парня. Дышать сразу стало легче, только в носу все еще оставался химический запах.

В темноте раскосые глаза зловеще поблескивали алым. Влад поежился, отметив, что плечо еще болит. Или заболело от захвата? Запоздало пришла мысль: почему Якут тогда так спокойно дал себя покалечить? В нем сил раза в три больше Владовых.

– Долго ты, малой, собирался. – Мужчина широко улыбнулся. Влад уже мог хорошо его рассмотреть, темнота постепенно редела. – Третью ночь тебя тут караулю. Уж думал не придешь.

– Я не буду с тобой драться.

Якут хрипло рассмеялся, хотя сам минуту назад призывал к тишине. И смеялся как-то злобно, обидно смеялся. А потом неуловимым движением снова скрутил Влада, да так, что парень оказался прижатым щекой к шершавой, грязной стене.

– Если бы я хотел с тобой драться, малой, не позволил бы себе кости ломать. Мне теперь придется в отпуск уходить, а семью мою кто кормить будет?

Влад сопел, раздувал ноздри в бессильной злобе, но высвободиться не пытался. Понимал бесполезность любых попыток. К тому же плечо болело все сильнее.

– Не ты меня в тот день поломал, а медведь. Только он своей силой просто так делиться не станет, обязательно взамен попросит чего-то.

Сердце пропустило удар. Откуда Якут знает про медведя? Неужели тоже видел звериную морду.

– Видеть не видел, врать не стану, – ответил, точно мысли считал. – Вот зов слышал. Он и тебя позвал.

– Отпусти, – просипел Влад. – Не сбегу.

– Да куда же тебе бежать? – Якут усмехнулся, но просьбу исполнил. – Все равно вернешься, не сегодня так завтра. Только меня здесь уже не будет.

– На кой ты мне сдался? Я тебя не звал. – Парень потирал пульсирующее плечо, стараясь не кривиться от боли. Этот альбинос небось в темноте видит не хуже кошки! И что он там про медведя говорил?

– Ты, малой, не подумай чего, – Якут снял замок, взвесил в руке, – я тебя сразу приметил. Таких, как ты, не часто встретишь. Да не заводись, – видя раздражение парня, Якут положил руку ему на плечо – о чудо! – боль начала отступать, – я не про внешность твою говорю. Ты хоть и похож на него снаружи, внутри совсем другой.

Влад слушал его странные рассуждения, мозгом понимая абсурдность происходящего, и все же не делал больше попытки уйти. Кое-что в словах альбиноса его зацепило. То, чего никто не мог знать. Он никому и никогда не рассказывал о своих снах. Да и с кем делиться? Мать с отчимом давно в могиле, а сестренка слишком мала для подобных откровений.

– Тогда почему он мне снится? – Влад почувствовал, как внутри прорвало плотину, сдерживающую многие годы бурлящую реку его страхов. Темная вода, обретя наконец свободу, с ревом и грохотом рванула вперед, круша преграды.

– Ты ему не нужен, малой. Он подбирается к кому-то, кто рядом с тобой. И он получит свое, если его не остановить.

– Как это сделать? – Влад понимал, что со стороны их разговор похож на общение двух психов, но, кроме них, здесь больше никого не было. – И кто такой он?

– Слабый человек. Слабый и несчастный. Но получивший на время силу, которая его сгубила.

– Может, хватит загадок? Почему нельзя говорить прямо? Вот ты сам кто, например?

– Я твой друг. Помочь тебе хочу. Это плохо?

Влад задумался. В его жизни никогда не было тех, кто хотел бы ему помочь. Даже мать от него отгородилась невидимой преградой, скрывая за наигранной заботой свою неприязнь, отвращение, брезгливость. Скинула его на воспитание бабке, а сама занялась устройством личной жизни. Материнскую любовь она измеряла количеством денежных переводов, считая, что этого достаточно. Бабке и вовсе не было до внука-подкидыша никакого дела. Вот и рос Владик придорожной травой, прячась от людей на заброшенной много лет назад стройке, раскинувшейся недалеко от бабкиного дома. Со временем он даже научился получать удовольствие от собственного одиночества. А игры среди осыпающихся свай, торчащих из земли гнилыми зубами, были ничем не хуже тех, в которые играли обычные дети. Это слово ему тоже нравилось. Обычность других людей автоматически возводила его на более высокую ступень. Он не был обычным, а значит, не был простым и серым, как основная масса людей. И пусть отличие играло не в его пользу, Влад сумел примириться с этим.

– У меня нет друзей. Я сам по себе.

– Глупый ты еще, – цокнул языком Якут. – Вот и влез в историю. – Раздался щелчок и темноту разбавил луч света от карманного фонарика. – Зачем ты вообще сюда сунулся? Сокровища решил найти? Так я тебе скажу – нет здесь ничего. Если когда и было, то давно все растащили, еще при жизни хозяйки.

– Врешь! – Влад, полный решимости, рванул на себя дверь. – Раз ничего нет, то незачем тебе за мной ходить.

– Не я за тобой, ты за мной ходишь. – Якут усмехнулся и, легко оттеснив Влада, прошел первым. – Ты видишь, у меня рука сломана, много не унесу, даже если найдешь чего здесь. – Он приподнял загипсованную конечность. – Только и нет ведь ничего.

– Смени пластинку, – огрызнулся Влад, ни на шаг не отставая от своего нежеланного провожатого.

Отчего-то ночью заброшенное крыло выглядело совсем иначе, нежели днем. Стены с облупившейся краской и проступившей под ней старой кирпичной кладкой вызывали неприятную ассоциацию с содранной кожей. Того и гляди, кровь потечет. Гулкие шаги, отбиваясь эхом от древних стен, превращались в зловещие стоны, затухающие где-то впереди. Сам коридор казался вовсе бесконечным, хотя был не более тридцати метров в длину. А когда до полукруглого зала, которым заканчивалось крыло, осталось всего несколько шагов, Влад услышал переливчатый женский смех, оборвавшийся вскриком и противным булькающим звуком, отозвавшимся рвотным порывом.

– Ты слышал? – Якут уже потянулся к массивной ручке двери, когда Влад остановил его вопросом. – Женский смех.

– Нет, – тот пожал плечами. – Может, показалось?

– Здесь кто-то есть, – уверенно заявил Влад, озираясь по сторонам. – Посвети-ка.

Якут послушно выполнил просьбу, обшарив фонарем узкий коридор. Все двери были закрыты, кроме одной.

– Там, – Влад указал на приоткрытую створку. – Звук оттуда шел.

Он забрал фонарь и медленно приблизился к двери. Осторожно толкнул рукой, впуская луч света внутрь. Комната служила чем-то вроде кладовки. Здесь стояли старые поломанные кровати, столы и стулья. В одном углу высилась горка полосатых матрасов. Осмелев, Влад шагнул внутрь комнаты. Под ногами громко скрипнула паркетная доска, он вздрогнул и уронил фонарь на пол. Свет заплясал по стенам, выхватывая куски все с той же облупившейся краской.

– Черт! – выругался Влад и наклонился за фонарем. Совсем рядом кто-то вздохнул. Неужели Якут решил его разыграть? Парень схватил фонарь и, резко развернувшись, посветил прямо перед собой. От увиденного из горла вырвался крик.

Девушка, бледная до прозрачности, с темными кругами под глазами, лишенными зрачков, смотрела на него, чуть склонив голову набок. На ее ночной рубашке в области живота расползалось, все увеличиваясь, красное, влажное пятно. Он ее узнал. Одна из близняшек с фотографии. Девушка подняла неестественно длинные руки и потянулась к нему, запрокинув голову. Кожа на ее шее лопнула, не выдержав натяжения, и из рваной раны брызнула кровь.

От набросившейся на него голодной волчицей паники Влад швырнул в призрак фонарем, и комната погрузилась во тьму. Ему казалось, вся его одежда теперь пропиталась кровью, он даже чувствовал, как что-то влажное и теплое стекает по лицу. Влад остервенело тер руками щеки, шею, грудь. Поднес ладони к глазам, но в темноте ничего не получалось рассмотреть.

– Эй, ты чего шумишь? – Влад не видел Якута, только слышал его сбившееся дыхание. – Решил весь интернат перебудить?

– Здесь приведение, – сообщил он срывающимся голосом. – Я же сказал тебе, что слышал чей-то смех. Почему ты мне не поверил?

Якут возился где-то возле ног Влада и не отвечал. Разумеется, он считает его психом. Влад и сам бы не поверил, если кто рассказал ему о подобном.

– Я верю тебе, малой. – Влад вздрогнул. – Она не одна здесь такая. И кто догадался детей поселить в подобном месте? Пошли отсюда, днем надо приходить. Ночью их время.

Зажегся чудом уцелевший после удара фонарь.

– Нет! – Влад был полон решимости. Призраки не могут причинить вреда, только напугать. Но на этот раз он будет готов. – Если хочешь, уходи, я остаюсь.

– Смелый. Смелый, но все равно глупый. Ладно, пошли. Покажу тебе то, ради чего ты сюда явился.

Провалившийся пол накрыли кусками фанеры, по краям натянули веревку, которая должна была преградить путь особо любопытным. Якут поднырнул под веревкой и посветил фонарем, показывая путь Владу.

– Здесь невысоко, можно просто спрыгнуть. Я не смогу, сам понимаешь. – Якут опять продемонстрировал гипс, будто о таком можно забыть. Влад кивнул, обрадовавшись удачному повороту.

Вместе они сдвинули лист фанеры. Высота и правда оказалась небольшой, чуть более полутора метров.

Оказавшись внизу, Влад попросил Якута сбросить ему фонарь.

Здесь ничего не изменилось: паутина, грязь, битое стекло и обломки старой мебели. На одной из стен красовался оборванный наполовину плакат с изображением Ленина, приехавшего на новогоднюю елку к детям. Пахло в подвале плесенью и сыростью.

– Малой, я буду говорить, куда идти. Слышишь меня?

– Слышу, – буркнул Влад, не особо радуясь такой осведомленности Якута.

– Видишь плакат висит, елка на нем нарисована? Иди по этой стене, пока не упрешься в тупик. Там кладка новая, не ошибешься. После сверни налево. А, – чертыхнулся Якут, – погоди, спущусь к тебе как-нибудь. Так не объяснить.

Почти сразу Влад услышал шум, надеясь, что Якут сломает себе шею и не будет путаться под ногами. Не сломал. Приперся.

– Вместе веселей, да, малой?

– Лучше и не скажешь, – сыронизировал Влад, но Якут то ли не понял, то ли в принципе не умел обижаться.

Оказавшись у свежей кладки, Влад почувствовал, как его буквально трясет от нетерпения. Сколько раз он подходил к этой стене с другой стороны, представляя, как однажды разнесет ее в пыль, и уходил ни с чем.

– Замерз? – по-своему расценил его озноб Якут. – Так вроде не холодно здесь. Ты не заболел?

– Ты в мамочки мне решил заделаться? – Влад чувствовал с каждым новым шагом нарастающую агрессию. Если пять минут назад он мечтал о том, чтобы Якут свернул себе шею, то теперь был готов свернуть ее собственными руками. Почувствовать, как под пальцами бьется артерия, переполняясь кровью, лопаясь, оставляет на коже синяки с неровными краями; услышать треск ломающихся позвонков, сливающийся с предсмертным хрипом в инфернальной мелодии.

– Ясно, – кивнул чему-то понятному только ему Якут. – Он все еще имеет силу. Зря я надеялся, что ее хватает только на зов.

Якут раздражал своим присутствием, выбешивал ледяным спокойствием, выводил из себя, решая за него: куда идти и что делать.

– Пришли. Ну-ка, помоги.

Влад светил фонарем в абсолютно ровную кладку. Она оказалась еще более свежей, чем та, на которую он много раз натыкался, проходя по подвалу на зов. Якут решил его разыграть? Он пришел сюда за сокровищами, а не на увеселительную прогулку.

Перед глазами опять встал кровавый туман. И был он еще плотнее прежнего. В тумане, как и прежде, слышался голос. Но если раньше голос воспринимался Владом за его собственные мысли, то теперь, казалось, звучал уже снаружи, а не внутри головы. Влад отвлекся и пропустил удар в челюсть.

– Прости, малой, так надо.

Парень не сразу понял, что произошло, тупо таращась на Якута, а потом осел на землю, чувствуя, что теряет сознание. Кровавый туман зашипел, но отступил. А голос, выбравшийся из головы, юркнул обратно и притих.

* * *

Его тянуло к этому месту и одновременно толкало в грудь упругой волной, прогоняя, не пуская. Влад знал – там его ждет то, чего он так долго искал, чем грезил во сне и наяву. Так почему теперь, придя сюда, он не решается сделать последний шаг? Откуда эта пустота, заполнившая его изнутри, вытеснившая мечты и желания, оставив только гулкое эхо отчаяния?

Он опоздал. Это стало очевидным, как только рука коснулась кирпичной кладки. От кончиков пальцев к запястью пробежали мурашки; кожа покрылась инеем, сверкающим в свете фонарика россыпью бриллиантов, которые почти сразу таяли, становясь выпуклыми капельками воды. Влад, не отрываясь, смотрел на происходящие метаморфозы. Капли воды на его коже пришли в движение, собираясь в причудливый рисунок ключа с ажурной головкой. Острая боль пронзила кожу, оставив глубокую царапину, и прозрачный ключ стал заполняться кровью, будто некто невидимый тянул поршень шприца, наполняя прозрачную колбу.

Якут схватил запястье Влада и приложил его ладонь к кирпичной стене. Несколько мучительно долгих мгновений ничего не происходило, только ключ снова начал покрываться кристалликами льда.

– Не чуди, малой! – Голос Якута прорывался сквозь поднявшийся ниоткуда ветер. В лицо полетели пыль, куски паутины и ветоши. – Там он! Ты ведь хотел увидеть!

Влад словно очнулся от морока. Хотел! И сейчас хочет!

Рука медленно входила в кирпич, нарушая все законы физики, и вот уже не видно ладони, провалившейся в ставшую вязкой и упругой стену. А в следующую секунду монолитная кладка брызнула фонтаном оранжевых искр, оглушая, лишая ориентации.

Когда пыль осела, обнажив темный провал, уходящий в глубину подвала, Якут легонько подтолкнул Влада в спину:

– Ступай, малой. Рассвет скоро, надо успеть.

Влад пригнулся и шагнул под низкий потолок. Света от фонарика вполне хватало, помещение оказалось совсем небольшим – два, может, три метра в длину и столько же в ширину. У одной стены, привалившись спиной, сидел почерневший от времени скелет со скрещенными на груди руками. Вся его поза говорила о том, что он до последнего защищал нечто дорогое для него.

– Убедился? – Парень вздрогнул и ударился макушкой о потолок. На волосы тут же посыпалась серая пыль – пепел. Откуда здесь было взяться пеплу? Никаких следов пожара в каморке не оказалось. Влад вдруг понял – скелет вовсе не от времени сделался черным, он сгорел. Значило ли это, что человека подожгли где-то в другом месте, а потом принесли сюда и замуровали? Если да, то кто-то же сюда приходил и даже сменил кирпичную кладку. Тогда почему не убрали кости?

– Ты знал? – Собственный голос показался Владу чужим: охрипший, будто простуженный и смертельно уставший.

– Да, – просто ответил Якут. – Знал и до последнего надеялся, что ошибся. Я поздно пришел сюда, как и ты, малой.

– Чей это скелет?

– Ты не слушал меня? Я уже все рассказал. Больше мне добавить нечего. Береги то, что тебе дорого, он придет за этим. Обязательно придет.

– У меня ничего нет, – горько усмехнулся Влад, – нечего мне терять.

– Тебе виднее, малой. Только помни, я тебя предупредил.

– И что теперь будет?

– С тобой – не знаю. Ты слышал его зов, и как он решит дальше, никто не сможет сказать. Авось и отстанет теперь. Поживем – увидим.

– Кто он? Ты об этой куче мусора? – Влад пнул ногой скелет и тот завалился набок. В абсолютной тишине раздался полный боли и отчаяния стон.

– Дом старый, – пожал плечами Якут, давая понять, что тоже слышал, – ветер шумит.

– Ветер, – эхом повторил Влад.

Обратный путь занял куда меньше времени. Оба хотели поскорее забыть о ночном приключении, пусть вслух никто об этом не говорил. Обветшалые стены в первых лучах нового дня больше не казались зловещими, а за приоткрытой дверью не поджидал жуткий призрак изувеченной девицы.

Влад не успел попрощаться с Якутом. Перешагнув порог заброшенного крыла, тот испарился, растаял в воздухе, оставив о себе лишь воспоминания. Позже Влад узнал, что в строительной бригаде никто не помнил альбиноса. Узбек был, но самый обычный.

А в тот день он решил вернуться в заброшенное крыло еще раз. Зов никуда не ушел и обещал дать Владу то, что он заслуживает. Если бы он только мог предугадать, какими чудовищными последствиями обернется та вылазка, своими руками заколотил бы вход в проклятое место и даже сами воспоминания о нем похоронил бы глубоко в чертогах памяти.

Конец XIX века

Трудно пришлось оюну[1] с пацаненком. Мать отказалась от него, только увидев. Да разве он виноват, что уродился таким?

– Убей уродца и закопай! – шептала она страшным голосом, закрывая глаза ладонями.

Оюн и сам сперва перепугался, уж чего греха таить. Кожа у младенца оказалась сплошь рубцами да струпьями покрыта; на левой ручонке большого пальца недостает. Смотрит он на мать одним глазом, – второй бельмом белесым затянут, – кривит тонкие губы да ноздри, что у упыря кверху вывернутые, раздувает. Не плачет, лишь кряхтит. Только народился, а уже понимает – не нужен он ей такой.

– Забери, не клади камень на душу, – уговаривал оюн. Да куда там, уперлась баба рогом и ни в какую.

– Ты не убьешь, я сама его в канаву сброшу по пути к дому. На твоей совести будет!

Хотел он ее сразу прогнать, да пожалел. Если духи умом обделили, тут уж ничего не поделаешь. А может, надеялся – переменится несчастная, возьмет обратно слова, что вместе с ядом выплевывала.

– Ты же мать. Без тебя ему не выжить. Неужели не понимаешь?

– Не выжить, говоришь? – Баба, кажется, развеселилась, глазенки забегали, рот в улыбке жуткой растянулся. – Ну, значит, бог так захотел. Только Яшке его не показывай, я уж сама как-нибудь разберусь. Этого, – она чуть ли не плюнула на кряхтящий сверток, – как Яшка заснет, вынеси в лес и оставь под деревом. Наверняка тут волки водятся. Вот им пир-то будет!

Тут уж оюн понял – и с тем умишкой, что у нее имелся, баба распрощалась. Все чего попросил: пока она в его доме, кормить дитё грудным молоком. Знал – не станет противиться, чуяла она, что зависит от оюна, но попыток избавиться от нежеланного отпрыска не оставит. Пришлось ему даже сидеть подле нее во время кормления, чтобы не задушила ненароком детенка. С нее станется. А баба бесстыжая не стеснялась нисколько, грудь при нем вываливала, не дожидаясь, когда отвернется.

– Зачем ты пила, если знала о беременности?

Баба посмотрела на оюна ошалелыми глазами, но, быстро совладав с собой, нагло ответила:

– Тебе не понять, старик. Живешь в своем лесу, как проклятый, света белого не видишь. Вся жизнь она там – в городе. Вино хмельное, еда сладкая да мягкая постель. А у тебя тут что? Спишь на соломе, как бродяга какой. – Она похлопала ладошкой возле себя. – Небось и не слышал про перины пуховые?

– Видать, на перинах ты и ребенка нагуляла?

– Не завидуй, старик, – усмехнулась она. – Нагуляла или нет, то мой грех. Муж у меня вон где, – сжала кулак и показала его оюну, – все по моему слову будет. Помер младенчик, схоронила по-тихому, чтобы не вспоминать. Другого рожу, если захочется.

– И другого похоронишь? – устало обронил он.

– Надо будет – дюжину схороню. Забирай урода ненавистного, нажрался, вон уже отрыгивает.

С этими словами она едва ли не швырнула ребенка в руки шаману и растянулась на постели.

Через два дня, когда гости засобирались в путь, за его домом появился маленький холмик с крестом. Пусть мать-кукушка думает будто по ее воле вышло. Ему забот меньше.

После той ночи, когда занесло в лес бричку с беременной бабой, прошло почти семь лет. Оюн и сам не заметил, как пацаненок окреп, взялся по хозяйству помогать. Шамана звал не иначе как дедом. О своем уродстве и не думал. Куда уж об этом было вспоминать самому оюну. Да и не видел он внешности внука, глубже смотрел – туда, куда не всякому заглянуть дано. Пацаненка оюн назвал Иваном. Очень ему имя в пору пришлось, сами духи оюну послали в его лице чудо[2].

Как время подошло, по древней традиции дед сделал внуку подарок – нож с рукояткой в виде медвежьей головы с пастью раззявленной.

– Береги его, Ивашка! – Видя, как загорается радостью здоровый глаз внука, оюн сам едва не пустил слезу. – Клинок не простой, его наши предки ковали. Теперь уже их духи будут тебя охранять.

– Дед, а как предки могут нас охранять, если они померли давно?

– Предки всегда рядом, – прижимая внука к груди, улыбался шаман. Перед глазами его проплывали лица тех, кто когда-то жил на этой земле.

– Выходит, они хорошие, ну предки эти, если мы про них помним?

– Помнить нужно всех: одних, чтобы гордиться, других же, чтобы не повторить их ошибок.

– А кто мои родители, дед?

Шаман замолчал. Не любил он этого вопроса касаться.

– Ну, дед? Расскажи! – требовал внук, усаживаясь к нему на колени. – Про медведя и медведицу. Ты же помнишь?

Оюн снова начинал улыбаться, закуривал трубку с душистым табаком и заводил рассказ:

– В тот год, когда ты родился, стояла страшная засуха. Пожары вспыхивали то тут, то там и зверью не было от них спасения. Я точно так же, как мы с тобой сейчас, сидел на крыльце и вдруг из леса вышли ко мне медведь с медведицей. Не сразу я приметил в могучих лапах одного из них шевелящийся комочек.

– Это я был! Да, дед? – Пацаненок не мог долго сидеть на месте, а монотонный рассказ оюна его убаюкивал.

– Ты, – покивал шаман. – Медведица наказала мне беречь тебя и подарила тот самый клинок, который у тебя за поясом висит.

– Выходит, медведи и есть наши предки. А, дед?

– Выходит, так. – В такие моменты он и сам начинал верить в придуманную историю. Незачем парнишке знать правду. В лесу она ему без надобности.

– Дед, – не унимался внук, – а я такой сделался из-за пожара?

– Какой еще такой? О чем мы с тобой говорили, помнишь?

Пацан кивнул.

– Повтори, если помнишь.

– Да помню я, – заупрямился вдруг тот. – Только пожаров давно уже нет, а медведица так за мной и не вернулась.

«И хорошо, что не вернулась, – подумал про себя дед. – Не нужна тебе такая мать. Кукушка она, а никакая не медведица».

– Спасибо, дед!

Оюн так и не понял, за что именно поблагодарил его внук. Взял пацаненка за руку и повел в чащу. Времени у него осталось не так много, нужно успеть обучить Ивана выживать в лесу.

* * *

Алиса скучала по Нинке. Прошло два года с тех пор, как она ушла из интерната со своим вновь обретенным отцом, и с тех пор от нее не было никаких вестей. Да, они никогда не были настоящими подругами, и все же Алиса привязалась к ней. По-своему, но привязалась. Ей не хватало Нинкиного задора, ее жажды жизни, заразительного оптимизма. Она жила на полную катушку, хотя частенько жалела себя, копаясь в прошлом и стараясь заглянуть в будущее. Алиса пыталась представить себе, как Нина живет теперь, и не могла. Она уже сама забыла, каково это – быть в семье.

Теперь она сожалела, что проводила с Ниной совсем мало времени, избегала ее общества, осознанно игнорировала, когда та пыталась заводить разговор. И когда Нина ушла, Алиса очень остро ощутила свое одиночество, свою ненужность, внутреннюю пустоту и безысходность. Чтобы не сойти с ума, Алиса с головой ушла в книги. Они стали ее настоящими друзьями. С ними она проживала множество новых, потрясающе разнообразных жизней. Как только заканчивалась одна книга, Алиса сразу же открывала следующую, только бы не успеть глотнуть воздуха отравленной атмосферы, царящей в стенах интерната. Она могла бы, как и другие воспитанники, сбегать после отбоя, пить вино, курить сигареты или даже начать принимать наркотики, возвращаясь в корпус под утро. Могла, но не хотела. У нее был свой личный наркотик – под яркими обложками, с шелестящими страницами, заполненными черными буквами точно нотами, из которых складывались волшебные мелодии: смешные и грустные, фантастические и реалистично-приземленные. Одно оставалось неизменным: от этой эйфории, или, как говорили девчонки в корпусе, – кайфа, можно было получать бесконечное удовольствие, без какого-либо вреда.

Приближался Новый год – самый семейный праздник в году. Алиса не понимала, почему его отмечают в интернате, и никогда не участвовала в общем веселье, стараясь забиться в самый дальний угол, только бы ее никто не трогал. Ее выворачивало от казенных подарков: пары заскорузлых карамелек и просроченного шоколада. Дед Мороз, в которого переодевалась одна из воспитателей, пугал до чертиков, когда смотрел из-под очков с тройными линзами. К тому же от его костюма пахло кошачьей мочой. Новый год Алиса ненавидела, и ненависть эта родилась в ту самую ночь, когда она положила под подушку мандарин и загадала желание: чтобы мама поскорее вернулась…

…спала Алиса плохо. Всю ночь ее мучили кошмары, в которых она от кого-то убегала, пряталась, снова убегала… Лица своего преследователя девочка не видела, она боялась обернуться, слыша лишь его тяжелое дыхание за спиной.

Проснувшись, она первым делом побежала в комнату, направляясь прямиком к елке. Она обошла дерево со всех сторон, заглянула под вату, имитирующую снег, но так ничего и не нашла. Впервые папа не положил под елку подарок. Может быть, не успел купить? Или просто забыл и теперь подарок дожидается ее в родительской спальне? Алиса вспомнила про загаданное накануне желание и на цыпочках пробралась к комнате родителей. Дверь была не заперта, в образовавшуюся щелку Алиса увидела папу и… маму? Точнее, увидела она лишь две пары ног, торчащих из-под одеяла, а дальше воображение все дорисовало само. Она быстро вернулась в детскую, достала из-под подушки мандарин и чмокнула его в оранжевый бок.

– Спасибо! – шепнула Алиса. – Я даже не думала, что желание исполнится так быстро.

Обратно девочка бежала уже не таясь. Она была счастлива тому, что мама вернулась. Она не бросила их! Алиса была так воодушевлена своим открытием, что не заметила закрытую дверь, ведущую в спальню родителей, и с радостным криком распахнула ее.

– Алиса! – первым среагировал папа. Он приподнялся в кровати и, нащупав на тумбе очки, нацепил их на нос, неодобрительно уставившись на дочь. – Я же учил тебя стучаться, прежде чем входить.

Тетя Оксана полусидела рядом, натянув одеяло до самого подбородка, сонно моргая.

Алиса не понимала, как такое могло быть. Она ведь загадала желание, и мама… ноги… они с папой… Девочка расплакалась, стоя посреди родительской спальни. Мандарин выпал из ее руки и покатился под кровать. Алиса бросилась прочь. Папа потом долго уговаривал ее выйти к столу, но Алиса заперлась в комнате и не желала никого видеть.

Так пролетели новогодние каникулы, и Алиса очень обрадовалась тому, что пойдет в школу. По крайней мере, так она станет меньше времени проводить дома. Только у папы с тетей Оксаной оказались совершенно другие планы.

– Не будет большой беды, если ты, Алиса, пару дней пропустишь занятия в школе. Иди, собирай свои вещи, мы едем в деревню, где ты наконец познакомишься с Владом. Он сейчас живет у бабушки.

Алиса заметила, как дрогнули губы тети Оксаны, а затем та часто заморгала, стараясь не заплакать. Девочка не придала значения такой реакции и, как оказалось позже, совершенно напрасно. Несмотря ни на что, поездка в деревню ей показалась настоящим приключением. Со слов папы, они возили ее совсем маленькую к бабушке, но Алиса той поездки не помнила, а значит, для нее все будет в новинку.

В деревне есть коровы с большими добрыми глазами, кролики и беспокойные куры. У дома, в сколоченной из серых досок будке, обязательно должен находиться старый пес с обвислыми ушами, который при виде гостей начнет хрипло лаять, просто для того, чтобы показать – он не позволит пробраться на территорию чужакам, а после станет вилять хвостом и лизать лицо широким плоским языком. Алиса уже представила, как будет тайком приносить Пирату – пса должны звать именно так – лакомые кусочки со стола, а он будет смешно тыкаться ей в зажатые в кулаки ладошки, угадывая, где спрятана вкуснятина.

То место, куда ее привезли папа с тетей Оксаной, не могло называться деревней. Уютные деревянные домики здесь потеснили громоздкие коттеджи, гордо и с плохо скрываемой брезгливостью взирающие новенькими пластиковыми окнами на своих собратьев рангом ниже. Немногочисленные деревянные домишки жались друг к другу словно озябшие котята в коробке на птичьем рынке, которых вот-вот должны забрать новые хозяева. Но пока они где-то ходят, присматриваясь к другим питомцам, так страшно ждать, не зная, в какие руки попадешь.

По дороге им не встретилось ни одной коровы. Куры не бегали по дворам, оглашая окрестности громким квохтаньем, а сидели в клетках, стараясь поглубже закопаться в сухую солому. Да и папина машина не вписывалась в деревенский колорит. Машина для города. В деревне она ни к чему. Алиса представила, как сидит в санках и папа везет ее по заснеженной улочке, под его ногами скрипит снег, с темного неба светит яркая луна, и в ее призрачном свете пляшут искрящиеся снежинки.

Все в этой деревне было не так. Даже женщина, встретившая их возле калитки, не была похожа на добрую бабушку. Бабушки носят платки на голове и пушистые шали. Зимой они обуваются в валенки и пекут пироги в печке. Перед Алисой же предстала настоящая баба-яга с всклокоченными седыми волосами, торчащими из-под грязной вязаной шапки. На сутулой спине болтался облезлый полушубок, на ногах обычные домашние тапки поверх шерстяного носка. Она смотрела на гостей прищуренными глазами, плотно сжав тонкие губы, и даже не поздоровалась, когда те приблизились.

«Баба-яга» что-то буркнула себе под нос и, повернувшись спиной, пошаркала к дому. Дом оказался старым, деревянным, но не таким уютным, как представляла себе Алиса. И пса в будке не обнаружилось. Алиса специально заглянула в «собачий домик» – никого. Зато на встречу ей вышел большой рыжий кот с круглыми, как блюдца, глазами, такими же рыжими, как и он сам. Кот потерся о ногу Алисы и мурлыкнул. Но когда она потянулась погладить его, рыжий отскочил в сторону и зашипел.

Папа остался во дворе, забрать вещи из машины. Алиса вместе с тетей Оксаной прошли в дом.

– Мама, мы погостим у тебя пару дней. – Тетя Оксана неловко обняла старушку, поцеловала в морщинистую щеку, которую «баба-яга» тут же вытерла тыльной стороной ладони. – Владька проснулся?

– Я почем знаю, – проскрипела старуха, скидывая полушубок на лавку возле входа. – Иди, посмотри, он твой сын.

– Мама, я прошу тебя, не начинай.

– Я бы сама была рада, если бы оно закончилось. Помереть спокойно матери не даешь, еще ублюдка на меня повесила. – Старуха взяла с плиты чайник и подошла к эмалированному баку с водой. – Он не жрет ничего. На улицу не выгонишь, о помощи не допросишься.

– Мама, вот зачем ты так? Какая улица? Кто с ним играть будет? Ваши деревенские злые, как собаки.

– Ну вот и забери его в город, – припечатала старуха, бухнув чайник обратно на плиту. – Я устала, всё, хватит!

Из-за двери послышался топот ног, и в дом вошел папа с двумя дорожными сумками. На его волосах лежал снег, который в натопленном до духоты помещении таял, превращаясь в капельки воды.

– Игорь, мы уезжаем. – Тетя Оксана подошла к нему, на ходу застегивая пальто. На ее раскрасневшихся щеках блестели слезы.

– Что случилось? – Папа поставил сумки на пол. – Серафима Анатольевна, почему ваша дочь плачет?

– Вот у нее и спроси, она уже взрослая. – Старуха наконец-то зажгла газ под чайником и демонстративно отвернулась к окну. – Я ей ничего плохого не сказала.

– Оксана? – Папа положил руки на плечи тети Оксаны. – Если хочешь, мы уедем прямо сейчас.

– Именно этого я и хочу. – Она дернула плечом, скидывая ладонь. – Подождите полчаса, я Владьку соберу и поедем.

– Куда ты собралась, оглашенная? – Неожиданно старуха вскочила на ноги и принялась стаскивать с тети Оксаны пальто. – Смотри, чего за окном творится! Буран!

– Да, Оксан, – папа, приготовившись ждать, присел на лавку и посадил к себе на колени Алису, – на улице метет. Я машину от деревьев подальше отогнал.

– Ничего, доедем как-нибудь, – не сдавалась она. – Иди, прогревай тачку. Алису пока здесь оставь.

Папа послушно поднялся, усадив на свое место дочь.

– Игорь, ну ты же умный мужик. Скажи ты ей! – Старуха схватилась за ручку двери, не позволяя папе выйти. – Разгуляется погода и поедете.

Папа без слов стянул с себя дубленку, повесил ее на гвоздь, вколоченный прямо в стену, и принялся раздевать Алису. Девочка обрадовалась, что не придется никуда ехать, хоть и побаивалась вредную старуху. Но ей было жарко, хотелось пить, а еще больше спать.

Вскоре они вчетвером сидели за круглым столом, укрытым аляпистой скатертью, и пили чай. Старуха, показавшаяся Алисе злой и нелюдимой, раскрылась совсем с другой стороны. Она постоянно подкладывала в вазочку варенье, двигая ее ближе к девочке, подливала свежего чая и все расспрашивала, как Алиса учится и с кем дружит. Тете Оксане такое поведение матери почему-то не нравилось, и она старалась перевести разговор на другую тему. Чаще о загадочном Владе, который спал в соседней комнате.

– Алиса на три года младше Влада, мама, – с нажимом отвечала за нее женщина, когда старуха спрашивала, в каком классе учится девочка. – Она перешла во второй класс.

– Почему ты за нее отвечаешь? – огрызалась та, снова становясь «бабой-ягой». Но стоило ей посмотреть на Алису, как страшная маска падала с лица и за столом оказывалась добрая деревенская бабуля. – Алисочка, хочешь еще варенья? Кушай, детка.

– Серафима Анатольевна, у нее диатез разовьется, – встревал в разговор папа.

– От ваших конфет импортных диатезы, может, и развиваются, а с моего варенья ничего не будет. Я клубнику на собственном огороде выращиваю.

– Ну все, хватит с меня! – Тетя Оксана бросила на стол скомканную салфетку и поднялась, шумно отодвинув стул.

– Оксан, ты чего? – Папа тоже попытался встать, но она жестом велела ему оставаться на месте.

– Влад, кажется, проснулся. Пойду к нему.

– Ступай, – улыбнулась старуха, – а мы с Алисочкой еще чайку выпьем. Будешь чаек, моя хорошая?

Алиса потерла глаза. Она стеснялась сказать, что давно уже хочет спать, а взрослые никак не хотели ее понять. От выпитого чая еще и в туалет захотелось.

Весь ее сон как рукой сняло, когда дверь, ведущая в соседнюю проходную комнату, с тихим скрипом открылась, и из-за нее высунулся некто. Алиса решила, что, кроме нее, этого никто не видит, потому как взрослые продолжали вести себя спокойно, в то время как саму Алису заключил в невидимые объятия ледяной ужас. Она хотела закричать и не смогла, будто невидимая петля сдавила ей горло.

– Мам, это ты? – мальчишеским голосом проговорил «некто», щурясь на свет. – Ты приехала за мной?

– Да, Владик, я приехала. – Тетя Оксана подошла и присела перед ним на корточки. – И я не одна. Дядю Игоря ты уже знаешь, теперь познакомишься с его дочкой Алисой.

Взгляд Алисы стал умоляющим. Она смотрела на папу, но тот, вместо того чтобы защитить ее, улыбнулся и вышел из-за стола, приглашая дочь сделать то же самое. Алиса словно приросла к стулу и не могла сдвинуться с места. Странно, но именно старуха поняла все правильно. Она бросила гневный взгляд в сторону тети Оксаны и подошла к Алисе, чтобы обнять:

– Ты что же, окаянная, не рассказала ничего ребенку? Ну же, детка, не плачь. Это Владик, он тебя не обидит.

Алиса и сама не поняла, что по щекам у нее катятся слезы, прочерчивая мокрые дорожки. Она даже не пыталась их вытирать и капельки падали на платье, расплываясь темными пятнышками.

– Мама! – взвизгнула женщина. – Ты говоришь о моем сыне, как о каком-то животном.

– Ну-ну, не перегибай палку. Я бы тоже испугалась, если… – Что «если», Алиса не услышала. Ей на уши точно натянули толстую зимнюю шапку, сквозь которую проходил лишь тоненький, похожий на комариный, писк. Влад сам решил подойти к ней. И когда он протянул руку, Алисе показалось, что вместо кожи у него рыбья чешуя. Такой же «чешуей» были покрыты лицо и шея мальчика. Редкие волосы начинали расти слишком далеко, отчего лоб становился неестественно высоким. По-рыбьи же круглые глаза водянистого цвета, с белесыми ресницами, смотрели на Алису изучающе, с долей опасения.

Звуки возвращались постепенно, как бывает при пробуждении от глубокого сна. Алиса справилась с первым оцепенением и даже попыталась улыбнуться, коснувшись кончиками пальцев протянутой руки. Вопреки опасениям, кожа не была холодной и скользкой, как у змеи или лягушки, а была она теплой, слегка шершавой.

Влад улыбнулся в ответ, обнажив ряд редких кривых зубов…

– С наступающим Новым годом тебя, Маркина. – Пружинный матрас кровати скрипнул, прогибаясь под тяжестью тела. Алиса тряхнула головой, прогоняя видения. Ей показалось, что перед ней все еще находится улыбающийся Влад. Он всегда стеснялся своей улыбки и только с Алисой мог быть самим собой. – И шестнадцатилетием! – торжественно объявил Паша Канарейкин. Он был новеньким, попал в интернат полгода назад, вместе со своим другом.

– Ненавижу дни рождения! – Алиса не желала общаться с приставучим парнем, поэтому даже не подняла глаз от книги, лежащей у нее на коленях. Девушка машинально отметила, что пролистала почти двадцать страниц, но не смогла вспомнить ничего из прочитанного, провалившись в воспоминания, как в омут.

– А я тебя наоборот. В смысле дни рождения, наоборот… ну того самого… нравятся они мне.

Алиса с удивлением подняла глаза, рассматривая красного, как рак, парня. Казалось, у него покраснели даже корни волос. Паша что-то недоговаривал, и это не укрылось от внимания Алисы. Поняв, что его рассекретили, он достал из-за спины самую настоящую розу и протянул ее Алисе, краснея еще сильнее.

– В общем, вот. – Голос у парня сорвался, пришлось откашливаться. – Роза. Тебе.

– Где взял? – Алиса не спешила принимать подарок. – Надеюсь, не украл?

– Слушай, не нравится, не бери. Ленке передарю, у нее тоже день рождения скоро. – Он спрыгнул с кровати, полный решимости исполнить угрозу. – Будешь брать или как?

– Давай уже, – смилостивилась Алиса, отметив новую вспышку румянца на Пашкиных щеках, и тихо добавила: – Спасибо!

– Тебе правда нравится? – От улыбки у Пашки на щеках проявились ямочки, так что возникло желание улыбнуться в ответ.

– Нравится, – честно ответила Алиса, поднеся розу к носу. – Пахнет чудесно.

– Зимние розы почти не пахнут, но я специально выбрал эту. Она самая пахучая. То есть ароматная. Короче, ты меня поняла.

– Угу, – лаконично ответила девушка.

– Ну я пошел?

– Иди.

– Ну пока.

– Угу.

Пашка почесал затылок, взлохматив отросшие русые волосы, помялся какое-то время и вышел. Почти сразу из-за приоткрытой двери высунулась его голова и спросила:

– Может, прогуляемся сегодня вечером? Я могу с Михайловичем договориться, выпустит за территорию.

– Договорись. – Алиса не стала рассказывать о дружбе со сторожем, давая парню возможность почувствовать свою важность.

– Не хочешь, как… как ты сказала? Ага, понял. Тогда после отбоя я тебя жду у выхода. Только ты уж приходи.

– Приду, – пообещала Алиса и демонстративно уставилась в книгу.

За дверью послышался радостный Пашкин возглас, и она, не выдержав, прыснула в кулачок.

Нет, Паша не был героем ее девичьих грез. Просто симпатичный, общительный парень. Он подкупал своей открытостью, оптимизмом. Про себя Алиса прозвала его «Нинка в брюках». Сегодня она обязательно скажет ему, что, кроме дружбы, между ними ничего быть не может. Ведь прогулка ни к чему не обязывает. И даже подаренная роза – просто цветок, который через пару дней завянет и окажется в мусорке. А сам Паша переключится на ту же Лену или Катю. Алиса не верила в саму возможность влюбиться. Прекрасные мужчины с хорошими манерами, добрые, заботливые встречаются исключительно на страницах обожаемых ею книг. В реальной жизни таких просто не бывает. Даже ее папа, которого она считала эталоном, оказался таким же, как все. Мама ушла, а он не попытался ее вернуть, начал новые отношения с тетей Оксаной, которую Алиса так и не смогла принять в своем сердце. Может быть, сейчас она посмотрела бы на ту ситуацию иначе. Только прошлое нельзя починить, как сломанную куклу. В него играют лишь раз, навсегда оставляя на полке воспоминаний с привинченной намертво табличкой: «Руками не трогать!»

Когда-то она думала, что ее жизнь рухнула с уходом мамы. Оказалось – лишь дала трещину. Вдребезги она разлетелась позже, изранив острыми осколками душу, навсегда оставив уродливые рубцы…

* * *

…Алиса никогда не утверждала, что полюбила сводного брата с первого взгляда. Долгое время она боялась его внешности, но не это было главным ее страхом. Алиса не знала о творящемся хаосе в его внутреннем мире. Влада сложно было назвать обычным ребенком. У него случались частые перепады настроения, нервные срывы, затяжные депрессии и истерики. Мать часто возила его к психологам, многие из которых по итогу разводили руками, расписываясь в собственной несостоятельности. Побывали они и у бабки-гадалки, обнаружившей «страшную порчу» на мальчике, снять которую может она одна за огромные деньги.

И все же удивительным образом с Алисой они сумели найти общий язык, пройдя через довольно непростой период «притирки».

У Влада за годы вынужденной изоляции сложилось странное представление о веселье. Так, однажды Алиса обнаружила в своей постели дохлую ворону. Сводный брат потом долго извинялся, уверяя, что нашел птицу уже мертвой, а не убивал ее сам. Алиса ему верила, прощала. Она жалела брата, как делали многие. Но только Алиса Влада понимала. Он чувствовал ее заботу, искреннее желание помогать, быть рядом и платил той же монетой.

Так, однажды Влад ввязался в драку сразу с тремя мальчишками, мучившими бездомного щенка. Песик скулил, упирался, пока его на веревке тащили к реке, проверять, хорошо ли тот плавает. Алиса не могла пройти мимо, вступилась за животинку, сама едва не оказавшись на месте собаки. Сводный брат оказался настоящим «уличным бойцом» и без особого труда раскидал хулиганов, превосходящих его по физическим показателям.

Алиса гордилась старшим братом. Она знала: теперь у нее есть опора и поддержка. Ей больше не нужно ничего бояться. Если кто-то решит ее обидеть, Влад всегда придет на помощь. Эта слепая преданность и сыграла с ней однажды злую шутку.

В тот год папа очень много работал, собирая деньги на их с тетей Оксаной свадьбу. Алиса почти не виделась с отцом, обижалась на него, злилась, считая виновной во всем мать Влада. Она мечтала, чтобы тети Оксаны не стало. Пусть она уйдет от них, оставив Влада. Все равно он ей не нужен. Алиса уже не маленькая, в третий класс перешла и все понимает.

Когда необходимая сумма скопилась, папа торжественно объявил, что они всей семьей едут в родной город тети Оксаны, чтобы сыграть свадьбу там. Несколько месяцев назад был куплен дом, куда переехала и бабушка Влада, оказавшаяся самой настоящей бабушкой, а вовсе не злобной ведьмой, какой ее впервые увидела Алиса.

План сорвать свадьбу разработал Влад. Он знал о нежелании Алисы ехать куда-то и перед самым отъездом съел почти целую банку оливок, на которые у него была жуткая аллергия. Накануне отъезда его увезли на «Скорой», и Алиса категорически отказалась ехать на свадьбу без него. Бабушка согласилась остаться с внуками.

– Вы поезжайте, Игоряш, – напутствовала Серафима Анатольевна, – а мы, как Владька в себя придет, за вами поездом. Да не переживайте, все успеется.

Утром в день отъезда Алиса отказалась выходить провожать отца, передав через бабушку, что ненавидит его за его слабость. Он должен был бороться за маму, а не жениться на противной тете Оксане.

– Она просто ревнует, – улыбалась бабушка, целуя зятя в щеку на прощанье. – Ничего, девочка отойдет, еще вместе потом посмеетесь.

Их машина не доехала до пункта назначения. На скользкой дороге папа не справился с управлением, автомобиль влетел в лоб «КамАЗу». В протоколе сухо указали: «Водитель и пассажир скончались на месте».

Бабушка пережила трагедию всего на полгода. Однажды утром она просто не проснулась.

Алису и Влада определили в интернат «Медвежьи Озера», располагавшийся в одноименном поселке в здании бывшей усадьбы. И если у Влада была надежда попасть в новую семью, то по документам Алиса не являлась полной сиротой и не подлежала удочерению…

* * *

После отбоя Паша, как и обещал, ждал на улице возле девичьего корпуса. Парень нервно смотрел на часы, озираясь по сторонам, и когда увидел Алису, лучезарно улыбнувшись, пошел ей навстречу. Стрелки на его брюках торчали острыми бритвами, дыхание пахло мятной жвачкой, что само собой намекало на большие планы кавалера. Алиса, внезапно оробев, не смогла сразу расставить маячки, дабы определить рамки дозволенного на ближайший вечер, а Паша уже сложил руку «кренделем», замерев в ожидании:

– Скользко, Маркина, – стараясь сбить замешательство девушки, пояснил он, – держись за меня.

Алиса обиженно фыркнула и демонстративно сделала два широких шага, едва не растянувшись на льду, коварно присыпанном легким снежком.

– Говорю же, скользко, – усмехнулся кавалер, подхватывая ее за талию и задержав руки чуть дольше, чем того требовали приличия. – Пойдем уже, неваляшка.

На этот раз Алиса не стала показывать характер, цепко ухватившись за предложенный локоть.

Михайлович хитро подмигнул самодовольной улыбке Пашки, когда они миновали его каптерку, и тепло улыбнулся Алисе.

– Я же говорил, что решу вопрос с охраной. – Девушка старалась не смеяться над его деловым тоном и тем, как ловко он подменил безобидное словцо «сторож» на более устрашающее «охрана».

Декабрь совсем разомлел. Календарная зима спорила с погодными реалиями. Под ногами молодых людей хлюпала противная жижа: еще не вода, но уже и не снег. Но Алиса все равно чувствовала себя почти счастливой. Ей казалось, будто она много лет просидела в темнице и только теперь ее выпустили подышать свежим воздухом. Она обернулась на мрачную громадину усадьбы. Некогда величественное, строение принимало высокородных дам и благородных кавалеров. Теперь же с перестроенным главным входом, с которого убрали колонны, подпирающие полукруглый фронтон, оно осиротело, будто с главной красавицы на балу сорвали роскошное вечернее платье, оставив в одном нижнем белье. Влад показывал старые фотографии усадьбы, сделанные еще до перестройки, и Алиса мысленно «гуляла» по старинным залам, кивала высокородным гостям, давала распоряжения прислуге, лихо отплясывала на балах под озорную «мазурку».

Невдалеке от бывшей усадьбы теперь проходило оживленное шоссе, шум которого доносился затихающим эхом. Очарование прошедшей эпохи навсегда утеряно в этом месте.

– Тебе не холодно? – Паша чересчур вольно приобнял девушку чуть выше талии. – Я могу согреть.

– На улице плюс, – вырвавшись из захвата, сдержанно улыбнулась она. – Куда мы идем?

– Куда захочешь. У меня есть деньги, – козырнул Пашка и добавил, чуть смутившись. – Немного, правда. Ты что обычно пьешь?

– Чай, – растерявшись, ляпнула Алиса, прекрасно понимая, о чем ее спросили.

– Смешная ты, Маркина, – рассмеялся парень. – Я про спиртное. Ну там вино, пиво. Может, водку?

– Спиртного не употребляю. – Алиса начала нервничать. Они ушли довольно далеко от интерната, впереди зажглись огни шоссе, но до ближайшего населенного пункта было далеко. Еще ее не покидало странное чувство – за ними наблюдают! Причем от самого интерната, кто-то буквально в спину дышит.

– Может, пойдем обратно? – робко предложила девушка, чувствуя нарастающую с каждой минутой панику.

– Зачем же обратно? – Пашка осмелел, встал прямо перед Алисой и теперь смотрел ей в глаза не отрываясь. На его лице блуждала легкая полуулыбка. – Мы только начали.

Шорох в ближайших кустах услышали оба. Пашка вздрогнул и, развернувшись на девяносто градусов, резко выбросил вперед правую руку. В свете луны блеснуло лезвие ножа.

Чтобы не закричать, Алиса зажала рот ладошкой и встала за Пашкиной спиной.

– Кто здесь? Выходи, слышишь? – Голос, как и руки, у Пашки дрожал. Нож сверкал, выделывая в воздухе пируэты. – Зассал?

В ответ из кустов раздался короткий рык. Слишком громкий для собаки. Неужели волк?

– Здесь водятся волки? – заплетающимся языком выговорила Алиса, выглянув из-за плеча парня. В свете луны ей привиделась огромная горбатая тень в кустах. – Или… – Она боялась высказать свое предположение вслух, – медведи?

– Да какие волки с медведями? – успокоил Пашка. – Гопник какой-то по кустам шарится. Уже троих наших тут встретил, я поэтому нож и взял с собой. Эй, ты! Выходи давай, хватит прятаться!

Шорох стих. Рык больше не повторялся, и Пашка, еще немного постояв в «боевой стойке», успокоился.

– Ушел, гад, – с досадой сплюнул он. – Ничего, в следующий раз обязательно поймаю. С пацанами придем.

– Ты знал о преступнике и все равно привел меня сюда? – Алиса не справилась с подступившими эмоциями. Она начала колотить парня в грудь, высказывая все, что думает о нем: – Негодяй! Подонок!

Пашке надоело, что его бьет девчонка. Он схватил Алису за запястья и, грубо притянув к себе, впился губами в ее рот. От неожиданности девушка не успела среагировать, и его язык несколько секунд хозяйничал у нее во рту. Алису замутило от отвращения, она попыталась вырваться и не смогла. Хотела ударить ногой, целясь в то место, которое мужчины берегут как самое дорогое, но постоянно промахивалась, только сильнее раззадоривая парня.

Краем глаза она успела заметить, как напугавшая ее тень вышла из-за кустов, уменьшаясь в размерах и выпрямляясь, точно человек, поднимающийся с колен. Тень стрелой бросилась в их сторону, и вот уже темный клубок катался по земле. Алиса даже не сразу поняла, что получила свободу, и теперь стояла, упершись руками в колени, тяжело дыша, будто только что пробежала стометровку. Когда дыхание восстановилось, а перед глазами перестали бегать черные точки, Пашка уже лежал на холодной земле. Над ним склонилась та самая тень. Парень примирительно выставил руки вперед.

– Тише, чувак, – заискивающе бормотал он, надеясь отвлечь того, кто так легко опрокинул его на обе лопатки. – Давай поговорим.

Человек молчал. Пашка, получивший отсрочку, продолжал нести всякую чушь, попутно стараясь нащупать в кармане нож. И когда ему это удалось, Алиса закричала.

Нога в тяжелом ботинке опустилась на тонкое запястье, Пашка взвыл от боли, выпуская нож.

– Сука! – прошипел он, непонятно кому адресуя оскорбление.

– Отпустите его. – Девушка на негнущихся ногах с трудом сделала несколько шагов вперед. – Отпустите, пожалуйста. У нас нет денег, мы воспитанники из интерната. – И, подумав, добавила: – Нас будут искать.

Ответом ей стало глухое рычание. Точно такое, как они с Пашкой слышали несколько минут назад. Тень медленно повернула голову в ее сторону и на мгновение Алисе показалось, что она видит перед собой призрак. Свет фар от проезжающей машины выхватил бледное лицо со светящимися красными глазами. И судя по притихшему Пашке, она не была одинока в своем убеждении.

Тень наклонилась, подняла нож и зашвырнула его далеко в кусты. Даже в темноте Алиса смогла рассмотреть обиженную гримасу на Пашкином лице, совсем как у ребенка, у которого забрали любимую игрушку.

Голова вдруг закружилась, в ушах зашумело и последнее, что Алиса смогла увидеть, как к ней подбегает странный парень с раскосыми глазами, бледной кожей и абсолютно седой челкой, падающей на молодое лицо, которое она почти сразу забыла.

* * *

– Зачем ты следил за нами? – Алиса шла босыми ногами по зеленой траве. На ней было длинное, достающее подолом почти до щиколоток белое платье. Ласковое солнце светило ярко, но не ослепляло, в воздухе висел легкий запах луговых цветов и скошенной травы. По обеим сторонам тропинки похожие на суровых стражей стояли вековые изумрудные ели.

– Я не следил. Просто проходил мимо, когда тот болван полез к тебе целоваться. Ты ведь не хотела этого?

– Нет, – ни секунды не задумываясь, ответила она. – Тогда кто следил? Я уверена, там был кто-то кроме нас с Пашкой.

Собеседник кивнул. Она не видела его лица, да и его самого тоже. Просто знала – он кивнул, подтверждая ее догадку. Алиса очень хотела посмотреть на него, рассмотреть во всех подробностях и не могла. Эфемерный образ все время ускользал, стоило только попытаться сфокусировать на нем взгляд.

– Почему я не могу тебя увидеть?

– Все просто: ты меня не запомнила в первую встречу.

А теперь он улыбался.

– Ты так говоришь, будто та встреча была не единственной. – Она очень надеялась не выдать надежду в собственном голосе, но, кажется, прокололась.

Он молчал целую вечность. Каждый удар сердца отсчитывал не мгновения, а годы, столетия. Один… два… три…

– Мы обязательно встретимся снова.

– Когда? – спросила слишком поспешно, заливаясь краской стыда.

– Не знаю.

Наверняка он пожал плечами. Хотя Алиса и не видела этого жеста, была совершенно в этом уверена.

Тропинка оборвалась внезапно, расширившись до небольшой поляны. В самом центре поляны сидел большой с белоснежной шерстью медведь и смотрел на Алису черными, как сама ночь, глазами.

– Не бойся. – Правильно считав ее мысли, собеседник легонько ткнул девушку между лопаток. – Не обидит.

Алиса и сама не поняла, как оказалась возле медведя. Она присела на мягкую траву и стала ждать. Мокрый нос с подвижными ноздрями приблизился к ее лицу, осторожно потерся о щеку. Девушка осмелела и протянула к зверю обе руки, зарываясь пальцами в глубокой шерсти, вопреки ожиданиям, увязая в чем-то липком и теплом. Она отдернула руку, с ужасом уставившись на окровавленные ладони.

Медведь задрал морду к небу и зарычал, напугав Алису.

Она вскочила на ноги и оказалась в крепких объятиях своего невидимого собеседника.

– Он придет за тобой, – с горечью в голосе сообщил тот. – А я боюсь, что не смогу тебя защитить.

* * *

Алиса пришла в себя на жесткой кушетке. В нос ударил запах лекарств, и девушку замутило.

– Тише, солнышко. – Она узнала голос Алевтины Петровны, старенькой докторши, работавшей в медпункте при интернате. – Нельзя тебе пока вставать, ты головой сильно ударилась, получила сотрясение.

– Где он? – прошептала Алиса, открыв глаза. Алевтина Петровна подслеповато щурилась, опять где-то посеяв очки.

– Пашка-то? Приходил сейчас на перевязку. Он рассказал, как на вас напал хулиган и ему пришлось отбиваться. Смелый парень, ты бы к нему присмотрелась, он вроде как неровно к тебе дышит.

Девушка спрашивала не про Канарейкина, но все же успокоилась, узнав, что с тем все в порядке. Она переживала за олуха и считала себя отчасти виновной в случившемся.

– А тот, второй? – Она не могла не спросить. Потом можно будет списать на бред. Тем более все именно так и выходит. Красные глаза, седые волосы у молодого парня? Рык этот непонятный. Медведь! Ей снился медведь. Или не снился? Кажется, он был ранен. Может даже, просил помощи у Алисы?

Мысли путались, наслаивались одна на одну, и невозможно было отделить сон от реальности. Голова была пустой и гулкой. Даже при малейшем движении начинала кружиться, а к горлу подкатывала противная тошнота.

– Сбежал, – сказала Алевтина Петровна так, словно была не уверена в собственных словах. – Пашка его хорошо отметелил. Герой!

– Он сам вам так сказал? – Алиса едва сдерживалась от подступающего смеха, вспомнив, как «герой» лежал на мокром снегу и просил не избивать его.

– Конечно сам, меня же там не было.

– Ну да, Пашка он такой.

– Вот я тебе и говорю, присмотрись. А что, парень он видный. Выйдете из интерната, поступите в институт. Если жить негде, сможете здесь на время учебы остаться или комнату в общежитии получите. – Алевтина Петровна увлеченно раскладывала по полочкам ее «счастливое будущее», выглядевшее в глазах пожилой женщины настоящей идиллией. И только Алиса знала истинную сущность Канарейкина: хвастун и трус. К тому же с непомерными амбициями, подкрепленными завышенной самооценкой.

– Обязательно присмотрюсь, Алевтина Петровна, – пообещала Алиса, дабы не нарваться на новую порцию пожеланий. – Можно я в свой корпус вернусь? У меня совсем-совсем ничего не болит.

– Ты не дойдешь до корпуса, упадешь где-нибудь, – сохраняя хладнокровие, припечатала пожилая женщина. – Мне потом за тебя отвечать. Полежишь пару деньков и отпущу. Или тебе скучно со старухой? – И, не дожидаясь ответа, закончила: – Значит, придется потерпеть. Спи давай, ночь на дворе!

Алиса хотела сказать, что спать ей совсем не хочется, и тут же начала проваливаться в чернильную темноту.

Где-то далеко зазвучал уже знакомый голос, потянувший ее за собой, точно путеводная нить к выходу из бесконечного лабиринта…

– Как ты себя чувствуешь?

Она опять шла по тропинке, трава щекотала босые ноги, и солнышко ласково касалось лучами открытых участков кожи.

– Уже лучше, спасибо! Мы идем к нему, к тому медведю?

– Нет, – ответил невидимка, – он сейчас далеко отсюда.

– Но мне кажется – тропинка та же самая. – Алиса решила поспорить, хотела убедиться в том, что происходящее не плод ее воспаленного воображения. Все же головой ударилась – мало ли что.

– Тебе кажется. – Голос звучал у нее в голове и одновременно совсем рядом.

– Знаешь, – она не знала, стоит ли говорить, и все же сказала: – Пашка всем рассказывает, что побил тебя.

– Знаю. Он неплохой парень, просто пока не определился в жизни. Это пройдет.

– Вот только не вздумай мне его сватать! – фыркнула Алиса, испугавшись, к чему идет разговор. – Алевтины Петровны с ее прогнозами на будущее вполне достаточно.

– Она тоже хорошая. Искренне заботится о тебе, переживает.

– Тебя послушать, так все на свете хорошие. – Девушка наклонилась и сорвала ромашку.

– Не все. Он – плохой.

– Кто он? – Алиса отвлеклась, отрывая один за одним белые лепестки: любит, не любит…

– Я не могу тебе сказать, прости. Надеюсь, тебе не придется с ним встречаться. Меня может не оказаться рядом.

И снова горечь в голосе. Кстати, откуда она знает его голос? Он не разговаривал в тот вечер.

– Голос ты придумала сама. И нет, я не читаю твои мысли. Почти не читаю.

Алиса почувствовала, как краснеет. Кажется, это становится их доброй традицией.

– Ты живешь в моей голове. Я сошла с ума?

– Ты не сошла с ума. А я не живу в твоей голове. Просто так нам проще общаться. – Он снова говорил загадками, но Алиса не злилась. Она уже оторвала последний лепесток ромашки и, роняя его на землю, прошептала одними губами:

– Любит.

* * *

Когда Алиса вошла в свой корпус через четыре дня, девчонки, что-то горячо обсуждавшие в ее отсутствие, вдруг замолчали, направив на нее колючие взгляды. Она давно привыкла, что с ней никто не желает общаться, и не усмотрела в поспешном завершении разговора ничего странного. Наверняка обсуждали какие-нибудь глупости, которые совершенно не касаются самой Алисы.

Ее мучило совсем другое. За все четыре дня ее так и не навестил тот незнакомец. Сны ее стали совершенно пустыми, ничего не значащими картинками, когда из них ушел он. Чудно, но Алиса теперь не смогла вспомнить, какими были ее сны до его появления и были ли они вообще.

Девушка взяла книгу, оставленную на кровати в тот день, когда за ней зашел Паша, и, раскрыв на странице с закладкой, попробовала углубиться в чтение. У нее ничего не получилось. Буквы никак не желали складываться в слова и уж тем более не звучали стройной мелодией, все время сбиваясь в какофонию и диссонанс. Тогда, отложив книгу в сторону, Алиса легла и постаралась заснуть. Она закрыла глаза, представляя, как уплывает на белоснежном облаке в бесконечную голубую даль. И вот, когда сон уже начал подбираться к ней на мягких лапах, кто-то осторожно тронул Алису за плечо и она, вздрогнув, открыла глаза.

Над ней склонилась Ира Мягкова, высокая, стройная блондинка. В свои шестнадцать лет Ира выглядела уже полностью сформировавшейся женщиной с приятными округлыми формами и симпатичным лицом. Девчонки судачили, дескать, у Ирины уже «все было» с кем-то из мальчишек, при этом не называлось никаких имен: было и было. Из-за своей внешности или по какой-то другой причине Ира стала негласным лидером в их группе. Девчонки собирались вокруг нее шумной стайкой и внимали, раскрыв рты, стараясь не пропустить ничего из того, о чем она хотела им донести.

– Привет! – Ира улыбнулась и попросила разрешения присесть. Алиса подвинулась, освобождая место, однако девушка плюхнулась не на край кровати, а на тумбочку. – Разбудила тебя? Просто подумала, может, тебе что нужно, все же ты из медпункта вернулась.

– Ничего не нужно, спасибо. – Алиса все еще не понимала, к чему та клонит. – Что-то случилось?

– Случилось? – Ира широко раскрыла глаза и слегка склонила голову набок. Потом повернулась к застывшим в ожидании развития событий девушкам и беззаботно спросила: – Девочки, у нас что-то случилось?

Все молчали. Лидер не сообщила им, что нужно ответить, и они чувствовали себя совершенно беспомощными.

– А! – махнула на них рукой Ира и все же пересела на кровать к обескураженной Алисе. – Короче, слушай. Пашка нам все рассказал, как ты с ним побухать напросилась, как целоваться полезла и в итоге нарвалась на какого-то гопника, от которого ему пришлось тебя отбивать.

Алиса даже рот открыла от удивления. Оказывается, у нее очень даже насыщенная жизнь, грех жаловаться. Только почему она снова краснеет?

– Ага, значит, правда! – по-своему поняв ее реакцию, обрадовалась Ирина, в порыве чувств хлопнув Алису по плечу. – Ты не бойся, на Пашку мне плевать с высокой колокольни. Если тебе что говорили про нас, не верь, я его близко к себе не подпускала. Лучше расскажи про девку убитую. Видела ты ее? Говорят, она из наших, только нам фотки показывали, и я ее не узнала. Ты немая, что ли?

С соседних кроватей к ней стали подбираться другие девушки и Алиса почему-то вспомнила старый советский фильм «Вий», там упыри и вурдалаки точно так же подбирались к герою. Ей вдруг показалось, девчонки вот-вот набросятся на нее и разорвут на части. На их лицах читалось нетерпение, замешенное на зависти и легкой неприязни. Как же! Такое приключение, а досталось не им!

Вот только Алиса не понимала, что ей пытается сказать Ира. О чем она тут же и сообщила.

– Да ладно тебе, Маркина! – осмелев, высказалась Катя Синельникова, полноватая брюнетка с ярко-синими глазами. – Мы же не скажем никому.

– Мне нечего рассказать. – Алиса говорила правду и отчетливо понимала – ей не верят. Девчонки настроились на интересный рассказ, и им все равно: была ты там или нет. Придумай, если не знаешь, о чем говорить. – И с Пашкой я не целовалась, он сам ко мне приставать начал. Его от меня парень какой-то оттащил.

– Вот заливает! – Алиса даже не поняла, откуда раздался возглас, да ей было все равно. – С чего бы Пашке лезть к самой непопулярной девочке в интернате. У Горгульи больше шансов, чем у тебя.

В ответ раздался нестройный хор голосов.

– Тихо! – обрубила гомон Мягкова, погружая комнату в тишину. – Допустим, Пашка еще тот кобель и мог тебя пригласить в надежде, что ты ему не откажешь от безысходности. Тогда что за парень его от тебя оттащил и что было после?

– Не помню. Я головой ударилась и очнулась уже в медпункте, где Алевтина Петровна мне все и рассказала.

– Зашибись, – выдохнула Ирина, опуская на пол длинные ноги. – Нам комендантский час из-за нее ввели, а она ничего не помнит.

Девочки опять загомонили. Каждой было что высказать, но Мягкова их осадила. Обращаясь к Алисе, спросила:

– Тебя уже вызывали на допрос?

– Какой еще допрос? – испугалась Алиса. – Я ничего не сделала.

– Не боись, всех вызывают.

Ира прошла к двери, прислушалась, приложив палец к губам, и продолжила уже шепотом:

– Михайловича нашего отчихвостили, выговор сделали за халатность на рабочем месте. После девяти вечера теперь за территорию не попасть.

Она вернулась, снова устроившись на тумбочке, и глядя в потолок, договорила:

– Ты там была, значит, тебе больше расскажут, когда вызовут. Они тебе – ты нам. Все по-честному.

– Девочки, мне страшно, – вставила свои пять копеек Аня Мышкина, не зря носящая свою фамилию. – А если этот маньяк сюда придет?

– Вот кто тебя за язык тянул, Мышкина? – Ира сдвинула брови на переносице и поджала полные губы. – Теперь и мне страшно.

На допрос, или, как выразилась Горгулья, на «профилактическую беседу», Алису пригласили уже следующим утром. Она выходила из корпуса под ободряющие пожелания девчонок, с которыми за прошедшую ночь сблизилась больше, чем за все годы жизни в интернате. В принципе она не узнала ничего нового, основную информацию ей уже предоставили девчонки в группе, но было и нечто важное, что Алису не просто напугало, а надолго выбило из колеи.

– Скажи, ты ее знала? – С фотографии на Алису смотрела зеленоглазая блондинка с вьющимися крупными локонами волосами. На фото она улыбалась, не подозревая, что совсем скоро ее найдут мертвой в канаве, изрезанной ножом. Внизу стояла дата, Алиса подсчитала – два с половиной месяца назад.

– Нет. – Девушку она видела впервые, но не смогла отрицать очевидного. Они с ней были похожи, как сестры. Те же черты лица, тот же цвет волос и глаз. Даже рост у них оказался примерно одинаковым.

Алисе стоило больших усилий не произнести одно-единственное имя, которое она хранила как мантру, повторяя в самые тяжелые моменты. Оно было для нее маяком в бескрайнем бушующем океане, где она дрейфовала на обломках корабля под названием «Счастье». Оно согревало в самые холодные житейские стужи, не позволяя опуститься на дно, откуда ее уже однажды вытащили. Оно служило Алисе истиной и единственным мерилом.

Оно же стало последним толчком у края пропасти.

Влад ее предал…

200… год

Нож он стащил с кухни еще днем, пока повара отвлеклись на забравшуюся в кладовую крысу. А вот фонарь забыл. Ничего. Сегодня полнолуние, света будет достаточно. Главное – нож. Ему не нужны сюрпризы.

Призраки не могут причинить вреда, только напугать. Эту истину он усвоил еще тогда, спускаясь в подвал с Якутом. И теперь шел в заброшенное крыло, никого не боясь. Что будет, если вместо призрака ему встретится человек, Влад не думал и все же переложил нож удобнее, так – на всякий случай.

Отравленная адреналином кровь толкала на подвиги, а затуманенный чувством безнаказанности мозг блокировал сигналы об опасности. Он снова и снова прокручивал в голове произошедшее той ночью с Якутом, но так и не смог найти разумных доводов. Не особо он и старался – с собой можно быть честным. Некоторые вещи не могут быть объяснены с точки зрения логики. Главное, что кровь в венах и сейчас бурлила, закипала, наполняя его силой. Он шел на зов, усиливающийся с каждым шагом.

Теперь-то стало ясно: Якут его не обманул. Просто потому, что тот и сам не знал, где надо искать. Сокровище не каждому откроется. Только достойному. И да, себя Влад считал достойным. Ведь голос выбрал именно его из множества людей, проживающих в интернате. Он пообещал, что сегодня явится перед Владом во плоти. Нужно только прийти вовремя и тогда все случится.

Проходя мимо бывшей спальни убитой барышни, Влад замешкался. Нож в руке стал тяжелее и слегка нагрелся. В этот раз он был готов ко встрече с призраком. Да он с легионом бесов готов сразиться, если уж на то пошло. Никто и ничто не остановит его в двух шагах от желанной цели.

Он не обманул. Едва Влад оказался в полукруглом зале, как увидел высокую тень, стоящую у окна. С улицы светила полная луна, разливая жидкий свет по фанерным заплатам в полу. Владу казалось, что он все продумал, ведь даже забытый фонарь был бы теперь лишней обузой.

– Пришел. – Он не спрашивал, а утверждал. – Я тебя ждал.

Влад сделал неуверенный шаг, споткнувшись о что-то мягкое, живое. Приглядевшись, понял, что это женщина. Точнее, девушка. В свете луны ее светлые волосы показались Владу белоснежными, зеленые глаза блеснули потусторонним светом и потухли под опустившимися веками.

В груди неприятно кольнуло. Девушка напомнила ему сестру. Словно Алиса лежала теперь у его ног, и он точно знал, что совсем скоро с ней произойдет. Он все рассказал.

Рука с зажатым в ней ножом дрогнула. Нельзя трусить. Особенно теперь. Раньше нужно было думать. Обратного пути уже не будет!

Голос стучал в черепной коробке, рвал барабанные перепонки, выдавливал изнутри глазные яблоки. Влад почувствовал, как из носа пошла кровь. Крупные капли падали на белое платье девушки, разъедая его подобно кислоте; кровь просачивалась в образовавшиеся прорехи, выжигая на бархатной коже незаживающие язвы.

Внезапно в ноздри ударил резкий запах гари и тошнотворный от паленой плоти. Влад с ужасом смотрел на собственные воспламенившиеся ладони. Огонь прополз выше, достав до локтей, перекинулся на грудь, шею и лицо. Он закричал от невыносимой боли, и… все закончилось. Откуда-то пришло понимание: он показал не Владову смерть, а свою собственную. Перед внутренним взором встала девушка в простецком холщовом платье, голову покрывала светлая косынка.

Алиса? Да, похожа, но не она.

И вот девушка уже распласталась на земле с перерезанным горлом, а на животе маковым цветком распускается кровавое пятно. Влад перестал понимать, где реальность, а где вымысел. Круглая комната начала кружиться, наполнилась демоническим хохотом и после короткой вспышки боли мир погрузился во тьму.

Он очнулся от множества голосов, сливающихся в один протяжный гул. Вокруг метались тени, мелькали лица. Тени хватали его, куда-то тащили. Во рту стоял металлический привкус крови, а в руке все еще был зажат нож. До слуха долетали обрывки фраз, казавшиеся абсолютным бредом:

«Рот в крови. Он что, пил ее кровь?», «Выпотрошил, как свинью…»

Уже в больнице Владу рассказали о том, как он пришел ночью в заброшенное крыло и жестоко убил одну из воспитанниц интерната, перерезав ей горло и распоров живот тем самым ножом, который принес с кухни.

Кровь на его лице и губах также принадлежала убитой.

Конец XIX века

Николай Степанович Завойчинский супругу свою Наташеньку любил сильнее всего на свете. Все ей прощал: характер вздорный; излишний эпатаж в нарядах и поведении; холодное порой отношение к мужу. Закрывал глаза и на многочисленные адюльтеры. Всякий раз, узнав о новом увлечении супруги, находился он на грани погибели, немолодое уже сердце грозилось не вынести таких мук. И все равно винил себя одного.

А ведь еще в юности цыганка предсказала ему смерть от руки той, кого любить станет сильнее жизни.

– Нельзя женщину ставить выше бога. – Цыганка качала головой, всматриваясь в понятные только для нее линии на руке. – Жизнь – самая ревнивая дама. Если любишь кого-то больше, чем ее, отплатит той же монетой.

Неужели теперь предсказание сбывается? Он никогда не верил в магию и подобную чепуху, а тут вдруг задумался.

Когда к нему на прием попросился странный мужик, отказывать не стал, хотя чутье говорило об обратном. Николай Степанович не просто так словцо к нему подобрал, странным тот мужик и был. Вроде старик, а вроде и нет. Седой как лунь, а держится крепко, точно силы в нем ровно что и в парне двадцатилетнем. Глаза узкие, карие с красным отливом. И хватка медвежья. Вошел и сразу к делу. Попросил внука его на службу в доме Завойчинских пристроить. Не попросил даже, потребовал.

– Мне немного жить осталось, – с самым серьезным видом сообщил посетитель. – А внучок один пропадет.

– Любезный, но каким образом я могу посодействовать? – Николай Степанович промокнул платком выступившую на лбу испарину. Эх, нужно было чутье свое слушать, не к добру просьба. – Да и не нужны в моем доме работники. Вам бы не ко мне, а…

Удар могучего кулака по столу прервал его блеяние. Хрупкая столешница едва выдержала.

– Я по совести прошу, помоги! Не хочу старое ворошить, потому и пришел сюда, не к супружнице твоей.

– При чем здесь Наталья Николаевна? – Завойчинский разнервничался, дернул на шее галстук. – Вы что себе позволяете в конце концов?

– Не призналась, значица. – Посетитель огладил бороду. – Другого и ждать не стоило. Долго я тайну хранил, сберегу и теперь. Сроку тебе даю три дня. Когда вернусь, будем иначе разговаривать. Да ты не боись, драться не полезу, без меня уже судьба постаралась. Даже жалко тебя такого.

– Какого такого? – Николай Степанович многое прощал супруге, но не приведи господь кому другому его тюфяком и подкаблучником назвать, порвет, не задумываясь. И пусть мужик втрое его шире и в полтора раза выше. Не таких ломал! – Договаривайте, любезный, коли начали.

– Все уже говорено-переговорено. Она тебя на сколько годков младше-то? Десять? Пятнадцать? – Мужик встал, натянул на голову шапку и сказал всего два слова, после чего вышел, хлопнув дверью: – Три дня.

До самого вечера Николай Степанович пробыл как на иголках. Домой ему нужно. К жене голубушке. Срочно, без промедлений! Да разве можно службу покинуть? Вот и пришлось вечера ждать, точно приговора судебного. Может, помилуют, да вернее всего казнят. За стариком он послал следом проверенного человека, который к утру обещал разузнать о нем все.

В дом Николай Степанович ворвался подобно молодому ветру, едва не снес с ног встречавшего лакея.

– Где она? Наталья Николаевна где, спрашиваю?

– Полчаса как с молодыми хозяйками воротилась с прогулки, – испуганно отвечал тот, одновременно стаскивая с мужчины пальто. – Случилось что, Николай Степанович?

– Вели ужин подавать, – обрубая дальнейшие расспросы, бросил он и направился в спальню супруги. Не ошибся, она там и нашлась. Расчесывала волосы Ольге, старшей их дочери, и пела. Близняшки сидели рядом, слушали голос матушки.

– Папенька! – Завидев его на пороге, Наденька с Верой бросились обниматься, Ольга лишь сдержанно кивнула. Вся в мать пошла. – Мы скучали по вам, папенька! Почему так долго?

Говорить дочерям о том, что со службы вовремя ушел, да почти два часа в кабаке просидел, не решаясь домой поехать, никак нельзя. А он и дольше бы просидел, только коситься на прилично одетого господина начали. Сидит, не заказывает ничего – точно шпион или полицай.

– Дела государственные задержали, – целуя по очереди малышек, сообщил, стараясь дрожи в голосе не допустить. – Дозволите с матушкой тет-а-тет побеседовать? Скоро ужинать будем, а после сладостей получите.

Девочки склонились в реверансах и хохоча убежали. Ольга вышла молча, даже не посмотрев в сторону отца. Копия матери!

– О чем поговорить хотел, Николаша? – Наталья дождалась, когда он сам к ней подойдет и сядет рядом. – На службе неприятности какие?

Николай Степанович задрал лицо к потолку, сделав глубокий вдох, и лишь после этого смог посмотреть супруге в глаза. Не глаза – озера хрустальные! Как утонул он в их глубине почти двадцать лет назад, так и не выплывет с тех пор. С годами красота ее не увяла, напротив, расцвела дивным очарованием. А ведь он давно уже старик. Прав был его сегодняшний гость, зря разозлился только. На правду ведь злился.

– На службе. – Может, ну его черта белобрысого? Придет снова, велит Николай Степанович его с лестницы спустить и всего делов. Так от такой простой мысли вдруг хорошо стало на душе, что развеселился он, обнял супругу, прижал покрепче да к устам припал. – На службе, счастье мое. Все пустое, лишь бы ты со мной рядом оставалась. Пойдем к столу, девочки наверняка уже ждут.

– Ты ничего от меня не скрываешь, Николаша? – Наталья подошла к трюмо, взяла пуховку, но, подумав, отложила. – Знаешь ведь, я тебя всегда чувствую. Не зря говорят: муж и жена – одна сатана.

– Все как есть сказал, душа моя. Народ идет с бедами своими: жалуется, просит. Но всем ведь не помочь.

– Не помочь, ненаглядный Николаша. – Женщина вздохнула, рассматривая свое отражение в зеркале. – Тебе не кажется, будто я постарела?

Николай Степанович от негодования едва дар речи не потерял.

– Как ты можешь говорить подобное, радость моя? Мне порою кажется, само время тебя полюбило и вспять пошло, только бы красоту твою сохранить и любоваться ею. – От избытка чувств мужчина встал на колени и как есть на коленях подполз к супруге. Взял ее руку в свою и приложил к губам.

– Полно, Николаша, – Наталья Николаевна звонко рассмеялась, – не заставляй меня краснеть. Вставай же.

– Буду на коленях стоять, пока не скажешь, что любишь меня. – Николай Степанович ощутил болезненный укол ревности. Ведь кто-то, как и он, может наслаждаться этим кристально-чистым смехом, целовать шею лебединую. – И как бывало не раз, тут же стал спорить мысленно с собою: «Вздор! Сплетни! Быть того не может! Супруга верна ему одному!»

Ах, если бы он действительно смог поверить в подобные мысли, жизнь стала бы куда ярче.

– Люблю, Николаша. – Женщина наклонилась, чтобы поцеловать его в лоб. – Пойдем же. Не будем заставлять дочерей ждать.

После ужина они не разошлись по разным спальням, как было заведено после рождения близняшек, уединились в общей.

На следующий день Николай Степанович уехал по срочному производственному вопросу в столицу и думать забыл про мужика, угрожавшего ему в кабинете. Да и зачем думать о подобных мелочах, когда в дом его снова счастье вернулось? Наташенька будто прежней стала. Не иначе морок колдовской с нее спал.

«Вот же сказал – морок!» – досужие выдумки. Осталось еще в предсказание цыганки поверить и можно гроб примерять.

Он знал, что дом встретит его уже ставшей привычной тишиной. Давно уже его дочки не оглашают старые стены криками игры, не топочут по длинным коридорам, пугая своим задором прислугу. У них нынче другие интересы. Ольга вон замуж собралась, Наташенька обмолвилась о готовившемся сватовстве, но пока суд да дело. Пусть бы готовили подольше, проволочка ему сейчас только на пользу. Верочка с Надюшей еще папенькины лапочки, но и они имеют теперь свои секреты, которые с одной только маменькой обсуждать желают.

Николай Степанович задумался: видимо, старость все же одолела его. Стал он излишне сентиментальным, все больше живет прошлым, нежели думает о будущем. Сколько времени оставлено зря в бестолковой ревности и сожалениях. Сколько счастливых минут отнял он сам у себя, подозревая Наташеньку в грехах. Ведь обвинить ее – все равно что ангела небесного крыльев лишить, тот ничего не скажет, примет смиренно новую участь, а вот у тебя камень на душе осядет и будешь его влачить до самой смерти. А что на Страшном суде говорить станешь? Как оправдаешься? То-то же. Вот и решил Николай Степанович жизнь заново запустить, начать все с чистого листа. Прошлое вымарать беспощадно и саму память о нем запретить себе хранить.

Однако, прежде чем пойти с женой поздороваться после долгой отлучки, нужно было еще кое-какие дела порешать. Николай Степанович проследовал через сени в людскую, где ожидал его поверенный человек. Они условились на этот самый час встретиться, и поверенный прибыл точно в назначенное время.

– Узнал, о чем просил тебя? – Сделал жест рукой, велев мужчине не подниматься с лавки, откуда тот вскочил, едва завидев вошедшего Завойчинского. – Только быстро давай, я с дороги. Еще даже с женой не повидался.

Ох и сладким было предвкушение. У них с Наташенькой почитай второй медовый месяц начался. Николай Степанович и сам не меньше десятка годков с себя скинул, точно полоз старую кожу.

– Как не узнать, – угодливо ответил поверенный, отправленный еще третьего дня за просителем, что явился к Завойчинскому на службу с требованиями. – Да вот толку с тех знаний, что с козла молока. Ты уж прости, Николай Степанович, ничего мы против того мужика сделать не сможем.

– Ты поперек батьки в пекло-то не суйся, – сверкнул очами Завойчинский. – Выкладывай, чего узнал, дальше я думать буду.

– Шаман это, – выпалил мужчина, – знахарь по-нашему. Живет в лесу, травами людей лечит. Безобидный, что телок на выпасе. Один внука воспитывает.

– И что же, ты не можешь со знахарем справиться? Отправь его туда, откуда он меня своими жалобами не достанет.

– Не могу, Николай Степанович. – Мужчина поднялся на ноги и, подойдя к Завойчинскому так близко, чтобы только он и мог его слышать, сообщил: – Говорят, супруга губернатора нашего благодаря ему понесла. Да ты не смейся, – мужчина потряс в воздухе кулаком, – вылечил он ее. Врачи говорили – пустая баба, а он возьми да вылечи.

– Н-да, – протянул Николай Степанович, потирая подбородок. – Думаешь, совсем никак не решить? Он ведь угрожал мне. Помнишь?

Мужчина кивнул, не спеша отвечать.

– Ладно, – сдался вдруг Завойчинский, – чего я в самом деле взъелся. Пусть ведет своего внука, найду ему работу. Толковый хоть парень-то?

– Вот здесь и загвоздка. – Мужчина замялся, не зная, с какой стороны подступиться к имеющейся у него информации. – Может, он и толковый, да только страшный, как смертный грех. Вот те крест, Николай Степанович, я дурным делом решил, сам дьявол ко мне из преисподней вышел, когда увидал его.

– Не мели чепухи, олух! С лица воды не пить и дочерей к нему не сватать.

– Ты не понял. – Мужчина, до этого успевший вернуться на лавку, опять вскочил с нее и, наклонившись к уху Завойчинского, страшным шепотом доложил: – Урод он. Чудище, каких свет не видывал. Не иначе как в огне горел, да вот смог выбраться как-то и весь теперь в струпьях да ожогах. Такого ночью увидишь, богу душу отдашь. Он же тебе весь двор распугает. А уж о дочерях и Наталье Николаевне молчу.

– И как же мне поступить? Срок, знахарем твоим отпущенный, еще вчера истек.

– Ой, не знаю, Николай Степанович. – Мужчина покачал головой. – Может, и не придет он больше. Пока ты отсутствовал, все тихо было. Он и носа не совал. Может, передумал?

Хотел бы и Завойчинский быть таким же уверенным. Не мог тот мужик передумать. В его глазах он считал тогда уверенность такую, что и рота солдат на него пойдет, не остановит. Знахарь, значит! Может, действительно чего может, раз самого губернатора себе в приятели заимел. Можно, конечно, и урода на работу позвать, не беда, если уж на то пошло. Не этого он боялся: слова старика в голове набатом били, покоя не давали. Даже теперь, когда у них с Наташенькой снова все наладилось. Особенно теперь!

Что седой сказать пытался, когда спрашивал у него про дела давно минувших дней? Чего знает такого, что ему самому неизвестно? И знает ли? Если бы только его одного касалось, пусть. Так ведь черт седой про Наташеньку намекал.

– Ты вот что, – закончив размышлять, велел Николай Степанович, – завтра, ежели он явится, веди сразу ко мне. Постарайся сделать так, чтобы никто другой его по дороге не заметил. Не мне тебя учить. Справишься!

– Как скажешь, Николай Степанович. Только ты уж с ним поаккуратней. С губернатором все же на короткой ноге. А сейчас сам понимаешь, время тяжкое. Ты-то со своими связями везде пригодишься. Мне же геройствовать не с руки.

– Больно ты стал пуглив, как я погляжу. – Завойчинский взял мужчину за плечи и несколько раз встряхнул. – Страх хорош до того момента, пока в трусость не перейдет. Запомни мои слова и прими за науку.

Часть II

Она потеряла все в одночасье. Как Он мог так с ней поступить? За что? Подарил целый мир, чтобы потом разрушить до самого основания? Годы лишений и унижений. Почему Он пришел так поздно? Почему не нашел ее раньше? С ее-то способностями она могла стать полноценным компаньоном, сделать его империю сильнее, могущественнее.

Странно, но раньше она не подозревала, как может манипулировать людьми. Они стали для нее настоящими марионетками, а она виртуозным пупенмейстером. И ей нравилось ощущение власти. Она им упивалась, как дорогим вином, которое теперь могла себе позволить. Она вообще оказалась охочей до роскоши: одежда от мировых брендов; большая квартира, забитая самой передовой техникой; домработница, личный шофер… От сладких мыслей кружилась голова; в районе солнечного сплетения пульсировал горячий шар. Она любила представлять, что именно там, в этом самом шаре заключены ее способности. И когда шар внезапно потух, она испугалась. Слова, обладающие магией, вдруг ее лишились, превратившись в набор звуков. Даже прислуга теперь смотрела на нее как-то свысока. Она понимала: что-то произошло… Что-то вдруг прекратило свое существование, оборвало ту пуповину, которая питала ее Силой.

О том, что не стало Его, она узнала на следующее утро после потери связи с источником Силы. Он трусливо бросил ее. Снова. Одну в целом мире: непонятном и враждебном. А она успела превратиться в вольерную зверушку, забывшую о своей дикой сути.

Открытие, сделанное ею, чуть позже едва ее не убило. Нет никаких способностей и никогда не было. Да, Он был источником Силы, но не делился ею ни с кем. Даже с ней. Просто окружающие привыкли служить Ему, на время позволив и ей почувствовать себя причастной.

Ей снова придется выживать. Искать пути, нащупывать лазейки. Без способностей, рождающихся в районе грудной клетки, придется тяжко. Теперь горячий шар, некогда согревающий душу, поивший ее терпким вином Власти, обратился камнем, который она будет нести до тех пор, пока не отомстит.

* * *

Алиса достала из мусорной корзины скомканный лист. Добрых полчаса пинала его пальцем по столу, на манер мяча, не решаясь развернуть. А осмелившись, никак не могла справиться с дрожью в руках. Она даже надорвала помятую бумагу с одной стороны.

«Мы обязательно встретимся с тобой».

Молодая женщина выучила послание наизусть. Несколько раз она комкала лист с выведенным аккуратным округлым почерком текстом, выбрасывала в корзину и опять извлекала; с упрямством мазохиста перечитывала снова и снова.

Чья-то глупая шутка? Было бы возможно, если бы Алиса не узнала почерк. Он совершенно точно принадлежал Владу. Ее брату, который умер в психиатрической лечебнице несколько лет назад.

Это было не первое послание подобного рода. Два точно таких же приходили раньше, с разницей в две недели. Алиса выдвинула ящик стола, взяла вскрытую пачку «Муратти» и выбила одну тонкую сигарету. Поискала глазами зажигалку, но потом вспомнила, что специально оставила ее на кухне во избежание соблазна. Она где-то вычитала, что, если хранить зажигалку и сигареты отдельно, количество выкуренных за день штук сильно сократится. Алиса уже встала и сделала шаг в направлении кухни, но передумала. Может, и правда получится избавиться от дурной привычки.

«Мы обязательно встретимся с тобой», и больше ничего. Ни словечка. Алиса даже попросила бдительную соседку Никитичну присматривать за ее почтовым ящиком, придумав для бойкой старушки короткую легенду.

– Ухажер у меня появился, Эльвира Никитична, – вдохновенно врала она, стараясь изобразить на лице всю гамму переживаний, и для пущей многозначительности добавляла: – Тайный. Письма в ящик кидает, а сам никак не проявится. Вот и хочу его подловить, хоть посмотреть, кто таков.

– Ох, Алиска, – хитро щурилась Никитична, и молодая женщина боялась, что старушка ее раскусила. – Я ведь и сама в твоем возрасте была, не смотри, что теперь калоша гнилая. И не надо мне твоих комплиментов. – Морщинистая ладошка ложилась Алисе на грудь, как только та пыталась «умаслить» стареющую кокетку. – В зеркало, чай, каждый день глядюся. Был и у меня случай в юности, подпортивший мое реноме. Чуть не расстреляли меня тогда. Страху натерпелась, мама родная!

Алиса в который уже раз слушала историю о любви простой советской девушки и немецкого солдата, заглянувшего в их хату во время оккупации. Тогда еще семнадцатилетняя Эльвира не понимала, что немец – враг, и с головой ушла в запретное чувство, провалившись в холодный омут серых глаз.

– Он по-русски почти не говорил, так мы друг друга без слов понимали. Сколько ночей бессонных на сеновале мы с ним провели. – Морщинистые щеки едва трогал румянец. Не от стыда, скорее от приятных воспоминаний, которых не вернуть. – Убили его, – с горечью в голосе заканчивала старушка. – Наши же парни вилами и закололи. Меня сдать хотели, расстрелом грозили. А вот веришь – нет, мне тогда и расстрел не страшен был. Только бы с Ерсом моим разлюбезным снова повидаться хоть на минуточку. Он ведь кто, солдат простой. Ему сказали – враг, он и пошел.

На этом моменте Эльвира Никитична всегда начинала плакать, вытирая слезы застиранным кружевным платочком.

– Ерс, – медведь по-ихнему, – улыбалась старушка. – Я так и звала его «мой медвежонок». А какой из него медведь, ежели даже на груди ни волосинки, сам щуплый и всего на год меня старше. Медвежонок и есть…

Алисины воспоминания удивительным образом вплетались в рассказы Эльвиры Никитичны. То ли сны, то ли бред, в которых она сама сидела на траве в белом платье и без страха гладила бурого медведя с пропитанной кровью шерстью. Она так и не смогла разобраться в природе тех видений, по сей день впадая в совершенно иррациональную тоску по тому, кого даже никогда не видела. Она злилась на него за то, что он ее бросил, оставил одну в том кошмаре, который ей пришлось пережить в одиночку. Все мечты и надежды рухнули в один миг, когда ей пришлось поверить в чудовищную природу своего любимого брата, последнего близкого человека в ее пустой жизни.

И только Алисе начало казаться, что прошлое навсегда оставило ее, стала понемногу забывать все пережитое, как оно само решило напомнить о себе. Сердце щемило как от невосполнимой утраты. Она ведь так ни разу и не навестила Галину Георгиевну. Боялась взглянуть ей в глаза, пусть это просто фото на гранитном памятнике, директриса все равно будет смотреть на нее осуждающе. Станет качать головой и прицокивать языком. Даже мертвая она нагоняла на нее панический страх.

Или дело было в том, что Алиса до сих пор винила себя в смерти женщины? Никакие доводы и уговоры не смогли убедить ее в обратном. Она знала о монстре, живущем в ее брате, вот только верить не хотела. Искала для него оправдания, пыталась понять, увидеть в черной душе малейшие проблески света. И видела их, находила: прозрачные, почти неподвижные светлячки, заблудившиеся в непроглядной тьме. Она одна готова была встать против целого мира, если мир вдруг ополчится на него одного. Наивная шестнадцатилетняя девчонка, не желавшая признавать очевидного. Даже в тот день, когда ей рассказали о найденной в канаве девушке, Алиса, все понимая, боролась с этим пониманием, давила его в себе, душила выдуманными доводами. Но с каждым днем доказывать что-то самой себе становилось все сложнее, и однажды она поверила в правду, от которой убегала, пряталась, зажимая уши руками, крепко зажмурив глаза и сомкнув до боли зубы. И тогда у нее внутри что-то сломалось. Треснуло как сухая ветка под чьей-то тяжелой ногой. Она убедила себя в том, что приносит людям сплошные несчастья, и уехала. Туда, где ее никто не будет знать; где не придется заводить новых знакомств; впускать в сердце новые привязанности.

Телефонный звонок прозвучал неожиданно и оттого пугающе громко. Алиса вздрогнула, но, увидев номер звонящего, с облегчением выдохнула:

– Да, Андрей Владимирович… Уже выхожу.

Она сунула в пачку так и не закуренную сигарету, прошла к зеркалу в прихожей, бросила короткий взгляд в зеркало и, подцепив с крючка ключи, покинула квартиру.

* * *

Андрей Соболев делал бизнес. Ему было плевать на тайны инвесторов, если они готовы хорошо вложиться. Не многие меценаты хотят раскрывать свои имена, желая оставаться инкогнито, и Соболева вполне устраивает подобное положение вещей. Так даже честнее. Если делаешь доброе, не жди славы. Он терпеть не мог спонсоров, помогающих домам престарелым, хосписам и детским больницам лишь для того, чтобы пропиарить собственное имя.

Но в этот раз он решил нарушить собственные принципы и все же попытаться отыскать информацию о клиенте. Чересчур хитрый попался гусь. Общение велось исключительно по электронной почте, все договоренности осуществлялись через подставных лиц. Нет, все легально, кристально чисто и безупречно. Но Соболев спинным мозгом чувствовал опасность. Очень необычное чувство: будто смотришь фильм ужасов, понимая, что с обитателями кошмара тебя разделяет экран и вымысел сценариста, осуществленный съемочной группой во главе с режиссером. Тебя не касается происходящее и все же нервирует, заставляет вздрагивать в нужный момент. Бешеный ритм сердцебиения вполне успешно заменяет тревожную музыку за кадром. Осталось разобраться, кто в фильме главный герой, а кого ввели специально для принесения в жертву.

Ему пришлось дернуть за все ниточки, постучать в каждую дверь, заглянуть в самые темные закоулки, чтобы в итоге принять тщетность своих попыток. Ничего. Чистый лист. Будто кто-то стер ластиком карандашный рисунок.

Соболев не был трусом, а тут вдруг начал паниковать, истерить на ровном месте. Досталось всем: от сотрудников до клуши жены. Срываться на жену оказалось сложнее всего. Она никогда не лезла в его дела, превратившись сразу после свадьбы в приложение к кухонному комбайну. А когда в их семье случилась трагедия, супруга и вовсе замкнулась в себе. Бестолковая матрешка с ватой вместо мозга. За пятнадцать лет брака она совершенно обабилась, собственными жирными руками толкая мужа в объятия любовниц.

С любовницами оно как-то проще. Они же как резиновые куклы: надоела – можно сдуть и забросить на антресоли до следующего раза. А можно и распрощаться, подыскав модель поновее, с расширенным набором функций.

Если бы к жене не прилагалось наследство, которое и помогло ему встать на ноги, Андрей Соболев давно бы развелся. Но нельзя. Ее отец не последний человек в городе. Запросто оставит его без штанов на обочине жизни.

За годы брака он привык быть осторожным. Окружил себя только верными людьми, соратниками – как он сам любил их называть. Прокололся лишь однажды, взяв на работу девицу, о которой почти ничего не знал. Та воспитывалась в интернате, отец погиб, мать пропала без вести. Всё. У нее даже страницы в социальных сетях не обнаружилось. Соболев не особо верил в судьбу и прочие сказочки для глупцов, не способных отвечать за собственные действия и хоть сколько-нибудь планировать будущее. И все же когда под колеса его машины выскочила девица, а после сидела перед ним вся из себя уверенная, но при этом совершенно беззащитная, хрупкая, похожая на обиженного ребенка, он на долю секунды допустил существование некоей предопределенности.

Соболев отвлекся от дороги, просматривая почту в телефоне с присланными резюме на открывшуюся вакансию. Ни один из кандидатов не подходил. Среди дюжины анкет десять были присланы от мужчин, хотя он четко обозначил гендерные требования, и только две принадлежали прекрасным дамам, увы, оказавшимся глубокого постбальзаковского возраста.

И вдруг она!

В разговоре за чашкой чая в кафе, где он успокаивал свою совесть, а деваха бешеное сердцебиение, выяснилось, что та ищет работу. Соболев поблагодарил небеса за подарок. Он убивал одним выстрелом двух зайцев: закрывал зависшую вакансию и избегал судебных разбирательств с пострадавшей девушкой. Ну или, как потом сказал его заместитель Константин, «верх взяла кобелиная натура».

– Здравствуйте, Андрей Владимирович. – Он вздрогнул от неожиданности, когда дверь со стороны пассажира открылась и салон сразу наполнился запахом легких духов с едва уловимым ароматом ванили. – Все в порядке?

– Да, – ответил он, оживляя двигатель. – Почему спросила?

– Вид у вас очень уж, – она запнулась точно забыла слово, а когда вспомнила, закончила: – напряженный.

– Я работаю, Маркина, некогда расслабляться. – Мужчина посмотрел в зеркало заднего вида и перестроился на соседнюю полосу. – Заказ новый поступил, которым ты, Маркина, займешься. Для этого я тебя вызвал. – Он протянул тонкую папку, в которую девушка тут же вцепилась как в лотерейный билет с выигрышной комбинацией.

– Слушаю.

– Вот чего ты такая колючая, а?

– В каком смысле?

– Общаешься, как автомат для выдачи шоколадок. Ты же, Маркина, человек, женщина в конце концов.

– Спасибо, что заметили. – Девушка усмехнулась, не отрываясь от чтения. – Я почти польщена.

– О чем и речь. Сука! – Он резко рванул руль в сторону, когда их подрезал какой-то лихач. – Не ты сука, Маркина, а та овца, что чуть в кювет нас не отправила.

Соболев чуть сбавил скорость. Девица, сидевшая рядом, сильно побледнела, губы ее заметно подрагивали. Неужели так сильно испугалась? Оказывается, железная леди Алиса Маркина тоже боится умереть. «Разумеется, боится», – подумал он и тут же принялся спорить с самим собой: «С чего я вообще решил возвести ее смелость в абсолют? Может, она мышей боится или спать без света». Обычная девчонка, строящая из себя снежную бабу в жаркий полдень. Тает, но до последнего делает вид, что все у нее хорошо. Папка, с выпавшими из нее листами, валялась у Алисы в ногах, но она не делала попыток ее поднять.

Соболев протянул руку к бардачку, краем глаза заметив, как девица стыдливо поджимает коленки, достал бутылку воды и, не глядя, предложил ей:

– Пей, Маркина! Говорят, при стрессе помогает.

– Я в порядке, – пробурчала она в ответ, однако бутылку взяла и даже крышку свинтила, но пить действительно не стала. Снова закрыла и бросила ее в открытый бардачок.

– А Филипп Филиппычу предложить? – Соболев вдруг развеселился и решил ее немного пораздражать.

– Что? Какому Филипп Филиппычу?

Ему не нужно было поворачивать голову в ее сторону, чтобы увидеть наморщенный лоб, сдвинутые к переносице брови и поджатые губки. Ее мимика не отличалась особым разнообразием: Маркина либо злилась, превращаясь в забавную сморщенную старушку, либо надолго задумывалась, закатив карие глаза к небу – этот образ Соболев прозвал в шутку «скорбящая вдова». Да, шутка так себе, но ему нравилась. Он поймал себя на мысли, что никогда не видел ее счастливой. Нет, она улыбалась, конечно, но это совсем не то. Алиса Маркина напоминала механического пупса: надави в нужном месте – улыбнется. Еще на ум пришла препарированная лягушка, которой воздействуют током на нервные окончания, заставляя дергаться мертвую лапу.

– Не читаете классиков? – Соболев постарался изобразить удивление, борясь с рвущимся наружу смехом. – «Собачье сердце», профессор Преображенский. Помните такого?

– Не люблю Булгакова, – отсекая дальнейшую возможность для шуток, припечатала молодая женщина, – слишком мрачно у него всё, как-то безнадежно.

И почему ему кажется, что она говорит вовсе не о литературе? «Мрачно и безнадежно» – двумя словами можно описать натуру этой замкнутой, отгородившейся от всех частоколом собственного высокомерия, напускного хладнокровия особы. К ней так просто не подберешься, нужен особый подход. Подход, к которому Соболев не привык. Слишком сложно и муторно. Да и зачем пробивать головой каменную стену, когда можно войти в распахнутую настежь калитку.

– Вот и правильно, я тоже не люблю. – Он решил ей подыграть. Психологи говорят: если хочешь найти общий язык с человеком, поищи общие с ним точки соприкосновения. А если не найдешь, придумай – это Соболев добавил уже от себя. С Алисой Игоревной таких точек у него не находилось, хоть тресни. За все полтора года, что та на него работала, Андрей Соболев не продвинулся в ее изучении ни на йоту. Маркина напоминала ему многослойную капусту, где под каждым слоем прячется загадка. Девушка стережет каждый из них, точно девственница перед входом в рай, где ее искушает сам дьявол. И он, черт побери, хотел раздеть ее до самой кочерыжки, не вкладывая в свое желание ни малейшего сексуального подтекста.

– Мы поворот проехали.

– А? Какой поворот? – Соболев уставился на дорогу, запоздало понимая, что слишком крепко задумался, действительно проехав нужный поворот. Ничего, так даже лучше. До следующей развязки еще пилить и пилить, у них будет время пообщаться. – Проехал и ладно. Доедем до развязки и вернемся, время есть. Скажи, Маркина, зачем ты волосы красишь?

– С чего вы взяли, что я их крашу? – От него не укрылись нотки удивления в голосе. Угадал, значит, хотя и бил наугад. Соболев видел ее блондинкой с голубыми либо же зелеными глазами, что не вносило бы диссонанса при сопоставлении внешнего облика и внутренних эманаций. Его не оставляло ощущение искусственности образа девушки, некой театральщины. Будто бы она примерила чужую – плохо скроенную личину, и сквозь грубые швы проступает теперь ее собственная внешность: голубые (или все же зеленые?) глаза, длинные светлые волосы ниже лопаток. Она словно вошла в кривое зеркало, поменявшись местами с отражением, откуда на нее смотрела брюнетка с удлиненным каре, алыми хищными губами и черными дугами бровей. Брови забирали на себя львиную долю внимания, не давая запомнить остальные черты.

– Просто подумал, что быть блондинкой тебе больше пошло бы.

– Не думаю. – Она снова ответила слишком резко и грубо. – Следите за дорогой, скоро развязка. И выключите радио, пожалуйста, не люблю эту песню.

– Какое радио, Маркина? Оно неделю как сломано, я не могу найти время доехать до сервиса. – В зеркале отразилось напуганное лицо девушки. Однако объяснений Андрей Соболев так и не дождался.

Оставшийся путь проделали молча.

– Я папку уронила, – наконец выдавила она, когда машина уже подъехала к шлагбауму бизнес-центра, где располагался офис компании Андрея Соболева. И такой у нее был жалкий вид, что сердце у железного босса болезненно сжалось. – Не успела дочитать.

– Нечего там читать, Маркина, – буркнул он в ответ, маскируя за агрессией жалость. – Завтра поедешь в эти Медвежьи Озера и разузнаешь обстановку. Через три дня жду с отчетом. Эй, Маркина, ты чего? Алиса, очнись! Да какого…

Алиса пришла в себя от легкого похлопывания по щекам и обеспокоенного голоса шефа. Голос требовал немедленно прийти в себя и прекратить балаган. Неужели она отключилась при нем? Как стыдно-то, господи!

– Прекратите меня бить. – Алиса вернулась на сиденье, с которого почти полностью сползла. Если бы в машине было чуть больше места, она и вовсе оказалась бы на полу.

– А ты прекрати обмороки изображать! Я уже собирался водой тебя поливать.

– Ничего я не изображаю. – Ей показалось очень обидным то, что он подозревает ее в симулировании, пусть даже не всерьез. – В машине душно, вот мне и стало плохо.

– Кондиционер всю дорогу исправно работал, – парировал мужчина. – Маркина, может, тебе больничный взять? Отдохнуть недельку.

– Мне работать нужно, никаких больничных.

– Вот и славно! – В голосе шефа слышалось явное облегчение. – Тем более дело прям под тебя. Желание клиента для нас, как известно, закон.

– Андрей Владимирович, я не могу. Скажите, что я заболела, уехала. Умерла! – Последнее слово она выкрикнула, напугав Соболева. Мужчина заметно вздрогнул и дернул узел галстука, будто тот превратился вдруг в удавку. – Пожалуйста.

Начальник развернулся к ней всем корпусом, нависая живой скалой. В его глазах цвета грозового неба сверкали молнии гнева.

– Послушай, Маркина, – к молниям прибавились раскаты грома, – я на многое закрываю глаза. Стараюсь не замечать странностей, связанных с тобой. Но если ты сейчас откажешься ехать, я найду другого специалиста, уговорю клиента, чего бы оно мне ни стоило, а на твое место уже к вечеру будет стоять очередь. Понимаешь, о чем я?

– Мне нужна работа, Андрей Владимирович, только…

– Давай без условий. – Он довольно грубо взял двумя пальцами ее подбородок, а его лицо приблизилось настолько, что Алиса почувствовала теплое дыхание у себя на щеке. – Либо ты едешь, куда тебя пошлют, либо начинай рассылать свое резюме по кадровым агентствам.

Алису буквально затрясло от предстоящей перспективы вновь оказаться в том месте, которое много лет назад отпустило ее из железного капкана, навсегда оставив на душе выжженное клеймо. Пусть прошлое пережевало и выплюнуло ее, девушке все же нравилось думать, будто всё теперь в ее руках и она вольна распоряжаться собственной жизнью на свое усмотрение, не оглядываясь назад, не спрашивая ни у кого позволения пойти в ту или иную сторону.

Она выбрала не ту тропинку, в какой-то момент думая, что заблудилась. Оказалось же, что ее тропинка просто сделала крюк и повернула обратно. Девушке ничего не оставалось, только кивнуть, соглашаясь.

– Хорошая Маркина, умница. – Соболев разве что по голове ее не погладил и не дал сахарок за послушание и правильное выполнение команды. – Координаты скину тебе на электронную почту. Командировочные к утру будут на карте. Не шикуй там особо, все же спонсорские деньги, мне за каждую копейку придется отчитаться.

Мужчина открыл приложение в телефоне, забил название населенного пункта, куда Алисе предстояло отправиться, и присвистнул от удивления:

– Боюсь, три дня тебе будет мало. Одна дорога займет не меньше суток: туда и обратно. Давай, знаешь что, бери Дмитрия и дуйте на его машине.

Молодая женщина покачала головой:

– Я поездом доберусь. На машине получится дольше.

– Ну как знаешь, – не стал спорить Соболев, – так даже дешевле выйдет. План прежний: доехала – отзвонилась, сделала все дела – отправила отчет на почту и едешь обратно. В случае форсмажора звони мне в любое время, не стесняйся. Если буду недоступен, Костю наберешь, моего заместителя. Есть у тебя его номер?

– Конечно. Я все сделаю.

Вечером Алиса выходила из офиса и увидела на ресепшен знакомую. Обрадовавшись, она подбежала к успевшей повернуться к ней спиной девушке и осторожно тронула за плечо, уже представляя, как та будет счастлива.

– Привет! – радостно начала Алиса и осеклась. – Простите, я ошиблась. Приняла вас за другого человека. Мне очень неудобно, еще раз прошу прощения.

– Ничего страшного, – светло улыбнулась та, – меня почему-то часто путают с кем-то.

Алиса смущенно улыбнулась, сдала пропуск и вышла из здания. У выхода она вновь столкнулась с незнакомкой, которая вежливо ей кивнула, не донеся зажженную зажигалку до зажатой в зубах сигареты; смущенно пожала плечами, видимо, имея в виду: «никак не могу бросить». Прикурить она не успела, в ее сумочке зазвонил телефон.

Девушка присела, поставив сумку на колено, и расстегнула молнию.

– Подержите, пожалуйста. – Алиса смотрела на протянутую зажигалку и пачку сигарет. – Вечно телефон куда-то проваливается и его приходится искать. Помните, раньше их носили на шнурках на шее? – Девушка подняла глаза на Алису, ожидая ответа. – Почему сейчас так не делают?

Она еще что-то говорила, роясь в сумочке, а Алиса стояла на проходе, зажав в одной руке зажигалку, в другой сигареты. По ее щекам текли слезы.

– Ну вот, не успела. – Девушка показала замолчавший телефон. – Эй, что с вами? Почему вы плачете?

Алиса нашла в себе силы только на покачивание головой. Вернула хозяйке ее вещи и, не чувствуя земли под ногами, направилась к автобусной остановке. Незнакомка растерянно смотрела ей вслед, пока у нее снова не зазвонил телефон, и она, забыв про Алису, прижала его к уху, начав разговор.

Слишком много событий для одного дня. Сначала записка, потом подрезавшая их с Соболевым машина. Песня по радио – та самая. Может, и не произошло ничего страшного, мелодия снискала популярность в свое время и ее до сих пор могли крутить на радиостанциях. Все это могло быть объяснимо и совсем просто, если бы начальник не сообщил о неработающем радио. Теперь вот еще рингтон в телефоне незнакомой особы, и снова та самая песня. Ей упорно хотят напомнить о прошлом. Либо она просто сходит с ума.

Она хорошо рассмотрела лицо водителя, подрезавшего их сегодня с Соболевым. Все происходило как в замедленном действии. Ошибиться Алиса не могла, она точно видела ее, ту, с кем дважды прощалась навсегда. И теперь, приняв за нее другую девушку, решила будто настоящая она каким-то образом разыскала Алису. Иначе как очутилась в городе за сотни километров от дома?

Алиса прислушалась к своим мыслям, силясь понять, что она чувствует. Оказалось – ничего. Добравшись до дома, Алиса обнаружила очередной «сюрприз». Между дверью и косяком торчал белый лист бумаги. Алиса настолько устала за прошедший безумный день, что почти не испугалась. Она была готова к чему угодно: угрозы, запугивания. И все же ноги предательски подкосились, когда, развернув сложенный лист, она прочитала:

«Ты меня ждешь?»

Беспокоить Эльвиру Никитичну Алиса не решилась. Часы показывали десять вечера, старушка в такое время обычно спала. Да и вряд ли она что-то видела. Тот, кто подбросил записку, наверняка действует предельно осторожно.

Алиса принялась рассуждать. О ее поездке знали только Соболев и бухгалтерия, выписывающая командировочные. Искать злоумышленника на работе она не собиралась, уверенная в заведомом провале. Виктор позаботился о том, чтобы лишняя информация о ней и ее прошлом исчезла. Если бы он был жив, Алиса могла бы попросить у него защиты. Но он ушел, оставив ее, как сделали многие другие. Тогда кто? Она мысленно называла кандидата и тут же отодвигала его в сторону: «Умер, умер, умерла…»

Слов на букву «У» стало слишком много вокруг нее одной. Голова распухла от гудящих осиным роем мыслей, не помогла даже таблетка обезболивающего. Алиса легла на диван прямо в одежде; обхватила руками колени, притянув их к груди. Постаралась заснуть, но сон не шел.

Больше у молодой женщины не оставалось никаких иллюзий по поводу сложившейся ситуации. Если это чьи-то глупые шутки, то они зашли слишком далеко.

А что, если?.. – нет, Алиса не могла позволить мыслям о вернувшемся с того света покойнике хозяйничать в ее голове. В конце концов она уже взрослая и страшилки про приведения остались в прошлом. В ее личном прошлом, там, где громадина старой усадьбы ждет ее, гостеприимно распахнув двери-объятия, зорко наблюдает темными оконными глазницами.

Медвежьи Озера не пожелали ее отпускать, капкан снова захлопнулся. Слишком много вопросов осталось там без ответов. И Алиса обязана разобраться во всем, если хочет наладить свою жизнь, а не провести остаток дней в бегах. От себя убежать все равно не получится.

Она поборола желание написать прощальное письмо Соболеву и стерла набранный e-mail, хлопнув крышкой ноутбука. Девушка понимала, что никогда не вернется в этот город, и горько жалела, что так и не смогла стать обычной, нормальной, как все.

Конец XIX века

Старик так и не объявился. Николай Степанович вздохнул с облегчением. Гора с плеч его рухнула. И когда дела государственные вновь потребовали его присутствия вдалеке от дома, уезжал со светлой душой, зная – ничего его семейному счастью более не угрожает.

Сорок дней без одного дня его дома не было. Спешил обратно так, что сам себе соколом молодым представился. На подъезде к крыльцу не выдержал, спрыгнул с брички и побежал, увидев Наденьку с Верочкой. Дочери, обрадовавшись, бросились к отцу в объятия, заливаясь слезами счастья. Он и сам не выдержал, всплакнул. Присел перед дочками, в личики румяные заглянул и сразу скумекал – вовсе не от радости те ревели. Так и вышло.

– Папенька, горе у нас! – всхлипнула Вера.

– Ой, лишенько! – подвывала Надюша.

У Николая Степановича сердце едва не встало. Неужели с Наташенькой чего приключилось? Или с Ольгой?

– Где Ольга? – не решившись сразу спросить про супругу, выкрикнул он, вскакивая на ноги.

– Оля уехала к своей подруге еще затемно, – кое-как успокоившись, рассказала Надюша. – Не вынесла общества урода проклятого. Папенька, до чего же он страшный! Сил нет на него смотреть.

– Ага, – перебила Вера, – вот как чертей в церковных книгах малюют! Только он еще гаже.

– Да о чем вы? Не пойму никак!

– Маменька привела в дом урода. Говорит, сын он ее. Месяц почти у нас обретается. Наш, получается, родной брат. Папенька, как же такое возможно-то? Неужто она умом тронулась?

Оставив дочерей на улице, мужчина поспешил в дом. Наташенька выговаривала что-то прислуге и не сразу заметила появление супруга. А как увидела, побледнела вся да так и осела.

– Ты вернулся, Николаша? А я и не ждала тебя сегодня, хоть бы телеграмму прислал.

– Вернулся, душа моя. – Он подошел и поцеловал жену-голубушку в висок, прижав коротко к груди. – Что произошло в мое отсутствие?

– Николаша, ты бы поел с дороги, – засуетилась она вновь, подзывая прислугу. – На голодный желудок какой разговор?

От еды он отказался, заставив Наталью Николаевну говорить немедленно. Она и рассказала. О беременности, которая, по ее словам, много лет назад оборвалась трагично, когда они с Яшкой в лесу заплутали. Наташенька тогда долго в себя приходила, все, говорила, плач ей детский слышится. Как мог, Николай Степанович успокоил супругу, привел со временем в чувства. А потом и Ольга родилась, следом за ней близнецы. История давняя забылась, но не прошла бесследно.

– Знахарь мне роды принимал, – сквозь всхлипы старалась сказать женщина. – Я ребеночка только и успела к груди прижать, когда колдун его отобрал, а потом и вовсе сказал, что тот помер. Я поверила, Николаша, уж больно был уродлив сынок мой. Не живут такие.

При каждом слове у мужчины в груди все сжималось. Как ни крути, а ведь говорила Наташенька о наследнике, плоть от плоти его.

– Николаша, – заламывала нынче руки Наталья Николаевна, – а может, под суд его, ну знахаря того? Все же он у матери родного сына отобрал. Разве законно такое?

– Незаконно, душа моя, – печально ответствовал он, – да вот вышло так, что знахарь тот не прост, с губернатором дружбу водит.

– И что же получается, ему теперь можно безнаказанно людские судьбы калечить? Или не права я, Николаша?

Права была Наташенька, во всем права. Только сколь с той правоты пользы?

Тем же вечером состоялось знакомство Николая Степановича с сыном. Все, кто ему про уродство говорил, половины передать не смогли. Как парень вошел в столовую, у него, взрослого мужика, от испугу ноги подкосились. А уродец смотрел на него и не разобрать было: смеется он или плачет.

– Как звать тебя? – совладав с трясучкой, спросил мужчина.

– Иваном дед назвал. – Урод отвечал низким, густым голосом, никак с его внешностью не вязавшимся.

– Иван, значит, – подкручивая ус, задумчиво бормотал Завойчинский. – Знаешь, кто мы такие?

Урод кивнул.

– И то, что дед твой преступник, стало быть, тоже разумеешь?

– Мой дед не виноват ни в чем! – разозлился он. – И матушка у меня медведица, а не ваша супруга. А в доме вашем мне делать нечего, я сегодня же уйду.

– Зачем же, позволь спросить, приходил, ежели уйти собрался?

– Дед велел, вот и пришел.

– Деда твоего в кандалы скоро закуют и отправят туда, откуда он уже никогда не вернется. – Николай Степанович решил, что пойдет против самого губернатора, но не даст преступнику наказания избежать.

Иван вдруг сорвался с места и убежал прочь.

– Не останавливай его, – поднял руку Николай Степанович, приказывая супруге сесть с ним за стол.

– Да как же, Николаша? – По ее щекам текли крупные слезы. – Сын все же. Родная кровь.

– Не нужен нам такой сын, Наташенька. Позору не оберешься. Волчонок дикий он, а не человек. Пусть живет со своим знахарем в лесу, нам заботы меньше.

Ночью в спальне после любовных утех Наташенька все же попросила его вернуть найденыша. Только супруг, обычно шедший у нее на поводу, проявил неслыханную твердость.

– Жалко мне его. Пропадет в лесу, когда дед помрет.

– Столько лет не помирал и здесь выживет. Спи, голубка моя. – Николай Степанович отвернулся на бок и тотчас захрапел.

Наталья Николаевна еще долго лежала, не сомкнув очей. Она так и не рассказала, что каждую ночь приходила к ней во снах медведица в белоснежной шубе и человеческим голосом, который будто бы в самой голове звучал, говорила: «Забери сына, пока не стало поздно. Раскаешься потом за содеянное, но уже не поправишь!»

* * *

Соболев ходил из угла в угол, сомкнув руки на затылке. Давняя привычка, подсмотренная у отца. Во времена его детства именно отец был для своего сына главным супергероем, а не какой-то человек-паук, которым мечтают стать многие современные мальчишки. Оно и понятно. Никто не хочет прилагать усилия для обеспечения себе комфортного существования. Куда проще дождаться радиоактивного паука, который цапнет тебя за палец, и утром ты проснешься новым человеком: сильным, красивым, богатым. Девушки склонятся подле твоих стоп, преступный мир содрогнется от одного звука твоего имени, а лично мэр города вручит тебе грамоту и плитку шоколада за выдающиеся заслуги.

– Пап, зачем ты так делаешь? – спрашивал маленький Андрей, глядя на отца снизу вверх. – Боишься голову уронить?

Отец смеялся, присаживался на корточки и долго смотрел сыну в глаза, словно пытался заглянуть куда-то глубоко сквозь собственное отражение на карих радужках. Он был хорошим человеком, его батя. Как же теперь паршиво понимать, что остался один. И почему родители не могут жить чуточку дольше? Мама любила повторять, что ее Андрюша вырастет, отучится и станет уважаемым человеком. Тогда еще ценились такие профессии, как инженер, доктор или даже строитель.

Андрюша же вырос и стал альфонсом. Так про него говорили все вокруг, знавшие его и Татьяну – дочку влиятельного человека. Отец ее был большой шишкой, бывшим криминальным воротилой и много еще кем. Почему-то никто не видел, как семнадцатилетний парень ночью залезал к своей Танюхе на балкон третьего этажа с зажатым во рту цветком, стараясь не разбудить вредную старушенцию, живущую ниже. Как же ее звали? Клавдия Ивановна или Степановна? Теперь уже не важно. Вряд ли она до сих пор жива, уже тогда женщина была похожа на высушенную мумию. Ее боялся весь двор, не только дети, но и взрослые.

Он лез по балконам, рискуя сломать себе руку или ногу, только для того, чтобы поймать ласковый взгляд любимой женщины, ощутить прикосновение нежной руки к щеке, украсть кроткий поцелуй.

Ей было чуть больше шестнадцати, его Танюхе, когда они вместе сбежали в соседний город и целую неделю прожили в раю. Да, тогда ободранная однушка с орущим алкашом-соседом за картонной стеной казалась им двоим настоящим эдемским садом. Андрей вел себя как настоящий рыцарь: красиво ухаживал за дамой сердца, не смея зайти дальше целомудренных поцелуев и робких, неуверенных ласк. Они спали в одной постели, не снимая одежды. Не потому, что не доверяли друг другу, наоборот, доказывая каждым своим поступком силу и крепость их любви. Это сегодня секс на первом свидании считается чем-то само собой разумеющимся, а развязное поведение молодежи никого не удивляет. Он еще застал то время, когда личная жизнь не делалась достоянием социальных сетей и Интернета. А может, ему только так казалось, что все вокруг ведут себя точно так же? Не важно.

Когда через неделю в съемное жилье ворвались трое амбалов и утащили Танюху в машину, поджидающую внизу, Соболев ревел раненым зверем, готовый разорвать уродов, покусившихся на их счастье. Они смеялись, пока парень лежал в луже собственной крови; наносили новые удары тяжелыми берцами, когда тот поднимал голову, с трудом открывая глаза. И угомонились, только увидев, что Андрей едва дышит. Это произошло в день его рождения, в самой середине лета.

Он провел в больнице почти полгода, врачи собирали его как пазл, рассыпанный на полу, не особо надеясь на благоприятный исход. Мама с отцом дежурили у постели сына по очереди, как только родственникам разрешили визиты. Его бедная мама! За несколько месяцев она постарела на добрые двадцать лет. Ее красивое лицо покрылось скорбными морщинами, кожа сделалась серой. Она сильно похудела, а когда однажды сняла шапку, Андрей испугался. Смоляные кудри еще совсем молодой женщины сделались белее снега. Парень сжимал кулаки в бессильной злобе. В произошедшем он винил себя одного.

Неделя за неделей тянулись в больничной палате перегруженным товарняком. Когда разрешили вставать, стало полегче и все же Андрея глодало изнутри чувство покинутости. За все время, что он провалялся на казенной койке, Таня ни разу так и не пришла. Не может быть, что она не нашла возможности сбежать и навестить его. Если не сумела вырваться сама, то хоть могла бы передать записку с его родителями.

Он завел разговор о ненаглядной Танечке лишь однажды. По тому, как отворачивался в сторону отец, а мама старалась перевести тему разговора, Андрей все понял. Он больше не начинал разговоров о ней. Соболев вообще перестал разговаривать. Просто замолчал и целыми днями лежал, отвернувшись к стене.

Под Новый год, двадцать девятого декабря, дверь в палату открылась, и порог перешагнул отец Тани. За его спиной топтались те самые громилы, что полгода назад едва не убили Андрея. Парень внутренне подобрался. Он и тогда не смог им противиться, теперь и подавно не сможет. Они сломают его как щепку.

Мужчина в длинном черном пальто подошел к койке Андрея. Один из амбалов услужливо придвинул стул своему начальнику. Мужчина сел и принялся в упор рассматривать Андрея, точно оценивал. У него было обыкновенное, ничем не примечательное лицо с грубыми чертами, крупным мясистым носом и толстыми губами. Глаза на этом лице казались чужими, взятыми у кого-то другого, настолько не вязались они со всем обликом: темные до черноты, похожие на юркие буравчики, они проникали до самого дна души. Длинные седые волосы мужчина носил собранными в хвост на затылке.

– Меня зовут Сергей Борисович, – хриплым голосом представился мужчина, игнорируя приветствие. Андрею было плевать на проявление вежливости, ибо следующая фраза повергла его в шок: – Ты понимаешь, что я могу тебя убить?

Амбалы враз подобрались, готовые напасть. Андрей молчал.

– Конечно, понимаешь, по лицу вижу. Ты умный парень. А главное, смелый. – Мужчина поднял руку в кожаной перчатке, приказав: – Погуляйте, ребятки. Разговор конфиденциальный.

Амбалы молча испарились, аккуратно прикрыв за собой дверь.

– У меня к тебе деловое предложение, малец. – Мужчина стянул перчатки, сунул их в карман пальто.

От неожиданности Андрей потерял дар речи, теперь уже по-настоящему. До сих пор он отказывался говорить добровольно, теперь же не смог бы, даже захоти этого.

– Танька, не такая умная, как ты, – в голосе мужчины слышалась обида. – Я виноват, уделял ей мало внимания. Мне ведь предлагали отправить ее в Англию, там и образование получше нашего, и шанс встретить нормального мужика куда выше. Да не суетись ты, – осадил его мужчина, видя попытку Андрея подняться. – Дома она. Вены резала, идиотка. Хорошо домработница зашла ее проверить в ванную, больно долго Танька плескалась.

– Она… – Андрей никак не мог произнести вертящееся на языке слово.

– Живая! – излишне громко ответил мужчина. – Стал бы я с тобой тут лясы точить, если было бы по-другому? Танюха из-за тебя себе вены вскрыла. Только я тебя не виню. Если бог умом обделил, тут уж никто не виноват. Но если бы померла, сейчас ты копал бы себе могилку в ближайшем лесочке. – Увидев расширившиеся глаза Андрея, мужчина протянул к нему руку, похлопал по плечу и усмехнулся: – Шутка. Как в кино, помнишь?

Андрей шумно выдохнул. Оказывается, все это время он не дышал, набрав полные легкие воздуха.

– Вернемся к нашим баранам. Как я уже сказал, у меня к тебе предложение. Ты женишься на моей дочери при одном условии.

Андрей весь превратился в слух, сообразив, что перебивать мужчину не стоит. И оказался прав, получив одобрительный кивок.

– Ты бросишь свой инженерный факультет и пойдешь в тот институт, который я тебе укажу. Обучение оплатишь сам, как – не моя забота. Принесешь диплом, получишь хорошую работу и Танюху в придачу.

– Можно мне ее увидеть?

– Я правильно понимаю – это твое согласие?

– Разумеется, я согласен! – подтвердил Андрей, почувствовав небывалый прилив энергии.

– Выздоравливай, малец.

Мужчина поднялся. Из-за двери материализовались давешние амбалы.

– Танюху приведу завтра. После поступления в институт сможете видеться два раза в неделю, кроме сессии, там никаких свиданий.

Ошалевший от свалившегося на него счастья, Андрей не смог сказать больше ничего. Он-то решил, что не увидит любимую до окончания института, вот и попросил последнее свидание, будто солдат, уходящий на войну.

С того памятного разговора прошло больше пятнадцати лет. Андрей закончил институт, чуть-чуть не дотянув до красного диплома. Но от него и не требовали ничего подобного. Отец Татьяны не обманул. Свадьбу играли уже через три месяца после выпуска. Еще через полгода его жена забеременела, но не смогла доносить ребенка, случился выкидыш.

– Ее мать беременела трижды и только Танюху смогла выносить. Сама умерла на родовом столе. – Мужчина едва сдерживал слезу, рассказывая Андрею о своем горе, словно произошло все только вчера. – Ты не переживай. Дело молодое, еще будет возможность наследниками обзавестись.

Когда вторая беременность окончилась замиранием плода, едва начавшись, Таня совсем отчаялась. Она сама ушла спать в другую комнату, и очень скоро их отношения с Андреем стали почти соседскими. Утром он целовал ее в щеку, она, не скрывая отвращения, ссутулившись, бежала на кухню. Готовила женщина теперь много и почти все съедала сама. Андрей просто не бывал дома, питался в основном в ресторанах или вовсе на бегу.

Незаметно тоненькая, изящная Танечка, девочка с милым кукольным личиком, превратилась в заплывшую жиром тетку. Она совсем перестала следить за собой, отнекиваясь глупой отговоркой: «Для кого мне худеть? Детей у меня не будет, мужу на меня плевать!» Андрей терпел, старался вывести их отношения на прежний уровень, прекрасно понимая – к прошлому возврата нет.

И тогда он запил. Сильно. Когда алкоголизм зятя начал мешать делам, тесть отправил Соболева в элитную клинику на лечение. А после выписки дал денег с «добрым отеческим» пожеланием: «вертеться как угодно!»

– Ты у меня вот здесь сидишь, Андрюша, – проводя ребром ладони себе по горлу, выговаривал ему Сергей Борисович. – Я уже понял, внуков от вас не дождаться. У себя на работе я тебя видеть не желаю, поэтому занимайся чем хочешь, лишь бы подальше от меня. О Таньке не беспокойся, ее я продолжу содержать, дочь все же. Но если решишь развестись, сгною. Шутки закончились много лет назад.

Андрей сразу вспомнил про старого приятеля Костика Анохина, с которым они учились на одном потоке. Костян уже тогда показывал незаурядные способности, проявляя акулью хватку во всем, что касалось денег и их приумножения. Найти его оказалось несложно. Человека с такими талантами могла отхватить только самая лучшая контора. В городе, кроме компании его тестя, такая была всего одна.

Андрей не ошибся. Константин, увидев приятеля, обрадовался и сразу потащил в кабак, где поведал свою грустную историю.

– Меня в Москву звали, Андрюха, – заплетающимся языком делился молодой мужчина. – А куда я поеду, когда вся моя жизнь тут. – Он встал, развел в стороны руки, показывая широту родного края. – Я, мать его, патриот!

– Патриот не покидает пределов страны. Город оставить можно, – смеялся Андрей, усаживая приятеля на место.

Костик хороший парень, но у него, как любит поговаривать тесть, вектор сбит. С его талантами нужно самому руководить целыми холдингами. Он же застрял в лакеях. Соболев так и сказал ему, без прикрас и лишней в данном случае деликатности. Костик некоторое время рассматривал серьезную физиономию приятеля, после чего полез обниматься.

– За это надо выпить! – провозгласил он. – И потом снова выпить.

– Ладно, пьянчуга, утром поговорим, – сдался Андрей, попросив бармена налить ему безалкогольного пива. – Когда начнем работать, пить я тебе больше не позволю, поэтому отрывайся сейчас.

На следующий день Константин мучился жестоким похмельем. Как оказалось позднее, он каким-то образом предугадал грядущее предложение Соболева и подал заявление по собственному желанию. Именно это событие молодой человек и праздновал в баре.

– Ты зашился, что ли? – Литрами поглощая холодную воду, Костик с завистью смотрел в сторону подтрунивавшего над его состоянием бодрого приятеля.

– Долгая история. Потом расскажу, если интересно.

Анохин понимающе мотнул головой, падая со стоном на подушку.

Даже теперь, оглядываясь назад, Андрей не до конца верил в то, что они с Костей смогли вдвоем, с нуля создать довольно крепкий бизнес. Показателем успешности для самого Соболева стало еще и то, что они получили возможность заниматься благотворительностью. Поначалу обходились своими силами, помогая местным детским домам, больницам и отдельным нуждающимся. Позже, когда объемы начали расти, пришлось привлечь сторонних инвесторов и тут уже пошли настоящие деньги.

– Андрюх, не отвлекаю? – Костя помахал перед лицом Соболева рукой, вытащив того из полудремы. – Сидишь весь такой одухотворенный, я даже завидовать начал. Вот решил нарушить твою нирвану.

– Нет, задумался просто. – Соболев убрал ноги со стола, подергал плечами, поправляя сползший пиджак, и выжидающе уставился на хмурого компаньона. – А ты чего невеселый? Случилось что?

– Вот смотрю я на тебя, Андрюх, и думаю: взрослый человек, бороду вон отрастил, а ведешь себя как пацан. Нужно избавляться от привычки закидывать ноги на стол. Вдруг клиент зайдет?

– Понятно, – откашлялся, прочищая горло, Соболев, – если Костян читает нотации, значит, дело пахнет керосином. Выкладывай.

– Собственно, я все о том же. Точнее, о той же. Ты давно нашу Алису из страны чудес видел?

– Ты о Маркиной? Вчера. Сам же перекинул мне того инкогнито с интернатом. – Соболев ощутил укол беспокойства, но старался не паниковать раньше времени. – Я ее отправил на разведку, руководствуясь изложенными требованиями. Не тяни, Костян, рассказывай.

– И, конечно, не удосужился провести проверку?

– Думал, ты этим займешься. – Соболев не хотел признавать своего поражения. Ведь ему так и не удалось «пробить» доброжелателя, пожелавшего остаться неизвестным. По опыту он знал: такие люди сидят в самых верхах и пытаться достать до них, все равно что ворошить раскаленные угли в костре голой рукой – толку не будет, зато ожоги останутся.

– Я-то занялся. – Костя взъерошил ежик рыжих волос.

– И что? – Андрей не сомневался, приятель раскусил его и теперь специально тянет время, хочет насладиться своим триумфом.

– А ничего. – Костя снял очки в золотистой оправе, помассировал двумя пальцами переносицу. – Ноль. Зеро. Пусто. Счета проходят через третьи руки. Я пытаюсь тянуть за ниточку, и в итоге она остается у меня в руке с оборванным концом. Беру следующую – та же история.

– Какие наши действия? Думаешь, подстава?

– Не похоже. Сложно объяснить, но все абсолютно легально. Стерильно, как в операционной. Если только с другой стороны не притаился гений махинаций. – Мужчина пожал плечами. – Что само по себе маловероятно. Мы эти деньги даже в руках не подержим, там схема такая…

– Костян, – Соболев встал, обошел друга по кругу, точно рассматривая костюм, в котором тот пришел на работу, – я верю, что ты во всем разберешься. Иначе зачем тебе твоя умная рыжая голова?

– Чтобы кормить твою тупую брюнетистую башку, – привычно отвечая на их личную шутку, усмехнулся мужчина. – А теперь еще и бороду.

– Между прочим, девчонки с ума сходят от бородатых мужчин. Вам, гололицым, не понять.

– Ты еще долго планируешь пробыть в офисе? – неожиданно перескочил Анохин. – У меня машина сломалась. Подумал, может, подвезешь, а я тебе расскажу сказку в знак признательности.

– Уже собирался уходить, ты меня буквально на пороге поймал.

– Когда я зашел, ты сидел, нагло забросив ноги на стол, и храпел.

– Протестую! – Соболев поднял руки. – Мне вменяют чужую вину.

– Протест отклонен. Виновен! – Костя изобразил удар невидимым молоточком по столу, состроив при этом серьезное лицо. – Соболев Андрей Владимирович, вы приговариваетесь к занудной беседе в обществе лучшего друга.

– Ваша честь, вину признаю, готов понести наказание немедленно. – Склонив голову, Соболев скрестил руки за спиной и медленно двинулся к выходу. – Обжаловать точно нельзя?

– Нельзя, Андрюха, – без капли иронии заявил Костя и обнял друга одной рукой за шею, идя рядом. – Разговор действительно серьезный.

Пробка наконец-то закончилась, и машина понеслась стрелой по полупустой трассе, обгоняя немногочисленных конкурентов. Костя вел уверенно, смотря точно перед собой, Андрей же беспокойно елозил на сиденье, в нетерпении ожидая конца поездки.

Наконец Костя повернул руль, направляя машину к зданию ресторана, притаившегося в лесополосе.

– Она что-то натворила? – Андрей выхватил меню из рук друга, слишком долго его изучающего, захлопнул и бросил на край стола.

– Ты о Маркиной? С чего ты решил, что разговор пойдет о ней? – Костя подозрительно сощурился.

– О ком же еще? Не прикидывайся, Костян. Ты знаешь, что я искал информацию на нашего клиента и ничего не смог нарыть. Или… Да ладно?

– Нет, – Костя протянул руку к кожаной папке на краю стола, – ничего. Я уже говорил. Ты меня не слушал? Но речь действительно пойдет о Маркиной. Точнее, не о ней одной. Скажи, как она отреагировала на то, что ей предстоит поехать в Медвежьи Озера? – Он не смотрел на друга, двигая глазами по строчкам меню. – Может, удивилась или испугалась?

– В обморок упала, – припечатал тот.

– Андрюх, я серьезно. – Костя наморщил лоб.

– И я серьезно. Она потеряла сознание у меня в машине. Да оставь ты в покое меню! – Соболеву не терпелось узнать, чего такого интересного узнал друг, а тот будто нарочно испытывал его терпение и тянул с ответом. – Уже давно пора было его наизусть выучить. Говори уже.

– Андрюх, кажется, ты пригрел на груди змею, а точнее, преступницу. – Он сделал небольшую паузу, словно продумывал следующую реплику, а потом тихо, но уверенно произнес: – Выводы делать рано, и все же я почти не сомневаюсь в ее, так скажем, причастности к некоторым происшествиям.

Как я уже сказал, пробить заказчика не удалось. И тогда я просто наугад, надеясь на госпожу удачу, решил прошерстить интернат. Ты вот, например, знал, что его еще десять лет назад хотели расформировать? – Костя замолчал, когда официант принес еду, но она так и осталась нетронутой. – Теперь знаешь. Но начну я издалека. Само место Медвежьи Озера какое-то несчастливое. До интерната здание принадлежало молодежной организации – вплоть до семидесятых годов прошлого века, а еще раньше – государственному служащему Завойчинскому Николаю Степановичу. Там он проживал вместе с супругой и тремя дочерями. Дом ему был отписан по распоряжению царя за особые заслуги перед отечеством. Что за заслуги, история о том умалчивает. Был Завойчинский не сказать чтобы богачом, но и нищим его не назовешь, все же такую громадину содержал и имел штат прислуги.

– Костян, а можно ближе к делу? Зачем мне знать про служащих, сто лет как почивших?

– Неужели тебе не интересно? – Он выгнул бровь, искренне удивляясь реакции друга. – Если бы я не считал эту часть рассказа важной, обязательно опустил бы ее. Наберись терпения.

Соболев вяло поковырял вилкой в салате, но есть не стал, аппетита совсем не было.

– Так вот, – Костя мял в руке салфетку, отрывая от нее по кусочку и складывая обрывки в пепельницу, – привычный уклад жизни нарушило появление в тех краях маньяка. Его, кстати говоря, так и не нашли. Информации совсем мало, высокородные господа не желали разгула слухов и всячески оберегали свои семейные тайны. Достоверно известно лишь одно: маньяк убил двоих дочерей Завойчинских и, возможно, хотя доказательств нет, самого главу семейства. Вроде нашли его потом мертвого в сторожке местного то ли егеря, то ли просто отшельника. Сам егерь исчез, сторожка пустовала.

– Костян, ты меня иногда пугаешь, – пожевал губами Соболев. – Только все равно пока ничего не ясно. В чем суть?

– В том, дорогой друг, что спустя сто лет маньяк снова объявился в усадьбе.

– Погоди, – перебил его Андрей, – как это снова появился?

– Случилось это осенью в середине девяностых прошлого века. Чувствуешь, какие мы старые? – Константин прервался, отпив апельсиновый сок из стакана. – Бригада рабочих делала в интернате ремонт. Бригада, кстати, принадлежала небольшой строительной компании, которой в то время руководил Усатов Виктор Сергеевич. Личность, по некоторым данным, одиозная, но все же заслуживающая некоторого уважения. Мужик прошел путь от алкаша до миллионера. Как он смог подняться – отдельная история, к нашему делу не имеющая никакого отношения. Ремонт проводили в заброшенном крыле здания, которое не трогали даже тогда, когда вся усадьба подверглась перестройке. Почему, не знаю.

– Костян, давай уже ближе к делу. – Соболеву пришло эсэмэс-сообщение с обещанием жаркой ночи от очередной подружки, и он хотел поскорее вырваться.

– Ладно, постараюсь, – сдался Анохин. – Короче, как-то утром бригада пришла на смену и увидела изуродованный труп девушки в том самом крыле, где они начали ремонт. Никто, разумеется, не связал то убийство с убийствами столетней давности. Но я покопался в архивах и увидел кое-что общее. Во-первых, перерезанное горло у всех жертв, во-вторых, похожая внешность убитых девушек. И то, что убедило меня окончательно – у всех жертв маньяк пил кровь.

– Вампир? Клыки и все такое? Костян, ты разыграть меня решил?

– Никакой мистики. – Не обидевшись на насмешливый тон друга, он продолжил: – На коже жертв находили следы зубов.

– Почему же никто не догадался идентифицировать убийцу по отпечаткам челюсти?

– Ты пересмотрел американских детективных сериалов, друг. Это у них все поголовно имеют слепки своих челюстей у стоматологов. В России дело обстоит несколько иначе. Тем более в конце девятнадцатого века, когда орудовал первый маньяк, подобных технологий еще не изобрели. И не смотри на меня так. Я прекрасно понимаю, что в наше время действовал подражатель. Вопрос в том, зачем ему нужно было подражать? Какую цель он преследовал?

– Какая может быть цель у маньяка?

– Не знаю, я не криминальный психиатр.

– Все это очень занимательно. – Соболев посмотрел на часы, давая понять, что ему пора. – Когда в твоей эпопее появится Маркина?

– Секунду. – Константин наклонился, поднял с пола и поставил на колени портфель. Щелкнул замок, и мужчина, достав из портфеля фотографию, придвинул ее по столешнице Соболеву. – Найдешь ее здесь?

Обычное групповое фото, похожее на школьное. У него самого таких несколько штук сохранилось. И все же Андрея поразило то, каким холодом повеяло от фотографии. Почему-то у него возникло ощущение, что запечатленные на ней дети мертвы, все до единого. Молодой мужчина не сразу понял, почему в голову полезли такие дурацкие мысли, и лишь потом обратил внимание: рука фотографа заставила застыть фрагмент чужих жизней, выплеснутый на бумагу, в котором никто не улыбался. Напряженные, не по-детски серьезные мордашки смотрели с чуть выцветшего снимка застывшими взглядами на лицах-масках.

– Я даже себя не с первого раза узнал когда-то. – Соболев хотел скрыть за вуалью сарказма смятение.

– Вот она. – Анохин ничего не понял, просто ткнул пальцем в нужное место.

«Все же блондинка. И глаза вроде зеленые, жаль, плохо видно», – подумал про себя Соболев, вслух же сказал совсем другое:

– В середине девяностых она никак не могла быть убийцей. – Собственное открытие очень понравилось Андрею. Почему-то ему была неприятна сама возможность допущения подозрений в адрес Алисы Маркиной.

– Второе убийство произошло гораздо позже, когда Маркина числилась в воспитанниках интерната. – Опережая вопросы, Константин пояснил: – Алиса условная сирота. Мать ее бросила, а отец погиб в автомобильной аварии. Мать найти не удалось, она словно испарилась. В интернат девочка попала вместе со сводным братом. Как он выглядит, не знаю. Не удалось раздобыть ни одного фото с ним. Складывается впечатление, что их попросту не существует.

– Дай угадаю, – Соболев приложил руки к вискам, изображая экстрасенса, считывающего мысли, – убийца – загадочный брат.

– И да, и нет, – снисходительно улыбнувшись его кривляниям, кивнул Константин. – Парня нашли возле трупа девушки, в том же самом крыле здания, где и первую жертву. Почерк убийства совпадал: перерезанное горло, вспоротый живот. В руке парня был зажат нож, губы и лицо перепачканы кровью покойницы.

– Почему такой акцент на губах?

– Потому, друг мой, что на ноже обнаружилась кровь, принадлежащая другому человеку.

– Ого! – присвистнул Соболев.

– Именно! Теперь внимание: Виктор Усатов – бывший работодатель нашей загадочной красавицы. Он же вложил когда-то немало средств в спасение учреждения, которому грозило расформирование.

– И? – Андрей не понимал, к чему клонит друг.

– На ноже оказалась кровь Виктора Усатова. – Звук голоса Константина упал до шепота.

– Ничего не понимаю.

– Я сам ни черта не понимаю.

– Так давай разыщем мужика и расспросим обо всем аккуратно.

– Не получится, Андрюха. Усатов погиб пару лет назад.

– Снова маньяк? – попытался угадать Соболев.

– Покончил с собой. Спрыгнул с десятого этажа, из окна своей квартиры. – Костя ослабил узел галстука и расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке, словно ему вдруг стало нечем дышать. – Примерно в то же время тебе под колеса бросилась Маркина. Не находишь это странным?

Соболев находил ситуацию не просто странной, а чудовищно нелепой.

– По непроверенным данным, Виктор Усатов состоял в любовной связи с Алисой Маркиной. После его смерти руководить делами отца осталась дочь Нина. По невероятному стечению обстоятельств, некоторое время воспитывавшаяся в том же самом интернате, что и наша общая знакомая.

– Каким образом дочь Усатова оказалась в интернате?

– Я уже говорил, Виктор прошел непростой путь. Очень давно он зарезал свою жену, свалив потом все на голоса в голове, за что и загремел в психушку. Там он умудрился вытащить из петли сынка тогдашнего крутого нувориша. Сынок от наркоты лечился, видать, не выдержала психика, решил удавиться. – Анохин потер рукой шею. – Можно сказать, это стало стартом карьеры Усатова.

– Ты считаешь, Алиса преступница? Она могла «помочь» Усатову совершить самоубийство?

– Не знаю, – устало обронил Константин, – обвинять кого-то может только суд, я лишь предполагаю. Для чего-то она ведь сменила внешность, превратившись из нежной блондинки в агрессивную брюнетку. Допустим, она не виновата в гибели Усатова, но при этом спешно покидает родной город и уезжает за сотни километров туда, где у нее нет никаких знакомых, а шансы устроиться на приличную работу невысоки – у нас своих кандидатов хоть отстреливай. – Костя смутился, поняв двусмысленность речевого оборота. – Но вот же удача – девушка попадает под колеса случайной машины, за рулем которой ее ждет будущий работодатель.

Соболев никак не мог поставить Алису в один ряд с преступниками. Она выделялась на их фоне белой вороной. Рассказанное Костиком его озадачило, в чем-то даже напугало и все же выглядело ненастоящим, выдуманным, словно друг пересказал ему увиденный накануне фильм. Маньяки, убийцы из прошлого, любовники, падающие из окон. Разве в жизни такое бывает?

И почему ему кажется, что Алиса Маркина во всей этой истории жертва? Правильно говорит Костик: она сбежала в город, где у нее нет ни друзей, ни знакомых. Очень похоже на состояние аффекта, когда не понимаешь, что делаешь. Он вполне допускает и то, что под колеса девушка попала случайно. Не случись этого, она, возможно, вернулась бы домой и он никогда не познакомился с ней.

Андрей Соболев внезапно ощутил, как сердце сжимается в тугой комок, как сводит судорогой в районе солнечного сплетения и вдруг становится тяжело дышать. Он вспомнил, что еще вчера она сидела в его машине, смотрела огромными глазищами, силясь объяснить чего-то, что он не понял. Не хотел понять! И вот сейчас осознал: она молила о помощи! В глазах девушки плескался самый настоящий страх. Как он мог не уловить посылаемых ею сигналов? Да она даже не намекала, бросала в лицо конкретные, прямые фразы. Идиот! Какой же он идиот! Сорвался на ней со своим дурным настроением.

– Куда ты звонишь? – увидев, как Соболев набирает номер на своем телефоне, удивился Константин.

– Алисе. Черт, номер недоступен! Костян, мне кажется, мы упустили что-то очень важное. Вспомни, может, ты еще чего раскопал?

– Вообще-то есть кое-что, о чем я не хотел тебе говорить. Посчитал не важным. – Костя, видя состояние друга, старался тщательнее подбирать нужные слова. – Жертвы маньяка имели определенное внешнее сходство с Алисой Игоревной. И в наше время и сто лет назад.

Соболев сжал кулаки до белых костяшек и что было сил ударил по столу. Стакан с недопитым соком опрокинулся, оранжевый ручеек побежал по столу, переливаясь через край на брюки Константина.

– Ты чего творишь, Соболев? – Мужчина выскочил из-за стола, схватил из держателя салфетку и начал энергично тереть пятно, отчего то расползлось еще шире.

– Прости, Костян. – Соболев и сам понял, что перегнул палку. Он поднялся и протянул руку в примирительном жесте.

– Меня Нелька убьет за эти брюки. Мы с ней полдня по магазинам ходили, пока она их не выбрала. – Константин бросил на стол скомканную салфетку и сел на место. Протянутую руку он тем не менее проигнорировал. – Как думаешь, отстирается? – Агрессия из голоса ушла, но было видно, что друг все еще обижается.

– Я тебе химчистку оплачу, братан, – рассеянно бросил Андрей, размышляя о дальнейшем плане действий. – Костян, выходит, мы отправили ее на верную смерть?

– Может, солью присыпать? – В отличие от Соболева, Анохин не видел никакой проблемы, даже порадовался отъезду Алисы – одной заботой меньше. Его больше волновало посаженное пятно, нежели малознакомая девица. – Какую еще смерть? А, ну да! Слушай, я тоже виноват, нагнал тумана. Может, там и не маньяк вовсе орудовал, просто так совпало. К тому же в версию о маньяке не вписывается одна существенная деталь. Примерно в одно время со вторым убийством кто-то прикончил тогдашнюю директрису интерната. Бабе отрезали язык и вспороли живот. На первый взгляд можно провести аналогию с первыми случаями, если бы не тот факт, что она раза в три старше любой из жертв и даже близко не похожа на Алису Маркину, о которой ты, друг мой, почему-то начал так резко беспокоиться. Признавайся, уже переспал с ней?

– Я ее работодатель, – отчаянно стараясь не покраснеть (с чего бы вдруг?), ответил Соболев. – Если с ней что-то случится, я несу за нее ответственность. Только разборок с органами мне не хватало. Если тесть узнает, сожрет меня с дерьмом. Ты же знаешь его отношение к органам власти, сказалось славное прошлое.

– Почему я тебе не верю, а? – Анохин хитро сощурился. – Только ли как о ценном сотруднике ты о ней печешься?

– Знаешь что? – Соболев осекся под насмешливым взглядом друга. – Впрочем, ничего. Забудь. Одного не пойму, почему ты раньше мне все это не рассказал?

– Так информация только сегодня поступила. – Анохин пожал плечами, словно сообщал очевидные вещи. – Некто очень сильно напрягся, дабы стереть неприятные моменты из биографии госпожи Маркиной. Подозреваю вмешательство Усатова, но все равно не понимаю, зачем ему было нужно так поступать. Ради чего? Но ты меня знаешь, я землю рыть буду, если потребуется.

– Знаю, – покивал Соболев. – Вот и я теперь буду рыть землю.

– Мой тебе дружеский совет, – Константин поставил на колени портфель, сложив руки на манер птичьих лап, – забудь ее. Пусть доведет текущий проект до конца и адьес.

– Наверное, ты прав. Но что, если она уже попала в беду? Ее телефон не отвечает.

– Старик, – Анохин перегнулся через стол так, что его глаза оказались на одном уровне с глазами Соболева, – ты не влюбился часом?

– Да пошел ты! – Андрей оттолкнул мужчину, и тот с хохотом привалился спиной к стене. – Мне хватило одной любви на всю жизнь. Больше я не наступлю на те же грабли.

И в тот же самый момент на его мобильный пришло короткое эсэмэс-сообщение:

«Андрей Владимирович, я на месте. Буду держать в курсе. Алиса»

Соболев ощутил невероятное облегчение и даже пообещал Анохину лично поговорить с его новой девушкой Нелей по поводу испорченных брюк.

* * *

Она думала: не может быть ничего хуже того, что уже произошло. Судьба была к ней несправедлива, лишь на короткое мгновение вспомнив о том, что она тоже заслуживает счастья. Словно в насмешку, даже не думая одарить по-настоящему и лишь приоткрыв ненадолго занавес, она снова всё отняла.

После опьянения властью, хмельного кружения в разноцветном серпантине сказки нырять на дно оказалось страшнее, чем когда-то обитать на нем постоянно.

Ей пришлось сделать выбор, хотя на самом деле никакого выбора не существовало вовсе. Это как предложить приговоренному к смертной казни выбирать: расстрел или повешенье. Итог один – вечное забвение. И какая разница, наступит оно быстро или старуха с косой станет истязать тело и душу в жесткой агонии, прежде чем подарить долгожданный покой.

Конец XIX века

Ружье легло приятной тяжестью. Он знал, что не промахнется. Еще с отцом на охоту выбирался, зайца с двадцати шагов бил. Хоть и давненько не выходил Николай Степанович на зверя, навык никуда не пропал, все он помнит, как вчера было.

Кусты зашевелились, выдавая того, кто в них прятался. Судя по звуку, никак не меньше кабана. А то и вовсе медведь!

Шевеление было все отчетливее, зверь вот-вот должен был показаться. Мужчина замер, дабы не спугнуть добычу, напрягся натянутой струной, каждым нервом осязая малейшее движение. Это и сбило его с толку. Весь сосредоточившись на звере, он не услышал подкравшегося сзади.

– Твою же мать! – выругался Николай Степанович, одновременно надавив на спусковой крючок, когда кто-то тронул его за плечо.

– Хозяин, ты чего ругаешься? – Яшка смотрел на него круглыми от испуга глазами. – Зверя шуганешь.

– Тебя кто учил татем со спины лезть? – расстроившись из-за упущенной добычи, разорался мужчина. – А ежели бы я тебя пристрелил с неожиданности?

– Да ты не кричи, Николай Степанович, – завел примирительную беседу он, ероша рыжие вихры. – Глянь, в кустах чего-то ворочается, авось и попал ты.

– Вот ты и глянь, раз такой умный!

Яшка не обиделся, послушно отправился куда послали. Долго его не было. Завойчинский уже забеспокоился, когда рыжий выполз на свет божий. Губы трясутся, шапку в руках мнет и слова выговорить не может.

– Ты чего там застрял, дубина? До ветру, что ли, ходил? – Николай Степанович развеселился. – Ну, не молчи!

Яшка только и мог, что пальцем с грязным ногтем в кусты тыкать да мычать неразборчиво.

– У, телок! – передразнил его Николай Степанович, направившись к кустам.

Седой лежал на земле, раскинув в стороны руки. Подле него валялся туесок, из которого бисером высыпалась спелая черника. Ох, не зря Завойчинский себя метким стрелком считал, попал аккурат в середину груди.

Треснула ветка, заставив его вздрогнуть. Яшка! Опять подкрался незаметно, скотина.

– Батюшки святы! – стал креститься рыжий обалдуй. – Видал, кого ты уложил, Николай Степаныч?

– Не слепой, – не признав собственного голоса, ответил он. – Приходил он ко мне месяца полтора назад, просил о помощи.

– Знахарь, – припечатал, как по голове стукнул, Яшка, – он нас тогда с Натальей Николаевной в лесу встретил и ребеночка за домом у себя схоронил.

Завойчинский и сам все понял, не дурак.

– Вот что я тебе скажу, Яшка. – Никто их не мог подслушать в чаще, и все же Николай Степанович схватил его за грудки и, притянув к себе, прошипел: – Не было нас тут с тобой. Его, может, и не хватится никто, а там, глядишь, звери растащат.

– Да как же так? – Яшка попятился, да споткнулся о сухую корягу и кувырнулся. – Помилуй, Николай Степанович, он же человек! Нельзя его вот так посреди леса бросать.

– Нельзя, говоришь? Ну так схорони, раз нельзя. Меня в это дело не впутывай!

Яшка вернулся в лес на следующий же день. Всю ночь он проворочался, да так и не смог глаз сомкнуть. Совесть его глодала, и мертвый старик стоял перед глазами, тянул к нему руки. А через дырку в груди все было видно до самого горизонта.

Он нашел тело на том же месте. Зверье лесное его не тронуло, только мухи вились гудящим роем. Яшка хотел уже яму начать рыть, когда за спиной шаги услышал. Обернувшись, заорал благим матом. Рухнул на колени, да так на коленях и полз, пока перед глазами клинок не взметнулся, рассекая ему горло: от уха до уха.

Яшка захрипел, хватаясь за рану, чуя, как хлещет горячая кровь, и рухнул замертво лицом в мох.

* * *

Алиса вышла на нужной станции, где сразу отстучала короткое сообщение начальнику. Он ей звонил, но в поезде она выключала телефон, поддавшись сиюминутной слабости оборвать связь с человеком, который ей поверил, дал работу и временное жилье. Может, не все еще потеряно? Возможно, у нее еще остался шанс, если не исправить, так хотя бы попытаться разобраться в происходящем. Зная о проблеме, уже имеешь в руках половину возможностей для ее решения.

Девушка вдруг почувствовала некую уверенность, словно она не электронное послание отправила, а закинула якорь, который в случае шторма не позволит ей пойти ко дну.

На этой станции выходило совсем немного народу, чаще поезда просто пролетали мимо нее, оглашая окрестности тоскливым сигналом гудка. Люди спешили успеть на редко курсирующий по маршруту автобус, и перрон быстро опустел. Ближайшая остановка общественного транспорта располагалась не так уж далеко, но горожане не желали гулять по улицам, старались поскорее попасть в свои квартиры и усесться перед телевизором.

Разгулявшийся ветер с мальчишеским задором гонял по растрескавшемуся асфальту брошенный кем-то фантик, пока не швырнул его на пути. Когда-то станцию хотели закрывать из-за ее неэффективности, но власти города настояли на ее сохранении. Может, только поэтому город все еще дышал.

Алиса поежилась от озноба, плотнее запахивая плащик, почти не спасавший от апрельской промозглости, и направилась к зданию вокзала. Она не была здесь почти два года, не на вокзале, в городе. Вокзал девушка не посещала еще дольше, а он совсем не изменился, будто время в нем навсегда застыло. Последний раз она приходила сюда еще с отцом, когда они вместе провожали бабушку Влада на пригородную электричку. Папа казался очень взрослым, хотя в то время ему было не многим больше, чем сейчас самой Алисе. Мужчина рассказывал крепко державшейся за его руку дочери об истории здания, которое построили еще в середине девятнадцатого века братья Зимины, крупные мануфактурщики. Тогда еще не начали строительство самой железной дороги и нынешний вокзал служил воротами при въезде в город.

Алиса представляла все буквально: в своем воображении она наблюдала, как двое мужчин по кирпичику возводят стены, украшая их барельефами в виде диковинных птиц в окружении виноградных лоз с сочными кистями налитых соком ягод. Позже, когда работа была окончена, братья Зимины лично открывали тяжелые створки дверей, впуская в их городок гостей.

Нынче барельефы почти не сохранились; сводчатые окна забрали грубой решеткой с пятнами ржавчины под слоем облупившейся краски, а деревянные арочные створки дверей заменили на бездушный пластик. Здесь не было даже турникетов на вход и выход, злобно рычащих на безбилетников. Город гостеприимно распахнул старые ворота для всех желающих. Но желающих нашлось совсем немного. И даже сама Алиса попала в их число будто бы случайно. Когда-то она убегала навсегда, пообещав себе не возвращаться в город детства, где даже самые светлые воспоминания оказались давно похоронены под слоем пепла сгоревших надежд и мечтаний.

Девушка выбросила в урну билет, поразмышляв некоторое время: пройтись ли ей пешком до ближайшей автобусной остановки, где можно будет нырнуть в теплое, урчащее нутро автобуса, или воспользоваться услугами частников. Метрах в двадцати от здания вокзала как раз стояли несколько машин с заляпанными грязью номерами. По работающим двигателям Алиса поняла, что, если не поспешит, останется без транспортного средства, ведь автобус, возможно, придется ждать долго, а она устала с дороги и уже начинала замерзать. Погода стремительно портилась, небо быстро затягивалось тяжелыми свинцовыми тучами, готовыми вот-вот разродиться ледяным дождем. Прогремевший в низком апрельском небе гром склонил чашу весов ее нерешительности в одну сторону, и Алиса почти бегом направилась к ближайшему автомобилю, который уже тронулся с места. При виде запоздавшей пассажирки водитель надавил на тормоз.

– Куда тебе, красавица? – улыбнулся молодой парень с открытым, симпатичным лицом. Ему шла легкая небритость, местные девушки наверняка сходили по нему с ума. Алиса расслабилась, поняв, что не придется ехать с каким-нибудь неприятным типом, который к тому же всю дорогу станет рассказывать пошлые анекдоты и сам же громко ржать над ними.

Девушка назвала адрес.

– Далеко. За город ехать нужно, – поджал губы водитель и назвал сумму за поездку, почти в два раза превышающую обычную «таксу».

Алиса сомневалась недолго. Первые тяжелые капли упали на крышу автомобиля, и девушка, открыв заднюю дверь, сначала забросила небольшой чемодан, после чего села сама.

– Издалека к нам? – Парень задал дежурный вопрос, скорее всего не ожидая ответа, и все же Алиса удовлетворила его любопытство:

– Местная.

– Да ладно? – Водитель развернулся к ней, с интересом рассматривая внешность пассажирки. – Не похожа ты на местную.

– Зато вы очень похожи, сразу на «ты» перешли.

– А чего выкать-то? – Теперь Алиса видела в зеркале заднего вида одни глаза парня. – Тебе вот сколько лет? Ой, ладно, можешь не говорить. Ну никак не больше тридцатки, даже меньше, двадцать восемь, двадцать девять. Угадал?

Она кивнула, рассматривая пролетающие за окном машины однотипные, скучные пятиэтажки. В городе был всего один высотный дом, и с ним у Алисы были сопряжены не самые лучшие воспоминания. Воспоминания касались не самого здания, а связанного с ним человека. При мысли о Викторе судорогой свело низ живота. Интересно, как там Нинка? Она вроде вышла замуж за делового партнера Виктора. Алиса видела их на одном из телевизионных каналов, когда пара приезжала на открытие медицинского центра. Центр был детищем Виктора, которое он так и не успел увидеть в законченном варианте.

– Ты погостить приехала или насовсем вернулась? – Ох, ошиблась она, когда подумала, будто парень не станет доставать ее разговорами. Но теперь Алиса была ему даже благодарна, беседа отвлекала от негативных мыслей.

– Пока не знаю. Скажите, что за последние два года в городе изменилось? – Она спрашивала просто так, для поддержания беседы, хотя и не была уверена, что парню нужна ее помощь.

– Да что тут может измениться? – печально заметил он. – Как птицефабрика закрылась, народ повалил по соседним областям. Зато новую больницу открыли. Как его там? – Парень прищелкнул пальцами, подбирая нужные слова. – Центр медицинский, вот. Но то считай при Усатове. Он же хотел город развивать, скольким людям работу давал, деньги в области выбить сумел. Теперь центр скорее всего прикроют, в нем лечить-то некого. Как Виктор Сергеевич умер, город продолжил погружаться в трясину.

– Почему же вы не уедете? – Алиса не желала развивать приносящую душевные страдания тему.

– Куда? – хмыкнул парень. – Если я в родном городе ничего не смог добиться, в чужом и подавно пропаду. Кому я там нужен?

Конечно, он говорил не о ней. Тогда почему Алиса остро ощутила укол вины? Она ведь могла остаться здесь, не убегать как последняя трусиха. Возможно, многое получилось бы изменить, избежать некоторых бед; спасти Виктора и попробовать поговорить с Владом.

Верила ли она себе в тот момент, когда перебирала в голове подобные мысли, девушка и сама не смогла бы ответить. Одно она знала твердо – прошлое не изменится, как бы она того ни хотела. Жить нужно в настоящем.

Говорят, у судьбы есть план на каждого. Интересно, какой план у нее на Алису? Чего еще ей ждать и к чему готовиться?

– Красивый дом.

Алиса непонимающе уставилась на водителя. Она крепко задумалась, улетев на какое-то время далеко отсюда.

– Говорю, красивый дом, – правильно расценив ее состояние, повторил он. – Запущенный только. Без хозяев долго простоял.

Парень открыл дверь и вышел на улицу. Помог выбраться Алисе, даже сумку до калитки донес.

– Если хочешь, зайду с тобой, – предложил водитель. – Или просто постою здесь.

– Что? – Алиса чувствовала себя немного заторможенной, сказывалась долгая дорога. – Зачем?

– Ну не знаю, – парень пожал плечами, – может, там бомжи какие поселились. Ты сколько тут не была?

– Долго, – бросила молодая женщина, не желая вдаваться в подробности. Незачем рассказывать незнакомому парню о том, что даже после выпуска из интерната она так и не смогла вернуться в отчий дом.

Спасибо Виктору, он поселил в ее доме семейную пару, которая следила за порядком, регулярно отчитываясь о проделанной работе. Даже те отчеты Алиса не хотела видеть, переложила все на Виктора.

Ее отношение к нему перерождалось, постепенно меняя форму и содержание. В определенный момент Алиса решила, что влюбилась, а некоторое время и вовсе боялась этого мягкого, безобидного внешне, но со стальным стержнем внутри мужчину. И когда с ним случилось несчастье, она решила – хватит с нее испытаний. Попрощалась с Ниной и уехала.

Они созванивались несколько раз. Алиса звонила ей с автобусной станции, чтобы подруга не вычислила ее и не примчалась. Нина всякий раз умоляла Алису вернуться, обещая никогда не напоминать о произошедшем. Предлагала уехать вместе, в итоге срывалась и требовала дать ей номер мобильного Алисы, чтобы не зависеть от дурацкого таксофона.

Алиса проявляла удивительную стойкость, заглушая глупое желание сдаться. Она отвечала Нине категоричным отказом, всякий раз кусая до боли губы, лишь бы не закричать. Нину тоже можно было понять, она осталась одна, и Алиса могла ей помочь только лишь тем, что находилась бы рядом. Ведь иногда достаточно простого присутствия близкого человека, чтобы даже самые страшные беды пусть не навсегда, но отступили.

Алиса смалодушничала. И тогда ее верным спутником стало чувство вины. Точно надоедливый шум в ухе после попадания в него воды, оно не давало о себе забыть, принося постоянный, непрекращающийся дискомфорт.

– Прошу тебя, не плачь, – просила Алиса, когда Нина вдруг замолкала посреди разговора.

– Глупая ты, Маркина, – включая бойкую Усатову из интерната, механически шипела трубка. – Зачем мне плакать? Я уже взрослая.

Нина простила. Так она сказала в одной из их последних бесед. Телефонный провод установленного на автобусной станции чужого города таксофона сокращал расстояние между ними до протянутой руки и одновременно разделял сотнями несказанных слов, заваливая проложенные мосты острыми камнями недоверия.

Алиса видела, как на другом конце провода молодая, красивая женщина сжимает кулаки в бессильной злобе, глотая соленые слезы, но старается улыбаться. Из последних сил старается. Получается ли у нее – этого Алиса рассмотреть не могла.

И, конечно, она испугалась, признав в подрезавшем их с Соболевым водителе Нину. Алиса хорошо рассмотрела ее ухоженное лицо, лишенное эмоций, напоминающее лицо восковой куклы, а не живого человека. Сообщать о чем-то Соболеву не стала, он и без того считает ее странной. Особенно после случившегося обморока.

– Барышня, давай, что ли. Удачи тебе! – Говорливый водитель смотрел на нее, облокотившись на открытую дверь машины. – Потребуется такси, мы с моей ласточкой всегда к твоим услугам. – Он протянул ей потрепанную визитку, словно Алиса была не первой, кому парень ее вручал, требуя вернуть после определенного срока.

Бесшабашная мысль развеселила ее, и девушка улыбнулась.

– Вот, другое дело. – Парень отсалютовал ей двумя пальцами от виска, усаживаясь в машину. – Звони. Я на связи круглосуточно, без выходных и перерывов на обед.

Дождь закончился, так толком и не начавшись. Алиса стояла возле закрытой калитки, никак не решаясь отпереть замок, когда за ее спиной послышались шаги. Резко обернувшись и выставив вперед руку в желании защититься, она, однако, никого не увидела. Алиса заозиралась, стараясь сохранять самообладание. Ей почти удалось успокоиться и все же ощущение постороннего присутствия никуда не пропало. Точно кто-то невидимый находился рядом, буквально дышал в спину.

Улица уже начинала тонуть в наползающих сумерках, делая очертания предметов размытыми, нечеткими. Молодая женщина всматривалась вдаль, где, как ей показалось, кто-то стоял. Но из-за расстояния сказать уверенно, человек ли там, было нельзя. Звук шагов раздался совсем близко, буквально в метре за спиной Алисы. Тот, кого она услышала, не успел бы отбежать так далеко.

Страх заставил действовать решительно. Молодая женщина нашла в сумке связку ключей, довольно быстро сумела подобрать нужный. Замок тихо щелкнул, приглашая войти.

Дом они купили за несколько месяцев до случившейся аварии, в которой погибли папа с тетей Оксаной. Предложение поступило от бабушки Влада и было принято с восторгом.

– Продадим мою лачугу и твою квартиру, Игорек, – планировала Серафима Анатольевна, – купим хороший дом в пригороде. Мне уже поздно к квартире привыкать, а вам молодым раздолье будет. Соглашайся.

Алиса смахнула непрошеные слезы и уверенно толкнула калитку. Отсюда к порогу дома убегала тропинка, выложенная серой плиткой. Тропинка шла неровно, в одном месте огибая клумбу с нелепо торчащим на ней кустом. Куст должен был стать красивой розой, любовно выращенной тетей Оксаной. Алиса не любила растение, несколько раз поливала его кипятком. Молодые листья желтели и засыхали, бутоны отпадали, не успев раскрыться. И все же однажды роза зацвела. В тот самый день, когда папа с будущей женой уезжали в свое последнее путешествие: один хилый бутон лопнул, явив миру белоснежный, благоухающий цветок. Он завял к вечеру, когда пришло известие об аварии.

Прежде чем сделать шаг, Алиса еще раз обернулась. Неясная тень все так же находилась в стороне, как бы зависнув в воздухе, и едва заметно раскачивалась. Только на этот раз будто бы стала ближе.

Войдя в дом, молодая женщина ожидала запаха сырости, плесени, – все же сюда никто не заходил почти два года, – но едва она переступила порог, как нос защекотало от дразнящего аромата свежей выпечки. Неужели в доме кто-то был совсем недавно? Или до сих пор находится?

Пройдя на кухню, даже не раздеваясь, Алиса увидела открытую духовку. Поднесла руку к дверце, так и есть – еще теплая. Может быть, та семейная пара, которая оставалась на хозяйстве, не съехала? У них же остались запасные ключи, значит, они вполне могли вернуться: забрать оставленные вещи или просто переночевать, зная, что хозяйки здесь нет и не будет. Девушка закрыла духовку и присела на табурет, уперевшись спиной о подоконник. Только теперь Алиса почувствовала, насколько устала, и прикрыла глаза. Ставшие свинцово тяжелыми, веки никак не хотели подниматься, в голове зашумело, и молодая женщина начала проваливаться в сон. В тот самый момент, когда она подумала, что надо бы раздеться и лечь в постель, в кухне раздался грохот. Она распахнула глаза и увидела, что помещение полностью погрузилось во тьму. Войдя, Алиса забыла включить свет и теперь к выключателю пришлось пробираться буквально на ощупь.

Когда электрический свет залил помещение, на полу, в самом центре кухни, обнаружилась пачка соли. Упаковка порвалась при падении, и часть ее содержимого высыпалась.

Алиса тут же придумала версию, по которой соль стояла на столе, а она задела ее рукой, закрывая духовку. Не смахнула сразу, лишь придвинула ближе к краю, и вот пачка оказалась на полу. Признавать провал собственной версии девушка не спешила, хотя отлично понимала – соль не могла упасть так далеко, да еще с таким грохотом. Вот если бы ее кто-то взял и с усилием швырнул…

Желание немедленно покинуть дом разбилось о стену здравого смысла. Куда она пойдет в такое время? До ближайшей автобусной остановки почти два километра пешком. Но даже если она преодолеет это расстояние, первый маршрут все равно откроется не раньше пяти утра. К тому времени девушка околеет в своем тоненьком плащике, заработав воспаление легких.

Здраво рассудив, что до утра все же можно остаться здесь, Алиса подошла к лестнице, ведущей на второй этаж, и, перегнувшись через перила, посмотрела наверх. Света с кухни было достаточно, чтобы полностью осветить убегавшие вверх ступеньки и небольшой участок стены перед первой дверью. Там когда-то была спальня папы и тети Оксаны.

Осторожно, вздрагивая от звука собственных шагов, Алиса поднялась по лестнице и замерла в нерешительности. Рука нащупала клавишу выключателя, раздался щелчок, но свет не зажегся.

На этом этаже было три двери. Одна из них, ведущая в спальню самой Алисы, оказалась не заперта. Между дверью и косяком образовалась небольшая щель, в которую проникала тонкая полоска рассеянного света.

– Эй! – негромко позвала Алиса. – Здесь кто-то есть? Я хозяйка дома.

На ее голос никто не отозвался. Зато усилился запах выпечки, напомнив, что последний раз девушка ела еще утром. Желудок требовательно заурчал.

– Я вхожу, – предупредила Алиса, дотянувшись до дверной ручки, и, уверенно потянув ее на себя, вошла.

На прикроватной тумбочке, выдвинутой на середину комнаты, стояла тарелка с лежащим на ней куском торта, украшенного горящей свечей. Алиса сразу узнала эту тарелку. Ее подарил девушке брат в день новоселья.

– Разбей ее о порог, – подсказал он маленькой Алисе, прижимавшей подарок к груди, – на счастье.

Она не смогла. Ведь разбить тарелку значило обидеть брата. Пусть даже он сам велел так поступить. Алиса пообещала сохранить подарок, а разбить можно что-то менее ценное. Лучше бы тогда она его послушала. Сейчас не пришлось бы трястись от страха из-за чьего-то глупого розыгрыша. Она все еще думала, что кто-то решил над ней подшутить и устроил «радушный прием». Поднявшаяся волной злоба смыла с сердца страх, словно ветхие шалаши на прибрежной линии, и отползла обратно в океан. Легкий бриз принес утешение, успокоив расшатавшиеся нервы, а набегающие на песок пенные «барашки» слизали оставшиеся следы беспокойства.

Алиса не сразу заметила придавленную тарелкой записку. Дрожащими пальцами девушка потянула обрывок тетрадного листа. В пляшущем свете от пламени свечи буквы казались живыми, готовыми наброситься на Алису в любой момент.

Она перечитала послание несколько раз, словно не доверяя собственному зрению; наконец, выйдя из оцепенения, в котором находилась, схватила тарелку и побежала вниз. Там она распахнула створку окна, чтобы выбросить «подарок», но замерла, наткнувшись взглядом на черную тень, зависшую с другой стороны окна всего в нескольких шагах от нее. Тень медленно подплыла к разделявшему их подоконнику, постоянно изменяясь, перетекая из одной формы в другую, похожая на жидкую ртуть. Оказавшись в освещенном пространстве, она улыбнулась Алисе чуть кривоватой улыбкой ее погибшего брата.

Оглохнув от собственного крика, девушка рухнула на пол.

Разбилась, падая, тарелка, а рядом, будто высохший лист, сорвавшийся с дерева, спланировала записка с выведенной аккуратным почерком короткой фразой:

«С возвращением домой, солнышко»

Конец XIX века

Николай Степанович так и не смог разгадать, как прознали о его преступлении. Только следующим днем, после того как во дворе усадьбы обнаружили мертвого Яшку с исполосованной глоткой, за ним пришел становой пристав, дал час на сборы, велев брать с собой лишь самое необходимое.

– Николаша, что с нами теперь будет? – рыдала на его груди Наталья. – Дочерей надо на ноги поднимать, Ольга под венец в следующем месяце отправится, но останутся Верочка с Надей.

– Не плачь, голубка моя, – гладил ее по голове Завойчинский, видя лишь один выход из западни. – Не ляжет на наш род позором мой арест.

– Николаша! Ты что еще задумал? – Наталья бежала за мужем до самых дверей его кабинета, где он заперся, отсекая от себя ее стенания. – Николаша, открой немедленно!

Ответом ей стал раздавшийся из-за двери выстрел.

Со смертью обвиняемого были сняты и обвинения. Только слухи все равно просочились. Ольгин жених, граф Потапов, прислал курьером письмо с отказом, в котором просил его извинить за сорванное торжество, пообещав возместить понесенные убытки.

А еще через месяц произошло новое несчастье, и Наталья Николаевна сразу вспомнила о приходившей к ней медведице. Как та и сказала – было слишком поздно.

* * *

Наутро Соболев чувствовал себя отвратительно. До поздней ночи он пытался дозвониться до Алисы и не смог. Механический голос упорно твердил о недоступности абонента. В итоге мужчина заснул лишь под утро, мучаясь теперь головной болью и дурным настроением. Деваха наверняка забыла зарядить телефон, не подумав о его нервах.

Конечно, нервничал он не из-за нее. Вот еще глупости! На кону стояли большие деньги, которые по вине Маркиной компания могла потерять. Но и она тоже хороша – должна была озаботиться заранее о том, чтобы быть на связи круглосуточно. Ее предупреждали о необходимости держать телефон включенным всегда.

Соболев вдруг вспомнил, что до сего дня Алиса Маркина никогда не нарушала правила. Самообладания это ему не прибавило, и когда Татьяна в кои-то веки попросила его провести день с ней, Андрей сорвался.

– У тебя телевизор сломался? – зло бросил он, не понимая, почему так говорит. Он мог многое думать про нее, но никогда не высказывался вслух, к тому же в подобном унизительном тоне. – Чего ты вдруг про меня вспомнила?

– Андрей, – ласково отвечала ему супруга, мягко улыбаясь и слегка склонив голову. – Не злись, пожалуйста. Я все понимаю, у тебя много работы, тебе нужно содержать огромную обузу в моем лице. Стоп, дорогой! – За годы брака Татьяна хорошо научилась различать его мимику, жесты и полунамеки. Она опережала его реакции, заранее готовила реплики и возражения. Вот и теперь Татьяна, скинув шкуру покорной овечки, показала острые зубки. Она понимала, куда нужно надавить, чтобы добиться своего. Подойдя к мужу почти вплотную и поправляя без того идеально сидящий галстук, прошептала:

– Не забывай, пожалуйста, в чьем доме мы с тобой живем. – Соболев слышал вместо «мы» – «ты», не питая иллюзий насчет возможной свободы. У него давно уже имелась собственная квартира, оформленная на Костика, но стоит заикнуться о разводе, и он запустит механизм саморазрушения. Тесть не простит ему бегства.

– Я помню, дорогая, – сжимая пальцами ее запястья и мягко отстраняя от себя, улыбался в ответ Соболев. – Но не понимаю, к чему разговор. Нам обоим он не доставляет никакого удовольствия.

– Мне нужно в больницу, и ты должен меня отвезти.

– Тань, я не могу, у меня сегодня дел по горло. Костик уже семь раз звонил, я и без того задержался.

– Никуда твой рыжий дружок не денется. – Андрею показалось, будто в глазах женщины вспыхнуло и погасло пламя. В голосе послышалось явное раздражение, но Татьяна умела быстро взять себя в руки. Сегодняшний случай не стал исключением. – Я не займу много времени. Олег Витальевич меня уже ждет, я вчера его предупредила, что приеду с любимым мужем.

– Кто такой Олег Витальевич?

– Тебе правда интересно? Мой гинеколог. Ну что, едем? – Татьяна сделала вид, что не заметила изумления на лице мужа.

В машине они промолчали всю дорогу, не зная, как справиться с нависшим напряжением. Соболев вспомнил ту единственную ночь, которую они с женой провели вместе пару недель назад. Она тогда сама пришла к нему в спальню и без лишних слов просто легла рядом, положив его руку себе на грудь.

– Я совсем перестала тебя интересовать? – В голосе женщины звучала такая боль, что он, как настоящий мужчина, не смог ответить правду, когда от него ждали другого.

– Ты моя жена, Татьяна. С чего вдруг такие вопросы?

– Татьяна! – фыркнула она, передразнивая интонацию супруга. – Хорошо хоть без приставки «товарищ».

– Таня, я… – Он попытался исправить ситуацию, сделав только хуже.

– Не надо, Андрей. Я взрослая женщина, адекватно оценивающая собственную внешность. Способна пока понять, когда мужчина меня хочет, а когда я ему противна. Только и ты меня пойми. Мы ведь оба помним, когда все изменилось. Почему ты не попытался все исправить? Ты ведь мой муж. Мужчина должен решать за женщину ее проблемы, приходить на помощь. Любить, наконец!

– Таня, – Соболев поднялся на локтях и заглянул в ее полные слез глаза, – я пытался. Очень старался все исправить, вернуть на свои места. Только я не железный, чтобы биться годами головой в каменную стену.

– Тебе меня хотя бы жаль, Андрюш? – По обвисшей щеке потек прозрачный ручеек.

– Я не должен тебя жалеть, – твердо ответил он, внезапно ощутив себя почти счастливым. Почти, потому как сказать правду было мало, надо еще чтобы Татьяна эту правду приняла.

– Поцелуй меня, пожалуйста, – невпопад попросила женщина и повернула к нему заплаканное лицо.

– Я спать хочу. – Он упал головой на подушку, крепко зажмурив защипавшие глаза. Докатился: собственная жена умоляет его о поцелуе. – Уже поздно, Таня.

Поздно. Слишком поздно что-либо менять. Он устал и больше не хочет даже пытаться. Может, ну его всё? Бросить к чертям постылую жену; плюнуть в лицо тестю, чуть что грозившему разорением; послать куда подальше сам город, насквозь прогнивший, увязший в липкой паутине «нужных связей». Есть ведь другая жизнь – где-то там, в другой вселенной, куда не дотянутся даже сами воспоминания об Андрее Соболеве.

Костян. Он ни за что не согласится уехать. У него-то всё по-настоящему, всё «правильно». С некоторых пор Андрей возненавидел это слово: пра-виль-но!

Каждый слог пропитан ядом, горькой желчью, вызывающей дурноту. Кто придумал говорить всем и каждому: «Так будет правильно»? Для кого правильно? Для него? Для несчастной женщины, вынужденной просить о близости родного мужа? Он всегда жил по правилам, и кто хотя бы раз сказал ему спасибо? Никто! Никогда!

Он, Андрей Соболев, крутой бизнесмен, взрослый мужик, всегда жил по чужим правилам. Так почему он должен подчиняться? Почему не взбунтуется и не разорвет порочный круг, в котором носится цирковой лошадкой. Чуть что не так – хлыстом по спине! Беги, лошадка, беги по кругу, так решили за тебя.

Так будет правильно!

Он презирал себя и все свое пустое существование, продолжая, однако, пятиться от проблем. Жалеет жену. Болван! Себя пожалей. Откуда тебе знать, что для нее хорошо? Почему ты вдруг возомнил себя судьей, карающим и милующим по собственной прихоти? Ты, не побывавший в чужой шкуре, как можешь решать, что правильно для нее? Может, ей хорошо в том мирке, который она для себя создала, спрятавшись в него, точно жирная улитка в раковину. И в этом она оказалась куда смелее его.

В поцелуй Соболев вложил всю злость, накопившуюся внутри. Задрав дрожащими руками подол платья, он с силой дернул тонкую ткань женских трусиков, отшвырнув ненужную теперь тряпку в сторону. Никаких ласк, никаких нежных слов и объятий. И плевать, что под тобой не юная прелестница, отдающаяся со всей своей горячностью и страстью. Он не ждал от процесса удовольствия, желая получить лишь удовлетворение.

Утром ему стало стыдно. Изнасиловал собственную жену. Соболев презирал себя еще больше.

– Жди меня здесь, никуда не уходи. – Татьяна стояла у кабинета доктора, готовясь войти.

Дверь перед ней распахнулась сама. Из-за нее выглянул моложавый мужчина с едва намечающимися залысинами в буйной шевелюре. Поправив очки в дорогой оправе, он увидел преградившую ему путь женщину и, улыбнувшись, проговорил:

– Прошу, голубушка! – Мужчина заглянул через ее плечо на хмурого Соболева и, вежливо кивнув, продолжил: – Супругу придется подождать в коридорчике. Можете пока журнальчики почитать, выпить кофейку в кафе на первом этаже.

– Разберусь, – отбрил его Андрей, поднимаясь с места. Он терпеть не мог людей, добавляющих к словам смягчающий суффикс, чтобы казаться вежливее. – Займитесь лучше своими прямыми обязанностями, в кабинетике.

– Пойдемте, Олег Витальевич, – поспешила закрыть неудобную тему Татьяна, втолкнув мужчину в открытую дверь.

Соболев был большим мальчиком и готовил себя к любому исходу. По пути в больницу он как-то не принимал всерьез мысль о том, что его жена может оказаться беременной. Эта тема в их доме давно не поднималась, на нее было наложено негласное вето. Да и вряд ли сама Татьяна решится пройти через пережитый ад снова.

А поди ж ты, решилась. Выходя из кабинета, женщина рассеянно поискала Андрея взглядом, а он помахал ей рукой от стойки администратора, где пытался получить телефонный номер симпатичной медсестрички. Заметив, кому машет мужчина, минуту назад заигрывающий с ней, девушка скомкала желтый прямоугольник с аккуратными цифрами на нем и зашвырнула в корзину для мусора.

Соболев виновато пожал плечами, направляясь навстречу супруге. Девушка фыркнула и нарочито громко начала говорить по телефону.

– Ты рад? – Татьяна сунула руку в рукав плаща.

Она не видела Андрея, он стоял у нее за спиной, помогая одеться.

– Мы через подобное уже проходили. Помнишь?

– Помню. – Женщина повернулась к нему лицом. – Только теперь мне хочется верить в лучшее.

– Я постараюсь поверить вместе с тобой.

Татьяна улыбнулась, беря Соболева под руку.

– Давай заедем к папе, не хочу сообщать новость по телефону.

– Ты уверена?

– Абсолютно.

– Поехали.

Жизнь снова обвела его вокруг пальца. Теперь и у него все будет правильно.

В кармане завибрировал мобильный, и Андрей едва не выпустил руль, прочитав пришедшее сообщение. Ладонь моментально вспотела, телефон выскочил и упал под ноги, где Соболев на него немедленно наступил.

– Черт! – выругался он, убирая ногу с педали газа.

* * *

Алиса смотрела на дисплей своего телефона, силясь вспомнить, когда успела отправить сообщение:

«Приезжай, пожалуйста. Мне очень страшно. Алиса»

В адресе получателя значился ее босс Андрей Соболев. Девушка тут же набрала его номер, но вместо ожидаемых длинных гудков услышала автоответчик, обещавший голосом Соболева перезвонить позже. Она набрала номер еще раз. Результат оказался тем же. Видимо, удар головой сказался на ее способности соображать, раз она выкинула подобное. Когда начальник перезвонит, именно такую версию она и сообщит ему в свое оправдание.

– Алиса, – от входной двери раздался голос соседки Светланы. – Сейчас мы будем пить чай, я принесла все необходимое.

Утром она нашла девушку на полу и, перепугавшись, вызвала «Скорую».

Прибывший врач осмотрел Алису и, не найдя серьезных причин для беспокойства, прописал постельный режим и продолжительный сон.

– Я так испугалась! – прижимая руки к груди, рассказывала Светлана о произошедшем. – Во-первых, в доме уже больше года никого не было, а тут, смотрю, калитка открыта. Ну я и заглянула, вдруг воры!

Женщина заметила горящий в окне свет и поняла, что воры вряд ли стали бы вести себя так бесцеремонно. Соседка постучала в дверь, но никто не отозвался. Тогда она дернула ручку и поняла, что дом не заперт.

– Я прошла и увидела тебя, лежащую на полу. Рядом осколки какие-то, а посреди кухни еще и соль рассыпана. – Светлана разливала чай по чашкам, продолжая говорить: – Вызвала «Скорую». Они, кстати, быстро приехали, станция от нас совсем близко, и дальше ты всё знаешь. Ой, я так рада, что у меня теперь будет с кем пообщаться. Ты не представляешь, Алисочка, как в этом поселке скучно жить. Когда мы с мужем сюда переезжали, нам обещали экологически чистый район, свежий воздух и озеро в шаговой доступности. Нет, я не спорю, все перечисленное по списку имеется. И все же риелтор умолчала об одном важном нюансе, – соседи здесь похожи на призраков.

Алиса поперхнулась чаем. С одним из таких она уже встретилась минувшей ночью, приняв его за брата.

– И когда ты мне сказала, что увидела в окне чужое лицо, я сразу поняла, о ком речь. Ох, Алисочка, он только внешне такой страшный! На деле добрейшей души человек. Другой бы на его месте, может, и озлобился, а он всем улыбается, кивает при встрече.

Алиса поежилась, вспомнив пережитое. Она чудом не ударилась об угол стола, упав всего в нескольких сантиметрах от него. Влад показался ей настолько реальным, что у молодой женщины не возникло никаких сомнений – это именно он и никто другой. Думать в тот момент о невозможности происходящего она не могла. Страх пересилил все остальные чувства, накрыв их непроницаемым колпаком.

– Он и ко мне так же заявился однажды, – продолжала изливать мысли Светлана. – Я гортензию поливала. Ничего не слышала, задумалась о чем-то. Разогнула спину и едва богу душу не отдала на том же месте.

– Почему он стал таким? – Алиса наконец задала интересующий ее вопрос.

– Говорят, еще мальчишкой он собирал с друзьями свинец из отработавших автомобильных аккумуляторов. Тяжеленные такие штуки: дотащить еще полбеды, нужно потом разворотить корпус, чтобы до внутренностей добраться. Вот парень и решил не вскрывать бандуру, бросил в костер. Все отбежали, а он замешкался. То ли взрыв случился, то ли еще что, я не знаю, а в пересказах, сама понимаешь, сколько правды остается. Факт в том, что кислота из аккумулятора ему на лицо и шею выплеснулась.

– Светлана, – Алиса сидела, обхватив двумя руками чашку с чаем. Ее знобило, несмотря на работающие во всю мощь обогреватели, – когда вы меня нашли, ничего странного не заметили?

– Хватит уже выкать, Алисочка. – Женщина откусила шоколадную конфету и отхлебнула из чашки чай. – Зови меня просто Светлана и на «ты».

Алиса кивнула.

– То, что ты пролежала без сознания всю ночь, разве не странно?

– Я о других странностях, – Алиса чуть повысила голос. – Перед тем как потерять сознание, я держала в руке тарелку с куском торта. Но когда пришла в себя, торта не было.

– Его и после не было, – удивленно ответила соседка. – Осколки, голубенькие такие, лежали, я их веником смела.

– А записка? – Алиса цеплялась за ускользающие воспоминания.

– Ничего я не видела. – Женщина подумала, будто Алиса ее в чем-то обвиняет, и не преминула озвучить свои мысли: – Мне чужого не нужно! Не съела же я твой торт, ей-богу!

Так они просидели еще не меньше часа. Когда Светлана засобиралась домой, кормить своего обормота, – так женщина называла мужа, – Алиса даже немного расстроилась. Пока она была в доме не одна, он переставал казаться ей страшным и неуютным.

Когда за соседкой закрылась дверь, тишина набросилась на молодую женщину, заключив в плотный кокон. Тишина баюкала, шептала что-то невнятное. Алиса не собиралась поддаваться ей и стряхнула с опущенных плеч, точно разонравившуюся вещь.

При свете дня ночные страхи попрятались по углам, и Алиса решила воспользоваться временной передышкой. Прибралась в доме, вымыла посуду и вынесла мусор. Обнаружив в углу осколки тарелки, подаренной ей когда-то Владом, Алиса тщательно рассмотрела черепки, но, как ни старалась, не смогла обнаружить следы торта. Если только кто-то не вымыл осколки уже после того, как тарелка разбилась.

Заглянув в холодильник, Алиса вспомнила, что еще вчера хотела купить по дороге продукты, но болтливый водитель спутал ее планы. Зато теперь она может ему позвонить и попросить отвезти в ближайший магазин. Тем более он сам предлагал свои услуги такси.

– Понравилось мое обслуживание? – галантно открыв перед молодой женщиной дверь, белозубо скалился водитель. Алиса не ответила, усаживаясь на сиденье и попросив отвезти ее в ближайший супермаркет.

– А тебе подешевле или подороже? – Парень смотрел на нее в зеркало заднего вида, его глаза светились беззаботным счастьем.

– Мне туда, где можно купить еды, – огрызнулась Алиса, сама не понимая, почему злится на него.

– Долго спишь, – не заметив ее агрессии, добродушно продолжил он, – здешние рано утром на рынок едут, там все свежее. В магазинах просрочки полно.

– Вот завтра и отвезешь меня на рынок. – Алиса отвернулась к окну, чтобы не видеть его довольного лица. Взгляд ее зацепился за одинокую фигуру, стоящую у выезда из поселка.

– Останови! – крикнула девушка. Машина резко встала на месте, Алису бросило вперед, и она едва успела ухватиться за переднее кресло.

– Нельзя так пугать! – Насупленный парень повернулся к ней: – Цела? Ничего не сломала?

Алиса не ответила. Она уже видела, как заинтересовавшая ее фигура движется к ним. Раздался стук в стекло. Молодая женщина принялась крутить ручку стеклоподъемника.

– Ты зачем урода привечаешь? – Парень протянул руку, в попытке поднять опущенное стекло. – Пошел отсюда! – крикнул он и, отстегнув ремень безопасности, толкнул дверь, вываливаясь наружу.

Алиса едва успела выбежать ему наперерез, закрывая грудью напуганного молодого парня с ожогом на пол-лица. Белый шрам уходил вниз, на шею, закрытую высоким воротом вязаного свитера. Он что-то промычал из-за спины девушки, вцепившись в плащ.

– Остынь! – велела она водителю и повернулась к напуганному молодому человеку: – Как тебя зовут? Я Алиса.

– Мое имя не спросила, – обиженно пыхтел водитель. – Я Гриша, если что. Юродивый не ответит, он не разговаривает.

– Ты меня напугал сегодня ночью, – не обратив внимания на слова водителя, продолжила девушка. – Нельзя так подкрадываться.

Молодой человек молчал.

– Обещаешь больше меня не пугать?

– Дамочка, у меня простой тоже оплачивается, – недовольный голос начал ее раздражать, – а он здесь целыми днями околачивается. Стоит на одном месте как приклеенный.

– Я заплачу по двойному тарифу, если ты сейчас же сядешь в машину. – За все это время Алиса даже не повернулась к водителю и, выпалив фразу на одном дыхании, ехидно припечатала: – Гриша.

Хлопнула, закрываясь, дверь.

– Ты ведь меня понимаешь? Одной в большом доме очень страшно, вздрагиваешь от каждого шороха. А когда ты неожиданно появился, я перепугалась еще больше.

Молодой человек едва заметно кивнул.

– Хорошо. Я сейчас уеду, но на обратном пути могу угостить тебя чем-нибудь. Ты любишь шоколад?

Снова кивок.

– Значит, договорились. Жди меня здесь, я недолго. – Она протянула молодому человеку руку ладошкой вверх. Он смотрел на предложенную руку, кажется, целую вечность, а потом вдруг залез в карман запыленных джинсов и, нащупав что-то, положил Алисе на ладонь.

Обычный камень с пляжа. Серый, обтесанный со всех сторон водой почти до зеркальной гладкости.

– Это мне? Подарок?

Он ничего не ответил, только криво улыбнулся и, отойдя к обочине, встал по стойке смирно.

– Делать тебе нечего, с уродами всякими разговаривать, – злобно высказал Гриша, выворачивая руль, когда Алиса вернулась в машину.

– Единственный урод, с которым мне действительно не о чем говорить, сидит сейчас и плюется ядом. Останови, пешком дойду.

– Ты чего обзываешься-то? Его вон, – водитель кивнул в сторону замершего молодого человека, – шоколадом кормить собралась, а нормального парня оскорбляешь. Ты не в себе?

– Он некрасив лишь снаружи. Внутри у него красоты столько, что хватит на два таких городка, как наш. И если ты не видишь этого, мне тебя жаль. Останови, пожалуйста, я ведь попросила.

– Сиди, – пристыженно буркнул водитель. – Мне он ничего плохого не сделал. Может, я сам его жалею. Только чего он ходит и молчит, мордой своей народ пугает?

– Ты пробовал с ним разговаривать? – вопросом на вопрос ответила Алиса.

– О чем мне с ним говорить? Он же нелюдимый.

– Рули, Гриша, – молодая женщина тяжело вздохнула, – у тебя хорошо получается.

– Ладно. – Внезапно он ударил по тормозам, и Алиса, не успев среагировать, едва не вылетела вперед. – Ты вся из себя утонченная штучка, понятно. Приехала и сразу порядки свои завести решила. Его весь поселок ненавидит, даже в городе молва идет. Что ты мне прикажешь делать? Пойти против всех?

– Иногда это единственный выход.

– Странная ты. – Гриша не сводил взгляда с обочины. – Мне тебя действительно не понять.

На обратном пути Алиса старалась не пропустить в опускающихся молочных сумерках одинокую фигуру и все же потерпела фиаско. Она даже скинула поступивший звонок от Соболева, решив перезвонить ему позже. Разговаривать при Грише почему-то не хотелось.

Когда машина мягко притормозила возле калитки ее дома, Алиса была вынуждена признать – молодой человек ее не дождался. Обещанная шоколадка так и осталась зажатой в руке. Когда Гриша подошел помочь ей с пакетами, она поспешно сунула приготовленное угощение в карман.

Парень не стал навязываться с дальнейшей помощью, проводив свою пассажирку взглядом. И как только за ней закрылась ведущая в дом дверь, сел в машину и уехал. Он не мог видеть Алису, наблюдавшую за ним из-за полупрозрачного тюля, и все же помахал на прощание.

Ночь Алиса провела спокойно. Переборов желание перетащить матрас на кухню, она застелила постель в своей старой комнате и провалилась в сон без сновидений.

* * *

Женщина вошла в комнату, оборудованную под медицинскую палату. Она не стала включать свет, обходясь тем, что давал старый мерцающий ночник. Она боялась увидеть его лицо, того, кто лежал на кушетке; обездвиженный, немощный, но все равно опасный. Она боролась с желанием пристегнуть его кожаными ремнями, как поступают с психами. Он и был сумасшедшим! Нормальному человеку не придет в голову совершить подобное.

Она ждала возможности отомстить так долго, что теперь решила не торопиться. Удовольствие нужно растянуть на максимально возможный срок.

Женщина подошла и, присев на край кушетки, протянула руку ко лбу лежащего мужчины. Она делала все осторожно, словно боялась потревожить его чуткий сон.

На прикроватной тумбочке белели бумаги в раскрытой папке и ручка.

– Скоро они нам понадобятся. Ты ведь сможешь написать то, что я тебе продиктую, мой хороший? – Она поправила сползшее одеяло и замолчала в ожидании ответа.

Ответом ей стала тишина, но женщина все же улыбнулась. Она знала: все будет так, как она задумала.

* * *

Сергей Борисович выслушал счастливую Татьяну, спешившую сообщить радостную новость, сдержанно. Как и Андрей, он не верил в положительный исход ситуации, но старался не показать своего скепсиса.

– Танюш, я тебя поздравляю и все же прошу пока особо не распространяться, – взяв руку дочери в свою, напутствовал он. – Может, тебе помощь какая нужна? Например, врача хорошего подыскать.

– Папа, – мягко осадила его Татьяна, – Андрюша обо всем позаботится. Правда, милый?

Соболеву стоило больших усилий сохранить лицо, пока на его глазах разыгрывался весь этот фарс. Татьяна понимала – произошедшее между ней и мужем всего лишь эпизод, минутная слабость, которая не повторится. Понимала она и то, что супруг также не питает никаких иллюзий в данном случае. И все же решила поиграть. Что ж, он поддержит ее клоунаду.

Соболев приобнял жену за необъятную талию и даже в щеку поцеловал. Татьяна уставилась на него взглядом напуганной овцы, что не ускользнуло от внимания тестя. Едва заметно поморщившись, мужчина выпустил ее руку и кивнул головой, приглашая Андрея следовать за ним. Мужчины вышли на балкон.

– Куришь?

Соболев скользнул взглядом по пачке сигарет и отрицательно покачал головой. Курить он бросил почти тогда же, когда и пить. Сам себе удивлялся, как от такой жизни еще не увлекся тяжелыми наркотиками. Может, всё дело в том, что его вредными привычками стали «другие» женщины? С ними он снимал напряжение, разговаривал, когда было особо тяжко, а Татьяна оказывалась занята тем, что осваивала новый рецепт какой-нибудь кулебяки, которую потом с большим аппетитом поедала, сидя у телевизора.

Женщины заменяли ему то, что обычно, заблуждаясь, приписывают сигаретам и алкоголю. Они были его кайфом, его отвлечением и хоть как-то примиряли с окружающей действительностью.

Видимо, Соболев оказался слишком слаб для радикальных мер и самоубийство никогда не маячило на горизонте сознания, как радикальная мера решения всех проблем скопом. Даже находясь в алкогольном угаре, не отличая день от ночи, не успевая за сменой дней недели и времен года, он боялся одного – внезапно умереть.

Что-то в его голове постоянно заставляло останавливаться у самого края, не делать последнего шага, за которым наступила бы абсолютная тишина. Его не манило забвение в вечности, он просто хотел забыться на какое-то время. Хотел однажды открыть глаза и понять: все было лишь дурным сном. Все, до последнего слова: жена, ее самодур отец, вся эта канитель под красивым названием – семейная жизнь. Пусть бы оно катилось в преисподнюю.

Но была еще одна проблема – усталость. Усталость копилась, росла снежным комом, готовым поглотить и его самого, превратить в бесчувственную оболочку, выдавив то, что люди называют душой. И, возможно, тогда ему стало бы чуточку легче. Ведь так просто жить без души. Что она вообще забыла в грязных отстойниках – человеческих телах? Вольная птица, живущая в запертой клетке, – вот что такое душа. Она не цепляется за ржавые крюки жажды денег, власти, чураясь низменных страстей, как снег жаркого солнца. Душе безразличны мирские удовольствия и лишь одно удерживает ее от полного разрушения – любовь. И как бы банально ни звучало, именно любовь сдерживала и самого Соболева от последнего шага. Воспоминания о любви не давали окончательно раствориться в безвременье. Утраченные мгновения, которые он все еще надеялся пережить, с каждым днем теряя надежду по крупице. Он раздавал ее многочисленным любовницам, постепенно девальвируя, рискуя окончательно обесценить.

– Как дела продвигаются? – Сергей Борисович, упершись локтями в балконное ограждение, смотрел на Соболева прожигающим насквозь взглядом.

– Неплохо, – расплывчато ответил Андрей, – на жизнь хватает.

– Я не налоговая, со мной можешь быть откровенным. – Мужчина щелчком отправил недокуренную сигарету в полет и перевел тему разговора в нужное ему русло: – Третий раз Танька не переживет потрясения.

– Не понимаю, к чему вы клоните, Сергей Борисович.

– Ты, Андрюша, не институтка в мужской бане, не надо мне глазки строить.

– Но я действительно не понимаю. – Соболев начинал раздражаться. – Татьяна взрослая женщина, которая прекрасно осознает риски, на которые идет.

– Курица она тупая! – неожиданно выдал тесть. – Умная после первого раза все бы поняла. У нее перед глазами пример матери!

– Что вы хотите от меня?

– Я прекрасно осведомлен о вашей ситуации. Ты, Андрюша, заигрался и, кажется, не помнишь, кто тебя в люди вывел. – Сергей Борисович сжал кулаки. – Так я могу тебе напомнить, если ты вдруг забыл.

– Помню, – коротко, как отрезал, ответил Соболев. – Слушаю вас.

– Другое дело. – Сергей Борисович открыл балконную дверь, выглянул в комнату и, помахав рукой Татьяне, снова плотно ее прикрыл. – Я уже говорил, мне безразлично творящееся у вас в семье. Я люблю свою дочь и удавлю любого, кто ее обидит.

– Я тоже ее люблю.

– Не смеши, Андрюша, – махнул рукой тесть. – Бабам своим можешь причесывать подобную байду. И не смотри на меня как черт на ладан. Только полный идиот поверит, что молодой, здоровый мужик не станет гулять от жены, которая ему не дает.

– От вас, оказывается, и в супружеской спальне не скрыться, – сыронизировал Соболев. Внутри у него все переворачивалось от чувства омерзения.

– Ладно, не ерепенься. – Серей Борисович примирительно похлопал зятя по плечу. – Можешь считать меня сентиментальным стариком, но вот мое решение. Если Танька благополучно родит, вали на все четыре стороны. Это мое последнее условие. Хочешь, можем договор официальный заключить. Но ты крепость моего слова знаешь, думаю, не станешь оскорблять бумажками.

– А если не родит? – с трудом выговаривая слова, спросил Соболев.

– Об этом тебе лучше не знать. Но ребенка ей заделал ты. Понял намек?

Когда мужчины вернулись в комнату, их встретила улыбающаяся Татьяна.

– Пока вы курили, я успела шарлотку испечь.

Она улыбалась, а Соболев едва сдерживал рвотный рефлекс и чувствовал себя последней мразью.

Андрей внезапно осознал, что никогда не любил стоящую перед ним женщину. И виной не произошедшие с ней метаморфозы. Он закрывал глаза и видел прежнюю Танюшу, только уже без светящегося ореола влюбленности. Именно влюбленности. Ничего больше. Юношеский максимализм возвел его чувства на недостижимую высоту, подарив ложные представления, исказив реальность. Он придумал для себя ту любовь и заставил себя в нее поверить. Захмелел, отдаваясь на волю новым ощущениям, желая оставаться в состоянии пьянящей эйфории вечно. Тогда он еще не знал, что за этим последует жестокое похмелье.

* * *

Утром калитка оказалась открытой. Алиса хорошо помнила, как запирала ее на засов и несколько раз дергала за холодную латунную ручку – дверь не поддавалась; а теперь свободно раскачивалась от ветра. По позвоночнику пробежал неприятный холодок. Кто-то явно пытается ее напугать, довести до нервного срыва своими фокусами.

Сегодня она, полная решимости, наконец-то собралась ехать в интернат. Нужно было успеть на электричку. Поезда проходили здесь довольно редко. Можно, конечно, позвонить Грише и попросить подбросить хотя бы до станции, но вчера они не очень хорошо расстались. Алиса сорвалась и наговорила парню гадостей. По-хорошему, надо бы извиниться, но она пока не готова сделать первый шаг. В конце концов, он сам ее спровоцировал на грубость. Вот сделает свои дела и тогда обязательно извинится.

Весь боевой настрой улетучился, как только она подошла к приоткрытой калитке. Поддавшись неясному чувству, девушка вернулась в дом, обошла его весь, заглянув в каждый закуток. Она и сама не знала, кого или что хочет найти. Вряд ли тот, кто мог пробраться в дом под покровом ночи, засел в нем и только и ждет того, что Алиса его найдет.

Знать бы еще, что неизвестному злоумышленнику от нее нужно. Возможно, некто недоволен ее возвращению в город и таким образом пытается спровадить обратно. Но такая версия не имела под собой никаких оснований. Кому она могла помешать?

Ясно одно – необходимо срочно разобраться с делами и возвращаться с отчетами к Соболеву. Вспомнив о начальнике, Алиса решила ему позвонить. Мобильный остался в спальне. Вечером девушка устанавливала на телефоне будильник, чтобы не проспать, но спала так крепко, что утром не услышала сигнала и проснулась на два часа позже запланированного.

Однако в искомом месте телефона не оказалось. Алиса заглянула под кровать, отодвинула тумбочку, даже прошла в ванную, помня о своей привычке таскать телефон с собой повсюду.

Ее отвлек звук клаксона. Отодвинув шторку, молодая женщина выглянула в окно. За забором стояла машина Гриши. Как он здесь оказался? Они не договаривались о поездке.

Григорий же, кажется, совсем не держал на нее зла. По крайней мере, когда хмурая Алиса вышла к нему навстречу, молодой человек приветливо улыбнулся и выдал:

– Карета подана, – и, поймав ее растерянный вид, нашел нужным пояснить: – Ты вчера сказала, что утром поедешь на рынок. Вот я и примчался.

Алиса не забыла. Вчера она ляпнула про рынок просто так, не собираясь всерьез никуда ехать. Она не планировала задерживаться здесь надолго, и купленных в магазине продуктов ей вполне хватило бы, чтобы продержаться пару дней. Гриша же понял ее слова буквально.

– Слушай, я не забывала у тебя в машине свой телефон? Нигде не могу его найти.

– Нет, – помотал головой обескураженный водитель и на всякий случай заглянул в салон, пошарив рукой по сиденью. – Может, уронила где?

Конечно, телефон никак не мог оказаться в машине Гриши. Алиса прекрасно это понимала и все же искала лазейку, чтобы успокоить взвинченные до предела нервы. Вечером она положила его на тумбочку, возле кровати, но утром не сработал установленный будильник. Неужели кто-то мог пробраться к ней ночью и забрать телефон из спальни? Ей стало по-настоящему страшно. Одно дело подозревать себя в забывчивости и совсем другое получить реальные доказательства постороннего присутствия в собственном доме.

– Я могу позвонить тебе. – Гриша предложил простое решение проблемы, о котором она сама не подумала. – Услышим сигнал и найдем твою пропажу.

– Звони, – едва слышно ответила Алиса, приглашая молодого человека в дом.

– Не страшно тебе тут? – От прямого вопроса Алиса вздрогнула. Гриша же, не заметив ее реакции, прошелся по кухне, выглянул в окно, выходившее на задний двор, и перегнулся через подоконник наружу. – Дом большой, а ты в нем совсем одна.

Взгляд Григория скользнул по ее фигуре, задержавшись в районе груди чуть дольше, чем допускали приличия. От этого липкого взгляда Алисе сделалось не по себе. Она почувствовала себя голой, оттого совершенно беззащитной и поспешила исправить неудобную ситуацию.

– Ты, кажется, собирался позвонить? – взвинтилась девушка.

– Так я и звоню. – Гриша убрал от уха телефон, в котором тянулись длинные гудки. – Может, ты его под подушку сунула, тогда мы точно ничего не услышим.

– Стой здесь, – велела она парню и направилась к лестнице, опасаясь, как бы он не решил, что она все выдумала, чтобы затащить его к себе в спальню. Мужики часто мыслят чересчур однобоко, принимая самые простые вещи – жесты, слова – за флирт.

Алиса вернулась через минуту, держа в руке надрывающийся рингтоном телефон.

– Ничего не понимаю, – пробормотала она, нажимая кнопку отбоя. – Лежал на тумбочке. Но я ведь смотрела там несколько раз, даже отодвигала проклятую тумбу от стены. Гриш, я ведь не сошла с ума?

Парень зарделся от услышанного из ее уст собственного имени, почесал макушку и поспешил успокоить разволновавшуюся молодую женщину:

– Я однажды машину на стоянке оставил, сам зашел в магазин. Выхожу, нет моей машины. Ну всё, думаю, откатался. Спрашиваю мужика, который на мое место паркуется, не видел ли он мою ласточку. Мужик ответил, что сам только подъехал и место уже пустовало. – Григорий закусил губу и почесал кончик носа. – Пришлось всю стоянку вокруг обойти, нет машины. И что ты думаешь? Возвращаюсь, а она на том самом месте, где я ее и оставил.

– Ты ведь выдумал все прямо сейчас?

– Ну да, – не стал отпираться он. – У тебя был такой растерянный вид, что я решил тебя поддержать.

– Спасибо, не стоило. – Алиса облокотилась спиной о перила. Она приняла решение не оставаться в этом доме больше ни на минуту. Сначала она поедет в интернат, а вечером снимет номер в гостинице. Она не может чувствовать себя здесь в безопасности.

– Извини.

– Извинений тоже не нужно. Лучше отвези меня на станцию, хочу успеть на ближайшую электричку.

– Ты уезжаешь? Так быстро?

– Мне нужно в Медвежьи Озера.

– Так давай я тебя прям до места довезу? – охотно ухватился за ее слова Григорий. – Я сегодня свободен, а до Озер ехать всего ничего. Минут за сорок домчу.

Она не просто так выбрала электричку. По дороге можно было спокойно подумать, разложив в голове по полочкам события прошедших суток. Гриша же будет болтать без умолку и вряд ли получится сосредоточиться на своих мыслях.

– Обещаю молчать, – удивив внезапной прозорливостью, выпалил он. – К тому же сегодня выходной и ближайшая электричка до Озер пройдет через три часа. Автобусом тоже не вариант. До Емельяново ты доедешь, а дальше придется пешком пёхать не меньше двух километров.

Доводы Григория убедили Алису, и, поколебавшись скорее из вредности, нежели действительно сопоставляя свои возможности, молодая женщина согласилась на предложение.

У выезда из поселка столпился народ. Собравшись в полукруг, люди оживленно спорили.

– Опять митингуют, – прокомментировал Гриша вопросительный взгляд Алисы. – Частенько собираются тут и чего-то решают.

О том, что снова забыла позвонить Соболеву, Алиса вспомнила уже тогда, когда машина выехала из города и помчалась резвой стрелой вдоль одинаковых домов. Навстречу, надрываясь сиреной, выехала «Скорая» и нырнула за поворот.

«Видимо, кому-то стало плохо», – успела подумать девушка, прежде чем углубиться в свои мысли.

Оказавшись возле мрачной громадины бывшей усадьбы, Алиса почувствовала себя героиней немого кино. Голос Гриши, говорившего с кем-то по телефону, сначала сделался чуть тише, будто невидимая рука подкрутила ручку регулировки звука, а затем и вовсе прервался; пропал и отдаленный шум шоссе, постепенно растворившись в шорохе ветвей голых деревьев. Мир, наполненный звуками, весь погрузился в безмолвный вакуум.

Когда она услышала за спиной тихий скрип, ее сердце радостно забилось, точно в бесконечном одиночестве мелькнул образ близкого человека, а обернувшись, Алиса не поверила своим глазам. Больше не было асфальтированной площадки, израненной ямами и колдобинами, с торчащими в широких трещинах пучками прошлогодней травы. Вместо нее к усадьбе вела земляная дорога с глянцевыми лужицами в глубоких колеях. По колее тащила старинную бричку усталая лошадка, прядя острыми ушами. Возница, рыжий мужик в распахнутой душегрейке, лениво погонял скотинку, совсем не обращая внимания на Алису, пока она стояла столбом, широко распахнув глаза, не в силах сделать и шага. Все происходило в полнейшей тишине, отчего хотелось кричать, топать ногами, лишь бы разорвать границы вакуума, ставшие почти осязаемыми.

Она и кричала. Просила мужчину остановиться, только он ее, похоже, не слышал и даже не смотрел в ее сторону. Тогда Алиса начала размахивать руками, чтобы хоть как-то привлечь к себе внимание, отчего воздух пошел рябью, будто бы девушка действительно коснулась невидимой границы. Вместе с рябью исказилось видение. Повозка начала таять, расползаясь акварельным рисунком, на который плеснули водой.

В наступившей вновь тишине внимание Алисы привлекли дробные шаги. Кто-то спускался по ступенькам старой усадьбы, которая успела изменить свой облик.

Изображение еще не приобрело четкость, но уже стали видны белоснежные колонны, тяжелые деревянные двери с массивными коваными ручками и окна, свободные от решеток. Исчезло уродливое крыльцо из сероватого кирпича, грубо замазанное грязно-зеленого цвета краской. На его месте, ступенька за ступенькой, проявилась полукруглая пологая лестница. От главного здания все так же разлетались в стороны два крыла и в окне левого, которое Алиса помнила заброшенным и пустым, показалось бледное лицо белокурой девушки. Алиса зажала рот рукой, когда девушка вдруг задрала голову, показывая резаную рану на горле. Кровь залила ночную сорочку, сделав ткань багровой, почти черной. Очень медленно, словно каждое движение давалось ей с большим трудом, девушка в окне подняла руку и указала в сторону лестницы. Алиса перевела взгляд в указанном направлении и встретилась с монстром. На его уродливом лице злобно раздувались, точно вывернутые наружу, ноздри; вокруг тонкогубого рта блестела свежая кровь. Он тяжело дышал, сверля Алису ненавидящим взглядом.

– Ты! – зашипел монстр, колотя кулаком в невидимую преграду, заключившую Алису в прозрачный кокон. – Я найду тебя, так и знай!

Выдав реплику, он поднес к лицу нож с перепачканным лезвием и провел по нему языком, слизывая остатки крови.

Алиса стояла едва жива, боясь дышать, лишь бы не спровоцировать убийцу. Она не знала, как долго сможет охранять ее невидимая граница. Когда монстр сможет пробить стену, ей уже не спастись. Но тот вдруг отступил на несколько шагов и без предупреждения вонзил нож себе в сердце. Девушка, не моргая, смотрела на торчащую из груди монстра рукоятку в виде медвежьей морды с раскрытой в беззвучном рыке пастью. Клинок точно живой провалился глубже, вырывая из горла протяжный крик боли.

В следующее мгновение тело, сотрясаясь в конвульсиях, рухнуло на землю, где его тут же охватило пламя, расползаясь от кровавой раны, как нефтяное пятно по водной глади, жадно пожирая плоть. Вскоре на черной земле лежал лишь обугленный скелет. Нож же остался цел, не поддавшись горению и даже не закоптившись.

Алиса почувствовала, как опускаются ставшие неподъемными веки, а ее собственные ноги теряют опору, и она словно проваливается в яму. Ее подхватили чьи-то сильные руки, не позволяя упасть. Девушка благодарно уткнулась в пахнущую детским мылом ладонь и провалилась в темноту.

В себя она пришла от легкого похлопывания по щекам. Замычала, давая понять, что с ней уже все в порядке и можно прекратить хлестать ее по лицу. Она отвернулась и отмахнулась рукой, как от назойливой мухи. Кажется, помогло. По крайней мере, больше никто не касался ее горящих щек.

Алиса пошевелилась, силясь понять, где она находится и что произошло. Пока было ясно лишь то, что сидела она в тепле, на чем-то мягком, а рядом кто-то тяжело дышал и нетерпеливо елозил на месте. Судя по запаху бензина, находилась она все же в Гришиной машине. С трудом разлепив веки, девушка повернула тяжелую голову и почувствовала подступившую к горлу тошноту. Нащупав ручку, она на всякий случай приоткрыла дверцу машины. В салон ворвался свежий воздух, стало чуть легче.

– Гриша, он ушел?

– Кто? – Беспокойный голос водителя пробирался к ушам словно через слой ваты. – Здесь никого, кроме нас, нет.

– Но как? – Осознание происходящего возвращалось обрывками образов, звуков. – Я видела его.

– Кого ты видела? – Григорий сделал попытку потрогать ее лоб, но Алиса, разозлившись, оттолкнула его руку.

Девушка уже окончательно пришла в себя и поняла, что ей всё привиделось. Каким-то образом она провалилась в далекое прошлое и увидела то, что происходило в усадьбе сто лет назад. Нет, не так. Не увидела, а представила. Фантазия разыгралась, вот она и надумала себе бог весть что. И сама же перепугалась до обморока. Девочки в ее группе любили рассказывать в спальне страшилки после отбоя. Одна из этих страшилок касалась бывших хозяек дома, которых якобы в нем убили. Алиса не верила, принимая россказни девчонок за выдумку. Они и теперь кажутся ей выдумкой. Непонятно только, почему именно сейчас детские воспоминания решили материализоваться в почти реальную картинку. Алиса чувствовала жар, исходящий от огня, в котором сгорело тело убийцы, она помнила запах крови – сладковатый, пряный…

Все же ее вырвало. Алиса едва успела выскочить из машины на улицу, когда ее начало выворачивать горькой желчью. Желудок оказался пуст, с утра она так ничего и не съела.

Гриша стоял в стороне, дожидаясь, когда девушку перестанет тошнить. Наконец Алиса попросила воды. Он вынес ей полулитровую бутылочку. Девушка сделала несколько жадных глотков, прополоскала рот и умылась.

– Спасибо. – Она протянула молодому человеку пустую бутылку. – Извини, что все так получилось.

– За что ты извиняешься? Не в машине же вырвало. – Он пожал плечами, действительно не понимая виноватого тона девушки.

Гриша рассказал, как Алиса вышла из машины и уверенно направилась ко входу в интернат. Но, не дойдя до него всего ничего, остановилась. Немного постояла на месте, а потом вдруг закачалась точно пьяная и стала заваливаться набок.

– Я едва успел выскочить, – сокрушался Григорий. – Хорошо припарковался недалеко, подхватил тебя уже у самой земли. Шандарахнулась бы башкой об асфальт и поминай как звали.

– Извини, – невпопад вставила она.

– Заело у тебя, что ли? Хватит уже извиняться. Хочешь, домой тебя отвезу?

– Нет, – твердо ответила Алиса, проглотив почти вырвавшееся извинение. – Мне работу нужно сделать. Домой не поеду: ни сейчас, ни позже. Ты меня подожди, пожалуйста, здесь, а потом отвези в гостиницу. Она еще работает?

– Гостиница-то работает, что ей сделается. – Гриша взъерошил ладонью и без того торчащие волосы на затылке. – Не пойму только, зачем тебе туда, если собственная жилплощадь имеется?

Девушка не ответила. Развернулась и уверенно зашагала в сторону здания, чуть сбавив шаг у короткой, состоящей всего из трех ступеней лестницы.

«Старая гораздо красивее была», – подумала Алиса и потянула на себя металлическую дверь.

* * *

Разговор с тестем не шел из головы, засев в черепе ржавым гвоздем. По всему выходило, что вариантов у него не густо, особо не разгуляешься. Если Танюха все же родит, он наконец-то получит «вольную». Не родит, и все останется как прежде.

Думать о ней, как об инкубаторе, который вынашивает его, Соболева, светлое будущее, совсем не хотелось. Всё же годы совместной жизни сделали их почти родными людьми. Он изо всех сил гнал крамольные мысли уложить супругу на все время беременности в клинику, где о ней позаботятся доктора. Это как сдать машину в автосервис: притащил гору металлолома, на выходе получил добротное средство передвижения. Конечно, она не согласится, даже если он объяснит все плюсы своей задумки. И потом с родами ничего не закончится, напротив – только начнется. Соболев ни за что не откажется от своего ребенка. Его сын или дочка не будет страдать от неполноценности отношений своих родителей. Наверное, придется составить что-то вроде брачного договора. Сергей Борисович хитрый жук, но и Андрей Соболев не лаптем щи хлебает, тем более если дело касается его малыша. Он пока не понял, кого хочет больше, и просто представлял ребенка неким абстрактным существом, которое будет любить всем сердцем. А сердце уже щемило в сладком предвкушении. За такое чудо можно простить потерянные годы, проведенные в кабале. Да что угодно простить можно!

Не подведи, Танюха! Хотя бы теперь не подведи!

Он впервые за последние годы почувствовал себя живым. Зыбкое ощущение, как мелкая рябь на воде, заставляло кровь быстрее бежать по венам. Жаль только, нельзя сесть в машину времени и перелететь на год вперед, чтобы уже все знать, а не мучить себя ожиданиями и сомнениями.

А полетел бы он, будь такая машина в самом деле изобретена? Соболев подумал и решил, что скорее всего его ответ был бы отрицательным. Нельзя лишать себя подобных ощущений. Ведь предвкушение победы порой бывает слаще самой победы.

И все же его мечты отдавали полынной горечью. Мама мечтала о внуках и, даже зная о том, что Татьяна неспособна выносить малыша, жалела ее. Его бедная мама не понимала, почему сын так привязан к этой несчастной, которую господь наказал самой жестокой карой из всех, что только может понести женщина, – невозможностью испытать радость материнства.

– Андрюша, твоей вины здесь нет. Отпусти Танечку, – говоря так, мама всякий раз прятала глаза, теребила что-то в дрожащих пальцах. Потом долго извинялась, пытаясь объяснить, что имела в виду совсем другое.

В отличие от мамы отец все понимал, но не подавал вида и никогда не задавал Андрею неудобных вопросов.

Звонку мобильного Соболев обрадовался, как глотку воды посреди безжизненной пустыни. Он стал бояться оставаться наедине со своими мыслями, не зная, куда они могут его завести. Ему уже давно пора определиться, выбрать направление, по которому он будет плыть в дальнейшем; к какому берегу прибьется. Когда-то Андрей оправдывал себя тем, что он пока не достиг вершин в карьере, не сделал всего, чего хотел бы. Постоянно вылезала какая-то мелочь, не дававшая спокойно жить: то денег не хватало, то мозгов. И когда обе проблемы решились, ему вдруг стало страшно. Если раньше можно было оправдывать себя, цепляться за отсутствие или нехватку ресурсов, то теперь перед ним расстилалась широкая дорога: ровная, гладкая и полностью лишенная ограничений. Не оказалось на ней дорожных знаков, указателей и светофоров – только бесконечное серое полотно. А как двигаться, если не знаешь, что ждет за поворотом? Можно ли гнать сломя голову или лучше соблюдать скоростной режим? Вот бы кто-то дал ему подсказку, хоть одну!

Телефон вибрировал, медленно подползая к краю стола. Звонил Костя. Друг сообщил, что в офис пришла посылка, адресованная Маркиной Алисе.

– Мне кажется или этой девицы становится слишком много, Соболев?

Костя по какой-то причине невзлюбил ее и всячески показывал свое отношение, не стесняясь в выражениях.

– Не кипятись, старик. – Андрей не хотел признаваться, что ему неприятны высказывания в адрес девушки. – Она скоро вернется и заберет ее. А почему на адрес офиса?

– Не знаю, – немного снизив тон, ответствовал он. – Ты сам сегодня будешь? Разговор есть.

– Да. – Соболев не собирался ехать в офис, планируя провести день в безделье и рефлексии. Но звонок Кости что-то тронул внутри, заставив сказать совсем другое. – Через час подъеду. Жди.

Костя встретил его в коридоре и отозвал в сторону курилки.

– Потерпишь, если я рядом покурю? – Друг бросил на Соболева насмешливый взгляд. Он, как и любой человек, имеющий вредную привычку, недоумевал, когда другие не хотели ее принимать и разделять.

Андрей покачал головой, хоть и не любил, когда рядом с ним кто-то дымил. После того как сам он бросил курить, даже запах сигарет стал ему противен.

Костя сделал глубокую затяжку, задержал дым в легких и выпустил в потолок сизое облако.

– Соболев, – мужчина сунул руку в карман брюк, чуть отклонившись в сторону, – мистика какая-то с этим интернатом.

Костя протянул сложенный вчетверо помятый лист бумаги.

– Сегодня пришло на мою почту. Не спрашивай, зачем распечатал, оно само.

– В смысле само?

– Вот так и само. – Костя затушил выкуренную наполовину сигарету в пепельнице и глазами указал на выход. – Когда я его прочел, текст тут же отправился на принтер. – Прикрыв дверь, ведущую в курилку, он покинул помещение следом за Соболевым. – Я бы и внимания не обратил, мало ли сбой какой. Только потом я хотел его тебе переслать, а письма в «ящике» уже не оказалось. Даже наши айтишники не смогли установить причину. Они мне потом все утро слали письма, только ни одно на принтер не пошло и все до единого остались. Все, кроме этого.

– Ничего не понимаю, – пробегая глазами по строчкам, бормотал Соболев. – Получается, клиент просто взял и отказался от наших услуг?

– Получается! – Костя ударил кнопку лифта, к которому в тот момент и подошли мужчины. – Мы даже неустойку с него потребовать не можем, по договору сделка считается заключенной после нашего аудита. Но твоя разлюбезная Маркина до сих пор не прислала отчет.

– Не может быть! – вскинул бровь Соболев. – Она всегда все делала вовремя.

– Да кинуть она нас решила. Командировочные получила и свинтила. Говорил я тебе, темная она лошадка.

Лифт наконец приехал, и Костя нажал на кнопку нужного этажа. Они с Соболевым были в кабине одни, но Анохин все равно перешел на шепот:

– Может, она вообще на конкурентов работает. Сливает информацию потихоньку.

– Сможешь отследить ее карту? Она ведь нашим корпоративным банком выпущена?

– Ни копейки не потратила с карты, дрянь. – Костя сразу сник, слова давались ему нелегко. Он словно принял несостоятельность собственных обвинений, но тут же ухватился за новое предположение: – Только это ничего не значит. Может, на самом деле боится, что ее отследят по операциям.

– Костян, ты несешь ахинею! – не выдержал Соболев. – Какие конкуренты и слежки? Кому мы нужны?

– Ты ее выгораживаешь, что ли? – Костя уставился на друга, будто увидел его сейчас впервые. – Ну-ка, посмотри на меня.

Соболев послушно вытаращил глаза. Костя с видом заправского доктора всмотрелся в его зрачки, поцокал языком и в задумчивости погладил свой подбородок. Андрей ждал, когда друг достанет из-за пазухи фонендоскоп и предложит «послушать». Анохин поступил совсем непрофессионально, отвесив другу банальный подзатыльник.

– Так я и знал! – По всей видимости, «диагноз» был установлен. – Да что же тебя все на бедовых баб-то тянет?

– Не хочешь объясниться? – Соболев шутливо поморщился, потирая затылок. – Желаю услышать, чего именно ты «так и знал».

В этот момент лифт дернулся, останавливаясь на этаже, что и спасло Константина от дальнейших объяснений. Двери разъехались в сторону, и тут же Соболев услышал радостный возглас:

– Андрей Владимирович, как хорошо, что я вас встретила! – Юркая брюнетка кинулась к нему навстречу, не позволив выйти из лифта. – Поедемте на шестой, мне нужно вам передать коробку для вашей сотрудницы. Так сказать, лично в руки. – И не дожидаясь согласия, она ткнула наманикюренным пальчиком в нужную кнопку.

– Почему мне? – сделал робкую попытку откреститься тот. – Она скоро сама вернется.

– Да? – Брюнетка округлила густо подведенные глаза и поверх стильных очков посмотрела на Константина. – А мне сообщили, что Маркина больше у нас не работает. Вот я и подумала отдать посылку вам, чтобы вы уже на свое усмотрение, так сказать, распорядились.

– И откуда же, позвольте узнать, у вас такая информация? – Соболев незаметно показал кулак другу, мол, разберемся позже.

– В общем решайте сами. – Брюнетка едва заметно покраснела. – Мое дело – сторона.

Сотрудница привела его в небольшую комнатку, где хранилась корреспонденция, приходившая на адрес всего бизнес-центра. Здесь каждый арендатор разбирал письма и пакеты из зарезервированной на него ячейки.

Коробка оказалась совсем небольшой. Продолговатая, плоская, завернутая в серую бумагу.

– Почему ее принесли к нам?

– Курьер доставил на домашний адрес, – отчитывалась брюнетка, сверяясь с записями в блокноте. – Маркиной дома не оказалось. Вышла соседка-старушка и поначалу накинулась на посыльного с обвинениями, будто бы он подкидывал Маркиной какие-то записки, а теперь еще и коробку притащил. Разобравшись, так сказать, соседка дала курьеру наш адрес, потому как Маркина перед отъездом даже не попрощалась и не сказала, куда отправится.

– А старушка, так сказать, знала о месте работы Алисы Игоревны? – зачем-то передразнил ее привычку Соболев.

Брюнетка поджала губки.

– Я здесь не консультантом работаю, так… Так и знайте! – припечатала она и вышла, хлопнув дверью.

– С характером, – Костя проводил брюнетку взглядом, – прям как моя Нелька. Откроешь? – кивок на коробку.

– Вернется и откроет, – буркнул Соболев, хотя сам ощутил непреодолимую тягу сорвать оберточную бумагу. Вещь, что лежала внутри, словно звала его. Именно с зовом он и сравнил бы зудящее в основании черепа ощущение. Казалось, он даже слышит отдаленный голос, которому очень сложно противиться.

– Как знаешь, – равнодушно ответил Костя. – Пойдем работать?

Константин успел дойти до деревянной двери, когда Андрей неожиданно схватил его за локоть и развернул к себе лицом.

– Почему ты сказал, что она не вернется? – Было в его взгляде что-то, отчего у Анохина подкосились ноги. И если бы не железная хватка, он, наверное, упал бы.

– Андрюха, ты совершаешь большую ошибку. Я тебе как друг говорю, держись от этой бабы подальше.

– Она не баба, – сквозь зубы прошипел Соболев, но локоть отпустил. – Я идиот, раз позволил ей уехать. Ты же мне рассказал все про Медвежьи Озера, я мог ее вернуть, остановить. Ты даже не представляешь, как она на меня смотрела, когда в машине у меня сидела, а я говорил, что она либо поедет выполнять задание, либо может искать себе новую работу. – Соболев запустил обе руки в волосы, сомкнул в замок на затылке. – Я до нее два дня дозвониться не могу. Понимаешь?

– Я как раз понимаю, – Костя положил ладони ему на плечи. – Это ты не понимаешь, во что ввязываешься. Пока не поздно, остановись. Мало тебе Татьяны? Ты еще неприятностей найти захотел?

– Я поеду за ней, – выпалил вдруг Соболев. – Заберу ее и привезу обратно. Никогда себе не прощу, если с ней что-то случится.

– Хорошо, – сдался Костя, – подожди пару дней, я дела подобью и с тобой поеду.

– Нет, Костян, – воспротивился Соболев, – пара дней – это слишком долго. Собирайся, выезжаем сегодня вечером.

– А работу за меня кто сделает? Ты как знаешь, но за два дня ничего с ней не произойдет. Позвони ей прямо сейчас. Вот при мне и звони.

Соболев достал из кармана мобильный, нашел номер Алисы и, приложив телефон к уху, приготовился слушать длинные гудки.

Она ответила почти сразу. Голос был спокойным, ровным, а вот он ничего не мог ей сказать, так и стоял молча, пялясь на замершего в ожидании Анохина.

– Алиса, – справившись наконец с оцепенением, все же произнес Соболев, – Алиса Игоревна, у вас все в порядке? Нет, я не пьян, просто не мог до вас дозвониться. Говорю же, нет! Маркина, ты меня с ума сведешь! Все, до связи!

Андрей сунул телефон обратно в карман.

– Невозможная девица. – Улыбка вопреки его воле растянула губы. – Костян, ты представляешь, спрашивает у меня, не пил ли я.

– Дурак ты, Андрюша, – бросил Костя и, не говоря больше ни слова, вышел, оставив его в одиночестве.

Утром следующего дня Андрей Соболев выходил из поезда на станции в незнакомом городе. Его встретило обветшалое здание вокзала и давящая, какая-то гнетущая тишина. Немногочисленный народ побежал к нетерпеливо фыркающему автобусу, расталкивая и матеря на ходу друг друга.

Городок оказался неприветливым, а может, просто уставшим. Люди куда-то бегут, спешат спрятаться в тесных коробках-квартирах. У них нет времени даже на собственные жизни; некогда поднять лицо и посмотреть на небо. В памяти всплыла грустная поговорка о жителях мегаполисов, которые смотрят на звезды только из собственных гробов. Но здесь не мегаполис, здесь можно и нужно – жить. Да, вокруг серость и уныние, так ведь люди сами в этом виноваты. Не приземистые пятиэтажки наводят тоску, а их угрюмые жители, вечно чем-то недовольные. Научись улыбаться миру, тогда и мир улыбнется тебе. Сколько раз он слышал эту пошловатую в своей мещанской простоте фразу, но только теперь начал понимать ее смысл.

– Мужик, тебе куда? – Типичный представитель подобных городов смотрел на Соболева с плохо скрытым презрением. Совсем молодой, вряд ли старше тридцати лет, но уже какой-то помятый, с запущенной щетиной, в застиранной фланелевой рубахе, которая вышла из моды в конце прошлого века.

Парадоксально, но почему тот, кто ничего не добился в жизни – не смог или не захотел, – всегда смотрит на более удачливого собрата с презрением? По идее должно быть наоборот. Так было с его школьными друзьями, когда он в первый и последний раз приехал на встречу выпускников. Единственный, кто оказался на машине и надел по случаю костюм, а не потертые джинсы, Андрей чувствовал себя белой вороной. И вовсе не желание покрасоваться двигало им в тот день, а банальные правила приличия. Они давно уже не школьники-раздолбаи, а взрослые люди. Так почему чувство стыда испытывали не они, те, кто напился еще до самой встречи, а он?

В тот вечер к нему подошла Аня Громова, девочка, в которую он был влюблен еще до знакомства с Татьяной, и сказала:

– Зря ты, Андрюша, выпендриваешься. Наши пацаны не любят таких, как ты.

Тогда он твердо уяснил, что не хочет быть «своим» среди «пацанов». Что для одних обычная жизнь, для других может показаться попыткой выделиться и за счет этого унизить их. Аня, выступившая послом доброй воли от «своих», в конце встречи все же предложила ему поехать к ней. А когда услышала, что он женат, фыркнула с оскорбленным видом и, прилипнув к Денису Прыткову, стала тыкать в сторону Андрея пальцем, шепча что-то на ухо своему кавалеру на ближайшую ночь. Ничего хорошего, судя по тому, как напряглась бычья шея главного хулигана и грозы не только их бывшего класса, но и всей школы, это не означало. Так и вышло. Его встретили на крыльце кафе, когда Андрей пытался раскурить на сильном ветру сигарету. Пламя зажигалки все время тухло.

Прытков пришел не один, подтянув откуда-то еще пару таких же быков, как и он сам.

– Ты Аньку шлюхой назвал? – Всего лишь повод, формальность. Тестостерон, давно заглушивший голос разума, требовал одного – крови. Игры тупых самцов, призом в котором станет самка.

– Допустим, – твердо ответил Соболев.

– Да ты! – Бык дернул маленькой башкой и сжал кулаки. Это было не по сценарию. Андрей ведь не оскорблял деваху, а значит, должен был начать оправдываться и лебезить. – Она не шлюха, понял? – прозвучало неуверенно и жалко.

– Ден, – раздался тоненький голос, – чего ты тут цацкаешься? Врежь ему и возвращайся за стол. Скоро караоке будет.

– Пшла! – Верхняя губа Прыткова поднялась и задрожала, как у бешеного пса. Он даже не посмотрел в Анькину сторону, медленно начав наступление на мнимого обидчика дамы.

Визг тормозов заставил обернуться всех. Даже Андрей, ожидавший этого, подивился киношности и излишнему пафосу ситуации. Костян вышел из черного «мерина», старого и не раз битого, чего не знали вылупившиеся на него братки. Рыжий просто убрал край пиджака, потянувшись рукой к ремню, когда быки с воплями: «У него пушка!» – растворились в темноте дворов.

– Чего это они? – искренне удивился молодой мужчина и поправил сползшие брюки. – Я думал, придется драться.

Теперь он опять вспомнил ту встречу и снова испытал стыд. На этот раз за то, что не захотел выслушать уговаривающую его девушку. Включил начальника, решил почувствовать себя крутым боссом. Стыдно стало еще и за то, что он почти уподобился тем «пацанам», воспользовавшись своим статусом, положением и властью.

– До гостиницы подбросишь?

– Легко. – Парень улыбнулся, моментально расположив Соболева к себе. – Нынче наша старушка пользуется популярностью.

Пока ехали до места, водитель что-то спрашивал, Андрей кивал, пытаясь попадать в такт разговора, улыбаться к месту. И когда у парня зазвонил телефон, Соболев обрадовался, что можно перестать поддерживать видимость беседы. Но первое же оброненное слово подействовало на него, как ледяная вода, вылитая на голову спящего человека.

Он весь обратился в слух, боясь даже дышать.

– Алиса, рад тебя слышать… Нет, не занят… Как раз еду в гостиницу… Пять минут, и я на месте…

– Ну-ка останови, – едва дождавшись окончания разговора, потребовал Соболев, – я пересяду.

– Укачало, что ли? – с грустью в голосе спросил водитель, съехав на обочину и заглушив двигатель. – Не вырвет тебя в салоне? У меня денег на химчистку нет.

– Не вырвет. – Соболев толкнул дверь и, выйдя из машины, перебрался на переднее сиденье. – Ты сейчас говорил по телефону с девушкой, Алисой. Она твоя подруга?

– Нет, – от неожиданности ответил водитель, но, справившись с первым изумлением, решил проявить запоздалую бдительность: – Тебе какое дело, кстати?

– Я ищу знакомую с точно таким же именем. Яркая брюнетка, с карими глазами.

– Вообще похожа, – промямлил водитель, будто не хотел говорить, – но под твое описание десяток Алис подойдет.

– Не такое уж распространенное имя, – возразил Соболев и воскликнул: – На дорогу смотри, чуть бабку не сбил! Так что скажешь? Знаешь ее?

– Может, и знаю, – заюлил водитель, явно на что-то намекая.

– Денег, что ли, хочешь за информацию?

– Не надо никаких денег. Только проезд оплати, приехали.

Гостиница с гордым названием «Советская» доживала свой бесславный век, ветшая и разваливаясь буквально на глазах. Стены с облупившейся краской, желтые дешевые занавески за мутными стеклами немытых окон. Наверняка за стойкой администратора сидит толстая тетка с вязанием в руках, а на коленях у нее спит жирный кот.

Алиса стояла на крыльце с затертыми сотнями ног серыми ступеньками, щурясь от яркого солнца. На ней был легкий бежевый плащик, полы которого трепал ветер. Девушка сжимала обеими руками сумочку, словно боялась ее выронить. В тот самый момент она показалось Соболеву беззащитной, хрупкой, похожей на фарфоровую куклу с ее бледной кожей, особо выделяющейся на фоне темных, почти черных волос. Внутри у него что-то сжалось, да так, что захотелось стиснуть до боли зубы. Он все еще злился на себя, ругал за проявленное самодурство. Сам себе Соболев боялся признаться, как испугался за нее.

Прав оказался Костик, когда обвинял его в увлечении Алисой. Он и сам давно понял это, но старался заглушить возникшие чувства. Такую девушку не сделаешь любовницей, слишком уж она хороша для этой роли. Она подобна птице, которую можно поймать, посадить в клетку и любоваться ее красотой. Но петь для тебя она не станет, как ни проси. Гордая, неприступная, готовая пойти на заклание, только бы не предать свою чистоту. Не растратить внутренний свет, дарующий успокоение израненному сердцу. Когда-то он с такой же нежностью и обожанием смотрел на юную Татьяну. Были ли те едва родившиеся чувства настоящими, теперь уже не вспомнить и не понять. Проще думать, что ничего не было, так он для себя решил.

Он не ждал нового ростка на выжженной до самых глубин почве и давно принял страшную истину: неспособен Андрей Соболев любить по-настоящему. Просто не имел представления о природе чувства, воспетого поэтами в веках. И свое глупое геройство, занятое у книжных персонажей, так бездарно растраченное в далекой юности, он теперь презирал.

Андрей расплатился с водителем и вышел из машины. Алиса даже не сразу его заметила. А когда увидела, замерла в растерянности, оглянувшись на здание гостиницы так, будто собиралась сбежать.

– Маркина! – позвал мужчина и помахал ей рукой. Он снова включил строгого начальника. Теперь можно. Вот она стоит перед ним: целая и невредимая. Только чем-то напуганная. Неужели подобную реакцию вызвало его появление?

– Андрей Владимирович, что вы здесь делаете? – в лоб спросила она, когда наконец решилась подойти. – Я уже собиралась отправить отчет. Были проблемы с интернетом, но я все подготовила.

– За тобой приехал, собирайся. – Вот так просто без лишних слов и умозаключений. – Твоя работа здесь окончена, клиент отказался от нас.

За его спиной послышалось недовольное сопение. Водитель, подвозивший его до гостиницы, вышел из машины и, громко хлопнув дверью, теперь не сводил с них настороженного взгляда.

– Я тебе еще что-то должен? – приставив руку козырьком ко лбу, кивнул ему Соболев.

Водитель молча наклонился к машине и достал сумку, которую Андрей забыл из-за спешки. Соболев отправлялся из дома с минимумом вещей, рассчитывая провести в городе не более суток. Как говорится – налегке.

– Гриша, я, наверное, останусь. Спасибо, что приехал.

Это ее «Гриша» показалось Соболеву слишком личным, почти интимным. Когда они успели спеться? Может, были знакомы раньше, все же она жила в этом городе. Он желал, чтобы небритый хлыщ немедленно убрался. Вспыхнула яркой кометой и тут же угасла мысль предложить тому денег. Так ведь не возьмет и предстанет в ее глазах в более выигрышном свете.

– Молодой человек, вам работать не нужно? – Да что с ним происходит? Не хватало еще устроить сцену ревности посреди улицы.

Водитель дернулся, но остался стоять на месте.

– Гриша, он прав. – Алиса примирительно улыбнулась, поочередно бросая взгляды то на одного, то на другого мужчину, готовых сцепиться, как два бойцовых пса. – Неудобно тебя задерживать.

– Хорошо, – выдавил Григорий, не размыкая губ. – Звони, если понадоблюсь.

– Обойдемся своими силами, – бросил ему Соболев, но он уже не услышал, садясь в машину и заводя мотор.

Когда машина скрылась из вида, Алиса выжидающе уставилась на Соболева. Оба не знали, с чего начать разговор, совсем как встретившиеся вдруг после долгой разлуки бывшие любовники, у которых давно закончились общие темы для бесед.

– Значит, здесь живешь? – Ничего оригинального он не смог придумать.

– Угу, – тихо ответила она. – Зачем вы приехали, Андрей Владимирович?

– Ты не рада меня видеть?

– Просто не ожидала.

А что он еще хотел услышать? Что она безумно скучала и считала дни до их встречи?

– Я получил твое сообщение, ну то, в котором ты писала…

– Я ничего вам не писала! – прервала запинающегося Соболева девушка. – Не знаю, как подобное возможно, но телефон сам отправил эсэмэс.

– Не переживай так. Всякое могло произойти: техника иногда творит что заблагорассудится.

– Вы сами себе противоречите. – А вот улыбка шла ей куда больше, нежели маска сосредоточенности и прохладцы, которую она почти никогда не снимала.

– Разве? – Молодой мужчина выгнул рот скорбным полумесяцем и хмыкнул. – Со мной такое случается.

– Не правда, – возразила она, – вы умный, рассудительный, настоящий профессионал.

И вот снова ее казенный язык. Почему было не назвать его веселым, приятным или даже симпатичным? Неужели она не видит в нем мужчину, а только сурового начальника?

Разговор сам собой зашел в тупик, и Соболев предложил для начала заселиться в гостиницу, а потом уже поговорить о работе и обсудить время отъезда. Уезжать немедленно Алиса почему-то отказалась, сославшись на возникшие дела.

– Я вам самого главного сказать не успела. – Они стояли у стойки администратора, ожидая, пока сотрудница гостиницы перепишет данные Андрея в толстый журнал. – Интернат, в который вы меня отправили, закрылся в прошлом году.

– Знаю, – рассеянно ответил он, думая совсем не о работе. – Поэтому я и приехал. До тебя не дозвониться, а вчера на почту моего зама пришло письмо, в котором клиент извиняется за беспокойство и разрывает с нами договор. И я, если честно, ничего уже не понимаю. – Соболев забрал со стойки паспорт и ключ с зеленым кругляшом брелока. – Кто, например, присылал договор и требовал сотрудника для аудита? Костя сказал, что все перепроверил, реквизиты и прочие данные – подлинные.

Алиса Маркина смотрела на него блестящими от подступивших слез глазами, уголки ее губ поползли вниз. Она была готова вот-вот расплакаться.

– Ничего не понимаю, – повторил он, – но обещаю во всем разобраться.

Проводив Алису в номер, Андрей выглянул в окно, находящееся в конце длинного гостиничного коридора. Погода начала портиться, солнце постепенно заволакивало тяжелыми свинцовыми тучами, собирался дождь.

Его внимание привлекла знакомая машина, припарковавшаяся неподалеку от здания. Водитель Гриша стоял возле своего авто, держа у уха трубку мобильного и бросая косые взгляды в сторону гостиницы. Вряд ли он мог увидеть Соболева, но тот на всякий случай отпрянул от окна.

– Возможно, ждет очередного клиента. – От накатившего вдруг волнения молодой мужчина заговорил вслух.

Все же есть в этом Грише что-то неприятное. Он похож на скользкую лягушку, старательно прикидывающуюся благородным принцем. Списать бы все на банальную ревность и успокоиться, но Соболев спинным мозгом чувствовал некий подвох. Жаль, что Алиса заартачилась и не согласилась уехать сегодня же. Ну ничего, теперь он рядом и не даст ее в обиду, даже если она сама его об этом не попросит.

В дверь постучали. Решив, что вернулся Андрей, Алиса открыла.

– Ты? – отступая в глубь номера прошептала девушка и закрыла рот рукой.

* * *

Забытую коробку Григорий обнаружил не сразу. Она завалилась между сиденьями, и он не заметил ее, когда отдавал сумку тому козлу. Зачем он вообще приехал? Теперь Гришины шансы на благосклонность со стороны девушки сильно сократились. Он видел, какие она бросала взгляды на бородатого гада. И чего бабы находят в бороде? Ему постоянно выговаривают даже за легкую небритость, а таким вот хлыщам прощают огромные лопаты.

Коробка была теплой. От нее исходили едва ощутимые вибрации, похожие на легкое покалывание от небольших разрядов электрического тока. Поначалу Гриша и не думал ее вскрывать, собираясь передать приезжему мачо через Алису – лишний повод для встречи. Вот только его руки действовали вопреки командам мозга и уже вцепились нетерпеливыми пальцами в серую оберточную бумагу. Разорвав упаковку, Гриша с благоговением откинул крышку, сам себе напомнив маленького ребенка, получившего на день рождения вожделенный подарок.

На дне коробки лежал нож. С красивой резной рукояткой, заканчивающейся медвежьей головой с раскрытой в беззвучном рыке пастью. Гриша рассматривал нож, вертел его в руках, пытаясь прочитать загадочные символы на потемневшей от времени костяной рукояти. Он сразу понял, что нож старый, даже старинный. Точно не искусственно состаренный новодел. Его дядька был кузнецом, и Гриня кое-чему у него обучился.

Он направил лезвие клинка на свет и тот, поймав солнечный луч, блеснул кровавым отблеском. Медвежьи глазницы будто бы налились кровью и потухли.

Окружающий мир начал вращаться. За лобовым стеклом поплыл туман, меняя очертания города, стирая с лица земли старую гостиницу. На ее месте появились несколько деревянных домиков, возле которых чинно паслись коровы, разгуливали рябые куры; из труб валил густой белый дым. Исчез гул машин, на город опустилась густая тишина, только где-то далеко отсчитывала чьи-то годы кукушка.

Гриша протер глаза, только картинка не поменялась. Рукоятка ножа вдруг сделалась ледяной, вибрации усилились, и Гриша, не удержав нож в руке, выронил его на пол. Отыскав нож и снова глянув в лобовое стекло, он увидел все ту же гостиницу, дорогу неподалеку, по которой проносились автомобили, а в небе уже собрались низкие грозовые тучи.

Гриша почувствовал, что ему катастрофически не хватает воздуха. Голова кружилась, в ушах стоял странный гул. Он выбрался из машины, достал из кармана мобильный и набрал заученный наизусть номер. Дождавшись ответа, коротко сообщил:

– У нас проблемы. Расскажу при встрече.

* * *

…Алиса потянула металлическую дверь, но та не поддалась. Девушка попробовала толкнуть створку от себя и снова потерпела неудачу. Тогда она спустилась по ступенькам и подошла к темному окну, где раньше располагалась каптерка Михайловича, старого интернетовского сторожа. Алиса приложила лицо к стеклу, но, как ни старалась, не смогла рассмотреть того, что происходит внутри. Похоже, с той стороны окно было занавешено темной тканью.

Запрокинув голову, Алиса осмотрела окна второго этажа и только теперь поняла, что они все закрыты чем-то черным.

– А ну, отойди отседова! – раздался ворчливый голос, и девушка вздрогнула от неожиданности. – Кому сказал, а?!

Она оглянулась и заметила спешащего к ней полноватого мужчину в форме охранника, с дубинкой наперевес. Алиса заозиралась в поисках поддержки со стороны Гриши, но его машины и след простыл.

– Здравствуйте, – выпалила она первое, что пришло в голову, когда охранник остановился возле нее, тяжело дыша.

– Чего тебе тут понадобилось? – сквозь одышку выспрашивал мужчина на вид лет шестидесяти. – Медом вам, что ли, намазано, шастаете сюда, как на работу. Мне за каждым бегать приходится, а годы уже не те.

– Не нужно за мной бегать. – Алиса осмелела, поняв, что мужчина вовсе не агрессивен и с ним можно вести диалог. – Я приехала в интернат, мне бы с руководством поговорить.

– В интернат она приехала. – Мужчина покачал головой с редкими седыми волосами, зачесанными назад. – Не видишь, что ли, нет здесь никого? Съехал интернат.

– Давно?

– Почти год уже. Меня вот поставили охранять, чтобы стекла не били и стены не исписали непотребствами всякими. – Он многозначительно положил руку на дубинку, будто Алиса была похожа на графитчицу или любителя полазать по заброшенным зданиям. – Так что давай, дуй отсюда, красавица. Нечего людям работать мешать.

– Я когда-то воспитывалась здесь, – неизвестно зачем разоткровенничалась Алиса. – Давно, десять лет назад. В этой самой будке, – она указала рукой, где именно, – сидел Михайлович. Стыдно, но я даже имени его не знаю, а ведь он для меня очень многое сделал.

– Петр Михайлович, – буркнул мужчина.

– Что, простите?

– Моего брата звали Петром, а отца нашего Михаилом.

– Так вы его брат? – Алиса обрадовалась неожиданной удаче. Пусть этот мужчина и не был ей знаком, но он имел непосредственное отношение к тому, кого она, пожалуй, могла бы назвать другом. Михайлович служил для нее и жилеткой и отдушиной. Он слушал ее, малолетнюю дуреху, и никогда не прогонял, хотя она и была ему порой в тягость. – Как он поживает? После увольнения я его больше не видела.

– Умер Петька. – Мужчина сунул руки в карманы брюк. – Через неделю как из этого проклятого места ушел, повесился.

– Но почему? – Услышанное шокировало Алису. – Зачем он так поступил?

– Он со мной не поделился, – зло припечатал мужчина. – Все бормотал про то, что предал кого-то. Да так и не сказал, кого именно. Алкаш он был и дурошлеп, вот что я тебе про него скажу. Белая горячка случилась, видать.

– Не смейте про него так говорить! – Слова мужчины обожгли сердце Алисы. Она решила встать на его защиту. – Он был хорошим человеком. Его весь интернат любил.

– Хорошим. – Охранник переминался с пятки на мысок, явно утомленный беседой. И все же не спешил прогонять нарушительницу. – Потому и пострадал, что хороший. Ты вот что, иди уже, мне обход надо делать.

Алиса достала из сумочки мобильный, чтобы позвонить Грише, и увидела входящее сообщение от него. Он извинялся за то, что уехал. Ему позвонил постоянный клиент. Гриша обещал вернуться через час-полтора.

– Можно я с вами побуду? – Алиса не надеялась на положительный ответ. Более того, она рассчитывала, что охранник прогонит ее в шею. С чего вообще она вдруг решила навязаться к нему в напарники?

– Ты точно Петьку знала? – спросил вдруг он. – Не сочиняешь?

– Не сочиняю. Он про меня скорее всего не говорил, но, когда я еще воспитывалась в интернате и мне становилось одиноко, я приходила к нему в каморку и он часами рассказывал о своей жизни. – Она осеклась, понимая, что сморозила глупость. Ведь про своего брата Михайлович ни разу не обмолвился даже словом.

– Вот только о моем наличии в своей биографии умолчал. – Мужчина не спрашивал, он констатировал факт. – Мы с ним много лет не разговаривали. Да тебе, наверное, неинтересно стариковские байки слушать? – Охранник демонстративно достал ключи и, взвесив связку на руке, убрал обратно, четко дав понять цену входного билета на закрытую территорию.

– Расскажите. Может, хоть так я смогу почтить его память.

Перешагнув порог входа в здание, Алиса будто провалилась в свое детство. Она и не думала, что до сих пор ненавидит эти стены, насквозь пропитанные детскими слезами. Она тут же пожалела, что напросилась на экскурсию, даже хотела извиниться и уйти, когда увидела в глазах пожилого мужчины невысказанную мольбу. Ему нужно было выплеснуть то, что накопилось внутри, и, возможно, именно ее он ждал все это время.

Глупо было так думать, но Алиса действительно в его лице хотела поблагодарить Михайловича. Если бы не он, ей пришлось бы со многими вещами справляться в одиночку. Она шла рядом с бормотавшим мужчиной, почти не слыша его, и все время представляла, что шагает рядом со старым сторожем.

Вот ей снова тринадцать лет, и она ждет своего любимого брата. Михайлович дал слово, что сообщит о его появлении, и сдержал обещание.

Слуха коснулись детские голоса, с высоких окон упала черная ткань, впуская в гулкие коридоры интерната холодный свет зимнего солнца. Алисе шестнадцать лет. Она вернулась с «допроса» обескураженная, напуганная, все еще не верящая в услышанное…

…Михайлович, о чем-то задумавшись, не услышал, как девушка вошла, хотя она и постучала предварительно. Сторож перевел на нее затуманенный взгляд, рассеянно улыбнулся и выдал свое коронное приветствие:

– Ну здравствуй, егоза!

Алиса улыбнулась в ответ. Он не переставал звать ее детским прозвищем, хотя она давно уже выросла и, возможно, услышь подобное обращение от кого-то другого, непременно обиделась бы. Но из уст Михайловича прозвище звучало как-то особенно ласково.

– Здравствуй, Михайлович. – Алиса обняла сторожа, как родного деда, которого у нее не было. – Я ненадолго, нас теперь пересчитывают едва ли не каждый час.

– Знаю. – Он встал и прошелся по небольшой комнате туда-сюда. Когда остановился, посмотрел на Алису с такой тоской, что ее сердце невольно сжалось. – Ты его видела? Поговорили?

– Кого? – Алиса не поняла, но замершее сердце теперь отплясывало чечетку.

– Влада. Приходил он на днях. Сказал, что с тобой повидаться.

– А как же ты его пропустил? Он ведь… – Алиса не хотела называть брата преступником, хотя он и сбежал из лечебницы, что само по себе было правонарушением.

– Так и пропустил! – повышая голос, ответил сторож. – Это для них он псих, – Михайлович неопределенно махнул рукой, – а для меня… Эх, да чего уж там. Так виделась ты с ним или как?

– В какой день он приходил? – проигнорировав вопрос, продолжила допытывать Алиса. – Михайлович, миленький, вспоминай, пожалуйста!

– А чего мне вспоминать-то? – всплеснул руками сторож. – Аккурат в ту ночь, когда тебя у крылечка обнаружил в бессознательном состоянии. Примчался весь взъерошенный, глазищи бешеные. Времени, говорит, мало, надо бы с Алиской повидаться.

Влад никогда не называл ее Алиской, так прозвучало в пересказе Михайловича.

Девушка легко сопоставила в уме два события. Влад приходил в ту самую ночь, когда она гуляла с Пашей. Всю дорогу за ними кто-то следил. Алиса не видела преследователя, все происходило на уровне ощущений. Пашка так и вообще ничего не понял, а вот она все время озиралась, пока из кустов не выскочила тень, оттащившая от нее начавшего приставать парня.

А потом она узнала о найденной в канаве мертвой девушке, так похожей на нее саму.

…тем временем они подошли к бывшему кабинету директрисы. Шли они, освещая себе путь одним лишь фонариком, но Алиса могла бы обойти весь интернат и вовсе с закрытыми глазами, потому что знала каждый его уголок, как свои пять пальцев.

Голоса стихли, погружая старую усадьбу в глубокий сон. Видение, всплывшее в памяти точно корабль из плотного тумана, исчезло. Охранник постучал дубинкой по двери. Алиса внутренне приготовилась к тому, что сейчас дверь откроется и к ней выйдет Галина Георгиевна собственной персоной. Грозная Горгулья, как звали ее все в интернате, включая и обслуживающий персонал.

– Петька вашу директрису побаивался, хоть и не признавался никому. – Пожилой охранник покачал головой. – Он мне много чего рассказал перед смертью. Как работал тут, как ребятишек за территорию пропускал. Жалко ему вас было. Одного не сказал: зачем в петлю полез. То, что невесту мою от самого алтаря увел, я ему простил. Да он и сам знал. А все равно почти полжизни в молчанку мы с ним играли.

Алиса поспешила уйти от кабинета. Она хорошо запомнила тот день, когда весь интернат гудел, как рассерженный улей. Приехала милиция, «Скорая». Детей заперли в спальных комнатах. Все занятия отменили. Переполох стих только к утру следующего дня, сменившись пугающей тишиной. Воспитанникам разрешалось выходить из классов и спален исключительно в сопровождении воспитателя. Даже в туалет дети ходили под присмотром. Что произошло, никто не знал, и только шепотом по цепочке переходило страшное известие: «Горгулью убили».

Галину Георгиевну нашли в ее собственном кабинете. Женщина лежала на спине с широко открытыми от ужаса глазами. Кто-то перерезал ей горло и вырезал язык. Детали и подробности узнались многим позже, а пока в интернате заговорили о появлении маньяка. Дети, недолго думая, назначили на его роль брата Алисы, припомнив прошлую историю с убийством девушки в заброшенном крыле здания.

Ей стало по-настоящему страшно. Страх перерос в ужас, когда она сама поверила в то, что Влад виновен. Алиса уже не могла отрицать очевидного. Ее жизнь превратилась в кромешный ад, в котором она каждый день сгорала заживо, пока не узнала о том, что Влада смогли найти и вернуть на лечение в психиатрическую лечебницу, где несколько лет спустя он скончался.

– …вот и все, красавица, – открывая перед Алисой дверь, ведущую на улицу, уныло сообщил охранник. – Не приехали еще за тобой?

Площадка перед бывшей усадьбой пустовала. Алиса виновато пожала плечами и стала спускаться по ступенькам.

– Я за территорией подожду, не хочу, чтобы у вас возникли из-за меня неприятности.

– Да какие от тебя неприятности, дочка? – Охранник, по всей видимости, проникся к ней симпатией. – Ты стекол не бьешь, на стенках не рисуешь.

– Не в том я возрасте, – улыбнулась Алиса и добавила: – Хотя, и когда была «в том», ничем подобным не занималась.

– Ты уж не серчай на старика, что я тебя прогнать-то хотел. Работа, сама понимаешь.

– Понимаю.

Их неловкое прощание никак не получилось завершить. Алиса знала – пожилому мужчине скучно одному. А ей самой не хотелось здесь задерживаться.

– Вот я дурень старый. – Мужчина хлопнул себя ладонью по лбу. – Ты ведь про руководство интерната спрашивала? – Дождавшись положительной реакции, он продолжил: – Директриса новая, ну та, которая в последние годы здесь верховодила, уехала. Перевели ее в другой город. Говорят, к Москве поближе. Но тебе, наверное, все равно, с кем говорить, лишь бы начальство было?

Алиса хотела поторопить многословного пожилого человека, но она не осмелилась его перебить. Она еще чувствовала неудобство за то, что почти не слушала его, пока тот водил ее по гулким помещениям бывшей усадьбы.

– Ну, а раз так, – он правильно расценил ее молчание, – тогда запиши номерок. Была тут одна барыня-сударыня, приезжала будто к себе домой и все указания раздавала.

Девушка ощутила, как усиливается сердцебиение. Она догадывалась, о какой «барыне» шла речь. В их городке такая всего одна.

– Только я тебе так скажу, – мужчина поманил ее пальцем и, дождавшись, когда Алиса подойдет ближе, доверительным шепотом сообщил: – не любила она это место. Да и как его любить можно, сколько тут крови пролито. Бабка моя всю жизнь в деревне прожила, еще первую хозяйку-то дома застала. Много бед снесла та хозяйка. Не верю я в бога, но тут иначе как небесной карой не объяснишь свалившиеся на нее несчастья.

Алиса вспомнила свое видение. Получается, ей не просто так привиделась окровавленная девушка. И мужчина с обезображенным лицом… убийца? В голове зазвучали его страшные слова: «Я найду тебя, так и знай!»

То, что она пыталась списать на переутомление и нервное расстройство, вполне может оказаться правдой. Он был за что-то очень зол на нее, тот человек, и разговаривал как с давней знакомой.

– Да мало ли сказок рассказывают, – неожиданно пошел на попятную охранник. – Послушала и забыла. Может, все же созрела чайку попить? У меня вареньице имеется вишневое.

Как бы Алиса ни сочувствовала пожилому мужчине, пришлось ответить ему отказом. Она и не заметила, как, бродя по брошенному зданию интерната, они потратили почти час времени, хотя и складывалось впечатление, что прошло не более нескольких минут.

– Как знаешь. Номерок-то запиши, – напомнил мужчина, когда Алиса, наконец распрощавшись с ним, направилась в сторону шоссе, – а то, выходит, зря приезжала. Нина Викторовна ее зовут. Последний раз наведывалась неделю назад, сказала, снести усадьбу решили. Нет у города денег ее содержать. И ценности никакой здание не имеет.

К тому моменту, когда подъехал Гриша, Алиса уже насквозь продрогла, ругая себя за малодушие. Надо было принять приглашение и дождаться прибытия водителя в тепле за чашкой чая с вишневым вареньем, которое она очень даже любила.

Когда машина уже свернула в поселок, Алиса почувствовала смертельную усталость. Ощущение было такое, будто некто собрал груз всех негативных событий последних дней в одну огромную гирю и опустил ей на грудь. И теперь у нее оставалось только одно желание – скорее лечь спать. Нет, сначала в душ, потом – в постель.

Она несколько раз доставала телефон, чтобы позвонить Нине, но так и не решилась набрать ее номер. Девушка прокручивала в голове начало разговора, даже заготовила некоторые ответы, понимая, что все пойдет совсем по-другому, как только она услышит знакомый голос.

Хотя готовиться в ее случае все равно, что пытаться спастись от цунами, загорая на пляже. Нинка наверняка считает Алису предательницей и жутко злится на нее. К тому же она имеет полное право винить ее в произошедшем с Виктором. И пусть сама Нина много раз пыталась убедить девушку в обратном, Алиса не смогла изжить в себе чувство вины. Оно как заноза засело глубоко в подсознании, которую никак оттуда не вытащить.

Возле калитки ее поджидала соседка. Светлана едва не села на капот подъехавшей машины.

– Как я рада, что ты приехала! – Соседка бросилась к Алисе с объятиями, обескуражив своим поступком не только девушку, но и Григория, вышедшего помочь. – У нас такое горе приключилось. Не знаю, как и сказать.

– Словами, – недовольно буркнул Гриша. – Не видите, девушка устала и хочет попасть к себе домой.

– Конечно, – закудахтала Светлана, – пойдемте в дом, я там все и расскажу.

– Она устала, – уже более настойчиво повторил Гриша, вызвав у Алисы недоумение. – Говорите, чего хотели, и ступайте по своим делам.

– Грубиян! – оскорбилась соседка. – Алиса, твой молодой человек ведет себя не совсем корректно.

– Он не мой молодой человек, – смутилась Алиса, – просто водитель, который подвез меня до дома. – Гриш, ты поезжай, я сама тут как-нибудь.

– А как же гостиница? – напомнил он, удивившись внезапной смене планов.

Судя по лицу соседки, при слове «гостиница» она надумала себе бог весть что. Глаза женщины лихорадочно заблестели, а щеки покрылись стыдливым румянцем. Светлана сложила руки на пышной груди, ожидая новой порции интимных откровений.

– Я переночую дома. Утром тебе позвоню, и ты меня отвезешь. Хорошо?

– Ладно, – проворчал Гриша, сдавшись. Не волоком же ему было ее тащить. – Только заранее звони, у меня с утра много работы.

Алиса кивнула, пообещав позвонить минимум за час до нужного времени.

Дождавшись, когда стихнет шум отъезжающей машины, Светлана подхватила Алису под локоток и потащила в противоположную сторону от дома девушки.

– Пойдем ко мне, я торт испекла, – щебетала соседка, совершенно забыв о приключившемся несчастье, ради сообщения о котором и пришла к дому Алисы. – Муж уехал на рыбалку, нам никто не помешает посплетничать.

Алиса с тоской оглянулась на калитку, до которой было рукой подать, и уже пожалела, что избавилась от Гриши. Она не собиралась менять планы и ночевать одной в доме ей по-прежнему не хотелось, но ей очень не понравились властные, почти собственнические нотки в голосе молодого человека. Почему он считает, что может так себя с ней вести? Она не давала ему ни малейшего повода для панибратства. Григорий знает-то ее всего два дня, но выставляет себя так, словно они знакомы тысячу лет и она ему чем-то обязана.

Алиса не успела опомниться, как обнаружила себя сидящей на чужой кухне. Возле нее на веселенькой скатерти стояла чашка с дымящимся чаем, а на тарелочке лежал кусок торта.

От угощения девушка вежливо отказалась, сославшись на строгую диету, но, чтобы не обижать хозяйку, отпила немного из чашки. Торты она теперь и вовсе не сможет есть до конца жизни.

– Мне бы твою силу воли. Никак не могу заставить себя сесть на диету, – уминая второй кусок, жаловалась Светлана. – Посмотри, во что я превратилась за годы брака.

Она встала, стряхнув с колен ароматные крошки, и покружилась на месте, демонстрируя взбитую фигуру с чуть оплывшими боками.

– Ты прекрасно выглядишь, – похвалила ее Алиса, хорошо понимая, какой реакции от нее ждала соседка. – Диеты тебе ни к чему.

– Да брось, – зарумянилась она, махнув на девушку пухлой рукой, и тут же переключилась на новую тему: – Ты ведь еще не знаешь, что у нас тут произошло!

Алиса покачала головой, а Светлана, выдержав долгую театральную паузу, точно никак не решалась заговорить, потянулась к чайнику.

– Давай еще чайку?

– Светлан, – остановила ее порыв Алиса, – я правда очень устала за сегодня. Боюсь, если в ближайшие полчаса не доберусь до постели, засну прямо на твоей замечательной кухне.

В этот раз женщина не обратила внимания на ее неуклюжий комплимент. Выражение ее лица стало озабоченным, точно с нее вдруг сползла маска добродушной хозяюшки.

– Мне Алена Ивановна рассказала. – Голос Светланы тоже изменился, стал глуше, словно выцвел. – Она видела, как ты вчера разговаривала с Виталиком.

– Каким Виталиком? – выгнула бровь Алиса. – Я ни с кем не успела здесь познакомиться, кроме тебя.

– Виталик ее внук. Молодой парень с обожженным лицом.

Светлана кивнула, будто бы задавала сама себе вопрос и отвечала на него.

– Он обычно ни с кем не идет на контакт, и она удивилась, почему вдруг тот подошел к тебе, незнакомой женщине. Ты скорее всего поняла, Виталик не совсем здоров, он даже разговаривает немного заторможенно.

– Погоди! – У Алисы застучало в висках от прилившей крови. – Он же не разговаривает. Гриша сказал, что молодой человек немой.

– Глупости какие! Да, речь у него нарушена, но он точно разговаривает. – Она немного помолчала и тихо добавила: – Точнее, разговаривал. Сегодня утром его нашли мертвым на выезде из поселка. Говорят, машина сбила.

У Алисы моментально пересохло в горле, и она сделала большой глоток остывшего, покрывшегося серой пленкой чая.

– Он любил стоять у обочины, встречать и провожать проезжающие машины, – говорила Светлана, отойдя к мойке, где ополоснула Алисину чашку, после чего вернула ее на стол. Сама села на табуретку, не прекращая все это время говорить. – Его все тут знали и жалели. У нас ведь и чужих никогда здесь не было.

– Ты намекаешь, что я могла сделать это? – Алиса вспыхнула от неожиданной догадки, резко поднимаясь на ноги.

– Что ты? – вскочила Светлана, усаживая девушку на место. – Как тебе только в голову такое могло прийти? Алена Ивановна сама хотела к тебе подойти, но ты уехала. Она подумала, что Виталик мог тебе что-то сказать. Может, его кто напугал или угрожал чем-то? Сама понимаешь, не любят люди тех, кто от них отличается.

– Он со мной не разговаривал, – устало обронила Алиса, – мычал что-то и головой качал.

Светлана поднялась, чтобы поставить на плиту остывший чайник.

– А тот парень, который тебя подвозил, ты его давно знаешь? – неожиданно спросила она, не поворачивая головы.

– Нет. Я ведь два дня всего как приехала. Он меня со станции подвез и теперь иногда помогает, если нужно куда-то поехать. А что?

– Не нравится он мне. – Женщина подперла щеку кулаком, задумчиво уставившись в потолок. – Не хотела тебе говорить, но я его машину видела ночью возле твоего дома. Стояла с выключенными фарами, но водитель точно был внутри. Я его заметила, когда он по нужде выходил. Мне как раз не спалось, и я сидела у окошка, дышала воздухом. Тогда значения не придала, а сегодня вот увидела вас вместе и вспомнила.

– Ты уверена?

– На зрение не жалуюсь, слава богу, – усмехнулась она. – Не мое дело, как говорится, но ты все же будь осторожнее. Мутный он какой-то.

Алиса еще некоторое время пробыла у Светланы и засобиралась домой. Соседка не стала ее останавливать, обе чувствовали себя неловко. Перед уходом Алиса попросила дать ей номер местного такси, и Светлана продиктовала нужные цифры.

Дом встретил Алису настороженной тишиной. Уже начинало темнеть и в помещение робко прокрался сумрак, устраиваясь поудобнее до самого утра.

Девушка включила свет в прихожей, затем прошла на кухню и сделала то же самое. Хотела открыть окно для проветривания, но передумала. Даже зная, что Виталик мертв, она все равно боялась увидеть его снова. А после посетившего ее видения и вовсе не известно, чего можно ожидать.

Алиса вспомнила о лежащей в кармане плаща шоколадной плитке, и сердце ее болезненно сжалось. Она решила, что узнает, где похоронят молодого человека, и отнесет обещанное лакомство на его могилу.

Кто мог совершить такое чудовищное преступление, как наезд на беззащитного инвалида? Это же все равно что ребенка обидеть. Неужели человек сможет после такого спокойно жить? Откуда-то поднималась уверенность в том, что несчастного именно убили. Иначе зачем было уезжать с места происшествия, ведь сбитый мог оказаться жив. И своевременная медицинская помощь, вполне возможно, могла спасти ему жизнь.

В размышлениях Алиса поднялась по лестнице на второй этаж. Здесь она, зажмурив глаза, прокралась в свою спальню и, только нащупав клавишу выключателя, решилась открыть глаза. Лучше бы она этого не делала. На противоположной от двери стене висела распятая тушка вороны. Грудь птицы оказалась пробита длинным гвоздем, крылья раскинуты в стороны на манер раскрытых объятий. Алиса попятилась назад, пока не натолкнулась спиной на что-то твердое. В следующий момент кто-то обхватил ее сильными руками за талию.

* * *

Женщина снова находилась в комнате, похожей на больничную палату. Она вышагивала из угла в угол, бросая гневные взгляды на молчавшего мужчину. На этот раз он сидел в инвалидном кресле возле окна, закрашенного белой краской. Его ноги были заботливо укутаны пледом, хотя никакого смысла в том не было. Он почти полностью парализованный, ничего не чувствовал: ни холода, ни боли – и даже то, что он сидит, уже настоящее чудо.

– Она вернулась. Слышишь, ты? Вернулась. И я все ей расскажу. Больше она не будет страдать. Ты не смог добраться до нее! Не смог причинить вреда! Как же я тебя ненавижу!

Каждое ее слово отдавалось хлесткой пощечиной. И если бы он мог, то остановил бы ее. Но он лишь зажмуривался, пытаясь шевелить перекошенными губами, над которыми потерял контроль.

Она облокотилась о белоснежный подоконник. В одном из уголков возле рамы краска со стекла была соскоблена, обнажив прозрачный «пятачок», сквозь который можно было увидеть улицу, раскинувшуюся далеко внизу. Но женщина не заметила этого, ведь здесь все время царил полумрак.

– Сейчас я буду тебя кормить. Помнишь, как ты говорил, что кормишь меня и я должна быть тебе за это благодарна? Так вот теперь мы поменялись ролями.

Она взяла в руки тарелку, стоявшую на прикроватном столике, опустила в нее пластиковую ложку, зачерпывая мутную жижу, и поднесла ложку ко рту мужчины. Он покорно открыл рот, но не смог проглотить содержимое ложки. Непослушные челюсти с трудом шевелились, по небритым впалым щекам бежали слезы.

– Неужели горячо? – удивилась женщина и сунула в тарелку палец. – Не притворяйся, суп едва теплый. Или тебе не нравится моя стряпня? Прости, дорогой мой, но сиделку я тебе нанять не могу. У нас нет для этого денег.

Она отставила тарелку в сторону и промокнула салфеткой подбородок мужчины, по которому тянулась струйка слюны вперемешку с супом.

– Я сейчас уйду. А ты, пожалуйста, веди себя хорошо. И помни, я люблю тебя, папочка.

Она поцеловала мужчину в лоб и вышла, плотно прикрыв за собой дверь.

Некоторое время слышалась возня, а когда щелкнул, захлопываясь, замок и все стихло, мужчина резким движением руки отшвырнул оставленную возле него тарелку, отчего та разлетелась на осколки, замарав пол жирными пятнами.

Он уперся руками в подлокотники кресла и попытался подняться. На висках вздулись, наполняясь кровью, узелки вен, и мужчина без сил опустился обратно в кресло.

В тумбе лежал телефон, о котором женщина, приходившая к нему, не догадывалась – у нее не хватало ума проверить его вещи. Она верила в одержанную ею победу и оставалась слепой. Экран мобильного светился, сообщая о поступившем вызове. Мужчина принял звонок, услышав короткую фразу:

– У нас проблемы. Расскажу при встрече.

* * *

Урода было даже жалко. Он действительно казался безобидным, хотя и страшным до трясучки. Но он мог все испортить. А она не должна ничего знать заранее. Потом, когда у него будут деньги, он придет к ней и все расскажет.

Это же просто игра.

Вот и уроду он сказал, что они с ним поиграют. Как же тот обрадовался, даже согласился прикинуться немым, лишь бы оказаться хоть ненадолго кому-то полезным.

Он бы многое отдал, чтобы увидеть ее лицо в тот момент, когда рожа заглянула к ней в окошко. Крик был слышен даже с улицы. Он стоял там все время, пока урод решался к ней подойти. Сначала высматривал издалека, точно примерялся, с какой стороны подступиться, и сумел-таки выбрать самый удачный момент.

Он до сих пор не мог поверить, как удачно все сложилось. Конечно, когда есть деньги, все становится куда проще. Он любил деньги, но не умел их зарабатывать. А такие, как она, чувствуют запах денег, идут на него, готовые отдаться любому, у кого их достаточно.

Ему пообещали денег. Много денег. И тот, кто обещал, мог дать гораздо больше. Нужно обязательно подумать и использовать свои знания в будущем, чтобы требовать еще и еще, до тех пор, пока не станет достаточно уже ему самому. Он обязательно подумает над этим потом. Сейчас же нужно довести игру до конца.

А урода и в самом деле жаль. Он и убивать-то его не хотел, тот сам выскочил под колеса. Видел ведь, что на него едет машина, и не отошел. Может, просто надоело жить? Будь он таким, наверное, давно бы уже покончил с собой.

Благо в поселке живут два с половиной калеки, и никто не заметил, как он приезжал туда ночью. Ближайшей ночью приедет снова. Нельзя оставлять ее без присмотра. Особенно теперь, когда в его планы так бесцеремонно вмешиваются. Хотя так даже интереснее. Чем больше игроков, тем сильнее азарт и слаще победа.

200… год

Виктор нетерпеливо смотрел на часы, когда Алиса появилась в дверях ресторана. Что-то коротко спросив у администратора, она осмотрелась и, заметив мужчину, направилась к его столику.

– Здравствуй, Виктор. – Девушка наклонилась и поцеловала его в щеку. – Прости за опоздание, заболтались с Ниной, и я совершенно потеряла счет времени.

– Не ожидал, что у вас получится так сдружиться. – Мужчина поднял указательный палец, подзывая официанта. – Не понимаю, что у вас может быть общего. Ты куда смышленее и, чего уж скрывать, намного красивее. Рядом с тобой у нее должен развиться комплекс неполноценности.

– Виктор, мы уже обсуждали данную тему. Не забывай, пожалуйста, речь о твоей дочери.

– Ты ведь знаешь, я бы хотел видеть на месте моей дочери тебя, Алиса. – Он достал из пачки сигарету, сунул ее в рот, и услужливый официант тут же поднес горящую зажигалку. Виктор прикурил, с наслаждением делая первую затяжку. – Если бы не болезнь, пожирающая меня изнутри, я никогда не вернулся бы за девчонкой. Моему делу нужен наследник. Конечно, в идеале хотелось бы иметь сына, но на безрыбье, как говорится, и такое сойдет.

Она не любила неловкие моменты, связанные с разговорами о Нине. После того как девочки попрощались в интернате, Алиса решила, что больше никогда не увидит неугомонную Усатову. Сначала Алиса обрадовалась, восприняла ситуацию с некоторым облегчением, но вскоре поняла, что очень скучает по своей «недоподруге», как иногда про себя ее называла.

Нина никак не давала о себе знать после того, как Виктор забрал ее домой, оформив все нужные бумаги на возврат отцовства. Алиса решила, будто девочка оборвала все ниточки, связывающие ее с прошлым, и не стала ни в чем винить. В конце концов, когда Нина навязывала ей свою дружбу, она видела ее обузой, чем-то ненужным и противным.

И вот наступил долгожданный день выпуска из интерната. Алиса запомнила его в самых мельчайших подробностях. Стояла настоящая летняя жара, воздух плавился и растекался тягучим киселем. От раскаленного асфальта поднималась прозрачная, похожая на слюду дымка. Алиса отсчитала три ступеньки, отделяющие ее от свободы, и, повернувшись к зданию интерната, громко выкрикнула:

– Прощайте!

В окна тут же высунулись любопытные лица. Дети, кто помладше, махали ей вслед и выкрикивали что-то ободряющее; более старшие смотрели с плохо скрываемой завистью, но все равно старались улыбаться, пусть и сквозь слезы.

Алиса шагала вдоль шоссе, впервые задумавшись: куда ей идти? Возвращаться в дом, где все стало бы напоминать ей о семье, не хотелось. Время, которое обещало залечить душевные раны, обмануло, и разделявшие ее с прошлым годы оказались нивелированы.

Она поняла – у прошлого не существует срока давности. Куда бы она ни пошла и что бы ни стала делать, оно будет следовать рядом послушной тенью; станет напоминать и мучить. Можно убежать от места, от других людей, но от себя сбежать не получится.

Сигнал клаксона прозвучал слишком неожиданно, отчего Алиса подскочила на месте, сердито развернувшись на звук. Большая черная иномарка с хищным прищуром почти наехала на нее, Алиса даже почувствовала жар, исходящий от капота. Девушка отошла в сторону, решив, что замечталась, и вышла на проезжую часть, мешая движению автомобилей.

Она продолжила идти и снова услышала надрывный сигнал. В этот раз машина остановилась примерно в двух метрах от того места, на котором находилась Алиса. Одна из дверей открылась, и на пыльную обочину опустилась изящная женская ножка в черной блестящей туфле. Алиса засмотрелась на лаковые лодочки, пропустив появление их обладательницы.

– Маркина. – Голос звучал до боли знакомо и не вязался в Алисиной голове с той, кому он когда-то принадлежал. Голос почти не изменился, хотя и стал самую чуточку ниже, но гораздо мягче. – Алиска, не узнаешь меня?

Девушка, с модной стрижкой, в идеально сидящем на стройной фигуре платье, насмешливо рассматривала сконфуженную замарашку в затрапезном сарафане и говорила с ней голосом Нинки Усатовой. От нескладной, угловатой дылды не осталось и следа. Нина словно бабочка, вылупившаяся из кокона, переродилась в настоящую красотку.

Алиса чувствовала себя побирушкой, слоняющейся в час пик среди застывших в пробке автомобилей и выпрашивающей милостыню.

– …ты здесь? – Виктор щелкал пальцами перед лицом Алисы. Судя по его озабоченному виду – уже давно. – Опять витаешь в облаках. Пора стать серьезнее.

Мужчина делал вид, что обеспокоен, но глаза его смеялись. Алиса хорошо знала его мимику и жесты, могла читать Виктора, как открытую книгу.

С того дня, когда он подобрал ее на обочине, – потерянную, бредущую непонятно куда, – прошло несколько лет. Она и не знала, что Нинка не могла приехать к ней в интернат, потому как отец заставил ее поступить в институт в Москве. У девушки просто не было возможности навестить Алису. Но когда начались каникулы, Нина, зная о дне выпуска Алисы из интерната, уговорила отца поехать в Медвежьи Озера. Виктор согласился сразу. Оказалось, он ее помнил.

– Вспомнила себя в тот день. – Алиса улыбнулась одними губами. – Спасибо тебе, Виктор.

– Только слез благодарности мне сейчас не хватало. – Он поднес салфетку к ее лицу, делая вид, что промокает невидимые слезы.

Алиса рассмеялась. С Виктором ей было комфортно. Такой легкости она не ощущала больше ни с кем. Он умел ее рассмешить, знал, чем успокоить, если она вдруг начинала переживать о чем-то. Немудрено, что однажды Алиса, смущаясь и запинаясь, но смотря ему прямо в глаза, выдала:

– Я, кажется, в тебя влюбилась.

Несколько мучительно долгих секунд мужчина молчал. Алиса боялась даже моргать, только бы не потерять с ним зрительный контакт. Среди тысячи других мыслей, роящихся в тот момент в ее голове, она ухватила именно эту, крепко вцепившись в нее, пытающуюся ускользнуть, сбежать, позорно спрятаться за спины своих соратниц.

И вот когда напряжение стало невыносимым, настолько, что у Алисы зачесался кончик носа, Виктор неожиданно щелкнул ее по нему и рассмеялся. Алиса забыла, как дышать. Она стояла, все так же задрав лицо вверх (Виктор был гораздо выше ее), мечтая немедленно провалиться сквозь землю. Ей показалось, что у нее покраснели не только щеки и лоб, а все тело охватило огнем стыда.

Справившись с оцепенением, девушка закрыла лицо руками, по-прежнему не в силах сделать ни шагу. Виктор обнял ее и прижал к груди. От него пахло сигаретным дымом и дорогим парфюмом. Мужчина гладил ее по голове широкой, мягкой рукой, бормоча что-то успокаивающее. Алиса не разбирала слов. Ее ладони, мокрые от слез, все еще закрывали лицо, и она поклялась не убирать их никогда.

На бесконечном повторе играла мелодия, которую она подобрала для их первого романтичного момента. Дура! Безмозглая идиотка! Повела себя, как пустоголовая школьница.

– …вспоминаешь свое признание в любви? – Виктор всегда без проблем угадывал ее мысли. Странно, но теперь они вместе могли обсуждать тот неудобный для обоих момент с улыбкой. Алисе не было больше стыдно, хотя она и думала, что не сможет забыть своего позора никогда.

Виктор смог объяснить ей, наивной дурочке, что ее чувство не есть любовь женщины к мужчине. Возможно, она привязалась к нему дочерней любовью. Но, вероятнее всего, на фоне благодарности, не имея возможности отплатить ему чем-то равноценным, на ее взгляд, Алиса извратила собственные чувства, превратив их в то, чем они на самом деле не являются.

– Ты обещал не вспоминать, – притворно надула губки Алиса и спряталась от него за раскрытой папкой меню.

– Больше не буду. Даю слово!

– Я тебе верю. – Алиса положила свою руку на руку Виктора и слегка сжала.

– Пора поговорить о делах. – Виктор умел меняться молниеносно. Только сейчас перед ней сидел балагур и весельчак с мягкими чертами, и вот уже ему на смену пришел совсем другой человек: жесткий, сосредоточенный, резкий. – Вот здесь твоя новая биография. – Он положил на стол перед Алисой флешку. – Как ты и просила, я убрал все неприятные моменты, связанные с интернатом и твоим братом. – Новый Виктор не подбирал слов, не боясь обидеть, задеть, растеребить раны. Он говорил четко по делу, без лишних сантиментов.

Об услуге его попросила сама Алиса. Виктор объяснил ей простую вещь: он не сможет быть с ней рядом всегда. Болезнь рано или поздно сломает его окончательно, и тогда Алисе придется пробираться сквозь жизненные дебри одной. Останутся ли рядом те люди, что сейчас смотрят тебе в рот и стараются угодить, неизвестно. Вполне реален и такой сценарий, при котором ей нужно будет начинать все с самого начала, и такие вот пятна в биографии могут сильно навредить.

Она вообще многому научилась у Виктора. Пять лет, проведенных в университете, дали ей знания, он же поделился опытом.

– Нина не стоит даже твоего мизинца. – Виктор снова поднял неудобную тему, но с тем Виктором, которым он в тот момент был, Алиса не посмела спорить. – После моей смерти она быстро спустит накопленное и останется на бобах. Но я чувствую свою вину перед ней. В прошлом я совершил много ошибок, может быть, получится искупить хотя бы некоторые.

Тогда Алиса еще не знала, что видит Виктора в последний раз. Вечером того же дня он покончил с собой, спрыгнув из окна, отправив прощальным подарком Алисе мелодию, которая после еще долго преследовала молодую женщину в кошмарах: во сне и наяву. Ту самую, которая звучала в момент ее признания в любви к Виктору.

Алиса стерла все следы своего присутствия в интернете: удалила свои данные из социальных сетей, заблокировала почтовый ящик, огородив себя от внешнего мира высокой стеной.

На похороны пришли только они с Ниной. Не потому, что у Виктора не было друзей, он сам так распорядился в своей прощальной записке.

Нина за все время, пока гроб опускали в землю, не проронила ни единой слезинки. И только когда первые комья земли полетели в черный зев ямы, ее точно прорвало. Она бросалась к краю могилы, кричала и плакала. Алиса с трудом смогла ее удержать, прижимая к себе изо всех сил.

Алиса похоронила в тот день частичку себя. Она смотрела в зеркало и не узнавала собственного лица. Как же ей хотелось содрать с себя кожу, переродиться в новых воспоминаниях, в новой жизни и новой судьбе. В каком-то диком исступлении она схватила ножницы и стала срезать свои белокурые локоны. Выла, бросаясь на стены, желая исчезнуть, раствориться, только бы не испытывать больше той боли, которая не отпускала ее ни на миг.

Она уехала, не в силах находиться там, где остались ее растоптанные надежды. Последние ростки веры погибли, так и не пробившись сквозь каменные глыбы страха перед будущим и разочарований прошлым.

Билет в новый город она брала наугад – лишь бы подальше.

Под мерный стук колес, прислонившись виском к стеклу, уезжала в неизвестность яркая брюнетка с карими глазами, в которую превратилась Алиса Маркина.

Алиса брела по почти забытой тропинке. Ей даже показалось, что та еще сильнее заросла травой. Рядом находился тот, чьего лица она никогда не видела. Он молчал, и лишь его тихие шаги не позволяли Алисе думать, что она идет по тропинке одна.

– Где ты был так долго? Почему не приходил?

– Я не мог. Он находился рядом с тобой.

– Кто он?

– Зло. – Короткий ответ подхватил ветер, забросил в густые кроны деревьев, многократно размножив.

– Я больше тебе не верю, – она говорила спокойно и лишь где-то глубоко внутри шевелилось забытое чувство, когда-то зародившееся на этой самой тропинке. – Ты меня бросил!

– Я не бросал тебя. Всегда был рядом. Просто ты не замечала моего присутствия, вот и все.

– Скажи, я любила тебя? – Ей вдруг показалось, что в руке у нее снова зажата ромашка.

– Ты не могла меня полюбить. Меня нет.

– Чудной. Но я понимаю. Я придумала тебя. И в тот вечер, когда я шла с Пашей, мне помог вовсе не ты. Это был мой брат, я теперь знаю.

– Ты же понимаешь, что говоришь неправду?

– Зачем мне врать? – Алиса даже остановилась и повернулась к своему спутнику, как обычно не сумев сфокусироваться на его внешности.

– Самообман – самая страшная в мире вещь. Ты боишься совсем не того. Тот, другой, не может тебе навредить, он здесь, с нами.

– А где медведь? – зачем-то спросила она, хотя и не собиралась.

– Умирает. Если он одержит верх, зло восторжествует.

– Почему ты не помешаешь ему?

– Еще не время. Но однажды все разрешится. И тогда ты сможешь меня увидеть.

Алиса хотела повторить сказанные слова. Но ее губы шептали уже в пустоту:

«Не верю…»

Конец XIX века

– Ты, Иван, без меня пропадешь, – причитал дед, – потому слушай, что я тебе скажу. Мать твоя жива по сей день. Живет не сказать чтобы далеко, в Медвежьих Озерах.

– Моя мать – медведица, ты сам говорил, дед! – Иван вытер рукавом взмокший лоб, отвлекаясь от колки дров. – Не хочу ничего другого знать.

– Охолонись! – Дед впервые в жизни поднял на него голос, и Иван притих, подивившись такому повороту. – Дело тебе говорю, а ты знай – слушай. Мать твою зовут Наталья Николаевна Завойчинская, при муже она, дочки имеются. Ты полноправный ее наследник и, ежели чего, можешь права свои предъявить. Она не отвертится, уж поверь мне.

Иван не понимал уверенности деда, да и все равно ему было. Никакой другой матери ему не нужно, кроме той, что он обязательно дождется. Медведица придет за ним!

Дед стоял на своем, как березовый чурбан – не сгибаясь. Пришлось Ивану пойти в усадьбу по его велению. Дом ему не понравился. Большой, неуютный: комнат уйма, а проживают в нем всего пять человек.

Наталья Николаевна и впрямь приняла его, даже комнату под жилье выделила. А вот молодые хозяйки с первого же дня невзлюбили. Уродом называли, лица прятали, когда Иван им навстречу шел. А потом вдруг переменились, ласковыми стали, угодливыми.

– Ванюша, – как-то сказала одна, то ли Надя, то ли Вера, не различал он их. Хоть бы ленты в волосы разных цветов вплетали! – пойдем с нами на ярмарку. Маменька мигренью мается, папенька в командировке, а одних нас не отпускают. Вот и просим тебя, как старшего брата, о помощи.

До того у них личики были ласковые, просто ангелочки небесные, что, не почуяв подвоха, Иван согласился. Снарядили бричку, поехали. Кроме хозяек увязалась за ними чернавка Алена. Единственная, кто на него смотрела без страха и отвращения. Даже улыбалась и здоровалась по утрам.

Как приехали, ангелочков будто бы подменили. Кроткие сестренки, что по дому ходили тише воды, опустив очи долу, теперь как заправские зазывалы кричали, собрав вокруг себя народ:

– Посмотрите, кто тут у нас! Не человек и не зверь, чуда заморская!

Иван и сам заозирался в поисках чуды, пока не понял, что люди в него пальцем тычут и ржут, что те кони. Он так и стоял посреди ярмарочной площади, окруженный плотным кольцом, а народ прибывал на задорный призыв его малолетних сестер.

– Ой, гляньте-ка, – толстая баба с гусем под мышкой орала едва ли не громче всех, – он штаны промочил!

Новый взрыв хохота накрыл его с головой, совсем как в прошлом году, когда с крыши сошел снег, а он под той крышей прогуливался. Было так же обидно и мокро. Убежать бы, спрятаться, так не дают. Выставляют вперед ручищи, рожи корчат да улюлюкают.

– Как вам не стыдно? Люди, посмотрите, на кого вы похожие? Он же человек живой! – Голос Алены пробился к нему, точно глоток свежего воздуха. Иван поискал ее глазами: маленькая, в косынке набекрень – она стояла, уперев кулачки в тощие бока, гневно сверкая глазенками.

Люди начали на нее наступать, дабы пигалица не мешала им веселиться. Алена присела на корточки, закрыв руками голову. А голодная до развлечений толпа смыкала живое кольцо, готовая разорвать ее – крохотного птенчика.

Иван прорвался к ней и заехал без разбору в морду первому же мужику.

– Смотрите! Урод драться полез! Ату его, братцы!

Знатно его тогда избили. Два зуба вышибли, глаз здоровый почти не видел целую неделю и ребра все до одного ломило. Аленка помогла Ивану забраться в бричку, сама в козлы залезла и всю дорогу на него оглядывалась, причитала:

– Ты держись, миленький, скоро дома будем.

А близняшки потешались над ее добротой, называя убогой, и все туфельки прятали, чтобы он кровью своей их не запачкал. Наталья Николаевна доктора позвала, но дочерей не наказала, только до вечера велела из покоев не выходить.

Алена стала часто к Ивану заглядывать, пока он на поправку шел. Каждую минутку свободную выкраивала, чтобы просто рядом посидеть. Девушка гладила его по голове, шептала ласковые слова и боль чудесным образом уходила. Сильнее дедовых настоек любовь девичья помогала. Иван и сам не заметил, как влюбился. И даже когда из усадьбы ушел, продолжал приходить к своей зазнобушке. Никто его не замечал, тайными тропами всякий раз пробирался.

Иван всё пытался начать разговор, предложить ей уйти с ним, но так и не решился. Дед замечал его томления и все же не вмешивался, только ухмылялся в белую бороду.

Деда не стало в день летнего солнцестояния. Он знал о своей смерти заранее, предупреждал об этом Ивана, но тот и слушать не хотел. Дед не может так просто взять и умереть, вон он какой здоровый. Так-то оно так. Только не подумал Иван, что деда пристрелят, как зверя дикого. Он слышал выстрел, и сердце его зашлось в диком беге. В лесу и раньше стреляли, охотники в их окрестностях гости не редкие, да вот теперь выстрел совсем другим услышался.

Иван бежал через валежник, спотыкаясь, падая и снова поднимаясь. Расцарапал себе лицо, руки, ноги в кровь сбил. И все равно не успел. Дед лежал на одеяле из мха. Над ним склонились двое. Их он узнал сразу. Яшка кучер и муж его матери Николай Степанович Завойчинский. Иван услышал их разговор от начала до конца и, дождавшись ухода, упал на колени, зная, что ничем уже не сможет помочь. Он так и просидел над телом до самых сумерек, пока не забылся тяжелым сном. Утром его разбудил шум чужого присутствия. Иван спрятался за старой елью, стал ждать.

Яшка его испугался. Значит, виноват. Нож лег в руку, став ее продолжением. Одним махом Иван разрезал рыжему глотку, хотя и мечтал разорвать ее собственными зубами. Он смотрел на поверженного врага, мечтая узнать, какова на вкус кровь труса. Дед говорил, мол, у таких в венах моча течет. Но на клинке оказалась самая настоящая кровь, и Иван, недолго думая, слизал ее. Солоноватая, с легкой горчинкой кровь провалилась в желудок, разливаясь по телу приятным теплом, наполняя ее неведомой доселе силой. Ничего подобного он не испытывал никогда в жизни.

Клинок тем временем нагрелся, раскаляясь добела, и вот он уже отброшен в сторону, а на ладони остался глубокий ожог. Иван подошел к брошенному оружию и глазам своим не поверил. Из раскаленного оно стало ледяным, даже инеем покрылось. А в воздухе закружились темные тени. Они шипели, каркали на вороний лад, рычали и хрюкали, пока одна не ударила Ивана в грудь и он не упал навзничь. Очнувшись, парень не нашел тела деда. Только Яшку с распоротым горлом да вокруг медвежьи следы.

* * *

– …ты?

Алиса отступила в глубь номера, впуская эффектную брюнетку в темных, на пол-лица, очках. Не в силах справиться с эмоциями, она зажала рот ладонью, чувствуя, как по щекам текут слезы.

Брюнетка сняла очки и положила их в сумочку, которая висела у нее на сгибе локтя.

– Нина, как ты меня нашла? – Алиса хотела сказать совсем не то. Она вообще не знала, с чего начать разговор с подругой, которую оставила почти два года назад наедине с ее несчастьем.

– Ну вот совсем не так я представляла себе нашу встречу, – в свойственной ей манере фыркнула Нина, напомнив Алисе покойного Виктора. – Обними меня, что ли, для начала?

– Прости меня, родная! – рыдала Алиса, прижимаясь к подруге. – Я не хотела, чтобы все так вышло. Я испугалась и уехала.

– Перестань. – Нина смахнула указательным пальцем одинокую слезинку. – Не хочу плакать, не заставляй меня. Только попробуй еще раз так со мной поступить, из-под земли достану и прикую к батарее, чтобы уж наверняка.

Алиса подняла на нее заплаканное лицо и улыбнулась.

– Вот так лучше. Как же я тебя ненавижу, Маркина!

Алиса понимала, Нина говорит это не всерьез. Она очень похожа на Виктора, и хоть Нину девушка не всегда может разгадать, как разгадывала его, сейчас она не сомневалась в своей правоте.

– Ты хоть знаешь, сколько мне пришлось пережить здесь без тебя? Как я вообще до сих пор дышу, не понимаю!

Нина осталась все той же девочкой из интерната: шумной, чуть грубоватой, но искренней и прямолинейной. Их дружба раскрывалась подобно цветку. Оказавшись в доме Виктора, Алиса не думала, что проведет в нем много лет. Она хотела попросить его помочь с продажей дома и уехать. Нина не позволила.

– Алиска – единственная, с кем я общалась в интернате, – делилась она с Виктором. – Большинство детей, попавших в подобное место, только внешне ангелочки, на самом же деле внутри каждого живет монстр, спящий до поры. В интернате царили настоящие волчьи законы. Порядки, установленные воспитателями-надзирателями, ничто в сравнении с теми забавами, которые устраивали сами воспитанники.

Нина была права. И даже карцер, в который Алиса однажды попала при попытке сбежать из интерната, показался ей увеселительной прогулкой после устроенной девчонками травли. Она стала настоящим изгоем, белым волчонком в сером море стаи. Ее не просто не любили, ее планомерно уничтожали.

Нина стала для девочки спасением, но к такому выводу Алиса пришла много позже, поначалу старательно избегая Нины, ожидая от нее подвоха, как и ото всех остальных. Привыкшая к тычкам и обидным кличкам, она не сразу заметила, что бывшие обидчики присмирели, отошли в сторону и наблюдали, скаля маленькие, острые клыки, не смея все же напасть. Как и любая стая, эта уважала право сильного.

– Здесь тебе не благотворительный фонд, – спустя время говорил Виктор, попросив Нину оставить их с Алисой наедине. – Любые мои решения – вклад в будущую прибыль. Мне важно понимать, что я не ошибаюсь, помогая тебе. Вот только этого не надо! – Виктор поморщился, заметив, как девушка пытается прикрыть оголившиеся коленки. – Меня не интересуют юные нимфетки и прочие извращения.

Алиса и вовсе не хотела оставаться в этом доме, рядом с этим мужчиной. Он ей не нравился. Но могла ли она подумать, что Виктор станет очень важной частью ее жизни. Скажи ей тогда кто-то подобное, Алиса рассмеялась бы шутнику в лицо. Но тот разговор пробудил в ней дремавшие ранее чувства и желания. Прежде всего она разозлилась, после испугалась предстоящей ответственности и того, что он относится к ней как к проекту, но в итоге решила, что ничего не теряет, если примет условия Виктора.

Учиться ей было легко. Она и сама не заметила, как покинула университет, став лучшей студенткой курса. Виктор взял ее в свою команду и, как он сам неоднократно повторял, не прогадал.

– Почему не ты моя дочь, а бестолковая Нина, только и способная часами бродить по магазинам в поисках новых шмоток? – Тогда он произнес эти слова впервые, и Алиса сразу попросила его не делать так больше. Но Виктор, упрямый и гордый, даже ей не мог позволить навязать ему чужие мысли и с тех пор при каждом удобном случае тема затрагивалась так или иначе.

Алиса жалела Нину, но молчала, не распространяясь о словах Виктора. Она уже сильно привязалась к девушке, считая ее не просто подругой, а сестрой, о которой всегда мечтала.

– …хватит слезы лить! – твердо заявила Нина, поднимаясь на ноги с казенной кровати, на которой они только что сидели с Алисой. – Мне многое надо тебе рассказать. Но не здесь. Собирайся. – Она окинула критичным взглядом номер. – Когда уже снесут рухлядь бесполезную?

– Куда мы пойдем? – Алиса обрадовалась предложению подруги. Она очень давно никуда не выбиралась.

– В шикарный ресторан. – Нина взмахнула руками, видимо, представляя себя доброй феей, которая пытается наколдовать платье для собирающейся на бал Золушки.

Платье на Алисе осталось прежним, а вот настроение значительно улучшилось. До того момента, пока она не узнала, куда именно пригласила ее подруга. Они приехали в тот самый ресторан, где Алиса последний раз виделась и разговаривала с Виктором. Сердце затрепыхалось напуганной птахой, попавшей в западню, в висках молоточками колотил участившийся пульс. Алиса вцепилась Нине в запястье, не в состоянии пересечь порог заведения, совсем как ведьма при входе в святой храм. Перед глазами у нее летали черные точки, вызывая головокружение.

– Нина, в этом месте…

– Знаю, – не позволив договорить, прервала подруга. – Но сегодня мы будем праздновать торжество жизни над смертью, – загадочно выпалила Нина и, подмигнув Алисе, рассмеялась: – Идем, на нас уже люди косятся.

Администратор указала молодым женщинам на свободный столик, пообещав позвать официанта. В уютном зале играла тихая музыка, по волнам которой плыл неспешный гул голосов немногочисленных гостей заведения.

– Принесите нам бутылку вина, – закуривая тонкую сигарету, велела Нина склонившемуся к ним молодому человеку, – самого дорого. У нас сегодня торжество!

– Поздравляю, – улыбнулся он казенной улыбкой и, поставив перед брюнеткой хрустальную пепельницу, поспешил исполнить заказ.

– Я тебя не понимаю. – Алиса смущенно оглядывалась по сторонам. Ей казалось, что весь ресторан наблюдает за ними. Она ошиблась. Никому не было дела до двух отдыхающих девушек.

– Расслабься. – Нина повела плечами, разминая их. – Дождемся, когда принесут вино, и я все тебе расскажу.

Подоспевший официант разлил вино по пузатым бокалам, еще раз поздравил Нину с «торжеством» и, удостоверившись, что им больше ничего не нужно, испарился.

– Ты ведь по нему скучаешь? – Нина докурила одну сигарету и сразу достала вторую.

– Скучаю. Мне не хватает его.

– Ну да.

– Нина, мне тоже нужно кое-что тебе рассказать, но я сначала послушаю твою новость. – Алиса подняла свой бокал и отсалютовала подруге: – За Виктора, не чокаясь.

– Не чокаясь, – зачем-то повторила Нина и отпила вино.

Поставив бокал на стол, Нина о чем-то задумалась, глядя за плечо Алисы.

– Ты кого-то увидела? – Алиса повернула голову, пытаясь определить, куда смотрит подруга.

– Нет. – Нина часто заморгала, будто ей что-то попало в глаз, и она пыталась от этого избавиться. – Давай сначала ты расскажи, что там у тебя произошло. Я пока соберусь с мыслями.

– Хорошо. Но ты меня пугаешь, – честно призналась Алиса.

Нина улыбнулась, покачав головой.

– Я всего три дня в городе. – Алиса внимательно следила за реакцией Нины, силясь понять: знала ли та о ее приезде с самого начала. Подруга никак себя не проявила, и она мысленно выдохнула с облегчением. Подозревать Нину было неправильно и подло, а так она могла сбросить с себя груз ответственности за подобные мысли. – И здесь кое-что произошло.

Алиса рассказала все с самого начала: про записки, которые она получала еще будучи в Москве, о куске торта в спальне, куда несколько лет никто не заглядывал, и закончила распятой на стене птицей.

– Ты не представляешь, как я испугалась. До сих пор мурашки. – Она зябко поежилась, обхватив себя за плечи. – Особенно когда пятилась из спальни и натолкнулась спиной на…

– …я это, не кричи. – Гриша смотрел на нее сверху вниз. Девушка дрожала всем телом, не в состоянии внятно объяснить, что произошло: напуганный воробышек перед зорким взором ястреба. Наконец, она ткнула пальцем в стену, где висела пришпиленная гвоздем тушка.

– Как ты здесь оказался? – запоздало спросила Алиса, когда Гриша вынул из стены гвоздь, сунул труп вороны в пластиковый мешок и вынес его на улицу.

– Двери нужно за собой запирать.

– Я запирала.

– Как же я тогда попал внутрь?

– Вот и я хочу узнать – как?

– Алиса, мы заходим на второй круг. – Он сделал попытку приобнять ее за плечи, но девушка увернулась. – Дверь была не заперта, иначе я не смог бы войти. У меня нет ключей от твоего дома.

– Ничего не понимаю. Допустим, ты говоришь правду. – Гриша поморщился, оскорбившись ее недоверием. – Хорошо, ты точно говоришь правду. Зачем ты вообще вернулся, если я сказала тебе уезжать?

– Волновался, – легко ответил он, и Алиса как-то сразу поверила. – Устроит такая версия?

– Мне нужна правда, а не версии, Гриша. Все слишком серьезно. Кто-то очень сильно хочет меня напугать, и у него получается. Только я не понимаю: кто и зачем? У меня нет денег, нет связей и влияния, чтобы можно было меня шантажировать. Кроме этого дома даже жилья другого не имеется.

– В подобных случаях начинают вспоминать врагов, желательно поименно, – подсказал он.

– Тебя забавляет сложившаяся ситуация?

– Нет. Просто пытаюсь тебя подбодрить.

– Лучше отвези меня в гостиницу, – вздохнула Алиса, без сил опускаясь на табурет.

…Нина слушала очень внимательно, ни разу не перебив. А когда Алиса закончила выплескивать информацию, вдруг спросила:

– А кто такой этот Андрей Владимирович? Он тебе нравится?

– Нина! – Щеки Алисы вспыхнули маковым цветом. – Я тебе пытаюсь донести информацию, что меня кто-то планомерно запугивает, пытаясь убедить в том, что все это дело рук моего покойного брата. При чем здесь Соболев?

– При том, моя дорогая, что уезжать тебе нужно. Вот уж не думала, что сама когда-то так скажу. – Нина схватила бокал и осушила его одним глотком. – Виктор жив. Теперь ты знаешь.

– Как жив? Что ты такое говоришь?

– Прости, давно надо было тебе сказать, но я не решалась. Он обманул нас обеих, инсценировал свою гибель.

– Но так ведь не бывает. – Алиса жадно хватала ртом воздух.

– Я тоже так думала.

– Нина, расскажи всё по порядку, прошу тебя.

– Нечего особо рассказывать, – закуривая очередную сигарету, начала выкладывать она. – У него были неприятности с делами, плюс его болезнь начала вдруг прогрессировать. Слышала, он центр медицинский построил? Думаешь для города? Хрен там! Он собрал в нем самых-самых специалистов, занимающихся изучением его недуга. Передовое оборудование, новейшие разработки по препаратам. Пока мы с тобой его оплакивали, он лежал в засекреченной палате, надеясь на исцеление. Через три месяца мне сообщили о том, что его парализовало, и я должна подписать какие-то бумаги на его перевозку в Швейцарию. Но я не стала ничего подписывать, забрала его домой.

– Так Виктор сейчас дома?

– Да. Я переделала одну комнату под палату для него. Мне объяснили, что его болезнь неизлечима и будет прогрессировать. – Нина в который раз наполнила бокалы и, перевернув бутылку в воздухе, убеждаясь, что она пуста, попросила принести новую. – Его можно содержать в виде овоща и не более.

– Тогда почему ты не согласилась перевезти его в клинику?

– У меня нет ни гроша, Алиса. Он все спустил на свое лечение. Мне даже пришлось выйти замуж за его друга, чтобы сводить концы с концами. – Нина усмехнулась: – Мы развелись неделю назад. Мой благоверный узнал, что богатая наследница полностью выпотрошена. Меня могла бы спасти папочкина подпись на одном документе, по которому через границу должны были провезти крупную партию некоторого товара. Тогда я получила бы хороший процент и спокойно жила далеко отсюда. Только он и тут меня подвел. Не может он держать ручку, он даже есть самостоятельно не может, я его кормлю с ложечки.

– Нина, тебе не кажется, что ты поступила чудовищно? – Алиса с трудом выговаривала слова ставшим вдруг неподъемно тяжелым языком.

– Мне было стыдно, горько и паскудно. Бы-ло! – выговорила она по слогам и, не выдержав, расплакалась, вытирая глаза кулаками, совсем как маленькая обиженная девочка. – Но ты не представляешь, какого монстра я называла отцом. Однажды я наберусь смелости и все тебе расскажу. Только не сейчас. Я еще не готова. Ты ведь не знаешь: в интернате я любила одного парня. И он любил меня, хотя никогда не верил в искренность моих чувств. Он был особенным, не таким, как все. И даже сюда мой папочка сунул свои грязные руки.

– Нина. – Алиса взяла ее ладонь. – Еще можно все исправить. Поедем к тебе домой, вызовем врача, и он заберет Виктора в больницу.

– Ты его на самом деле любила? – Нина высвободила ладонь из ее рук. – А ты знаешь, что он может быть виновен в смерти Влада?

– При чем тут Влад? – Алиса неловко толкнула бокал и тот упал, проливая на белоснежную скатерть красное вино.

– Парень, которого я любила в интернате, твой брат.

– Как такое возможно? Ты никогда не говорила о вас с Владом. – Слова падали на Алису тяжелыми камнями, грозясь придавить под своей тяжестью.

– Вот теперь говорю. Ты не представляешь, что я пережила, когда его обвинили в тех убийствах. – Нина сжала кулаки до белых костяшек. – А Влад он другой, он мухи не обидит!

– Почему ты сказала, будто Виктор может быть причастен к его смерти? Влад ведь умер в лечебнице, мне приходило официальное уведомление. – Алису колотило как при лихорадке. К их столику уже дважды подходила девушка – администратор и спрашивала, не требуется ли ее помощь.

– Не знаю, – осеклась Нина. – Он на многое способен, и я не удивлюсь, если окажусь права.

Расставаясь с Ниной, Алиса поняла, что жизнь в очередной раз преподнесла ей неприятный сюрприз. Сегодняшняя встреча вывернула все ее представления наизнанку, перетряхнула словно пыльный мешок, в складках которого застряла такая грязь, о наличии которой она предпочла бы никогда не узнать.

Нина не позволила ей увидеть Виктора. Объяснила тем, что он все равно не узнает Алису. В мозге мужчины, пораженном болезнью, произошли необратимые изменения, и теперь он совсем не тот, каким помнила его до сих пор Алиса. Может, оно и к лучшему. Виктора она похоронила два года назад. А покойники не могут возвращаться с того света.

Но у нее все еще оставалось много вопросов. Ведь кто-то же хотел ее напугать. Кто-то, кто знал ее и Влада. Она могла бы подумать, что это сделала Нина, и такие мысли даже посещали Алису. Однако теперь она узнала, что между ее братом и подругой были теплые чувства.

Молодая женщина шла по улице, не разбирая пути. Город отторгал ее, гнал прочь ледяным, пробирающим до самых костей ветром, щетинился острыми взглядами случайных прохожих. Ей больше не было здесь места, и она решила уехать немедленно. Можно ведь сделать новую попытку в другом месте. Вдруг где-то там ей наконец-то повезет?

Вывеска «Агентство недвижимости» оказалась настоящим знаком судьбы. Она продаст старый, принесший столько неприятностей дом и уедет. Алиса уже потянулась к дверной ручке, когда ее окликнул знакомый голос.

Гриша выбежал из машины и поспешил к ней.

– Еду, гляжу идет грустная девушка, – вовсю улыбался он, – подумал: дай попробую развеселить. Присмотрелся, а это ты.

– Привет, Гриш. Я решила продать дом.

– Зачем?

– Глупый вопрос. Хочу получить за него деньги.

– Агентство закрыто давно, – огорчил ее Гриша. – Вывеска осталась, но сама контора съехала. Если нужен риелтор, могу помочь.

– Очень нужен. – Алиса ухватилась за его слова, как за спасительную соломинку. Неужели судьба одобрила ее решение и начала помогать?

– Тогда поехали. Чего время терять?

– Поехали, – обрадовалась она, усаживаясь на пассажирское сиденье.

– Пристегнись, – попросил Гриша, – я, когда сюда ехал, видел патрульную машину. – Пить не хочешь? На заднем сиденье минералка.

– Ты чего такой заботливый сегодня? – Алиса ерничала из вредности. На самом деле она была благодарна Грише. Как оказалось, он единственный в городе человек, готовый помогать ей совершенно бескорыстно. Ее не мучила жажда, но она подумала, что обидит молодого человека отказом, а потому взяла бутылку и сделала несколько глотков.

Григорий внимательно следил за тем, как пьет его пассажирка, и старался никак не выдавать своего ликования. Сегодня у него случился на редкость удачный день, и скоро он будет при деньгах с желанной девушкой под боком в теплой постели.

– Гриш, я что-то устала, – заплетающимся языком проговорила Алиса, когда они выехали на загородную трассу. – Нам еще долго ехать?

– Почти приехали, поспи пока, я тебя толкну.

– Спасибо, Гриша. – Молодая женщина закрыла глаза и сладко засопела, не заметив, как они проехали указатель «Медвежьи Озера».

* * *

Соболев безуспешно пытался достучаться в номер Алисы. Он успел спуститься в кафе, находившееся в холле гостиницы, и пообедать, к слову, без особого аппетита. Затем вернулся в свой номер, почитал и даже прикорнул на полчаса.

Алиса не отзывалась. Молодой мужчина приложил ухо к двери, в номере стояла полнейшая тишина. Он пробовал звонить на мобильный, но она не ответила. Снова спустившись в холл, Соболев обратился к администратору:

– Никак не могу разбудить свою подругу. Она заперлась в номере и не отвечает. Вы мне не поможете?

– Каким образом? Будильник ей подарить?

– Ценю ваше остроумие, – облокотившись на стойку, он подарил хмурой женщине одну из своих фирменных улыбок, – и все же давайте придумаем, как мне помочь.

– Молодой человек, – она помахала рукой перед его лицом, будто бы и правда ощутила феромоны в воздухе и пыталась их от себя отогнать, – я вам, кажется, русским языком ответила. И не налегайте на стойку, она на соплях держится.

– А если ей плохо стало? Есть у вас какая-то инструкция на такой случай?

– Вот если она не заплатит за новые сутки, тогда я попрошу нашего слесаря выломать замок. До тех пор не имею права вмешиваться в частную жизнь постояльца.

Соболев хотел было еще раз заглянуть к Алисе. Вдруг она проснулась? Но тут в двери отеля буквально вломилась женщина. Она оказалась в стельку пьяной и шла, прихрамывая на сломанном каблуке. Увидев Соболева, женщина смахнула длинную темную челку, упавшую ей на глаза, и взяла курс прямо на него.

Других мужчин в холле не было, а женщины ее по понятным причинам не интересовали. Хотя могло быть, конечно, всякое.

Наперерез женщине вышла администратор с требованием немедленно покинуть помещение. Только та не собиралась сдаваться. Она вырывалась и размахивала руками, когда от устного предупреждения администратор перешла к решительным действиям. Превосходящая по физической форме довольно высокую, но все же хрупкую молодую женщину работник гостиницы с большим трудом почти дотолкала дебоширку до выхода, когда Соболев с удивлением услышал свою фамилию.

– Да, я к вам обращаюсь, как вас там? Андрей, кажется?

– Это ваша? – с грозным видом развернулась к нему администратор, держа женщину за шкирку, как кутенка.

– Моё, то есть ко мне, – поправился он, не имея представления, откуда та его знает. – Отпустите, пожалуйста, барышню, вы же ее задушите.

– Спасибо. – Поправляя задравшееся платье, женщина икнула и, плюхнувшись на облезлый дерматиновый диван, поманила Соболева пальчиком.

– Меня Нина зовут, – представилась она, протягивая руку для пожатия. – Вы ведь Андрей Соболев?

– В этом мы уже разобрались, давайте ближе к делу.

– Алиска в опасности. – Женщина произнесла слова абсолютно трезвым голосом. – Я видела, как она садилась в машину к прихвостню моего отца, Гришке Полежаеву. Может, он и просто на вокзал ее подбросил, но я видела, как его тачка направилась в сторону выезда из города к Медвежьим Озерам.

Знакомое название царапнуло слух, и Соболев приготовился слушать дальше. Но женщина, уронив голову на грудь, моментально заснула, совсем не по-женски захрапев.

Андрей не смог ее разбудить и, оплатив суточное проживание, отнес женщину в заказанный номер, уложив на кровать.

– Он ее убьет, как убил всех остальных, – пробормотала во сне женщина и захрапела с новой силой.

Соболев заметался по номеру, точно зверь в клетке. Что хотела сказать эта пьянчужка? Кто кого убьет, неужели Алису?

Он набрал Костика и потребовал назвать ему адрес интерната, для которого заказывал аудит в их компании неизвестный спонсор. Не зная, правильно ли поступает, Соболев поймал попутку и направился в бывшую усадьбу.

* * *

Мобильный девушки несколько раз разрывался звонком, и Гриша боялся, что мелодия разбудит ее. Он остановил машину, нашел в сумочке телефон и, выйдя на дорогу, разбил его об асфальт.

– Так надежнее. – Он говорил сам с собой, чтобы не было так страшно. Страх пришел из ниоткуда, набросился голодным зверем, вцепился в глотку и не отпускал.

Алиса спала. Он не думал, что так легко уговорит ее выпить снотворное. Боялся, что она и вовсе не сядет к нему в машину. Еще хорошо, что она не уехала вчера, когда увидела его «подарочек». Руки до сих пор воняли трупной гнилью, ворона пролежала у помойки не один день. А убивать специально он не стал, все же животинка ни в чем не виновата.

Он вдруг начал жалеть, что вообще подписался на всю эту авантюру. Но Усатов уже ждет его в бывшем интернате. Сколько же мороки с этим инвалидом. Сначала нужно было пробраться в квартиру, боясь появления в любой момент дылды Нинки, потом загрузить колченогого мужика в машину, вернуться за коляской. Нет, он мало запросил за свои услуги. Нужно будет удвоить таксу. В конце концов, он больше не работает на Виктора. Раньше он был простым водителем, но после того как работодатель «умер», Грише пришлось переквалифицироваться в таксисты. Денег стало гораздо меньше, в их городке никто особо не шиковал. И когда ему в один прекрасный день позвонил «покойник», Гриша сам едва не отдал Богу душу. Усатов рассказал ему какую-то беспросветную дичь про то, что вынужден был прятаться и теперь ему снова понадобились Гришины услуги. Но уже иного характера. Григорий не знал, что бывший работодатель сделался живым овощем, тогда бы еще по телефону отказал. Но тот настаивал:

– Гриша, меня собственная дочь пытается угробить, нужна твоя помощь. Она думает, что я полностью парализован, и я жив до тех пор, пока Нина не получит одну-единственную подпись.

Сначала все было чинно. Гриша возил Виктора на какие-то процедуры в построенный на его деньги медицинский центр, куда самого Гришу не пускали, а потом Усатов съехал с катушек. Сунул ему пачку записок и велел отвезти по определенному адресу к черту на кулички. Платил, правда, щедро. Опять же до поры. Потом денег стало меньше и в итоге финансовый источник полностью иссяк.

– Гриша, потерпи, – уговаривал его Виктор, – скоро и я и ты будем купаться в деньгах. Но пока их нет, сделай еще одно одолжение.

– В другой город больше не поеду, – встал в позу Григорий, – либо за двойную оплату.

– Никуда ехать не надо, Гриня, – обнадежил Виктор, – дамочку одну на вокзале встретить нужно и проследить, чтобы она из дома не высовывалась особо.

Часть операции со встречей Алисы прошла без сучка и задоринки. Он договорился с мужиками на автовокзале, чтобы они не подбирали ее, когда приедет. Они возмущались, конечно, но выданные Усатовым на расходы купюры заткнули жадные рты. Очень удачно пошел дождь, и молодая женщина прыгнула в его машину, не раздумывая. Гриша был уверен, здесь не обошлось без его обаяния.

Сумасшествие Усатова продолжалось. Он велел подговорить урода, крутившегося в поселке, и отправить его в гости к прибывшей Алисе.

– Пусть просто у окошка постоит, будет достаточно. Только ты его припугни, чтобы он языком не молотил. Придумай, короче, ты парень смышленый.

Гриша снова все провернул безупречно. И вот теперь он вез девушку в заброшенный интернат, где ее уже ждет Виктор Усатов.

– Зачем в интернат? – как-то спросил его Гриша. – Ты что, ее изнасиловать хочешь?

– Чем? – рассмеялся ему в лицо парализованный Виктор. – Если только тебя попрошу, а сам смотреть буду.

Гриша, может, и согласился бы. Алиса ему сразу понравилась. А от задуманного розыгрыша, как называл все происходящее сам Виктор, даже начал получать удовольствие. И вот только теперь перепугался. Усатов зачем-то попросил его прихватить нож, тот самый, с медвежьей головой на рукоятке. Очень удивился, когда узнал, что он оказался у Гриши, и проронил странные слова:

– Значит, не отпускает он меня. Жаль, я надеялся, он снова ошибся, и она не та.

Конец XIX века

Целый месяц Иван не появлялся в усадьбе. Он скучал по своей Алене, но боялся к ней приблизиться. Жажда человеческой крови обуяла его.

Он уже встретил двоих охотников, распорол им животы и пил, пока не начало выворачивать. Зато после становилось лучше. Кожа будто бы делалась мягче, в горле пропадала не оставляющая его почти никогда перхота. Иван понял, что кровь для него настоящее лекарство. Но лишь пока кровь живая. От мертвой его выворачивало, кишки сводило страшной судорогой.

Днем он нынче шастал по лесу, надеясь найти приблудившего грибника или охотника, а по ночам приходил дед. Садился на край лежанки и смотрел своими черными глазищами. Иван просыпался в поту, шарил руками вокруг, не сразу понимая – деда больше нет. Его пристрелили. Как собаку пристрелили!

Иван написал анонимку полицаям, но до сих пор не знал, пришли ли они за убийцей. Он заявил про Яшку и, чтобы долго не искали, оттащил того к усадьбе.

Не выдержав любовного томленья, он все же отправился в усадьбу под покровом ночи. Решил: если заглянет через окошко полюбоваться Аленушкой, сможет себя сдержать.

Алена жила в одном крыле с молодыми хозяйками. Он обошел дом с той стороны, где находилось ее окошко, и тихонько постучал. Никто не ответил. Тогда он сделал это чуть настойчивее, но снова никто ему не ответил. Подтянувшись, Иван заглянул в купающуюся в темноте комнату и понял, что она пуста. Он толкнул створку, которая была не заперта. Значит, она его ждала. Это было их тайным знаком. Если окошко открыто, можно залезать. Заперто – значит, нельзя, хозяйка лютует, требует внимания.

Спрыгнув на пол, Иван шепотом позвал Алену, но понял, что ее нет в комнате. Он уже хотел уйти, когда услышал за дверью шаги. Прокравшись по скрипучим половицам, выглянул в коридор. Дверь спальни Нади, а может, Веры оказалась приоткрыта. Сама девушка в одной ночной сорочке шла по коридору в конец крыла, заканчивающегося полукруглой залой зимнего сада.

В висках у Ивана застучало. Он, недолго думая, отправился за ней следом.

Не сразу стало понятно, что девица все это время спала и вышагивала, не открывая глаз. Иван залюбовался девичьим телом, в лунном свете показавшимся ему прозрачным. Изящные изгибы, пышные формы: несмотря на юный возраст, девушка оказалась довольно развитой. Он заметил в ее ушах сережки. Золотые с красным камешком. Представил эти же сережки в ушах ненаглядной Аленушки, и… обратного пути уже не было. Девица вдруг распахнула глаза и сначала пискнула, испугавшись, но почти сразу взяла себя в руки и ткнула в него тоненьким пальчиком:

– Ярмарочный дурачок! Ванька – мокрые штаны!

Он расправился с ней быстро. Только что она насмехалась и вот уже лежала с разрезанным горлом, глядя в потолок широко раскрытыми глазами. Иван решил вынуть из маленьких округлых ушек сережки и подарить Алене, но с досадой заметил – одной не хватало, а из разорванной мочки вытекала тонкая струйка крови.

Ее кровь оказалась сладкой, с металлическим послевкусием. Позже Иван понял, что такой вкус крови бывает только у девственниц. Поискав сережку и не найдя, он уже хотел бросить тело здесь же, но передумал. Взвалив на плечо практически невесомую ношу, проделал тот же путь в обратном направлении и оказался на улице. Ночь после приятного «лекарства» наполнилась яркими красками, дивными запахами и волшебными звуками.

Он решил утопить тело в пруду, чтобы его подольше искали, а после можно было бы вернуться за второй сестрой. Находясь в эйфории, Иван не заметил, как все время, что он тащил труп к пруду, а потом скидывал в темную, глянцевую воду с купающимися в ней крупными звездами, за ним наблюдала из укрытия хрупкая маленькая фигурка.

Алена беззвучно плакала, зажимая ладошками рот.

* * *

Алиса проснулась от тычка в бок и сразу вспомнила, что Гриша обещал ее разбудить, когда они приедут к знакомому риелтору. Но что-то было не так. Она лежала на чем-то твердом и холодном, в нос забивался запах плесени и пыли. Руки и ноги не двигались. Алиса решила, что от неудобного положения во сне конечности затекли, но вскоре поняла – ее связали. Но кто и зачем? Гриша?

Повертев головой, девушка поняла, где находится. Сводчатые высокие окна, забитые со стороны улицы досками, полукруглые стены с облупившейся краской и высокий потолок, утопающий во мраке. Больше ничего рассмотреть не удалось. Света от горящих свечей, расставленных на полу в виде треугольника, не хватало.

– Очнулась? – Голос Гриши прозвучал зловеще, отбиваясь звонким эхо. – Не волнуйся, я не причиню тебе никакого вреда.

– Угомонись. – Второй голос выплывал из темноты вместе с его обладателем. Мужчина с абсолютно лысым черепом сидел в инвалидном кресле. Алиса не видела его лица, совершенно точно зная – он смотрит прямо на нее. Проникает в самую душу взглядом-рентгеном. – Твоя миссия окончена.

– Виктор. – Алиса не спрашивала, она хотела произнести его имя без дрожи в голосе. Точно пробовала давно забытый сорт мороженого, пытаясь понять: нравится оно ей или уже нет.

– Да, милая, это я. – Инвалидное кресло никак не вязалось в ее голове с образом железного Виктора. Даже зная о своей неизлечимой болезни, он говорил о ней, как о некой неприятности, которую можно легко исправить. Стоит только захотеть. – Рад тебя снова видеть.

– Босс, может, ее развязать? – вмешался Гриша. – Закоченеет же на полу.

– Кажется, я ясно выразился по поводу тебя? – Алиса знала этот тон. Виктор был зол. Он не повышал голоса, да ему было и не нужно. Даже у нее по телу пробежали крупные мурашки, а она успела за время общения с Виктором выработать иммунитет.

Виктор едва заметно шевельнул рукой, и тут же послышался сначала удивленный вскрик, а после грохот падающего тела. Гриша отлетел к стене, как пушинка.

– Не бойся, – голос Виктора стал слаще меда, – тебе не нужно меня бояться.

Снова жест рукой, и Алиса почувствовала, как с нее сползают тугие веревки, вновь позволяя крови свободно циркулировать по венам. Виктор одержим некой силой, поняла она с изумлением и села, прислонившись спиной к прохладной стене. Вставать на ноги не рискнула, боялась упасть от слабости, завладевшей телом.

– Мерзкий щенок напоил тебя снотворным, моя девочка, – заботливо проворковал Виктор. – Его действие скоро пройдет, не переживай. Ты, наверное, хочешь о многом меня спросить? Я готов отвечать.

– Зачем ты меня сюда привез? И что собираешься сделать? – Алиса опасливо посмотрела на свечи, пламя которых увеличилось в несколько раз, и теперь круглый зал был освещен почти полностью, что давало возможность рассмотреть почерневший скелет, раскинувшийся крестом внутри горящего треугольника.

– Я все тебе расскажу, моя любимая девочка, – только ты уж послушай старика, не перебивай.

199… год

Виктор

Строительный бизнес приносил неплохой доход, но заказы были сплошь мелкими, несерьезными какими-то. И когда его бригаду пригласили сделать ремонт в бывшей усадьбе, а нынче интернате для детей-сирот, он понял, что наконец-то вышел на золотую жилу. Госзаказы и есть те самые сладкие куски пирога, которые до сих пор хватал кто-то другой, а не он. И вот судьба улыбнулась ему самой широкой своей улыбкой.

«Усадьба – судьба»: игра слов забавляла начинающего бизнесмена, он хотел и видел в простом заказе большие перспективы, начало своего процветания. И не прогадал. Действительно, после той шабашки, которую он, к слову, и не закончил, заказы повалили как из рога изобилия, бизнес получилось не только поддержать на плаву, но и серьезно расширить. А все нож, который он принял за талисман. О, какой то был нож! Старинный, с длинным клинком и резной рукояткой в виде медвежьей головы с раззявленной в рыке пастью.

Работяги долбили старую кладку – директриса попросила разобрать подвал, в котором планировалось обустроить складские помещения, – и нарвались на участок, который ничем нельзя было разрушить. Его не брал даже отбойный молоток, который Виктор арендовал у местной дорожной службы. Он бы и плюнул на кладку, места в подвале и без того было полно, но чем-то не давала она ему покоя, манила, звала. Шутка ли, ночами стала сниться. Один сон был настолько реальным, что Виктор запомнил его до мельчайших подробностей.

Снилось ему, будто он пришел ночью в интернат, пробрался в заброшенное крыло и увидел девчушку лет шестнадцати. Белокурая, хорошенькая. Стоит она посреди заброшенного крыла, глазюками хлопает и спрашивает его:

– Дяденька, как я здесь оказалась? Только вот спала в своей постели и вдруг уже тут.

Деваха предстала перед ним в ночной сорочке, взлохмаченная со сна. И до того она ему соблазнительной показалась, что, не удержавшись, Виктор набросился на нее и изнасиловал, в процессе сообразив, что та еще девственница. Совесть его не мучила, сон ведь. Проснется и забудет.

Девчонка же, молчавшая все время, пока он на ней пыхтел, подняла крик. Виктор и сам не понял, как по горлу ей ножом полоснул. Потом всадил нож в живот и пропорол, словно скотину. Наличие ножа опять же не удивило. Сон ведь.

А в голове голос вдруг раздался и попросил кровью девичьей кладку кирпичную оросить. Он так и сделал. Кирпичики возьми и распадись прахом, только пыль и осталась на месте бывшего монолита.

– …я вошел и увидел обожженный скелет, – голос Виктора теперь звучал как через динамики, – между ребер клинок торчит. Веришь – нет, до самого конца думал, что сплю. Я ведь так и жену свою бывшую прирезал когда-то, во сне. – Виктор рассмеялся, оборвав смех неожиданно и резко. – А комнатку потайную с костями тогда так никто и не нашел, я лично кирпич новый положил.

– Виктор, отпусти меня, – взмолилась Алиса, – я никому ничего не скажу.

– Конечно, не скажешь, моя хорошая. Ты ведь останешься здесь, с ними. Слышишь?

Алиса и правда вдруг услышала едва различимые голоса. Женские, молодые. Они смеялись, плакали и вздыхали, образуя жуткий хор.

– А потом появился твой уродливый братец. – Виктор сплевывал слова на пол, давясь ими. – Он решил нарушить покой моих мертвых девочек. Я позвал его для того, чтобы он угомонился и больше не приходил, не искал здесь клад, которого нет. Только поганец оказался шустрым, ногу мне поранил. – Мужчина зашипел, вспомнив ту боль.

Виктор вдруг замолчал и подкатил на коляске к находящемуся без сознания Грише. Алиса упорно гнала от себя мысли о том, что тот скорее всего мертв. Виктор выставил вперед руку, растопырив пальцы. В помещении уже было светло почти как днем, и молодая женщина видела, как начало вибрировать тело Гриши, словно подключенное к высоковольтному проводу. Тело выгнулось дугой, парень застонал, а в руку Виктора лег, зловеще блеснув сталью, клинок.

– Ты знала, что человеческая кровь может исцелять?

Колеса скрипнули совсем близко. Алиса зажала рот обеими руками. Лицо Виктора напоминало обтянутый кожей череп. Провалившиеся глаза, бескровные тонкие губы, не скрывающие крепких зубов, из-за чего не пропадало ощущение перманентного оскала.

– Не нравлюсь? – угадал Виктор. – Теперь признаешься мне в любви?

Мужчина склонился из своей коляски, взял Алисин подбородок длинными ледяными пальцами и заставил смотреть на него – монстра в человеческом обличье.

– Так о чем я? – Виктор резко оттолкнулся, отъезжая назад. – Кровь. Она может исцелять. Но только живая. Мертвая горчит и вызывает изжогу. Я проверял. – В глазах мужчины вспыхнул лихорадочный блеск. – Твой брат пришел сюда, когда я собирался получить очередную порцию лекарства. И я с ним поделился, но уже мертвой кровью. Она ему не помогла, сделала лишь хуже.

– Ты подставил Влада, заставив меня считать родного человека убийцей. – Алиса больше не боялась. Ею овладела злоба, грозившая перейти в настоящую ярость. – И все те записки, это ведь твоих рук дело?

– Каюсь, виноват, – пожал острыми плечами Виктор, кружа коляску на одном месте, точно заправский каскадер. – Мне нужно было выманить тебя из укрытия, привести сюда. Ты, наверное, спросишь, к чему такие сложности? Все просто, прелесть моя, ты предала меня. Пока я был здоров и полон сил, ты меня любила, обожала. Но стоило мне исчезнуть, как ты сразу опустила руки. Между нами существует связь – очень крепкая, нерушимая. Ты, Алиса, не могла не почувствовать моей боли, когда собственная дочь пыталась убить меня своей «заботой». Сколько унижений я вынес, послушно открывая рот, в который она пихала отраву, выдаваемую за еду.

– Виктор, ты болен!

– Я искал тебя для него, – не слыша ее слов, продолжал откровенничать Виктор, – попутно убив еще несколько похожих на тебя девушек. Последние минуты своей жизни ты проведешь в душевных терзаниях, понимая, что их кровь и на твоих руках тоже. Тебе понравился мой подарок ко дню рождения? Ну же, вспоминай. Ты гуляла с тем дылдой, Пашкой, если мне не изменяет стариковская память. Девушка в канаве, ею могла стать ты. Но я люблю тебя, моя драгоценная девочка, и потому боролся много лет, не понимая, что только оттягиваю неизбежное. Если бы убил тебя тогда, сейчас был бы уже здоров, полон сил и энергии.

– Ты болен! – повторила Алиса более настойчиво. – Тебе нужен психиатр, Виктор!

– Значит, не оценила, – притворно расстроился мужчина. – А я для нее даже противную Горгулью прирезал.

– Ты убил и Галину Георгиевну?

– Она узнала про меня и решила шантажировать. Я бы заплатил, с деньгами в то время проблем не было. Но она потребовала, чтобы я сделал ей ребенка. Сумасшедшая баба! И ее не устраивало искусственное оплодотворение, на которое я бы еще согласился. Только естественный процесс.

Виктор ударил по подлокотникам кресла ладонями, отчего оно жалобно скрипнуло.

– Это игра. – Виктор подъехал к окну, всматриваясь сквозь щели между досками, откуда пробивался призрачный свет луны. – Влад, Нина, директриса, все они – пешки. Влад еще как-то пытался проявить себя, остальные же просто шли туда, куда я их направил. Нинка его любила. Они составили бы хорошую пару: два урода – внешне и внутренне.

– А записки? Я уверена, их писал Влад.

– Он и писал.

Сердце Алисы учащенно забилось, наполняясь надеждой.

– Нет, – в который раз рассмеялся Виктор, – он умер в психушке, я здесь даже ни при чем. Он писал записки Нинке. Идиотка хранила их, как сокровища, а я нашел и придумал, как можно использовать.

– Но ведь я могла не приехать, заявить в полицию или просто проигнорировать послания.

– Могла. – Виктор повернул в ее сторону лысую голову. – Ты очень умная, моя девочка, и я искренне жалею, что придется тебя убить. Ты могла не приезжать, заявить в полицию, сделать еще тысячу странных телодвижений. Но тогда я бы приехал за тобой сам. Исход был бы таким же. Ты должна умереть здесь.

Виктор направил коляску к вершине треугольника из горящих свечей и ее скрип заглушил шум, раздавшийся в коридоре за закрытой дверью. Алиса отчетливо услышала приближающиеся шаги.

– Теперь моя очередь. – Голос Виктора изменился. Алиса уже слышала его раньше, но не смогла вспомнить, где именно. – Хватит болтать.

Мужчина уперся руками в подлокотники кресла и с трудом поднялся на ноги. Он стоял, раскачиваясь, но все же довольно твердо держался на еще минуту назад парализованных ногах.

– На этот раз ошибки нет. – Тонкие губы расползлись в стороны, сделав оскал шире. – Ты та самая. Я ждал тебя больше ста лет, и не зря. Даже живая ты уже даешь мне силы, что же будет, когда я наконец-то выпью твоей крови? Мне не нужна вся, достаточно пары глотков, но оставить тебя в живых я не могу. Энергия твоей агонии проложит мост между нашими телами и душами.

Виктор, или тот, кто управлял теперь его телом, потряс плечами, точно поправляя неудобно севший костюм. Молодая женщина увидела зажатый в его руке нож. Он подошел совсем близко, присел перед Алисой на корточки и, резко схватив ее руку, сделал глубокий надрез на ладони. Девушка вскрикнула и хотела убрать руку, но он не позволил. Склонился и слизал скопившуюся темно-алую лужицу. Алису передернуло от отвращения, она даже перестала чувствовать боль от пореза.

Виктор начал меняться. Губы порозовели, стали полнее, принимая привычные очертания. Кожа на лице заиграла неуверенным румянцем, впавшие глаза вспыхнули голубым огнем.

– Собственную кровь я ни с чем не спутаю. – Мужчина сглотнул слюну. – Ты моя пра… и еще черт знает сколько раз правнучка. Твоя бабка хотела прикончить меня, а ведь говорила, что любит.

Происходящее в дальнейшем Алиса почти не запомнила, от потери крови ее мутило, сознание все время норовило ускользнуть.

За спиной мужчины появился мутный силуэт, обретший очертания человеческой фигуры. Девушка смогла рассмотреть молодого мужчину с белоснежными волосами. И как во все прошлые встречи, она никак не могла увидеть его лица. Призрак приложил палец к невидимым губам, но занявший тело Виктора все же почувствовал его присутствие. Он резко развернулся, рассекая воздух ножом. Призрак исчез. Одновременно с этим распахнулась дверь, и в помещение ворвался темноволосый бородатый мужчина.

– Андрей Владимирович, – из последних сил прошептала Алиса, – вас не может тут быть, вы мне снитесь. Но если все наяву, пожалуйста, бегите.

Соболев ничего не ответил, бросившись на ее обидчика с кулаками. Мужчины катались по полу, раскидывая горящие свечи, отчего те шипели, плевались расплавленным воском и тухли. Темнота захватывала все новое пространство. Алиса смотрела на то, как Виктор, или уже не он, одерживает победу. Он смог опрокинуть Соболева на лопатки и, недолго думая, вонзил ему в грудь нож с рукояткой в виде медвежьей головы. Послышался лязгающий звук. Нож пробил грудную клетку, и руки Соболева, сжимающие шею соперника, безвольно упали на застеленный старой фанерой пол, похожие на крылья подбитой птицы.

– Нет! – Крик Алисы соединился с аналогичным криком мужчины, только что убившим на ее глазах человека.

Виктор упал рядом с Соболевым, но над мертвым телом все еще оставалась черная тень, вцепившаяся в рукоятку кинжала. Тень оглянулась на Алису, и она узнала мужчину из своего видения, посетившего ее возле усадьбы. Обезображенное лицо скорчилось в величайшей муке, и, прежде чем огненный вихрь, образовавшийся вдруг из оставшихся зажженными свечей, поглотил тень в гудящем водовороте, Алиса успела расслышать:

– Я за тобой вернусь!

Огонь не тронул пол и стены, не коснулся он своим жаром и молодой женщины, находящейся совсем близко, оставив от потемневшего скелета лишь кучку пепла, которую развеял поднявшийся ветер.

Солнце светило так же ярко, как в их первую встречу. Алиса в белоснежном легком платье собирала ромашки на знакомой поляне, когда к ней вышли трое мужчин. Они были похожи друг на друга как братья: высокие, широкоплечие, с узким разрезом темных глаз. Из тройки отделился один, самый молодой. Он подошел к Алисе, заключив ее лицо в мягких теплых руках.

– Я ведь обещал, что мы обязательно встретимся.

– Но почему только теперь?

– Раньше ты не нуждалась в моей помощи.

– Я умерла?

– Нет, – он улыбнулся, немного отстраняясь, – ты будешь жить.

– Может, теперь ты расскажешь мне, кто такой он?

– Злой дух, мы зовем его и ему подобных Абасы. Очень давно наш предок выковал клинок, призванный защищать его потомков. Но один из нас отдал клинок в руки недостойного человека, полюбив его всем сердцем, назвав внуком. Злой человек использовал клинок для черных дел, пусть и не по своей воле. Но здесь мы знаем, что у каждого в любой момент его бытия существует право выбора и каждый сам решает, по какому пути следовать: выбрать ли тяжелую ухабистую дорогу или же плыть по водной глади. Абасы ищут слабых людей, стоящих на распутье. Занимая их тела, они управляют их поступками.

– А здесь – это где? И кто ты такой?

– Мы все, – он обвел широким жестом стоящих поодаль мужчин, – дети Великой Матери Медведицы. – Алиса заметила, с какой гордостью он произнес слова, и прыснула в кулачок. Мальчишки во всех мирах одинаковые. – Некоторым из нас позволяют прожить земную жизнь в человеческом облике, кто-то же приходит в виде духа или призрака. Меня отправили присматривать за тобой. Я не мог вмешиваться, лишь наблюдать.

Она отвлеклась всего на мгновение, услышав треск веток, а снова повернувшись, увидела на месте троицы медведя. Или – Медведицу? Крупная, в белой, отливающей серебром шерсти, она так и приковывала к себе взгляд.

Время в странном месте текло совершенно иначе. И вот уже солнце, только что стоявшее в зените, клонилось к горизонту, окрашивая небосвод багрянцем.

Как и в первый раз молодая женщина не испугалась, подошла и, сев на траву, запустила пальцы в густую, жесткую шерсть. Рана на груди животного зажила, а может, ее и вовсе не было.

«Он готов был отдать за тебя свою жизнь. Только так можно было уничтожить злой дух. Береги его теперь», – прозвучало в голове Алисы.

Молодая женщина подняла глаза на медведя. Влажный нос ткнулся в шею и…

Конец XIX века

Решение далось Алене ой как не просто. Три ночи она не спала, молодая хозяйка на нее гневалась, когда она, задумавшись, начинала драть той волосы, слишком глубоко запуская гребень, или лила чай мимо чашки, а то и соли сыпала заместо сахара. Перед внутренним взором все всплывала ночь, когда она увидала своего любимого Ивана, тащившего что-то на плече. И даже не зная, насколько та ноша страшна, плакала, ощущая в груди темную пустоту.

Утром, не найдя в спальне одну из молодых хозяек, Алена подняла крик. Про Ивана и пруд не обмолвилась и словечком, побоялась за него. Может, она еще и ошиблась, зачем наговаривать? Не ошиблась. Всплыла барышня на четвертый день. Ольга, самая старшая из сестер, рисовала пейзаж на берегу, когда увидела белую ночнушку, полощущуюся у самого берега. Она сперва решила: кто-то из челяди белье потерял и подошла, чтобы подобрать. Вода в пруду и днем чернее дегтя, потому она не рассмотрела ничего больше. Потянула, тут Надино лицо и показалось. Ох и крику было! Ольгу потом еще часа два горячим чаем отпаивали.

Надю похоронили, и тем же днем велела Наталья Николаевна пруд засыпать, а на его месте разбить розарий в память о младшей дочери.

Алена бродила чернее тучи, зная, что полюбила убийцу, и тут же оправдывать его пыталась. Надя с Верой очень плохо поступили, когда на ярмарке его дурачком выставили при всем честном народе. Ивана избили так, что доктор, приходивший его смотреть, велел к худшему готовиться. А для кого хуже? Для молодых хозяек или для самой Натальи Николаевны, ни чуточку его не любившей и принявшей по ведомой ей одной прихоти?

Неужели Иван из-за того случая мог поступить так жестоко?

Он пришел к ней через неделю после похорон Нади. Алена боялась смотреть в его глаз, страшилась увидеть в нем не раскаяние, но удовольствие от свершенного.

– Хозяйку молодую в пруду нашли, – тихо сказала она, сидя с ним на лавочке в саду, отмахиваясь от назойливых комаров.

– Поделом, – зло бросил Иван. – Хоть бы их всех перетопили, как котят.

– Что ты такое говоришь?

– То и говорю, что за грехи каждому воздается.

Больше она той темы не касалась, думая, как быть. К полицаям идти страшно. Теперь уже и за себя, авось примут за помощницу. Хозяйке сказать, так она розгами отходит, что потом и не сядешь. Сразу надо было говорить, теперь уж придется держать язык за зубами. Так думала Алена, пока в одно утро не обнаружили в зимнем саду, в крыле со спальнями молодых хозяек вторую сестру – Веру.

Алена корила себя, ненавидела за молчание, унесшее еще одну жизнь. Был бы пруд до сих пор, утопилась бы в нем. Вместо этого она собралась и пошла через лес в избушку, где жил Иван. Она бывала там раньше и знала дорогу. С той разницей, что в прошлый раз он вез ее туда в бричке, пока еще жил при хозяйском доме, а теперь пришлось самой добираться. Путь занял почти половину дня, и, добравшись до избушки, Алена с ужасом поняла, что обратно придется идти затемно.

Дом встретил ее тишиной. Никого внутри не оказалось. Но Алена уже твердо решила – дождется Ивана и все ему выскажет. Мол, знаю о твоих злодеяниях, лучше сам сдайся, если тебе любовь наша дорога. Думала и опять его жалела. Сошлют ведь на каторгу, он там и сгинет. Ой, лишенько! Как же быть? Как поступить, чтобы все правильно вышло?

Она прождала Ивана долго, пока в окошко не заглянула полная луна. И не заметила, как ее сон сморил. А когда глаза открыла, дома уже не было. Вместо него поляна круглая, а посреди поляны – медведь косолапый. Не обычный, какие в здешних местах встречаются: крупнее и шерсть седая, точно лунь. Сама она в платье ситцевом до пят, белом, будто бы подвенечном. Медведь смотрит на нее умными глазами, а она и не боится совсем. Пошла к нему сама да присела подле. Зверь морду ей на плечо положил, тяжестью придавил и шепчет на ухо…

Как проснулась, выскочила за дверь и бежать. Прихватила только то, что медведь во сне нашептал.

Иван навестил ее вскорости сам. Принес букет цветов полевых и к ногам бросил. Будь, говорит, моею женой, люблю тебя больше жизни.

Алена стоит ни жива ни мертва, а он ей уже ленту атласную протягивает. Лента струится между пальцами, холодит шелковым ручейком. А сердечко так и заходится.

– Согласная я, – шептала Ивану Алена, – только исполни мою просьбу. Раз уж решила я тебе чистоту свою отдать, пусть по-моему все будет.

Иван обрадовался, подхватил ее на руки, закружил.

– Сегодня ночью я дверь в подвал открытой оставлю. С той стороны, где зимний сад. Приходи к полуночи, не опаздывай.

Она сделала все, как велел ей медведь. Как только Иван перешагнул порог подвала, посыпала специальной травкой приступок.

«Так он убежать не сможет. Дух, что в нем сидит, должен будет из тела выйти, если человек траву заговоренную перешагнет. Но он не допустит, больно уж тело для него удобное, податливое», – прозвучали в голове слова медведя.

Разлила по чашкам чай специальный.

«Иначе дух почует, когда решишь его уничтожить».

Рубаху скинула, оставшись совсем нагой.

«Нужно нить сплести между вами прочную».

Иван не стал медлить, накинулся на нее с жадными ласками. И когда все случилось, девушка потянулась к ножу, чтобы вонзить его в любимого, навсегда освободив от влияния зла.

«Только жертвой можно изгнать из тела дух. Убей его, а потом и себя!»

Не успела. Иван сам вогнал клинок себе в грудь по самую рукоятку. Глаза на медвежьей морде вспыхнули, наливаясь кровью, и тут же потухли.

Иван, корчась и выгибаясь немыслимо, страшно закричал:

– За твое предательство я найду тебя! Не успокоюсь, пока не отомщу!

Алена осела, стыдливо прикрывая наготу, а из-под земли поднялось ревущее пламя, окружив парня крутящимся вихрем, сдирая заживо кожу, оголяя красное мясо, а за ним и кости.

И когда все стихло, перед ней оказалась кирпичная стена, которой раньше здесь не было. Алена знала, стена эта станет его тюрьмой, до того дня, пока кто-то с такой же черной душой не найдет его обугленные кости.

* * *

Алиса открыла глаза. Она находилась в больничной палате. Рядом, на стуле, сидела зареванная Нинка. Увидев очнувшуюся подругу, та обрадовалась и кинулась с объятиями.

– Что я здесь делаю? – не сразу вспомнив произошедшее, спросила Алиса. – Почему я в больнице? У меня ничего не болит.

– Лежи, – велела подруга, – врачи сказали ничего серьезного, но ты потеряла много крови. Тебе нужно восстанавливаться.

– Нина, – запоздало удивилась Алиса, – ты как здесь оказалась?

– Это я вызвала полицию и «Скорую» в усадьбу, куда тебя отвез Гриша.

– Выходит, ты все знала?

– Ничего я не знала, – потупилась Нина, – догадывалась просто. Я и подумать не могла, что отец лечился таким варварским способом. Все препараты в его лаборатории имели в основе человеческую кровь. Медицинский центр закрыли, сотрудники арестованы и дают показания.

Алису вдруг пронзила ужасная догадка. Она боялась спросить у Нины про Соболева, но подруга как-то сама догадалась о ее мыслях.

– Андрей твой в соседней палате. Вчера его перевели в общую из реанимации.

– Вчера? Сколько я здесь нахожусь?

– Сегодня четвертый день, – вздохнула Нина. – Ты просто спала и никак не хотела просыпаться. Я очень за тебя испугалась.

– А где Виктор?

– Он жив, если тебя это интересует. – Нина нервно мерила шагами палату. – Лучше бы умер, честное слово.

– С Соболевым точно все в порядке? Ты не скрываешь от меня ничего?

– Зачем мне скрывать что-то от тебя? – Молодая женщина остановилась у окна, рассматривая унылый больничный двор. – У него в кармане находился камешек какой-то. Он сказал, что ты обронила, а он подобрал и сунул в карман. Нож на камешек наткнулся и лезвие ушло в сторону, пройдя в паре миллиметров от легкого. Врачи сказали, в рубашке мужик родился.

Алиса устало прикрыла глаза, откидываясь на подушку. Камешек она действительно потеряла и очень переживала, ведь он был подарком Виталика. Выходит, он спас жизнь Соболеву.

Соболев лежал с закрытыми глазами. Ему не хотелось просыпаться, во сне он видел Алису. Только волосы у нее были светлые и вьющиеся, а глаза нежно-зеленые. Она что-то недовольно ему высказывала, щурясь, сделавшись похожей на рассерженную кошку. Взять бы ее в охапку, сжать в объятиях, чтобы она не распускала больше коготки, и поцеловать… в нос. Он не знал, почему именно в нос. С него в конце концов можно было начать, а уж дальше он разберется, куда целуют сердитых кошек, чтобы те успокоились. И вот когда он уже потянулся к ней губами, девушка вдруг шлепнула его по щеке ладошкой и голосом Кости пробасила:

– Соболь, ты спишь или притворяешься?

Ну какого черта? У него во сне уже все шло, как надо. Иначе и быть не могло.

– Так даже лучше, – продолжая бесцеремонно влезать в стройный видеоряд, бухтел Костян, – мне проще говорить с тобой спящим. В общем, Соболев, мне надоело скрываться и прятаться. Я долго готовился к разговору, и когда уже созрел, ты взял и свинтил. Даже не предупредил меня, между прочим. А я просил тебя подождать, тогда мы поехали бы вместе. И сейчас ты не лежал бы на этой койке с перебинтованной грудью.

– А может, я счастлив лежать на этой самой койке, – открывая глаза, усмехнулся Соболев, – и тебе теперь станет неудобно со мной разговаривать, но знай – это моя месть за прерванный сон.

– Надеюсь, хотя бы эротический? Иначе мелковато для мести.

– Бери выше друг, бери выше.

– Ну вот, не мог ты продолжить притворяться спящим, Соболь? Давай, закрывай глазки. – Костя встал, подошел к Андрею и натянул тому одеяло до самого подбородка. – Хочешь я спою тебе колыбельную?

– Костян, посмотри, я едва живой, – Соболев попытался изобразить голос смертельно больного, – а ты предлагаешь меня добить?

– Злой ты, уйду я от тебя. – Костя сложил руки на груди и отвернулся, изображая крайнюю степень обиды.

– Да кому ты нужен?

– Меня твой тесть переманивает, – сменив ироничный тон на деловой, выдал Константин. – Золотые горы сулит.

– А ты?

– А я приехал просить твоего совета и…

– И? – не томи. Я могу умереть, так и не узнав твою тайну.

– Андрюх, надеюсь, ты меня поймешь. В общем, я хочу, чтобы ты отпустил Татьяну.

– В каком смысле отпустил? Я ее и не держу.

– Она беременна, – Костя произнес это так, будто открыл великую тайну.

– Я знаю. Сам ездил с ней к гинекологу.

– Ты не понял. Она от меня беременна.

– Костян, скажи честно, ты пьян?

– А что, твоя жена может заинтересовать только конченого алкоголика? – Костя оскорбился.

– Не перевирай мои слова. Я, честно говоря, в ступоре, но если все так, то совет вам и любовь.

– Шут! – огрызнулся Константин.

– Я серьезно, Костян. Хотя, пока не отойду от лекарств, которыми меня пичкают, не уверен в собственной адекватности.

– Ладно, выздоравливай, друг! – Костя поднялся, упираясь руками в колени. – Кто-то в реанимациях прохлаждается, а кому-то приходится работать.

Анохин вышел, прикрыв за собой дверь. Соболев же, осмотрев себя на предмет капельниц и прочих подключенных к нему приборов, остался доволен, не обнаружив оных, и осторожно спустил ноги на пол. Холодный. Тапочек в палате не оказалось, пришлось идти босиком. Он выглянул в пустой коридор и прошлепал к соседней двери.

Алиса лежала, вытянув тонкие руки поверх одеяла. Глаза закрыты, дыхание ровное. Соболев подкрался на цыпочках и, наклонившись, чмокнул девушку в нос. Она распахнула глаза, уставившись на него, как на приведение, и испуганно спросила:

– Что вы делаете, Андрей Владимирович?

– После того, что между нами было, уже можно переходить на «ты», – со всей возможной серьезностью ответил Соболев. – И я тебя целую, вот что делаю.

Он снова наклонился и поцеловал ее уже в губы. Алиса не сопротивлялась, медленно прикрыв глаза.

«Зеленые», – подумал Соболев.

Эпилог

На кладбище было тихо. В будние дни народу здесь всегда немного. Алиса брела по узким проходам между могил, всматриваясь в фотографии, читая надписи, слушая недовольное сопение у себя за спиной. Некоторые надписи оказались полустертыми от времени, некоторые же совсем свежие, как на могиле Виталика.

– Этот мальчик, сам того не ведая, спас меня. – Алиса плакала, рассматривая улыбающееся лицо на фото.

– Он спас нас обоих, – прошептал ей на ухо высокий мужчина и обнял за талию.

– Как же хорошо, что я заставила тебя сбрить твою ужасную бороду.

– Вовсе не ужасная, она была стильная.

– Ладно, – она примирительно погладила его ладонь, – кладбище не место для выяснения отношений.

– Кладбище вообще неподходящее место для… всего, – заметил он.

Девушка положила на свежий холмик шоколадку. Ту самую, которую она так и не успела ему отдать.

– Спасибо, – едва слышно произнесла она, касаясь кончиками пальцев фото на памятнике.

Пара вышла за ворота, не оглядываясь назад. Мужчина все так же обнимал девушку, а она прижималась к нему, чувствуя себя самой счастливой и защищенной от любых невзгод.

1

Шаман (якутск.).

2

Имя Иван (стар. Иоанн) древнееврейского происхождения и означает: Яхве (Бог) смилостивился, Яхве (Бог) помиловал, дар Бога, благодать Божья.

Content

Александр Форш
Дети жемчужной Медведицы

Пролог

Часть I

Медвежьи Озера 200… год

200… год Влад

Конец XIX века

200… год Влад

Конец XIX века

200… год

Конец XIX века

Часть II

Конец XIX века

Конец XIX века

Конец XIX века

200… год

Конец XIX века

Конец XIX века

199… год Виктор

Конец XIX века

Эпилог

1