Валерий Анисимов, Иван Анисимов

Суздальский варяг Книга 1 Том 1

Уважаемый читатель!

У Вас в руках первая книга из серии «Культура и искусство Владимиро-Суздальской земли».

Владимиро-Суздальская земля XII-XIII веков – явление в истории России уникальное по небывалому подъёму экономической, социальной, культурной жизни. Однако оно во многом ещё неизученное. Нет достаточно объёмного, аргументированного объяснения причин, побудивших внутреннюю творческую энергию многоязычного населения Залесья к невиданному взлёту.

Изучение залесского феномена иногда ведёт к весьма неожиданным открытиям, для проникновения в суть которых не всегда помогают научные методы. Отдельные события и тончайшие связи между ними зависят от психологии людей с разным мироощущением, меняющимся как по сути обстоятельств, так и с возрастом, а это не вписывается в стандарт научных методик. Вот тут и приходит на помощь художественная литература. Писатель представляет своё видение нравственнопсихологического состояния отдельных личностей, групп, целого народа, поведения героев, как возможной реакции на происходящие события.

Сюжетная основа настоящего исторического романа построена на общеизвестных и новых исторических фактах.

Итак, переверните страницу, откройте врата, и в путь по неизведанным путям тысячелетия.

ГЛАВА 1. ДОМОВЛАДЫКА

Тёплая весенняя ночь окутала негой необъятную гладь озера. Ростов Великий умиротворённо погружён в сон. Его обитатели не ведают о грядущих событиях, приближающихся в предрассветной тишине к крепостным стенам, чтобы навсегда нарушить их размеренную дремотную жизнь.

И, как сказано в глубинах книжной мудрости, всё было и всё будет. А пока мир и покой царствуют в душах ростовцев. Но были времена и удали молодецкой. Правда, давно то было, когда славянские поселенцы в поисках мирной земли пришли в эти места и стали соседствовать с покладистой мерей, удивляясь их дремучему быту.

Мирно теснились меряне, не имея желания противостоять пришельцам – рыбы в озере много, а землито, ещё больше, да какой! – корчевать не надо, бери соху и возделывай.

Меряне, в свою очередь, дивились сметливости славян, прихватывавших лучшие земли. Много их осело в местечке Суждали – уж очень там земля плодовитой оказалась.

Но порой приходилось и кровь проливать. Не изза земли, однако, её и сейчас вон сколько, взглядом не охватишь, некому пахать и сеять, пустошей больше, чем ополья. Пускать в ход топоры и рогатины вынудили попы христианские, пришедшие в эти места с молодым князем Борисом восемьдесят лет назад. А против княжьей дружины с ослопом не попрёшь. Вот и затаились язычники, охраняя капища от непрошеных гостей, объявивших себя хозяевами земли этой. Князь, однако, как пришёл, так и ушёл, оставив вместо себя посадника и попов гречин. Тут-то и поднялись язычники против насаждения чуждой им веры, славяне и меря бок о бок вставали в защиту своих стародавних обычаев.

Да, были времена лихие, времена великих потрясений.

Гордо подняли волхвы свои головы. Но скоро пришёл в Ростов князь Ярослав с дружиной, и христианам стало жить спокойней.

Много с тех пор воды утекло. Ныне же всё иначе, уже нет былого противостояния с дрекольем. Одни волхвы притихли, другие подались в глухие леса. Словом, растворились в народе.

Возок трясло на бесчисленных ухабах. Шутка ли, сто двадцать вёрст одолеть. Третьи сутки боярин с обозом в пути. То ли дело, зимой на санях по рекам и речушкам – ни каких тебе ухабов, раздолье! Весной же и осенью – распутица, жизнь замирает. Разве что нужда кого-то занесёт в непролазную грязь. Тут уж хоть в возке, хоть верхом, всех ждёт одна участь. А ежели ехать через топь – комары заживо всю кровь выпьют. Да что тут говорить, сетуют люди, а ничего сделать не могут. Лодейные гостинцы с волоками кое-где налажены на больших реках, а на малых только кочтников и увидишь. Бог знает, с каких времён живут люди в беспросветье, в безнадёжье, а теперь ещё и в разорении.

Дорога не была бы так утомительна, если б не духота. Боярин, смахивая пот с лица, радовался наступающей вечерней прохладе и скорому концу изматывающей тряски. Не всё было так уж безысходно. Кое-где ласкали глаз дружные всходы озимых. Небольшие поля, чередовавшиеся с перелесками, возле попадавшихся изредка деревенек, покрылись ровным зелёным ковром – злаки тянулись к свету. «Урожай нынче добрый будет, – и глаза боярина светились в довольном прищуре. – Сами сыты будем и скотину не единым сеном зимой кормить придётся. Вон, какой овёс выдался, любо зреть. А ведь, сколько деревень целиком погибло в моровое поветрие».

Иван удивлялся: как только хватало у отца терпения ездить по такой дороге. Ну, снарядил обоз, послал с купцами, и делу конец, лежи на печи, сучки считай на подволоке. Купцы – народ надёжный, не единожды проверенный, так нет же, самому надо знать и цены, и спрос на торжище. Устоявшаяся жизнь тянула, манила старого боярина Кучку в Ростов. Он и подумать не мог, чтобы отправить обоз, к примеру, в Новый Торг или, на худой конец, в Смоленск. Старый Кучка, царствие ему небесное, был верен сложившимся обычаям и отношениям с ростовцами, а иначе он просто смяк бы, захирел в своём сельце на реке Москови. Весь уклад его жизни был устремлён в сторону Ростова. Бывало, пройдёт месяц-другой, чувствует боярин: «застоялся», день на сборы, и вот он уже в пути. Для него дорога не в тягость. Ноющая тоска постепенно угасала. Из Ростова возвращался оживлённым, разговорчивым.

Вот уже два года, как похоронил Иван отца и свою молодую жену, умерших от мора. Мать раньше ушла в мир иной, задолго до морового поветрия. На попечении Ивана остались две младшие сестры навыданье. Иван по привычке продолжал дело отца. Только вот прибыли почти никакой. Сонное безразличие ростовских бояр к оживлению торговли было не понятно Ивану. Жизнь в разумении ростовцев – это незыблемость устоев. Незыблемость – это хорошо. Но жизньто не стоит на месте, как можно не понимать этого? Каждый раз Иван спрашивал себя: зачем ему надо ехать в Ростов? Неужели нельзя миновать это стоячее болото? И решил, наконец, основательно посоветоваться с Бутой. Сейчас из всех, кому мог Иван доверить свои сомнения и раздумья, ближе Буты никого не было.

Однако разрывать налаженные отцом деловые связи не намеревался. Имение отец оставил огромное, и оно уже само себя переваривало, нужен выход вовне. Молодые ещё кое-как Ивана понимают, но старики не хотят тревожить сложившейся вековой быт. А взять, к примеру, новгородцев, ведь они живут иначе, они развернули торговлю по всему побережью Варяжского моря. Чего стоит одна торговля с Готским берегом. Неужели молодые ростовцы не способны поставить дело не хуже новгородцев? Неуверенность – вот что держит за рукав. Что ж теперь, опускать руки? Но Иван не из таких. Он привык добиваться своего. Уверен Иван, Бута поймёт и поддержит его. Вот только сумеют ли они нащупать свой путь, выберутся ли они из устоявшегося быта.

Ближе к Ростову стали попадаться селения покрупнее – встают на ноги. Вон и сиротские полосы засеяны вдоль дороги: горох, репа, свекла, вдовам и семьям, потерявшим кормильца, какая-никакая, а подмога.

На горизонте из-за холма показались островерхие башни крепости и тёмные силуэты церковных глав. Приглушённо слышался колокол, зовущий к вечерней молитве. Но вот очертания городской крепости вновь пропали из вида – колея пошла под уклон.

В низинах начинал опускаться вечерний туман. От величественно раскинувшегося ростовского озера в лицо пахнуло влажной прохладой.

– К сроку прибываем! – вскинул носом через плечо возница.

Иван решил встряхнуться, полез из возка на облучок.

– Ну-ка, дай вожжи.

– Не господское дело сидеть рядом с возницей.

– А ты поучи меня, где мне сидеть. А ну, подвинься! Ты лучше объясни мне, невегласу, почему летом запрягаешь лошадей цугом? Зимой понятно, дороги узкие, снегом переметает.

– Дык, сам посуди, боярин, кто, окромя нас по этой дороге ездит? Обочины скоро подлеском зарастают, а расчищать кому? Тут тройку в ряд не поставишь.

– Лукавишь ты что-то. А почему впереди запрягаешь не молодых жеребчиков, а кобылиц?

– Дык, жеребчики идут сзади и чуят дух кобылиц, бегут за ними резвее. Но-о, милые! – возница дернул вожжи, а лошади как шли мерным шагом, так и идут.

– Мудрствуешь лукаво, как я погляжу, а толку никакого.

В калитке появился страж с оскепом на плече, приложил руку ко лбу, всматриваясь в приезжих. Скорым шагом подошел к боярину, учтиво поклонился.

– Добро пожаловать, Иван Степаныч. Давно ждём. Намедни твой подъездной прискакал, сказывал…

– Врата отворяй! – рыкнул боярин на поклон стражника. – Скучно тебе, язык чесать не с кем, а мне недосуг, засветло коней распрячь надо.

Знали ростовские дружинники крутой, но справедливый нрав боярина, знали, и что вся его кажущаяся суровость идёт не от гордыни, ибо честные труженики были у боярина в милости. Но, с нерадивыми, тем паче с ворами, был боярин на расправу скор и беспощаден.

Ростов с заходом солнца постепенно пустел. Во дворах стихал дневной шум. Тихий тёплый вечер опускался на кривые улочки, заросшие по обочинам травой. На западе догорала узкая полоска заката, а на востоке, над озером, опускалась сизая мгла. День нехотя уступал место ночи. Всё вокруг умиротворённо затихало. Лишь где-то слышались отдельные голоса дворовой челяди, завершающей свои хозяйственные хлопоты, да припозднившиеся редкие прохожие спешили к своим дворам.

Бархатный ласковый воздух наполнял грудь Ивана. Упоённый благостью, смотрел он в вечернее небо, где ещё долго оставалось туманное таинственное свечение уходящего дня, какое бывает лишь на исходе весны.

– Доброго здоровья, Иван Степаныч, – донёсся до него приятный женский голос.

Повернулся: по обочине мимо возка шествуют две женские фигуры, слегка нагнувшиеся в поклоне. Кто, такие?

– И вам моё… – послал он им в след, но женщины уже миновали возок.

И не удивительно, что его приветствуют – обычное дело, но почему он не знает боярышню? Приезжая? Встрепенулся боярин – красавица-то изрядная!

– Ужель не узнал, Иван Степаныч? – бросил возница взгляд на боярина.

– Не… Не-езна-аю, – растерялся боярин.

– Это ж дочка боярина Никодима.

– Варвара?!

– Она, она! С нянькой своей.

– Вот те на-а! – хлопал Иван глазами.

Обоз двигался к соборной площади, к усадьбе тысяцкого.

В распахнутых воротах с молодцеватой осанкой стоял сам хозяин.

– Здрав буде, Иване, – похлопывал он гостя по плечу.

– И тебе, Бута, многих лет.

– Редкий ты у нас гость. Прошлый раз тиуна с обозом посылал, а теперь, вижу, сам пожаловал. Какие же дела-заботы тебя в Ростов привели? Ну, да ладно, ладно, – останавливал сам себя Бута, – прежде всего в баню, а за вечерей всё и поведаешь. Проходи, что же встал, будто впервой порог моего дома переступаешь, – подталкивал он гостя, но, заметив непривычный рассеянный взгляд Ивана, сам смутился. – Эко, робость на тебя напала. С чего бы это? Не узнаю тебя.

– Да я так, ничего… – неуклюже отмахнулся Иван. Имение на реке Москови, оставленное Ивану отцом, с ловами рыбными, бобровыми, бесчисленными бортями, с покосными и пастбищными угодьями, табунами и стадами, со слободками возле села, было столь велико, что могло соперничать с пригородами Ростова – Ярославлем, Суздалем, Клещиным.

Бута – хозяин крепкий, хватка у него отцовская, сметливый муж. Ещё года два – и подымет он Ростов после мора. А беда у Буты та же: работных людей мало осталось.

Бута моложе Ивана на три года. Однако ростовских бояр не смутила молодость наследника тысяцкого, не стали противиться и на думе все кликнули: «Быти тысяцким Буте». Только боярин Борислав начал, было, мяться, дескать, молод ещё, есть мужи старше и мудрее. Помялся, помялся, но против думы не пошёл. А как тут противиться, ежели Бута может каждого купить. Нет никого богаче Буты Лукича. Вот, разве только Иван может с ним потягаться богатством. Казалось бы, княжьим согласьем надо заручиться тысяцкому на своё избрание. Но и это не смутило бояр – где он, князь-то? У князей опять великая замятня случилась, распри изза отчин, не могут миром поделить земли Руси.

Когда на столе киевском сидел Святослав Ярославич, отдал он Ростов сыну Олегу. Но теперь на киевском столе сидит Всеволод, а Святослав давно почил в бозе. Сыновьям Святослава теперь не сладко приходится: Олег изгнан из Руси, Роман убит половцами, а старший, безвольный Давид, покорно поклонился Всеволоду и получил смоленский стол.

Шатко в Руси, неустойчиво. На земле Волынской идёт распря жестокая Всеволода с Ростиславом.

О Ростове князья вспоминают, лишь, когда срок приходит полетную дань собирать. Не любы ростовцы князьям, нет чести Ростову Великому. Да и какой он теперь Великий. Был Ростов Великим, когда Ярослав сидел на его столе, а теперь… Э-хе-хе, времена-то, какие настают! Поди, разберись, кто из князей по правде живёт. У кого сила, с тем и правда. Завидуют ростовцы Великому Новгороду, где давно и прочно Мстислав сидит, внук Всеволодов. Вскормили, воспитали новгородцы своего князя, а иного и видеть не желают, и всё у них ладно да рядно. Вот это и есть величие и честь. Ростовцам же не на кого надеяться, сами ряд ставят. Нет у них князя – отца и заступника. Иной раз задумываются: а, может, без князя-то и лучше? Им, князьям-то, лишь бы покормиться, а о благости чади, их кормящей, заботы нет. Потому и не скупятся ростовцы на содержание своей дружины, а тысяцкий для них и есть отец-защитник, в его воле суд и правда. Ничего, привыкли.

Но так было при Луке. А Бута ходит по горнице, затылок чешет, думает, как бояр и всю чадь ростовскую в узде держать. Страшновато – молод, неопытен. С головой, полной забот, приехал Иван в Ростов, а тут девица перед глазами промелькнула, да какая краса! Все мысли перемешались, взгляд рассеянный.

Но вот и резное крыльцо теремное, а на нём хозяйка, жена тысяцкого, с улыбкой преподносит гостю поднос с чаркой на вышитом шёлком рушнике.

Иван низко поклонился, приложив руку к сердцу. Взял с подноса чарку, лихо опрокинул содержимое, крякнул, вытер рукавом бородку.

– Мир дому сему. Будь здрава, Матвевна. Спаси тебя Бог за привет, за угощенье. Сколько помню, всегда порог дома сего был для меня в радость.

Девятнадцатилетняя, цветущая, румяная Марфа Матвеевна лукаво сверкнула глазами.

– И тебе, Иване, здравствовать. Заходи, гость дорогой. Давненько мы тебя не видели, Марфа пристально смотрела на него.

– Пошто очами буравишь? Али что у меня не так? Не обессудь.

– Изменился ты, Иван, зело. Уж более лета прошло, как в последний раз виделись. Али я ошибаюсь?

– Морщин прибавилось?

– Не морщинами ты изменился, взгляд у тебя другой стал. Смотришь, будто пёс побитый. Как похоронил свою ненаглядную, с тех пор и взгляд изменился. Не к лицу тебе это. Ты муж видный, знатный… Молодой… Тебе впору наследников плодить. Сына тебе надо.

– Вот за что люба ты мне, Матвевна – ум у тебя проницательный. Верно говоришь, наследника надо.

– Ужель в Ростове нет для тебя девицы? Любая сочтёт за честь великую выйти за тебя. А мы ныне, не мешкая, и посягнём тебя! – озорно смеялась боярыня.

Иван лишь тоскливо улыбался.

– Ну, буде гостя пустозвонством томить, – мягко оборвал жену Бута. – Ему в мыленку надо идти. За вечерей наговоримся вдоволь. Я пока скажу дворовым, чтоб коней распрягли, да челядь твою разместили по избам.

– Да скажи, чтоб возы полстницами накрыли, – крикнул Иван вдогонку, запрокинув взор к небу. – Закат был томный, малиновый, видно, дождь к утру будет.

– Что-то ты нынче не такой, как прежде, – заметил Бута рассеянность Ивана. – Куда девалась твоя уверенность? Али, что случилось?

– Был я уверенный, пока ехал к тебе, а вот прибыл, тут, видно, и случилось… – Иван замолчал, опустил глаза. – Не о том я, не о том…

Бута посмотрел на Ивана, будто впервые видел приятеля.

– М-да-а, брате. Ну-ка, давай ещё по чарке опрокинем. Мёд – он язык размягчает.

– Зло прошёлся по нашей земле мор, вот и помышляю, как после такой беды дела поправить. Земли у нас обширные, а людей работных мало. Где людей взять – вот в чём печаль-забота.

Глаза Буты сузились, он взглядом гвоздил друга. – Не-ет, Иване, не о том ты печалишься. Мор затронул не только тебя, он взял много жизней, и не только в нашей волости.

– Снизили мы подати, сиротский клин засеяли, чтобы чадь ростовская могла встать на ноги. Но князьто об этом не ведает! Пришлёт он осенью своих людей, и будет требовать полетного ещё больше. Может, послать к нему челобитную, пусть снизит подать хотя бы на какое-то время.

– Да, убытки мы терпим немалые. А к кому посылать челобитную? Теперь на столе киевском Всеволод. Отобрал он у племянника Ростов, а кого изволит к нам прислать, Бог знает. Говорят, велел опекать Ростов сыну Мстиславу, но ему и в Новгороде забот хватает. Там, чаю, мор тоже прошёлся. А ежели Олег вернётся из изгойства с заморским войском и начнёт требовать Ростов обратно, что тогда? Вот и подумай крепко, кому посылать челобитную.

– Худо наше бытие. Будто по рукам связаны. Не в чести Ростов у князей, некому за нас заступиться. Чернигов, Переяславль, Киев – вот где им корм добрый. А что есть Ростов? Дикий край. Затерялся где-то на окраине Руси.

– Ростов по древности стоит вровень с Новгородом, со Смоленском. Была наша земля когда-то не последним местом среди других княжеств, и град наш называли Ростовом Великим, но то было во времена Ярослава, а теперь… – Бута досадливо махнул рукой.

– Нам самим надо честь Ростова подымать до былой славы, от князей ждать добра и милости не приходится. Живём мы как-то не так. Надо что-то делать, а что, не могу понять. Вот и приехал с тобой посоветоваться.

– Ежели б я сам ведал.

– Был я в Новом Торге, посмотрел, как новоторы оправляются после мора. А живут они, скажу тебе, гораздо веселее нас. Почему? – Иван замолчал, хотя и знал, что ответа не будет. – Удивился я зело.

– И чему же ты удивился?

– Понимаешь, Новый Торг был в недавнее время не более моего села, а ныне град зело красен стал.

– Новгородцы помогают своему пригороду, ибо на порубежье он стоит, сторожевой пост.

– Корысть новгородцев не только в том, что Новый Торг есть порубежная сторожа. Там Тверца с Мстой верховьями смыкаются – прямой путь к булгарам, к хлебному краю. Паки, там близко сходятся верховья Днепра, Волги и Двины – тоже прямой путь в Полоцк, Смоленск, Киев. Купцы, идущие с этих сторон, никак не минуют Новый Торг. Новгородские купцы все товары перекупают и везут к Готскому берегу, где перепродают втридорога.

– Всё это мне ведомо. Не пойму, к чему клонишь?

– Хотел бы на Ламе погост расширить, да так, чтоб купцы потянулись к нам.

– Постой, постой, ты хочешь Новый Торг переклюкать? Новгород с Ростовом столкнуть? Такие дела только князья вольны творить. Война будет.

– Почему мы на своей земле не можем развернуть такую же торговлю, как в Новом Торге? Волок на Ламе стоит на том же перекрестье. Верховья Днепра, Москови, Клязьмы – это ли не узелок гостинцев? Отсюда прямой выход к Оке, то бишь в Муром и Рязань, в Черниговскую землю, к тем же булгарам.

– Ага, а там и до Хвалисского моря недалече, – с издёвкой поддакнул Бута. – Ты пойми, купец идёт не туда, где ему дорогу торят, плевать ему на твои дороги, ему прибыль нужна. Он пойдёт туда, где на его товар спрос есть, тогда он через дебри к чёрту на рога пойдёт. Нет, что-то ты не то затеваешь, неугомонная душа. Тебе мало забот со своим имением, так ты за князя, за всю Ростовскую волость попещись вздумал.

– Что ж нам на князей оглядываться? Кого бы ни прислал Всеволод в Ростов, всё одно на нашей земле нам управляться, боле некому. Наши отцы умели держать в своих руках всю волость, вот и нам здесь жить, и детям нашим, и внукам. Но вопрос в том, как жить? Прозябать в лесной глуши на Москови? У меня под боком грады вырастают, а я в своём сельце бока отлеживаю да завидую Новому Торгу.

Пытливо смотрел Бута на Ивана. Что-то с ним неладное творится. Раньше он не был таким одержимым, а тут вдруг явился с помыслами мир переустроить. Вот придёт в Ростов князь, он враз охладит его пыл. Ведь не в один день так сложилось, что Новый Торг возник на перекрестье больших торговых путей. А Ивана вдруг зависть обуяла, что не он, а новоторы жиреют от торговли. Понять его, конечно, можно, но…

– Ну, что ты всё головой мотаешь, что молчишь? – не вытерпел Иван.

– Широко мыслишь. Пойми, без княжьей воли такие помыслы не осуществить.

– Кто бы ни пришёл на ростовский стол, он поймёт нас. Ведь в том деле не только наша корысть, но благо для всей волости, и князь будет иметь прибыль. Град на Ламе надо ставить.

– Доживём ли мы до этого? Где столько кун и работных людей взять.

– Были б у меня работные люди, за лето поставил бы погост, а может быть и град. Не велико потруждение соп насыпать да острожьем обнести.

– Ты, Иван, и впрямь одержимым становишься. Что это вдруг с тобой случилось? Засиделся ты в своём медвежьем углу, скучно тебе, в мечтания ударился.

– Нет, Бута, не радеешь ты за Ростов, а ведь он должон стоять вровень с Новгородом. Ежели мы ничего делать не будем, захиреет Ростов, пригородом Новгорода станет. Не хочешь ты меня понять, а я, глупец, надеялся найти у тебя поддержку, – Иван обиженно опустил голову.

– Ну ладно, ладно, успокойся. Такие дела наскоком не делаются. У меня иные помышления. Понимаешь, отцы наши в своё время к имениям разные угодья присовокупили, а жалованных грамот, сам знаешь, у нас нет. Вот и думаю, как с князем об этом говорить.

– А-а, – досадливо отмахнулся Иван, – князьям нет дела до нас, лишь бы полетную подать исправно получить – вот и вся их забота. Поднесём подарки, поговорим ласково и грамотицы загодя приготовим, и вся наша печаль долой.

– За сим дело не станет, знать бы, кому подарки готовить.

– И то верно. А пока нам надо о своих делах подумать. Отцы наши были не последними людьми, имения они получили за свои заслуги, надеюсь, и нас князь не обидит. Поведаем ему о заслугах отцовых, о наших замыслах, глядишь, ещё по деревеньке даст.

Четырнадцать лет назад отец Буты, ростовский боярин Лука, немало пострадал от местных язычников, защищая от неверных владыку Леонтия. Неспокойные то были времена в Ростовской земле. Засуха погубила весь урожай, а голод породил болезни. Смерть стала косить людей, не спрашивая, славянин он или меря. Чернь возмутилась, тем и воспользовались волхвы, явившиеся из тени лесов, как призраки давно минувших времён. Нашли виновников, указывая на попов, дескать, это они беду с собой принесли вместе с распятием. Боярин Лука поднял ростовскую чадь, проявив решимость в защите архиерея и всей христианской паствы от разъярённой толпы язычников. С тех пор Луку избрали тысяцким. Чтобы не допустить разрастания смердьего всполоха впредь, пришлось ростовцам задуматься о своей дальнейшей жизни. Посоветовались бояре, купцы и другая нарочитая чадь, и решили: нужна для защиты своя дружина. Тряхнули мошной, скинулись на общее дело. Со временем дружина разрослась, и теперь насчитывает более полутысячи воинов с полными доспехами и конями – сила внушительная. Распоряжается дружиной тысяцкий, но с согласия городского веча. Теперь Бута Лукич тысяцкий, и дружина в его воле. Перед кончиной отец напутствовал сына: «Береги дружину. Будет князь лаской или силой домогаться, ни в коем случае дружину не отдавай, даже на время. Слово городского веча выше воли тысяцкого, а потому князь пусть низко кланяется всему Ростову Великому». Лука берег дружину пуще собственного имения, ибо знал, что дружина – лакомый кусок для князей. Теперь эта забота легла на плечи Буты. А тут Иван со своими великими помыслами – ещё головная боль.

Но Бута и Иван знают: только поддерживая друг друга, они являют свою волю в земле Ростовской.

– В одном, несомненно, ты прав, Иван, – решил Бута хоть как-то поддержать друга, – нам надо свято исполнять завет наших отцов, крепить нашу дружбу и держать высоко честь наших родов.

– Я на тебя не в обиде. Понимаю, что великие помыслы одним днём не вершатся, но делать-то что-то надо. Обидно другое. Ты вспомни, что сказывали наши зверобои, промышляющие в Белозерской округе.

Бута задумался.

– О многом они сказывали.

– Говорили они, что новгородцы шустры зело. Они в верховьях Сухоны свои поселения ставят.

– Ну и что?

– А то, что на Ростовской земле они поселяются. Всё Посухонье искони было владением Ростова. Новгородцы прыть свою являют на Ростовской земле, а урезонить их некому.

– Какой же ты неугомонный. Наше ли дело…

– Князьям нет дела, нам нет дела, а кто же честь Ростова Великого будет блюсти? Сидим мы, яко дятлы, каждый в своём дупле, и нам нет дела до того, что скоро всё Белозерье под Новгородом будет! Мало софиянам Обонежской пятины, так они скоро и Шексну, и Сухону отберут у нас.

– У страха глаза велики. Даже если и так, не воевать же нам с Мстиславом. И почему это меня должно волновать больше, чем князей? Пусть они между собой ряд ставят.

– Пойми, Бута, сколько соболя, горностая и другого зверя привозят наши зверобои, и переведи это на гривны. Смекнул? Вот где источник кун для градозданья. Мои купцы готовы бы сами торговать с Готским берегом этой мягкой рухлядью, но туда все пути перекрыты новгородцами. Коли ростовцам нет пути к Варяжскому морю, то нам надо с новгородцами ряд ставить, они подняли мытное на наш товар, а мы поднимем мытное на булгарское жито, кое по Волге в Новгород идёт, также и с хлебом из южных земель.

– Погоди, Иван, ты всё в одну кучу сваливаешь, и волок на Ламе, и Посухонье, и Поднепровье.

– Да все концы завязаны в один узел! Более того, скажу тебе, пошто столько угодий вокруг наших имений пропадают втуне? Ох, сколько богатства пропадает! – тяжко вздохнул Иван, покачивая головой, будто нечаянно беда свалилась.

– Не разумею тебя. Что суть земля пропадает? Ежели она не твоя, значит, соседская, али княжья. Каждый хозяин знает межу своей выти.

– В том и суть, что ни у князя, коего мы не ведаем, ни у нас нет сил, взять богатство под нашими ногами. Обидно! Какие поля и пожни пропадают! А лесу вокруг с бортями и зверем сколько, взглядом не окинешь. Суть не в том, чтобы княжьи земли присовокупить к своему имению, с этим мы когда-нибудь разберёмся, а в том, что земля наша гораздо богаче новгородской. У софиян одни болота да топи. А у Ростовской волости, получается, нет хозяина. Что ж, так и будем сидеть, ничего не делая, и ждать, когда Всеволод пришлёт на ростовский стол очередного временщика? Тот покормится, соберёт полетную дань, и был таков. Мы хозяева этой земли, мы здесь живём, а тысяцкий – голова всему.

– Хм, голова, – ухмыльнулся Бута. – Верно, тысяцкий я, но не князем ставленый, и не у него на службе, а у ростовской чади.

– Вот и потщись за ростовскую чадь! – не унимался Иван.

– Ты, Иван, не крути вокруг да около, говори прямо, что надумал. Чужих никого нет, и разговор наш, сам разумеешь, за семью печатями.

– Ничего изрядного не надумал, говорю, как есть. Хочу, чтоб и ты задумался. Путь с низовьев Днепра к Новгороду – главный гостинец Руси. Варяги к грекам по нему уже давно не ходят, и, слава Богу, это наш гостинец. Весь товар с Днепра в Волгу идёт через Вазузу, а с Волги через Селигер и через Полу прямой путь в Новгород. С верховьев Днепра пути наторены в Полоцк, в Плесков. Там волоки изрядно обустроены. А у нас что? Запустение. Перекупщиков много на этих гостинцах: в Олешье, в Смоленске, в Новом Торге а нам от того никакой доли нет. По правде ли сие? Весь товар идёт мимо Ростова, редкий купец к нам наведывается, ибо нет у нас обустроенных волоков. На Ламе, разве это волок? На лодьи смотреть страшно, да и лошадей нет добрых.

– Твоя ли боярская забота о гостьбе печалиться, на то купцы есть. Твоё дело им свой товар сбыть.

– Не пойдут купцы в Ростов, ежели мы с тобою им не поможем. Места у нас дикие, дороги борзо зарастают подлеском. Ехал я днесь от слободки Углече Поле до Ростова, всего-то сорок вёрст, а намаялся, будто все четыре ста проехал. А шёл я от Москови новой дорогой. На Яузе у меня волок малый в Клязьму. На Клязьме тоже волок малый к Яхроме. По Яхроме и Волге до Углече Поле рукой подать. От Углече Поле пошёл я не по Волге и Которосли, а полевой дорогой прямиком к Ростову. Через Ярославль было б сто сорок вёрст, а прямиком – сорок. И получается, от сельца моего до Углече Поле сто двадцать вёрст, и всего до Ростова сто и шесть десятков вёрст.

– Не разумею тебя. Гостинец с Днепра через Вазузу в Волгу к Новому Торгу, там все купцы обретаются. Как ни крути, твоё село в стороне.

– А ежели наладить волоки на Клязьме, Яузе, Яхроме? Повсюду погосты поставить. Лодьи не надо переволакивать с одной реки в другую, або в погостах будут дворы конные с готовой упряжью, с телегами, с возками. Вот и пойдут купцы с Днепра в Десну, а от верховья Москови до Десны тоже волок устроить добрый. На всём пути всего три малых волока. Повернём товар прямо в Ростов, и будут ростовцы держать свои цены, соперничая с Новым Торгом.

– И будет Ростов богатеть не по дням, а по часам, и вновь станут называть град Великим, – с ехидцей вставил Бута. – Ты и за купцов радеешь, и за князя мыслишь. Жаль, что ты не от рода Рюрикова. Быть бы тебе князем.

– Фома ты не верующий! Ужель тебе мои помыслы не по нраву? Ежели б князья перестали котороваться меж собою, а помышляли об устроении своих отчин…

– Никому наш медвежий угол не нужен, ни купцам, ни князьям. Скучно тебе, я вижу. Женить тебя надо. Марфа моя сразу это поняла. Ох, и проницательны бабы, вот народец!

– Ужель мы с тобою, как лежачие камни, так и будем свой век доживать, на всё поплевывая: моя хата с краю? Вижу, не по душе тебе мои помыслы. Конечно, ты тысяцкий, у тебя на службе много молодших бояр, и сила есть не малая – дружина. А я довольствуюсь сельцом в глухом углу.

– Да ты, никак, завидуешь мне? Ну что ты, Иване, не прибедняйся, твоему селу иной град может позавидовать. А ты оставь село на тиунов, а сам переезжай в Ростов.

– «Переезжай в Ростов», – досадливо передразнил Иван. – Нешто можно оставить имение на воровство тиунам? Вот ежели б сыну передать… – Иван вдруг замолчал, задумался.

Бута понимал, как нелегко приходится Ивану жить без семьи, в одиночестве. Но уж зело он дерзок в своих помыслах, а что надумал, то и князю не по силам. Найти бы Ивану девицу, да сосватать, а то ведь и умом тронется. Ишь как душа бурлит, на устроенье земли рвётся.

– Ты, Иван, не обижайся, твои помыслы не отвергаю, но хочу понять, осуществимы ли они. Замысел-то зело велик. С князем надо бы совет держать. А где он, князь-то? Тревожно у меня на душе: что будет с Ростовской волостью, Бог знает. Вон, какие времена настают, молодшие князья волю старших не признают. Будет ли в Руси такой князь, как Ярослав? Дедние устои, на коих Русь до сих пор держалась, в прах развеялись. Благое дело ты задумал, однако, не то время, чтобы наши куны неведомо во что вкладывать. Вот успокоятся князья…

– Ты же сам не веришь в то, что говоришь. Никогда они не успокоятся. Как бы там ни было, но нам с тобой жить на этой земле до скончания дней своих, и кому же, как не нам потщиться о благоустроении. Затраты наши окупятся, я в это верю.

– Нет, Иван, верить мало, в таких делах расчёт всему голова.

– Ежели нет веры в задуманное дело, то пошто нужен расчёт? А станешь моим единомышленником, то мы и чёрта взнуздаем, – покосившись на образа, Иван торопливо перекрестился.

– Может, правда твоя, но одни мы не осилим задуманное, – задумчиво произнес Бута. В сём деле много верных подельников надо иметь. Весь Ростов подымать надо. – Помолчал немного, потом задорно молвил: – Да, Иване, пора нам о наследниках думать, чем раньше, тем лучше.

– Тебе ли горевать о наследнике. Вижу, твоя Марфа на сносях.

– На сносях. Но, Бог знает, может дитя-то будет женского полу. – Бута игриво покосился на Ивана. – А тебя надо женить, на-адо-о! Ужель ни одна девица не глянулась? С дворовыми девками можешь ублажаться, но о наследнике надо подумать.

– Може и глянулась, – неуверенно, опустив взгляд, молвил Иван.

– Что яко «може»?

– О, Бута! Не знаю, что со мной случилось. Еду давеча, только миновал градские врата, как, вижу, идёт навстречу боярышня, молоденькая, красавица неописуема. Рядом с ней мамка-нянька. Залюбовался я девицей, чуть из возка не вывалился. Она глянула на меня и кланяется: «Здрав будь, Иван Степаныч». Дрогнуло у меня что-то внутри и опустилось, язык одеревенел. Мгновение думал, кто, такая? А когда возница подсказал, что это Варька, дочка боярина Никодима, не успел рот закрыть, как её уже и след простыл. В прошлый раз её видел, уж не помню когда, была она голенастая и неуклюжая, а тут вдруг явилась отроковицей прекрасной. Телесами пополнела, округлости обрела, взгляд смиренный. А какие на ней жемчуга! Затрепетало у меня сердце.

– Э-э, вон, на кого твой глаз упал. То-то, вижу, вылез ты из возка сам не свой, думал, намаялся от дороги, а тут… Во-от оно что-о! Да, Варька хороша, девица хоть куда. Осьмнадцатое лето идёт, на выданье девица. Только не про тебя она. Точно не ведаю, но будто Никодим хочет Варвару выдать за Константина, сына Борислава.

– Вона как!

– В скором времени, видно, объявят. Иван сокрушенно покачал головой.

– О, как девица тебя за живое задела. А ты не кручинься, найдём мы тебе невесту, ежели не в Ростове, то в Суждале, али в Ярославле. Что скислился? Не заморскую же тебе царевну сватать! Это князья ищут себе невест за морем, а нам, сиволапым, дале пригородов пути нет. Посягнём мы тебя! Холостым из Ростова не выпущу. Только ты не противься.

– Я должен её увидеть, поговорить с ней. Ах, Варька, Варька… Она узнала меня, а я перед ней как пеньколода… Ещё подумает, что возгордился. Помоги мне увидеть её.

– Не позорь девицу перед выданьем.

– Ну, что ты! И помысла нет. Я прилюдно с ней поговорю.

– Ишь, как тебя трясёт, видно, дело нешуточное. Однако наговорились мы изрядно, пора почивать. Заутре помыслим на свежие головы, может, обрящем достойное разумение.

Вот день проходит, другой минует. Иван не выдержал, стукнул кулаком по столу.

– Не могу ни о чём думать! Варвара перед глазами. Ну, придумай же что-нибудь, Бута! Как мне с ней встретиться?

Долго думали. Ругались, охлаждая пыл медами. Как быть? Незвано идти к Никодиму? Повод нужон. Кликнуть его к себе, но ведь не в Никодиме дело, с Варварой надо встретиться. Вот досада!

Но повод для посещения и разговора с Никодимом скоро сам по себе нашёлся.

Иван всерьёз задумался о строительстве своего подворья в Ростове. Хоть и было это сказано Бутой, походя, полушутя, а в голове засело. И Бута был рад, что отвлёк друга от дерзких замыслов. Но оказалась эта затея непростой. Город застроен плотно, свободных участков не найти. Лишь заросший ивняком небольшой уголок оставался пустым недалеко от проездной башни, на месте высохшего пруда. Но участок маловат. Надо бы уговорить хозяина соседней усадьбы потесниться, подвинуть заборник на пару саженей, разумеется, за хорошую плату. А соседом оказался… Никодим!

Никодим с радостью принял гостей, ведь к нему за советом и с поклоном пришли бояре вятших родов, богатеи, вершители судеб, как тут не радоваться! И, конечно же, застолье! К приятному удивлению хозяина, гости с удовольствием согласились потрапезничать и даже не слишком спешили к своим важным делам.

Узнав, по какому поводу пришли к нему Бута и Иван, Никодим чуток призадумался, но, после некоторых колебаний, согласился продать небольшой отрезок. Человек он был рассудительный, таковым его сделала жизнь вдовца и чувство родительской заботы о единственной дочери. Он смекнул: отказывать нет смысла, да и обойдётся себе дороже, всё равно Бута добьётся своего ради друга, и, немного поторговавшись, уступил клок своей усадьбы. Сделку тут же отметили за доброй трапезой.

За столом Бута вёл нескончаемые разговоры о погоде, о видах на урожай, о том, как сиротливо живётся православной пастве без архипастыря, и что князь Всеволод не помышляет о чести Ростова… «Неужели он забыл во хмелю, что обещал посодействовать встретиться с Варварой?» – негодовал про себя Иван. И, не надеясь на друга, сам решительно повёл разговор в нужную ему сторону.

– По себе знаю, Никодим, как тоскливо жить вдовому, один крест мы с тобой несём. Но у тебя хоть есть отрада родительскому сердцу, а у меня – никого.

Никодим, ещё не подозревая, куда клонит Иван, согласно кивал головой и сочувственно заглядывал в глаза собеседнику.

– Так, где же она, пошто что её прячешь?

Дворовый слуга, между тем, едва успевал приносить новые жбаны со взварцем, соления из погреба.

– Грибков отведайте, гости дорогие, – причитал Никодим, подвигая ценинную мису, полную ярких, сочных рыжиков, и груздей в бурых шляпках.

– Рыжики у тебя знатно солёны, хоть к царской трапезе подавай, – нахваливал Бута. – Видно, какое-то коренье изрядное добавляешь в засол?

Иван, раздражённый смакованием Буты, вновь спросил Никодима, не давая, однако, выйти своему нетерпению наружу.

– Так, где же Варвара? Нет бы, кликнул её поклониться гостям.

– Не серчай, Иван, сей же часец кликну. Сторонится она людей перед выданьем. Завистников-то хватает, недоглядишь, как порчу наведут, языцкое их отродье.

Душа Ивана трепетала: желание увидеть ещё раз Варвару, может, в последний раз до замужества, было выше всякого рассудка.

Пока Никодим ходил в женскую половину, Бута с загадочным прищуром жевал рыжики, постукивая ногтем звенящей мисе с грибами.

– Да-а, Иване, – протяжно, заплетаясь языком, говорил он, сплевывая травинку из рассола и продолжая постукивать пальцем мису, – пожалуй, ты прав, надо бы поворачивать купцов к Ростову.

Иван посмотрел на Буту растерянным взглядом. О чём это он? Тут сердце захлебывается от бессилия, от обиды на несправедливость судьбы, а он талдычит о каких-то купцах.

– Да не трепыхайся ты! Непристойно для такого молодца томить себя из-за девки.

– Не смей так! Очухайся сначала. Иди, проветрись, глотни свежего воздуха.

– Ну, буде, буде. Послушай меня, – Бута сытно рыгнул, вытирая кулаком бороду. – Видишь сию мису ценинную? Звенит-то, как! – Он стукнул пальцем по краю. – Не то, что наши черепки. А травное узорочье, каково! Голубцом расписано! А блеск, каков! Наши здари на такой искус не горазды. Миса сия из-за моря привезена. А купил её Никодим где? Отнюдь не в Ростове. Разумеешь? А почему не в Ростове? Да потому, что твоя правда, Иване, и быть нам с тобою вместе в наших помыслах – надо торить гостинцы.

«А ведь Бута верно говорит. Что это я расквасился. Непристойно мне предстать перед Варварой таким рохлей», – пытался встряхнуться Иван.

– Наконец-то тебя проняло, поверил в мой замысел, – холодно отозвался Иван. – Понял, наконец, что без доброй торговли захиреет Ростов.

Открылась дверь, Варвара переступила порог, низко поклонилась, коснувшись рукой пола, проплыла по горнице белой лебедью, озарив гостей приветливой улыбкой. Всё вокруг наполнилось домашним теплом и уютом. Статная, в белоснежном летнике до пят. Алая повязка вокруг головки с бантом и лентами вдоль толстой косы празднично оттеняла светлые волосы, придавала ещё большую лучезарность большим голубым глазам.

– Благости вам, гости дорогие, – певуче произнесла она и стрельнула большими глазами по их лицам.

Они тоже приложили десницы к сердцу, поклонились.

– Тебе, Варварушка, благоденствия, счастья… – запинался Иван, смущённый синевой её больших глаз. «Вот оно, упущенное счастье!» – с умилением любовался он девицей. – Прости, что намедни встретил тебя и не узнал. Опомнился – тебя нет, не успел ответить на твой поклон.

Варвара слышала из своей горенки, приоткрыв дверь, обрывки разговора отца и гостей. Она понимала, как много в жизни ростовцев зависит от этих богатых мужей. А сейчас, вот, и к отцу пришли с добром, не насильничают, как обычно бывает в межевых спорах, а советуются, предлагают немалую цену за бросовый клок земли, и потому старалась быть, приветливой, не умаляя, однако, девичьей гордости.

– Слышала я, Иван Степаныч, мы соседями скоро станем, тогда и кланяться будем друг другу чаще, – ответила она ему просто, по-житейски.

В голове у Ивана мелькнуло: «Может, счастье ещё не упущено?» Он ощутил прилив сил, жизнь полнилась смыслом. Думать-то, оказывается, надо не только об умножении своего богатства, но и о семейном очаге, чтоб было уютно в доме.

Иван не замечал, как проходили день за днём.

Он стал чаще видеть Варвару, и жаждал улучить момент для встречи с ней наедине.

Правды ради, надо сказать, что Никодим не мог не заметить их взаимные взгляды и улыбки. Он не препятствовал дочери, не был занудой. Волей-неволей в его голову закрадывалась мысль: «Вот это был бы жених! Лучшего не сыщешь! Ах, как смотрит на неё! Неужели… Нет, нет, того быть не может. Отказать Бориславу? Скандал будет вселенский! А, может, Иван просто любезничает, и ничего более?» И Никодим решил пока понаблюдать за дочерью, не вмешиваясь.

И вот однажды… случилось!

Как-то Иван зашёл к Никодиму, но, не застав его, завёл с Варварой обычный незатейливый разговор. Сам же с трепетом в душе ощущал, как неумолимо приближается время помолвки, и решил открыться. Огляделся: посторонних нет, подошёл, взял её руку в свои ладони.

– Варварушка, не могу жить без тебя.

Она зарделась румянцем, на лице испуг. До сего момента Иван был для неё лишь приятный сосед. Конечно, жених он завидный, но она и не мечтала о таком. В душе была польщена признанием Ивана, но случилось это так неожиданно, что оказалась в полной растерянности.

– Я… Я с покорной благодарностью… Но, Иван Степаныч, ты же ведаешь…

– Помолвка? Дело поправимое. Я беру всё на себя, улажу. Было б твоё согласие!

– Мне тяжко… Мне тяжко отказывать, нет сил. Батюшка дал обет Константину. Батюшка мой не богат… – она повернулась, закрыла лицо ладонями, собралась уходить.

Иван снова взял её за руку.

– Что батюшка, ты сама-то как?

Она умоляюще смотрела ему в глаза, по щекам катились слезинки.

Он нежно привлек её к себе, обнял; кровь хлынула в голову, сердце вот-вот выскочит, он уже не владел собой, жадно целовал её щеки, губы, глаза…

Она обмякла.

Послышались шаги, скрипнула калитка.

– Батюшка! – прошептала она со страхом и отстранилась от Ивана.

– А-а, вот вы где, – Никодим, будто не заметил раскрасневшегося лица и страха в глазах дочери. – Степаныч, у меня к тебе слово есть. Не изволишь ли войти в дом?

Иван растерялся: видно, Никодим заметил в его объятиях дочь. Он покорно кивнул и направился вслед за Никодимом.

– С куплей-продажей участка мы вмале оплошали, – начал Никодим, переступая порог избы.

«Что ещё? – насторожился Иван. – Ужель на попятную? Али цену набивает? Кто-нибудь успел нашептать, что продешевил? Ведь дал уже согласие. И цена приличная. И купчая уже у меня. И Бута добро молвил. И площадный дьяк руку приложил. Чего ещё надо?»

– У Буты Лукича ныне разговор был с владыкой. Недоволен епископ, обошли его, не посоветовались.

– Только этого нам не хватало, – недовольно буркнул Иван. – При чём тут владыка? Он что, на этом месте храм собирается ставить? Место для храма зело не подходяще.

– Ты не гневайся, Степаныч. Одичал ты совсем в своём медвежьем углу и не ведаешь ряда. Без владычного благословения нынче в Ростовской волости никакие дела не делаются. Такова воля князя Всеволода и митрополита Иоанна, або стол княжий праздным остаётся до сего времени. Говорят, Всеволод велел Мстиславу взять опеку над Ростовом, но как он будет мотаться из Новгорода в Ростов и обратно, Бог знает. – Увидев недоумённый взгляд Ивана, Никодим поспешил успокоить его: – Нет, ты не подумай, что владыка всеми мирскими делами управляет. Тысяцкий, сам ведаешь, творит суд чади, полетное собирает, но на всё испрашивает благословение владыки. А епископ Исайя и сам, видно, не рад такому раскладу, ибо нет ему покоя ни денно, ни нощно. Своих духовных потщаний свыше головы, а тут ещё и мирские дела на него свалились. Но это временно, в помощь Буте.

– Что ж, приму благословение епископа, – снисходительно ответил Иван. – Ради такого дела и епископу поклониться не сочту зазорным. Владыка Исайя, вельми чтимый архиерей всей, – уже веселее сказал он, ожидая, однако, что сейчас Никодим заведёт разговор об их отношениях с Варварой.

– Вот и добро, сходите с Бутой к владыке, и всё будет ладно, – закончил разговор Никодим.

Иван, конечно, знал, что без епископа в Ростове не вершились большие дела, тем более, межевые, но как-то не придавал этому значения, а теперь вот сам почувствовал на себе недрёманное око владыки.

Благословляя в своё время Исайю на владычество в Ростовскую епархию, митрополит Иоанн, человек широкого ума, философ, книжник, советовал епископу опираться на местных бояр. В Ростовской земле ещё свежа была память о кровавых событиях, случившихся четырнадцать лет назад. Теперь же у владыки была надёжная опора. А Бута Лукич понимал, без владычной поддержки ему пришлось бы туго. Союз тысяцкого и владыки стал внушительной силой. Среди мери и чуди было ещё много язычников, но они затаились, опасаясь открыто выступать против христиан.

В отличие от своих предшественников, Исайя не стремится к насилию над неверными, призывая христиан и язычников терпимо относиться друг к другу – довольно уже крови! И он преуспел в этом. Если нехристи не хулят веру Христову, не идут с дрекольем на христиан, то пусть ходят на свои капища. Епископ даже не стал свергать в Ростове языческое идолище. Теперь то место так и называют – Чудской конец. Дикость нравов не усмирить силой. Не противостоянием её надо искоренять, а делать всё, чтобы христианская община была привлекательна для заблудших душ.

Исайя прозорлив, не менее бояр тщится о благоденствии всей ростовской чади. Не только Божьим словом он крепит христианскую паству, но не жалеет и богатства своего – вера без дел мертва есть. Помогает епископ ростовскому чернецу Авраамию обустроить киновию. Отчаянно борется Авраамий с волхвами. Правда, и сам натерпелся лишений и страхов от неверных, пока основывал и расширял монастырёк на берегу озера Неро. За усердие в подвижничестве рукоположил епископ Авраамия в архимандриты.

Исайя часто задумывался над тем, как ещё крепки языческие устремления простой чади. И не только среди мери и чуди, но ещё много славян, даже крещёных, кои не могут забыть ни Перуна, ни Велеса, а уж о Русалиях и говорить нечего – для многих это нерушимо. Постигнут ли когда-нибудь язычники свет Христова учения? Нелегко приходится вразумлять неверных. Епископ им толкует о славе Печерских чернецов, простёршейся по всей Руси, а язычники разумеют это посвоему, дескать, что это за подвиг, ежели чернецы сами себя заживо погребают в пещерах. Христианский Бог сподвиг их на труд земной в поте лица своего, а они отказываются от труда, вопреки воле Божьей. Старикам, конечно, трудно забыть обычаи предков, и это надо понимать. Но сейчас не те времена, кои выпали на долю ростовских первосвятителей. Всего-то минуло сто лет, как епископы Феодор и Иоанн посеяли семена веры Христовой в земле Ростовской, и уже чуть ли не вся чадь ростовская крестилась. Чтобы не пожрал мрак неверия, и не истлела бы память о великих деяниях православных пастырей и передних мужей, Исайя продолжает пополнять летописец, начатый его предшественниками.

Он сидел в книжной келье, глубоко задумавшись. Время от времени тишина нарушалась шелестом пожелтевших страниц. Епископ обдумывал фразы очередной записи: она должна быть краткой, но ёмкой по смыслу.

В такие часы никому не позволено беспокоить епископа. Только в углу за аналоем смиренно посапывал дьяк, украдкой позёвывая, в ожидании очередной диктовки.

Скрипнула дверь. Епископ боковым зрением увидел, как боязливо, но настойчиво в щель заглядывает служка: значит, что-то изрядное.

– Говори, говори же, – бросил он через плечо.

– В передней Бута Лукич и Иван Степаныч просят дозволения предстать пред очами архипастырскими.

– Бута, говоришь? Кучка? Не вовремя они пожаловали, – покачивал аккуратно подстриженной бородой епископ. На лбу резко обозначились морщины недовольства.

Несмотря на преклонные годы, епископ-грек был подвижен и деятелен, на зависть молодым. Но время брало своё, он стал чаще ощущать недомогание, и потому стремился успеть больше оставить добрых дел после себя. Тем и славен был у ростовской чади.

– Мужи знатные, по пустякам не пришли бы. Не поворачивать же их вспять? Зови.

Иван впервые был в книжной келье владыки. Приоткрыв рот, оглядывал он всё вокруг. Его поразило множество толстых книг в кожаных переплетах и хартий, разложенных по какому-то неведомому порядку на полках снизу доверху. Какую же надо иметь голову, чтобы вникнуть в суть всего написанного?

Епископ краем глаза глянул на Ивана, незаметно улыбнулся.

– Сказывайте, с чем пожаловали, молодцы красные? – благословив каждого, епископ старался приветливо расположить бояр к непринужденной беседе, зная, что обстановка книжной кельи, словно храм, сковывает собеседника. – Уж коли вназвесть пришли, не обессудьте. Впрочем, ежели угодно, то прошу в гостевую избу. – Епископ кивнул дьяку, чтобы тот удалился.

Владыка, конечно, благословил куплю-продажу и устроение подворья Ивана.

– Ты, Иван, ужель не ведал, иже надо придти под благословение мое? Где твоя купчая, архипастырскую руку к ней приложу. Надо нам блюсти княжью волю, иначе случись межевая распря, князь спросит, а было ли благословение владычное? А такового и нет. И тебе, и мне неприятности лишние. Помнится, отец твой мечтал устроить в Ростове подворье, да видно, недосуг было, а у тебя вот хватило воли на сие дело. – Епископ проницательно посмотрел каждому в глаза. – Но, чаю, не только с купчей вы пришли. Выкладывайте, что на душе есть.

Иван без запинки, складно, неспешно поведал свои замыслы по обустройству гостинцев. Сказал обо всём, не тая ни доводов, ни сомнений.

Исайя слушал молча. Поначалу он с сомнением воспринял услышанное, но огонёк в прищуре старческих глаз разгорался всё ярче. Владыка подал голос только, когда Иван замолчал в ожидании ответного слова.

– Так дело не пойдет, – вставая со столца и улыбаясь, заявил епископ.

Бояре тоже встали в недоумении.

– Похвально, еже попещение имаете о чести Ростова. Одного не разумею: что вы хотите от пастыря духовного?

Бояре растерянно топтались. Куда девалась приветливость владыки? Ведь он никогда не отказывал в добром совете, а тут – от ворот поворот.

– Время к трапезе подоспело. Не желаете ли разделить со мною, – кивком головы пригласил последовать за ним. – А потом и разговор продолжим. Помыслы ваши изрядны, и осмысление требуется неспешное.

Владыка осенил крестным знамением стол, кивнул чтецу, чтоб начинал читать псалтырь и, помолясь, стал пережёвывать постную трапезу.

«Что подвигло сих молодцев на дела неслыханные, – рассуждал про себя владыка. – Сидели в своих имениях, рыгали от сытости, да животы чесали от скуки, и вдруг восхотелось им порадеть за Ростов Великий. В чем их корысть? Ведь столько гривен надо вложить, а окупится ли? Риск велик. Снискать славу захотелось? Завидно стало смотреть, как Новый Торг приносит Новгороду пользу изрядную? Но такие дела без княжьей воли не делаются. Дерзок их замысел, но благотворен».

Наконец, закончилась трапеза под чтение псалтыри. Владыка и бояре вернулись к занятной беседе.

– Что же, Иван, тебя подвигло на такое дерзновение?

– Невмочь, владыка, стоять, как телку в зимнике, сено жевать и ничего не делать.

– Понятно, понятно. А ты, Бута, что же помалкиваешь? Иван горячо убеждает, а ты с ним согласен? – владыка искоса посмотрел на Буту. – Ты тысяцкий, за тобою вся чадь ростовская. Пойдут ли за вами?

– Помыслы Ивана заманчивы. Ростов не должен прозябать на обочине, в том нет сомненья. Но купцу не только обустроенные гостинцы нужны, его прибыль манит. Паки для обустройства погостных дворов, волоков, придётся землю межевать, а без княжьей воли здесь не обойтись. Кому кланяться, не ведаем. Всеволоду, видно, не до нас. Безвременье какое-то.

Все трое задумчиво помолчали.

Бута не хотел показывать свою неуверенность, но и скрыть её не мог. Он чувствовал себя виноватым перед Иваном, но поднять ростовскую чадь на великое дело ему было не по силам. Нужно, чтобы люди увидели свою корысть, как знамя в полку, а такого знамени и не было в руках тысяцкого. Иван настороженно поглядывал то на одного, то на другого. В его уверенность вкрадывалось сомнение: а всё ли он учёл?

Епископ сухо откашлялся – его давно мучила одышка – и, не переставая теребить пальцами вервицу, молвил:

– Резон есть, но дело изрядное. Без князя его не потянуть, одного моего благословения будет мало. Дело задумано настолько велико, иже в него должен поверить каждый, от князя до смерда. Ты представь, Иван, смерды худо-бедно, но живут неторопливо, спокойно несут свою потяжбу в поле, в лесу, на пастбище, и не вопреки, а в согласии с природой. По вечерам благодарят Бога за выдавшийся мирный день, и просят грядущий день даровать такой же. А ты хочешь вздыбить мирный быт православного труженика. Жизнь меняют по своей воле такие мужи, как вы, и это понятно: заутре вы хотите жить лепше, нежели намедни жили. Но черный люд не любит перемен, он живет стародавним обычаем. Как примирить ваши устремления с жизнью тысяч смердов? Вы не ведаете? И я не семи пядей во лбу. Ты уверен, иже не будет потрясения в земле Ростовской от твоих затей? – владыка искоса пытливо посмотрел на Ивана. – Видно, не настала пора для столь великих преобразований. Господь знамение даст, но когда сие случится, только Ему ведомо. Одного твоего геройства, Иван, мало. Герой должен обладать княжьей властью в этой земле. У тебя такая власть есть? Нет.

Иван заметно приуныл.

– Благословение я вам дам, но позднее. Надо крепко, зело крепко подумать. Мои помыслы с вами вкупе, ибо нет большей радости для архипастыря, когда безверные принимают крещение. А что может тому способствовать? Благость бытия каждого смерда, каждого людина, каждого боярина.

Владыка заметил, как просветлело лицо Ивана. Значит, это не просто блажь и корысть, от сердца идёт его потщание о благости земли Ростовской.

– Как духовный владыка, скажу слово князю. Но, кого бы ни прислал Всеволод Ярославич на ростовский стол, он наперво спросит межевые описания, сколько понадобится кун и работных людей, что в первую очередь надо делать, и сколько времени на это надо. Аз благословляю вас на подготовку ответов на сии вопросы, тогда и с князем разговор будет не пустой. Людей к сему делу готовьте исподволь, не ломайте их души через колено. Бог вам в помощь, – владыка осенил бояр крестом, думая: «Без князя вольготно им… Ладно, пусть тешат свои души, лишь бы чадь от их бесчинств не стонала».

Епископ-грек только с виду суров, но душа у него широкая, и мыслит он по-нашему, понимает русичей до самых глубин, знает, где пряником поманить, а где и плетью потрясти. А плеть, то бишь ростовская дружина, – это его замысел, осуществлённый потщанием ростовских мужей. Сумел Исайя доходчиво объяснить боярам, что княжья дружина в княжьей воле, а православную чадь ростовскую надо самим защищать, не дожидаясь княжьей помощи. Князь придёт с дружиной (а когда придёт, кто знает), и уйдёт с дружиной, и опять христианская паства беззащитна. Волхвы же, и языцкая меря с чудью, только того и ждут, чтобы снова людей манить к своим идолищам и возмущать против христианских проповедников. Их жертвами стали первосвятители земли Ростовской епископы Феодор, Иоанн, Леонтий. Не хватит ли этого? Не пора ли усмирить безверных силою, ежели язычники увещеваний не воспринимают? Дошли до ростовцев глаголы Исайи, и решили они отдавать часть своих прибылей на содержание собственной дружины. С тех пор о волхвах, возмущавших чёрный люд, вспоминают, как о давно минувших бедствиях. Крепит Исайя спокойно христианскую общину, не оглядываясь на происки волхвов, коих осталось ещё немало в тёмных приволжских и приокских лесах. А те, кои не приняли крещения, но покорились силе ростовских мужей и епископа, беспрепятственно творят требы возле своего идолища, мирно соседствуя с христианской общиной.

ГЛАВА 2. СЕРДЕЧНЫЕ МУКИ

Иван, то весь уходил в дела устройства подворья, то впадал в печаль. Ну почему, почему он такой неудачник?! Ничего у него не получается. Всё задуманное – разбивается о невидимые преграды, желанное – удаляется от него, увлекаемое куда-то неведомой силой. Неужели он и теперь упустит своё счастье? Ведь девица была уже в его объятиях. Наконец, решил возвращаться в село. Там, в своём имении, он поостынет, и забудет о влечении к Варваре. Но хватит ли у него сил расстаться с ней? Однако, когда приходилось волей-неволей встречаться, раскланивался, уста улыбались, а в глазах горечь, душа съёживалась в тоскливой боли. Заставлял себя сторониться лишних разговоров, ограничивался вежливыми поклонами, не давая повода досужим языкам очернить девицу перед выданьем.

А она этого не понимала, и её глаза день ото дня становились грустнее. Как узнать, что завтра сердце повелит, куда судьба поведёт?

Судьба же, известное дело, то смилостивится, то посмеётся над любящими сердцами.

Ради правды надо сказать, ростовцам лишь казалось, что киевский князь Всеволод будто и забыл об их существовании. События в Поднепровье развивались стремительно и поглощали все думы и силы князя, но и Ростов не выпадал из его поля зрения.

При Изяславе Ярославиче началось изгнание из Руси племянников – Святославичей. В эту усобицу Изяслав втянул и Всеволода. И теперь, уже после смерти Изяслава, Всеволод, сев на киевский стол, продолжил гонение на Святославичей. Он и в мыслях не мог допустить, что племянники осмелятся требовать себе лучшие земли. Однако теперь приходится уряжаться, враждовать, не только со Святославичами, но и с Изяславичами.

Роман Святославич, собрав в Тмуторокани наёмное войско из половцев и хазар, двинулся было на дядю Всеволода. Однако что-то не поделил с наёмниками, и во время ссоры был убит ханами.

Брата Романа, Олега, половцы выслали к грекам. А те решили обезопасить себя от ссоры с киевским князем, и сослали мятежного князя на остров Родос.

По сложившемуся ещё с дедовских времен порядку, киевский князь должен был послать на новгородский стол своего старшего сына. Но не мог он оторвать от себя Владимира. Не отдавать же племянникам Чернигов, Смоленск, Владимир-Волынский! Переяславль пока стережёт младший – Ростислав. Но ему всего лишь семнадцатый год идёт – для половцев он пока не грозен. Как быть с новгородцами? Конечно, киевский князь не упустит Новгород из-под своей воли, даже оставляя при себе Владимира и Ростислава. И Всеволод отправляет в Новгород десятилетнего внука Мстислава, с тревогой ожидая сообщений о недовольстве новгородцев.

Но вопреки ожиданиям Всеволода, новгородцы покорно приняли внука киевского князя, не сочли за бесчестие. А кое-кто из мужей увидел в том выгоду: Мстислав зело молод, а потому новгородцам надо потщиться и вскормить его в своих обычаях. К тому же, Мстислав отпрыск кровей византийских императоров, а отец его, конечно же, унаследует киевский стол.

А пока Владимир Мономах по воле отца устанавливает ряд то в Волынской земле, то в Смоленской. В Чернигове появляется редко и на краткое время. Вот и теперь он гонится за строптивым Всеславом, князем полоцким. Походя, пришлось спалить Минск, уничтожая всё живое в округе.

До ростовских ли чаяний сейчас князьям? Рязань, Муром, Ростов – места дикие, половцы туда не ходят. Живут там славяне в мире с кривичами, вятичами, с мерей, не горит же у них земля под ногами, подождут вмале, придёт и к ним княжья милость.

А на юге жертвам усобиц не видно конца. Православные тщетно ищут духовную опору. Казалось, наступили времена полной потери надежд на мир и спокойствие. Неуютно русичу на своей земле.

На изломе судеб у людей появляется страстное желание найти приют в Церкви. Человек чаще задумывается о сути бытия. Первая заступница – Пресвятая Богородица. Она, как мать, поймёт каждого неприкаянного. Христос – он высший Судия, он строг, он за всё спросит. Величие Церкви в такие времена вырастает, как на дрожжах.

Вот и в Ростовской земле владыка Исайя чуть ли не святой. К нему, как к верховному судье, идут все со своими болями и надеждами (а идти-то больше не к кому). Владыка Исайя понимает, какой островок зыбкого спокойствия находится в его духовной власти, и всеми силами окормляет паству. Он уж и сам не понимает, кто он: то ли архиерей, то ли князь в рясе. Но несёт свой крест, лишь бы Ростовская земля сохраняла покой. Потому князь Всеволод спокоен за ростовцев.

А вот в Южной Руси тревожнее. Ярославова Правда оказалась нужной лишь её создателю. Уже дети его начали писать свою Правду, расчленяя Русь на уделы. Труднее стало архиереям призывать князей Руси к братней любви.

Замысел Ивана упёрся в глухую стену тупого непонимания ростовских мужей. Такого всеобщего невегласия Кучка не ожидал. Первый разговор с вятшими мужами закончился полным провалом. Слава Богу, что не осмеяли. Давно не было так тяжко на душе. В ушах всё ещё звучал ехидный голосок боярина Мирона: «Пошто шитый золотом княжой клобук на себя примеряешь?» Вот как восприняли бояре его благие помыслы!

В свои тридцать пять лет Иван убедился (не без влияния блаженной памяти отца) в том, что успех в жизни приобретается не в сомнениях и поисках неуловимой истины, а решимостью. Однажды, всё осмыслив, явить волю и действовать, ломая все преграды. И никаких благоумий, мешающих деловым, напористым, преуспевающим мужам.

Бута уже не перечил упорству Ивана. С благословения владыки, созвал ещё раз лепших мужей на думу. На сей раз пригласили и наиболее богатых купцов. Самостоятельными купцы были лишь в своём деле: купипродай, но товар-то весь в кладовницах бояр. Некоторые купцы, что побойчее, посноровистее, скупали коекакие клочки земли, но то была мелочь. Разве на выти какого-нибудь смерда-отчинника разживёшься? То ли дело – боярские угодья! Там и жито, там и борти, там и звериный промысел, там и рыбные припасы, чего там только нет! Вот взять хотя бы Кучку…

Настороженно устремив взгляды на тысяцкого, приглашённые перешёптывались: «Что ещё надумали наши мужи передние? Ужель опять будут склонять на общее дело потщиться?»

– Мужи лепшие, люди житьи, – Бута окинул взглядом сидящих по лавкам бояр, купцов, – конца усобицам княжьим не видно. Мы с вами уже и забыли, когда Ростов величали Великим. Долго ли нечестие нам терпеть? Полетные подати наши идут не на устроенье земли нашей, а на кровавые княжьи распри. Князья о нас, грешных, вспоминают, лишь, когда подать собирать надо, а до чади ростовской им дела нет. Так что же, и далее будем жить в неведении и ждать милости княжьей, али сами о себе подумаем?

Бута вглядывался в мужей, ища поддержки, но видел лишь недоумение в их лицах. Только Кучка острым прищуром оглядывал кондовые бородатые лики.

– В чём потщание являть надобно? – робко донеслось из дальнего угла.

– Мы как-то говорили об этом. Иван Степаныч вновь поведает о своих помыслах.

Пока Иван собирался с мыслями, Бута остановил взгляд на старчески замутнённых глазах недовольно кряхтевшего и ёрзавшего по лавке боярина. Тысяцкий понял свою ошибку и решил поправиться.

– Ты, Матвей Кондратич, изволишь ли слово молвить?

– Имаю… Имаю слово, – размеренно проскрипел старейший из бояр. – Какая же может быть честь Ростову Великому, ежели молодь стариков не чтит. При батюшке твоём такого не бывало, чтоб думу скликать без совета с вятшими мужами. Ты бы ещё вече скликал, – съязвил старик. – Вам, молодым, это раз плюнуть. Не живётся вам безволненно, опять что-то надумали. Кровь горячая. Стар я с вами хороводы водить, однако надо послушать, что у вас на уме, а тогда уж и своё слово молвлю: быти пособником вашей буести, али в сторонке постоять.

Обескураженный своей оплошностью и упрёком старца, Бута потерял первоначальный запал, напрягся, чтоб сохранить душевное спокойствие.

– Упрёк твой, Матвей Кондратич, принимаю. Впредь будет мне уроком.

– Вот это по-нашему, – расплылся улыбкой во весь беззубый рот старик, довольный, что сумел «посадить» молодого тысяцкого на место.

Ивану, однако, не по душе пришёлся настрой думы, хотя считал упрёк старейшего боярина справедливым. «Как же Бута мог так оплошать? Ведь надо же было сначала посоветоваться со стариками, а потом и думу скликать! Э-эх, охреян ты, Бута. Теперь надо ждать не разумных глаголов, а недовольных ворчаний».

Бута тем временем решил для убедительности добавить ещё несколько слов.

– Всем ли ведомо, что Всеволод отдал Чернигов сыну Владимиру? Другого сына, Ростислава, посадил в Переяславле. Говорят, Смоленск тоже за Владимиром оставил. В Новгороде посадил внука Мстислава. И опять нет чести Ростову. Пришлёт нам киевский князь кого-нибудь из обиженных племянников, Ростиславичей, али Святославичей. Придут они со своей дружиной, со своими мужами, и забота у них только одна – подати драть нещадно, а о наших нуждах они и не подумают. Так нам ли быть у них подручниками?! Мы сидим из колена в колено на своей земле, здесь вся наша жизнь! Не нам принимать чужие обычаи. Рано или поздно, кто-то придёт на ростовский стол, и нам надо помыслить, мужи вятшие, как честь Ростова блюсти будем. Надо как-то выбираться из нашей дикости и быть достойными чести наших мудрых и рачительных предков.

– Ох, тысяцкий, придёт князь, свернёт тебе выю за твои крамольные глаголы! – вновь вставил слово Матвей Кондратич. – Не пойму я тебя, Бута, и что ты пещися не перестаёшь о моём племенстве? Будто мы девки гулящие, а князь придёт, и нашу честь порушит.

Гридница тряслась от густого мужского хохота.

«Не ко времени старик проснулся», – подумал Бута.

Иван встал, приложив руку к груди, почтительно склонил голову перед благородным собранием лепших мужей, надеясь, что и его выслушают с почтением, покосившись, однако, с опаской на Матвея Кондратича.

– Мужи вятшие, пока князья которуются там, на юге, нам надо множить богатство земли Ростовской.

– Это мы и сами ведаем, – опять встрял Матвей Кондратич. – Ишь, какой ловкий да скорый. Суть-то в чём?

«Опять ему суть подавай! Сколько можно встревать попусту!» – лопнуло у Буты терпение.

– Ты, Матвей Кондратич, прежде послушай. Слово молвить не даёшь. Земля наша не беднее Киевской, али Черниговской, тем более, Новгородской, а живём мы хуже всех. Гобино через два лета на третье собираем, едва хватает себя прокормить. А князья ежелетно поземь увеличивают, и знать не хотят, что по нашей земле мор прошёлся. Торговать надо. А как торговать, о том Иван скажет, ежели ты, Кондратич, перебивать не будешь.

Старик покрутил бороду в кулаке, почесал за ухом. – Ладно, уж, пока буду молчать.

– Два лета назад смерть прошла по нашей земле, – продолжил Иван. – Кого она косила в первую очередь? Бедных и голодных. А теперь некому землю орать, жито выращивать. Приди сейчас ворог в нашу землю, он нас голыми руками возьмёт. Этого мы хотим? По нраву ли нам такая жизнь? Будь мы богаче, мы бы дружину ростовскую увеличили числом гораздо. Но, даже если будем собирать урожай добрый, борти множить, больше зверя бить – всё это есть мёртвый товар, а не богатство. Нужно гостьбу ширить. Посмотрите на соседей: Новый Торг вырос, как опара на сусле. К нам товары с Готского берега попадают с ценой втридорога! Почему так? Потому, что у новгородских купцов хватка есть. У них товар постоянно в движении, а без этого гривны не позвякивают. На пути готского товара в нашу землю, перекупщики в Новом Торге мытное в скотницы княжьи с лихвой берут и себя не забывают. А ежели мы поставим мытный заслон на пути товаров с юга в Новгород, то и нам будет корысть от того, и наши скотницы будут не пусты. Подумать надо, как общим потщанием обустроить волоки и погосты на Ламе. А далее, может, и о Вазузе так же помыслить, – Кучка замолчал, переводя дух.

– Теперь, Кондратич, и слово молвить не грех, – снисходительно произнёс Бута.

Старик кинул в его сторону усталый взгляд, покряхтел для важности.

– Пущай молодь говорит, а я послушаю.

– Лама – искони наша река, это ясно, – начал, было, говорить Константин, – но Вазуза чья? То ли наша, то ли Смоленска, кто ведает?

– Тебе кто позволил вперёд отца слово молвить?! – пристукнул грозно посохом боярин Борислав.

Константин съёжился, замолчал.

– Буестная молодь пошла. Поучить бы тебя плетьми на сей лавке! У-у-у! – Борислав погрозил сыну кулаком. – Однако он верно говорит, – вдруг вывернулся боярин. – Знаешь ли ты, Бута, чья Вазуза?

– Чья Вазуза, разберёмся, а вот пошто ты сына своего на думу притащил? Не положено ему тут быти. Вот женится, тогда другое дело.

Бута растерянно посмотрел на Ивана, на Борислава, на владыку.

– А ведь и верно, чья Вазуза?

Все бояре, как по команде повернули головы в сторону владыки. А Исайя сидел, опустив очи и, казалось, спал.

– Владыко, твоё слово, каково будет? – осмелился кто-то робко потревожить епископа.

Исайя устало поднял веки, глядя куда-то в пустоту. Измождённое болезнью лицо не выражало, казалось, никакой заинтересованности.

– Се ваши мирские дела, – едва слышно говорил епископ, – однако мне в том есть свой интерес. Каков он – скажу, когда всех послушаю. С Вазузой не нам разбираться, се дело княжье. Межу установить может только княжий суд. Не ходите вы к Вазузе, а то рать обрящете от смолян. Об остальном говорите, спорьте, а я послушаю. Говорите, как думаете, не озирайтесь на мой архипастырский сан, и на тысяцкого не оглядывайтесь. Дело-то замыслено вельми изрядное. Был бы князь на столе ростовском, он бы рассудил нас по-своему. Но князя нет, и мы не ведаем, когда он приидет; а потому нам с вами вершить все дела.

– Иван Степаныч, как мыслишь обустраивать волок с мытными заставами? – послышалось от купцов, сидящих особняком.

– И сколько гривен надобно на сие обустройство?

– Дело замыслено изрядное и долгое, прибыли дождемся ли?

Казалось, Иван сумел пробудить интерес к задуманному делу. Но спрашивали купцы, а бояре слушали, нехотя переговариваясь между собой.

– Не должен Ростов оставаться в стороне от большой гостьбы. Довольно нам греть свои зады на печи да пузо почесывать. Каждый будет иметь свой прибыток, в зависимости от вложенных кун. И князю будет корысть. Ведь в его же скотницы потечёт серебряный ручеёк от мытного. Знамо дело, единым днём всего не содеять, но ежели дружно навалиться всем миром, то можно скоро свершить задумки наши.

Последние слова Ивана были обращены не столько к купцам, сколько к боярам. Поводя взглядом по их постным лицам, несколько дольше задержался на Бориславе. На неподвижном лице боярина ни удовлетворённости, ни сомнения. Лишь едва заметные морщинки в уголках тёмных глаз, цепко смотрящих изпод вылинявших бровей, говорили, что их обладатель себе на уме. «Расчётлив, своего не упустит, – подумал Иван. – Долго щупает товар, но, если уж вцепится – не отдаст, за ценой не постоит. Вот так и с Никодимом ведёт непонятную игру: прежде, чем сватов послать, всё разнюхает, всё выведает, но, вцепившись в невестку, непременно женит сына. У него и купцы все, как на ладони, всех видит насквозь. Да-а, упустил я Варвару, жаль. А ведь она могла бы полюбить меня…» – Иван глубоко и тяжко вздохнул, опустил плечи, упёрся взглядом долу, уже не замечая вокруг себя ничего. До сознания, будто сквозь туман, откуда-то издалека доходили слова боярина Матвея:

– Ты, Иван, так горячо сказывал о своих дерзновенных замыслах, будто истину ведаешь. А почему к нам заморский купец не идёт? А не идёт потому, что нет здесь ему покупателя. Обнищала Русь, разорила сама себя усобицами да войнами.

«Опять эта скрипучая заноза встревает, всё дело испортит», – подумал Иван.

– Истины никто не ведает, кроме Бога, тем паче тот, кто в себе не сомневается, – продолжал Кондратич. – Не-ет, без княжьего благоволения такие дела не делают. Надо ждать князя. Риск зело велик. Окромя того, скажу вам, думцы высокочтимые, не боярское это дело – тщиться о гостьбе. Наше дело товар добывать, а как и где торговать – се дело купецкое. Вспомните, что Иоанн Златоуст говорил? А говорил он, что купецкое дело не угодно Богу. Там, где купля-продажа, всегда грех водится.

– Это что же получается, Кондратич, все мы заведомо грешники?! – взвился с места кто-то из купцов. – А, говорят, в Евангелии писано, что хватка купецкая есть дар Божий, как и у всякого иного искуса, будь то изуграф, али книжник, али златокузнец. Мало, по-твоему, мы, купцы, кун даём на богоугодные дела? Да мы…

– Сядь и успокойся, Назар, никто тебя не хулит. Кондратич лишь слова святого отца вспомнил, – урезонил купца тысяцкий.

– А не послать ли нам к Всеволоду в Киев нарочитых мужей, спросить, долго ли Ростову в забытьи прозябать?

Кучка, встретившись взглядом с Бутой, искал его поддержки. А тот, втянув голову в плечи, развёл руками, дескать, что поделаешь, ежели ты не сумел убедить.

Иван дышал гневом. «Упрямые телки! Вся корысть лишь в пределах своих имений. Нет у них хватки. Каждый из мужей с виду разумный человек, и говорит обстоятельно, а глянешь на всех сразу – невегласы, да и только. Каждому своя рубаха ближе к телу».

Последняя надежда на владыку. Но что он скажет? Конечно, будет призывать к разуму и миру.

Бута о чём-то шептался с епископом.

Наконец Исайя слегка пристукнул посохом, требуя тишины.

– Единого согласия и на сей раз не обрящено. Что ж, нужно время – большое видится издалека. Мое благословение будет, когда явите единомыслие. А тебе, Иван, и тебе, Бута, мой совет: надо вам помыслить крепко. Что-то вы не до конца продумали, хотя помыслы ваши, в том нет сомнения, на благость всей земли нашей. Когда каждый примет замысел в свой разум и сердце, тогда и благословение будет. Нелегко такие дела даются, но путь к истине – через тернии.

Бута посмотрел на унылого Ивана и снова развел руками, дескать, здесь воля тысяцкого бессильна.

Иван бездумно брёл в сторону своего строящегося подворья. «Во всём неудачник», – подумал он о себе с усмешкой. Вспомнилась Варвара. Казалось, что между ними – неодолимая даль. Вроде, вот она, рядом, за оградой, только руку протяни. Но пропасть между ними не саженями и не локтями мерена. Он пытался гнать мысль о ней, но какая-то неодолимая сила упорно высвечивала в его воображении лучистую улыбку Варвары. Как ни старался перебороть себя, подавить вдруг возникшую любовь – не получалось. Это было сверх его сил, и он не знал выхода. Ведь он же ещё не старик, чтобы чувствовать себя столь беспомощным в любви. «Ведь должно это пройти, должен же я освободиться… А, может, и возраст тут не при чём? Сказывают, иные старики любовные страсти имают, будто молодые. Вон, Матвею Кондратичу восьмой десяток идёт, с виду стручок жёваный, а какой задиристый. И жёнка у него моложе вполовину его, ходит веселая, мужем довольная».

Варвара хоть и не отвергла неожиданно явившуюся любовь Ивана, но испугалась, сгорая от стыда в его объятиях. Потом, придя в себя, пыталась понять, почему же не отстранилась с гневом от ошалевшего соседа. А с его стороны, что это, прихоть богача? Где-то в глубине души свербело: нет, это не прихоть резвого молодца, Иван – человек не такого нрава. И заныло сердечко Варвары, целыми днями она не могла уйти от мысли: вот он, настоящий суженый! Разве можно поставить в один ряд Константина с Иваном! Эх, если бы Иван появился чуточку раньше!

Отец видел перемену настроения дочери и понимал, откуда она исходит. Раньше Никодим и подумать не мог, чтобы такого жениха прочить Варваре. Кто ж возьмет её, дочь небогатого боярина? У него даже займища нет. Так, по мелочи на дворе кое-что найдётся в приданое. Вот и рад был, что нашёлся жених отнюдь не захудалого рода. Но Борислав что-то долго не засылает сватов. Ведь сам же сказал, что рад без сомненья обуздать женитьбой буйство Константина, пока разгульная жизнь его совсем не погубила, женится – остепенится. Уже все сроки прошли, забыл, что ли Борислав? Не напомнить ли? Но, нет! Пусть и беден Никодим, а честь свою и дочери он не уронит.

Варваре казалось, что у неё всё ещё горит лицо от страстных поцелуев Ивана. Она замкнулась, старалась избегать с ним встреч.

А Иван успокаивал свою растревоженную душу: «Люблю! Но не умыкать же девицу».

Нет покоя ни ей, ни ему.

Но вот однажды случилось то, о чём и сказать страшно. Досадуя на ростовских бояр, не внявших его убеждениям, Иван решил поскорее от греха уехать в имение. Но пока ещё посматривал на соседский двор: не заявились ли сваты. Никодим видел, как с каждым днём всё печальней становился взгляд дочери. Как ни старалась она скрыть красные от слез глаза, отец всё замечал. Поняв причину её тоски по-своему, он решилтаки поговорить с Бориславом откровенно, и поспешил утешить Варвару:

– Не печалься, доченька. Пойду, потолкую с Бориславом. Ежели загулял Константин – не беда, перед свадьбой каждый жених прощается с друзьями, с вольной жизнью. Так уж ведётся. Но жениха богатого мы не упустим.

– Нет! – вдруг всколыхнулась её гордость. – Батюшка, родненький, не надо ходить к Бориславу. Выслушай меня, – она запиналась от слез и волнения, не находила нужных слов, но знала одно: надо отца отговорить от встречи с Бориславом.

– Ну, что ты так убиваешься. Успокойся. Понятно, жених завидный по всем статьям, такого упускать обидно. Но и себя пожалей.

Варвара рухнула на колени, обняла ноги отца, и ещё сильней разрыдалась.

– Ну, буде, буде, – Никодим поднял дочь с колен, поцеловал в головку. – Было б нам легче с тобой, ежели б матушка твоя жива была, царствие ей небесное. Мне не по силам успокоить женское сердце. Будь умницей.

– Батюшка! Грех велик на мне!

Никодим сначала не понял её. Потом отшатнулся, держа дочь за плечи. Расширенными глазами, не моргая, смотрел на неё, борода отвисла, губы дрожат.

– Согрешила во плоти? – шипел он, как змей.

– С кем?

– Зачала я от Константина, – она опустила голову и безудержно разрыдалась.

Оба в изнеможении опустились на лавку. Никодим одной рукой обнял дочь, тупо глядя в пустоту.

– Говоришь, от Константина? – тяжело произнёс отец. – Тем паче надо идти к Бориславу. А Константинто ведает об этом? Ты уверена, что понесла? Что яко говоришь, не надо идти? Али не уверена?

– Все признаки тому! – схватила она ладони отца в свои руки. – Константин бросил меня! Дочь боярина Нечая окрутила его. Видела я их намедни, говорила с ним. Ничего он не ведает, и не вернётся он ко мне. Опоил меня зельем приворотным… и воспользовался моим безволием.

– Но как же… Поговорю с отцом, вразумит он своего блудного сына, – уверенно заявил отец, сам же про себя подумал: «И когда успели согрешить? Ведь всё время была на глазах, а недосмотрел вот!»

– Как можно жениха к невесте силком тащить? Что это за жизнь будет?

– Как же теперь быть нам, доченька? Что же делать?

Варвара закрыла лицо ладонями, тихо всхлипывая. Они ещё долго сидели молча. Что можно говорить, когда у каждого в душе излом и горечь?

Была у Варвары любимая тропа на берегу озера. Вот и теперь она с тихой грустью пришла сюда. Долго бродила среди белоствольной рощицы, пока багровый круг солнца не коснулся края земли. Пора!

Она не могла представить свою жизнь всеми отверженной. Одиночество?! Зачем ей такая жизнь? Сделала шаг, другой к воде. Она мысленно видела, как тёмная бездна поглощает тело, душу, мысли… И вот уже нет ничего! Пустота! О, как она сейчас ненавидела своего обманщика, презирала свою минутную слабость. С силой обняла ствол попавшейся на пути березы. Остановилась. О, как хочется отомстить обидчику!

Но, разве собственный уход из жизни, это месть? Отец не вынесет потери единственной дочери, умрёт с горя. Получается, её месть не достигнет цели, обернётся несчастьем для родного отца. Она представила полные грусти глаза отца, не подозревающего, что дочь прощается с ним. А он, который в её чреве… Там зародилась новая жизнь. Ужель ему света Божьего не увидеть? Но в злом и жестоком мире разве есть достойная жизнь? Её ждут душевные нескончаемые мучения и укоры совести. И эти страдания она «подарит» ещё не родившемуся дитя? Зачем им такое существование? Пусть лучше вечные муки ТАМ. Решительно развернулась к озеру и твёрдой поступью вошла в воду. Она уже ничего не видела и не слышала. Вот пальцы рук окунулись в прохладу озера… Вдруг, какая-то сила подхватила её, закрутила, наступил полный мрак, она, испугавшись, потеряла сознание.

Отяжелевшие веки никак не могли открыться. Варвара слышала чей-то голос, доносившийся со всех сторон, но разобрать слов не могла. «Почему так темно? Ведь ТАМ всё должно быть залито благостным светом!» – появилось из бездонной глубины её сознания. «Губами шевелит, пить просит», – разобрала, наконец, она чьи-то слова. Где она? Что с ней? Невероятным усилием она открывала веки. Вот он, свет! Но всё в тумане. Вот кто-то наклоняется к ней. «Глаза открыла» – послышалось где-то рядом, и перед ней стало проясняться лицо отца.

После этого случая Никодим стал другим. Внешне, вроде, не изменился. На лице та же приветливая улыбка, лишь во взгляде появилась грусть. Но былая доверчивость исчезла. Всю свою жизнь Никодим исповедовал покорность перед судьбой, считая и княжью власть ниспосланием Божьим. Но в последнее время стал сомневаться в своих убеждениях, ибо не достиг высот, не нажил богатства, своей податливостью, терпимостью. Нет, он не завидовал Кучке, он вообще никому не завидовал, просто понимал, что из другого он мира, из другого времени, нет у него хватки, дара к стяжательству. Есть лишь мечта – выдать дочь в богатую семью, чтоб хоть её избавить от той юдоли, коя отцу выпала.

Конечно, о таком женихе, как Иван он и не мечтал. Тем более теперь, когда Варвара впала в грех великий, чуть было не приведший к непоправимой беде.

– Это моя вина, – говорил Никодим Ивану, принёсшему на руках бесчувственную Варвару. – Мой недогляд, мой грех. Я за всё в ответе.

– Не тужи, Никодим, жива осталась, какая тут вина, радоваться надо.

– Не наставил я дочь на путь истинный…

– Ну ладно, ладно, буде причитать. Мы все за свои грехи в ответе. Однако надо что-то делать. Пойду за лекарем.

– Погоди, Иване, глянь, она вроде губами шевелит. И впрямь, глаза открыла.

– Батюшка, родненький, – шептала она, едва слышно.

– Ну, вот и слава Богу, – крестил лоб Никодим. Иван направил стопы к двери, бросив на ходу:

– Ежели что понадобится – кликнешь.

Никодим грохнулся перед ним на колени.

– Ну что ты, что ты, буде тебе, ты же не холоп. Иди, Варвара зовёт, – резко повернулся Иван и вышел.

Варвара ощущала слабость в теле, но скоро нашла силы подняться. Никодим рассказал дочери, как приходил Иван, попрощаться перед отъездом, и ушёл грустный, не застав Варвару. Побрёл Иван почему-то к проездной башне, вышел за ворота, и тут увидел знакомый силуэт на берегу озера. Он обрадовался и пошёл, было, навстречу. А когда девица решительным шагом направилась в темную глубь, не размышляя, бросился к ней.

К утру Варвара совсем поправилась, оставалось лишь томление в сердце, чувство безысходности, неловкости и стыда перед Иваном.

– Господь послал его за тобой. Это – судьба, – говорил Никодим дочери таинственным шёпотом и с такой уверенностью, будто сам Бог сообщил ему великую тайну. – Кликнуть Ивана? Он уезжать собрался.

– Батюшка, я понимаю, надо сказать ему слова благодарности, но не могу сейчас никого видеть. Прости.

На следующий день Варвара взяла себя в руки, взгляд стал уверенным, голос окреп.

– Спаситель-то твой, был бы завидный жених, – причитал неуверенно отец.

– Какая же я невеста, – сверкала она очами.

– Ежели б не сговор с Бориславом, он давно бы заслал сватов. Муж он видный, не чета блудливому Константину. Ивану сам владыка благоволит.

Варвара вскинула руками, словно отмахиваясь от кошмара, испуганно моргала.

– Ты молчи! Молчи и слушай.

– Батюшка, что ты, грех-то какой!

– Хм, грех, – процедил сквозь зубы Никодим. – Грех твой остался там, в озере. А ЭТОТ грех я беру на себя. Тебе надо теперь думать о нём, – отец бросил косой взгляд на живот дочери. – Ты, как бы вназвесть встреться с Иваном, очи печально опусти. Он тебя спросит о твоей кручине, ты улыбнись, но ничего не говори. Тут я подоспею и сам ему поведаю, что отрёкся от тебя Константин, что глянулась ему другая красавица.

– Батюшка…

– Делай, что говорю! – Варвара в жизни не видела отца столь суровым и решительным. – Или хочешь жить в людских насмешках? Мой век короток, а тебе жить.

Варвара с трудом пыталась одолеть робость. Но спорить с отцом было бесполезно.

– Затворим кашу свадебную за две седмицы, никто опомниться не успеет. Ивану ничего не стоит уговорить на венчание самого владыку. Поворчит вмале, что-де время не свадебное, а гривны сделают своё дело, они для Церкви не лишние. Никуда владыка не денется, благословит молодых. Дело надо содеять борзо. Ничего для этого не пожалею. И запомни: никаких сомнений! Ты меня слушай, и будет тебе счастье, коего не видать тебе с Константином. Я Ивана хорошо знаю. Как станешь женой Кучки, тогда и Константин будет тебе земно кланяться.

По хозяйским делам вышел он на крыльцо, стал громко поучать за нерадение дворовую челядь, поглядывая, однако, на соседский двор, где Иван распоряжался подготовкой к отъезду.

– Ну, ну, Смарагд, не балуй! – трепал Иван по холке любимого коня. – Сейчас отправимся восвояси, погоди вмале. Всё ты понимаешь. Любишь волю, соскучился по лугам пойменным, не терпится тебе домой. И мне тоже.

Никодим издали поклонился Ивану, подошёл и, как обычно, между прочим, спросил:

– Никак, уже собираешься?

– Пора домой возвращаться. Петров пост на исходе. Здесь мне боле делать нечего. Тиун мой всё ведает, будет срубы ставить. Весною, как дороги просохнут, вновь приеду. Как дела пойдут, а то и зимой наведаюсь. Там, в сельце, у меня дел выше головы. Нельзя хозяину надолго свой дом оставлять.

– Да, да, конечно… – говорил Никодим растерянно, а сам думал: «Вот те на! Всё задуманное рушится в одночасье! Что делать?!»

– Хотел зайти попрощаться, – продолжал Иван, – а уж, коли пришлось во дворе свидеться, то здесь и попрощаемся. А Варварушке мой поклон передай и пожелание счастья долгого. Свадебный подарок за мной.

– Передам, всяко, передам. А ты, Иване, на неё не серчай. Затворилась она, тяжко ей днесь.

– Ужель никак не отойдёт от испуга? Никодим грустно покачал головой.

– Такая хворь, что некуда от неё деваться. Перед самым выданьем пережить такую срамоту возможно ли?

– Да ты скажи толком, что стряслось?

– Только тебе поведаю. А всё едино скоро по всему Ростову молва пойдёт, – он в отчаянии махнул рукой. – Отступился от Варвары Константин, другая отроковица его сердцем овладела.

Первое мгновение Иван опешил и готов был утешать соседа. Но какое же может быть сочувствие? Радоваться надо! Однако не подал вида, а сердце стучит, стучит!

– Во-от оно, как! Что же, всё-таки, произошло?

– Окрутила, приворожила Константина дочка Нечая, вот и перекинулся к ней. Думаю, что и отец его ещё не ведает о похождениях сына, иначе шум был бы вселенский.

– О, какая назола! Понимаю, каково днесь Варваре. Видно, крепко любит, ежели решилась… – Иван понял свою оплошность и замолчал.

– Вот такие наши горести. Обида, ох, какая обида! Но Господь ничего попусту не делает, может, и не было бы у неё доброй жизни с таким-то гулякой.

Иван не слышал Никодима. Он отрешённо смотрел, не моргая, в одну точку, и лишь бессознательно поддакивал:

– Да, да, может, это и к лучшему. – «Спасать надо девицу», – подумал он про себя, и вдруг, очнувшись от своих мыслей, спросил: – Как она? Можно ли с ней попрощаться?

Во взгляде Никодима мелькнула едва уловимая искорка надежды, сменившаяся вдруг отчужденностью, которую Иван до сих пор ещё не видел у него. Поэтому, поспешил успокоить Никодима:

– Ладно, я не настаиваю, ежели не ко времени. Понимаю, ей сейчас не до меня. Хотелось помочь, хоть добрым словом…

– Отчего же, – встрепенулся Никодим, – такому гостю мы завсегда рады. Сей же час кликну Варвару. А ты заходи, заходи в дом, – лебезил он пред Иваном, боясь упустить случай. А в душе клокотало: «Ну, Варвара, теперь твоё счастье в твоих руках!»

Иван испытывал радость в душе. Нет, это было не просто счастье, это было что-то большое, что и словом не высказать. «Что же со мною происходит?» – опомнился он. Но он не в силах был избавиться от восторженного чувства. И что в том зазорного, ежели он вот-вот станет обладателем счастья. Ведь Варвара теперь свободна. Брошенка? Это ещё как посмотреть! Константин будет локти кусать, да будет поздно. А счастье – вот оно, рядом! Он не хотел думать о том, что ждёт его впереди, счастье ему нужно было сейчас, и всё сразу, без остатка, и он пронесёт это счастье с Варварой до конца жизни. В это он верил. Всё остальное меркло. Перед ним стоял образ милого существа, и к нему уже нет преград!

Никодим скоро вернулся, но без Варвары.

– Не взыщи, Иван, подождать придётся. Тяжко ей… Слезы высушит и выйдет к тебе.

Варвара вошла в горницу, поклонилась. На устах улыбка, а в глазах – печаль.

– Вот пришёл попрощаться, – сказал Иван растерянно, не зная, что ещё сказать. Вдруг приблизился, взял Варвару за руку. – Собрался… Уезжаю.

Он чувствовал теплоту её руки, сердце его, казалось, вот-вот выскочит из груди.

А она залилась румянцем, опустила глаза.

– Вы поговорите пока, а я пойду, скажу дворовым, чтоб приготовили брашно, – засуетился Никодим. – На прощание опрокинем по чарке, глядишь, и дорога ровнее будет.

Никодим поспешно удалился, успев незаметно кивнуть дочери, дескать, не оплошай.

Они стояли, всё ещё держа друг друга за руки. Иван не решался отойти первым, а Варвара оставалась в робости.

– Уезжаешь… – в её голосе сквозила такая тоска и безысходность, а в глазах невыплаканная горесть, что Ивану стало не по себе.

– Люба ты моя, – прошептал он и, не удержавшись, обнял её. – Отец сказывал мне о твоей печали, – шептал он, прижав её головку к своей груди. – Ты ещё надеешься вернуть Константина? Зело любишь его?

Варвара напряглась всем телом, слегка отстранилась от Ивана, склонила голову и тихо произнесла:

– Не люб он мне. Только омраза в душе осталась. Варвара сказала это так искренне, так просто, что Иван понял: возврата не будет, даже, если Константин придёт с повинной головой и бросится ей в ноги. Она посмотрела в глаза Ивана кротким, полным любви взглядом. Какие ещё тут нужны слова! Никодим, подсматривавший за ними в щель приоткрытой двери, решительно вошёл в горницу, и застыл у порога, будто впервые увидел обнимающихся.

– Вона, как! – развел он руки в стороны.

– А вот и батюшка твой, – не выпуская Варвару из объятий, весело, чуть растерявшись, произнёс Иван. – Никодим! Неси образа! Благословляй нас!

У Никодима от счастья подкосились ноги, он обессилено опустился на лавку вместо того, чтоб броситься за иконой. Иван весь пылал от счастья, посланного Богом, не иначе! Богатой невесты он не искал, имения у него хватало. Он жаждал найти тепло и счастье в душе желанной.

– Вот ведь как случилось, Никодим, – не выпуская Варвару из объятий, сверкал очами Иван. – Уехал из села вдовцом, а возвращаюсь женатым! Нынче же засылаю сватов, а заутре поведёшь нас под венец!

– Какой ты скорый, Иван Степаныч, – засмущалась Варвара.

– А что же мне остаётся? Ждать, когда к тебе заявится Константин с повинной головой? Не-ет, теперь я тебя никому не отдам! Жизнь, Варварушка, коротка. А мне счастья надо много! Очень много! Ежели я люб тебе, чего же тянуть! И запомни: не Константин тебя бросил, а я тебя умыкнул.

– Ужель не побрезгуешь брошенкой? – с лукавинкой спросила она.

– О чём ты говоришь! Никогда! – ошалев от счастья, Иван подхватил Варвару под колени, сгреб на руки и завертелся по горнице. – Моя ты теперь! – жёг он её поцелуями, а она, охая, будто от кружения головы, всё крепче прижималась к колючей бородке.

– Погоди же, Иван Степаныч, ты мне ни вздохнуть, ни слово сказать не даёшь, а я должна тебя огорчить. Ты привык брать от жизни всё, что пожелаешь, но сейчас не тот случай. Отказать я тебе должна.

Никто ещё и никогда не видел Ивана таким удручённым. Отказ?! Кучке?! Такого ещё не бывало. Даже упрямство ростовских мужей он непременно сломит, а тут… Ничего понять не может.

– К… как, отказать? – спросил он дрожащим голосом, беспомощно разведя руками, оглядываясь и вопрошая взглядом Никодима, а тот и сам опешил, иссяк духом.

– Думаешь, Иван Степаныч, спас меня от греха великого? А ведь всё иначе получается.

– Не разумею тебя.

– Ты погоди, послушай меня, может, в последний раз, исповедуюсь перед тобою, а там – будь счастлив, поезжай в своё имение и забудь меня, брошенку. Чревоносная я. Вот правда-то, какова, – Варвара замолчала, смотря испытующе прямо в глаза Ивану.

Иван на мгновение застыл, на его лице не дрогнул ни один мускул.

– Судьба жестока, но это судьба, – бормотал невнятно под нос Никодим.

Иван взял Варвару за руку, нежно, но уверенно привлёк к себе и прильнул к её устам долгим поцелуем.

В это время появился слуга с подносом.

Никодим махнул ему рукой, дескать, уйди, не вовремя. Но Иван возразил:

Да ты что, Никодим! Радость-то, какая! Что в печи – всё на стол мечи! – крикнул он слуге. – Не могу вас пригласить к себе, ибо нет ещё у меня в Ростове дома. – Он кинулся к двери и из сеней крикнул через ограду своему слуге: – Терёшка! Распрягай!

Давно не было у Ивана такого душевного и радостного застолья. Без гостей, без лишних хлопот, сидели за размеренной беседой будущие тесть с зятем.

У Варвары душа полнилась радостью, ведь такой груз с души сняла! Одно только теперь тревожило: сейчас Иван горячится, а остынет – опомнится. Что тогда? Она внутренне вздрогнула от этой мысли. Сидела, не встревая в мужской разговор. Потом тихо встала и хотела удалиться незаметно – нужно побыть наедине со своим счастьем. Не верилось, не сон ли это?

– Куда же ты, Варварушка? – остановил её Иван. – Стол без хозяйки – скудость и тоска. Ты становишься моей половиной, а без хозяйки я в рот куска не возьму.

– Зело ты скор, Иван Степаныч, – игриво ответила она. – Я ещё тебе сапоги не сняла, а уже своей половиной нарекаешь. Ты сначала меня хоть невестой назови. Вы тут разговор о приданом вести собираетесь, не полагается мне вас слушать.

– С приданым-то разберёмся как-нибудь, отца твоего не обижу, а для меня – ты сама есть приданое. Отныне ты хозяйка имения Кучкова. Выбирай себе приданое, какое захочешь, да в придачу меня не забудь взять, – Иван был по-прежнему задорен. – А теперь о деле. До конца Успеньева поста полторы седмицы. После этого – и под венец. Хочу, чтобы венчал нас владыка. Отгуляем свадьбу, и сразу все едем в моё село. У тебя, Никодим, тиун надёжный? Хозяйство на кого оставишь? А то я своего поставлю.

Тиун есть, да все они одинаковы плуты. Но мне-то почто ехать? Вы молодые…

– Варвару я теперь от себя никуда не отпущу. Ужель ты тут один будешь жить? Ведь с тоски помрёшь. Словом, готовиться будем.

– Ну и скор ты, Иван, ох, скор! – отчаянно качал головой Никодим. – И о земле Ростовской, яко князь попещение являешь, и семьей в одночасье обзавёлся! Всё горит возле тебя.

– Ты, Никодим, у меня в имении ещё не бывал, вот посмотришь: будет по душе – живи, сколько хочешь. Заскучаешь по своему дому – вернёшься. Благо, имение моё от Ростова не за горами, всего-то два стана. Будет время, наторю дорогу, и за два дня добираться будем. Так ли, Варварушка, я мыслю? Согласна ли ты со мною?

– Мне ли перечить, – она покорно опустила глаза. – Но уж коли спрашиваешь, то есть у меня одна просьба.

– Всё исполню, что в моей воле. Говори.

– У тебя в селе храм есть, может, там и обвенчаемся?

Иван пристально посмотрел на Варвару, задумался.

– Что ж, это добрая мысль. Только вот одна незадача – попа у меня нет. Был молодой, здоровый детинушка в рясе, да скосила его чёрная смерть. А владыка, вот уже, сколько времени обещает попа прислать. Требы дьякон исполняет. М-да-а, я-то хотел венчаться в соборном храме, чтобы на весь Ростов свадьба гремела. Ну что ж, ежели так желаешь, быть по-твоему. Попа найдём. Уговорю самого владыку ехать с нами. Ежели попа не прислал до сих пор, так пусть сам и венчает. Надеюсь, и Бута с Марфой не откажутся приехать. Пригласим всех, кто не откажет в чести быть у меня на свадьбе, места всем хватит.

На следующий же день Иван сам побывал у многих ростовских мужей, всех приглашал на свадьбу в своё имение. Владыку и уговаривать не пришлось. Несмотря на недомогание, он сразу же согласился венчать молодых и даже нашёл попа в кучковский храм. Ростов, конечно, полнился слухами, судачили на торжище, во всех дворах. Иван и не сомневался, ехать или не ехать к Бориславу. В глубине души, однако, свербело: не наскочить бы на скандал.

На дворе Борислава уже и хозяева, и слуги, всяк посвоему судачили о свадьбе Кучки. Борислав вежливо принял гостя и, вопреки ожиданиям Ивана, не отказал в чести быть у него на свадьбе. Константин стоял в сторонке, удивлённо хлопая глазами, смешно оттопырив губы. Иван гадал: возьмёт ли Борислав с собой сына, и хватит ли ума у Константина не быть посмешищем на свадьбе умыкнутой у него невесты? Впрочем, она ещё и не была названа его невестой.

А Варвару вдруг охватила непонятная нервозность. Она опомнилась, стыдясь своей решимости выйти за Ивана. Оставаясь наедине с отцом, не переставала плакать. Утешения отца не помогали.

– Что же будет, батюшка? Ведь дитя родится как бы не по сроку, для людей он будет блудничищ.

– Не тужи, Варвара, и не думай о людях. Главное, чтоб с Иваном у тебя было счастье.

– Как же мне не думать об этом? Иван Степаныч может не вынести людских пересудов.

– Ты смотри, перед попом на исповеди не раскройся. Затаи в себе глубоко сию тайну, она не для людей. Пусть думают, что дитя от Ивана. Слышишь?

– Слышу, батюшка. Ради дитя всё вынесу. Варвару била дрожь.

– А как же Марфа, пестуница моя? – спросила она, едва шевеля губами.

– Марфу я уговорю, одарю её добро, будет помалкивать. После свадьбы отправлю её обратно в Ростов, пусть вместе с ключницей приглядывает за тиуном. Он хоть давний мой помощник, в лукавстве не замечен, но бережёного Бог бережёт. Понимаю, ты хочешь, чтоб Марфа оставалась с тобой и после венца, но как к этому отнесётся Иван, мы пока не знаем. Люба ты ему, он может согласиться, но свою волю ему не навязывай. А теперь иди и держи свою тайну вот так! – он сжал ладонь в кулак.

Ночью Борислав тщетно пытался заснуть, ворочался с боку на бок. В душе нудило. Его мало волновало, что из-под носа сына умыкнули девицу – не велика беда, хоть и красна девица, да не из богатой семьи. У Никодима приданого всего-то ничего. Согласился Борислав подумать о сватовстве лишь из-за сына, видя, как тот прилип к Варваре. Не хотел лишать Константина счастья, с разгульной жизнью его хотел покончить. Балбесу пора учиться управлять хозяйством, да родовое имение множить и ширить. Борислава больше волновала судьба сына: не на ту стезю молодец встаёт. Раньше сквозь пальцы смотрел на его похождения, думал, в молодости все через это прошли, а теперь остро ощутил: сын по кривой дорожке пошёл, надо его отваживать от разбитных дружков, не было бы поздно – без хмельного уже не может дня обойтись.

Утро зачиналось доброе. Туман медленно поднимался над озером, на небе ни облачка. Не хотелось омрачать гневом предстоящий ясный день, но откладывать разговор с сыном не стал. После утренней трапезы позвал Константина к себе.

Весть о женитьбе Ивана Кучки свалилась на голову старого боярина, как гром с ясного неба. Мог ли он представить себе, как отразится это событие, много лет спустя, на судьбе его внука. Не ведал этого боярин, не мог ведать. Знал лишь одно: попрана честь семьи. И кем? Сыном! Лихо Иван сговорился с Никодимом, а сыну – трава не расти. Мякина! Невеглас! Теперь все будут пальцем указывать на Константина: вон, де, идёт молодец лопоухий.

Константин, уверенный, что гнев отцовский миновал, спокойно, с обычной ухмылкой переступил порог горницы. Но, увидев искажённое злой усмешкой лицо отца, застыл на месте.

– У него из-под сопливого носа девицу увели, а он осклабляется. Неотёсок! Рохля! Ты, понимаешь ли, с какими глазами теперь мне ехать на свадьбу к Ивану?! Я тебе невесту не искал, сам нашёл! Видя, как вы с Варварой глянулись друг другу, согласился на сватовство. А теперь что делать повелишь?!

Не привыкать Константину, испытывать на себе гнев отца, но таким он ещё его не видел. Ошеломлённый, стоял он перед отцом, часто моргал глазами, надувал обиженно щеки, всем своим видом вызывая и отвращение и жалость одновременно.

– Я стар, – немного успокоившись, продолжал Борислав, – скоро быть тебе домовладыкой, а ты до сих пор живёшь, как во сне, не видишь, что вокруг происходит. Иван с Бутой дело замышляют изрядное, и не мне, а тебе быть с ними в деле. А у тебя, что на уме? Всё, забудь прежнюю жизнь. Погулял и будет. Многое я тебе прощал, думал, пусть потешится, женится – не до гульбы будет. Видно, что-то я не доглядел, вовремя не остановил. Верно говорят: не досмотришь оком – повернётся боком.

Константин затрясся от смеха, отчего отца вновь охватил гнев. Он стукнул ладонью по столу.

– Он ещё зубы скалит! Весь Ростов трезвонит, что у тебя невесту умыкнули! – Борислав сдвинул брови.

– Мне, батя, другая полюбилась, – шепелявил Константин, вздрагивая плечами от смеха.

– Ка-ак, другая? Значит, ты Варвару бросил, а не она тебя? – Борислав, широко раскрыв глаза, недоумённо смотрел на сына. – Ах, ты, телок блудливый! – вдруг вновь ожесточился он. – А честь нашего рода для тебя пустое? Ишь, другая ему полюбилась. А моё обещание Никодиму для тебя тоже безделица?

– Пообещали друг другу не весть что… – Константин осёкся под грозным взглядом отца.

Борислав задумался, тупо глядя перед собой.

– Ну, вот что, разлюбил Варвару – не велика беда, не княжна. Найдём другую, побогаче. Честь рода не блюдёшь – вот в чём назола. Весь Ростов тебя знает как блудника. Каково отцу-то? Для кого я это всё нажил тяжким потруждением? – Борислав раскинутыми руками обвёл вокруг себя. – Абы тебе всё передать, а ты множил бы паче для детей своих, моих внуков. Не дети наживают добро для родителей, а родители для детей. Ведь в тебе вся надёжа.

– Будет, батя, тебе внук, – уже смелее заговорил Константин, видя, как отец устал гневаться. – Вырастим, и на княжне женим.

Борислав лишь с недовольством отмахнулся, дескать, полно те глупости молоть.

– Какая княжна? Где ты её сыщешь? Князья давно забыли, что есть такая земля Ростовская. Ростов днесь у князей не в чести. – Борислав задумался, помолчал, потом проникновенно стал говорить: – Хочу, чтобы ты понял меня всем своим худым разумом: не князья будут подымать величие нашего древнего града. Мужи вятшие будут возвеличивать Ростов, а вместе с тем и честь наших родов древних. Иван с Бутой дело изрядно велико затеяли. И владыка на их стороне. Но бояре и купцы пока их не поняли. Я еду к Кучке и хочу с ним откровенно поговорить, выяснить всё, понять. Много придётся вложить кун в дело, но со временем прибыток должен быть зело изряден. Товар потечёт в Ростов, а где товар, там и куны-гривны. Тут уж не зевай! Нерасторопны наши бояре, ох, нерасторопны! Надо будет торить дороги от Ламы к Ростову, погостные дворы ставить. Как только подоспеет тому время, пошлю тебя туда с работными людьми. Для этого надо войти в долю с Иваном и Бутой. Зачнём с ними это дело, остальные мужи к нам присовокупятся, никуда не денутся. Надо сделать всё, как говорит Кучка, чтобы заморские товары не оседали в Новгороде, кои нам втридорога перепродают.

– Волю твою исполню, батя, – хитровато улыбнулся Константин.

– Что ты всё осклабляешься? Куда тебе деться от моей воли? Не будешь в моей воле, и домовладыкой тебе не быть. Всё, что нажито, отпишу по монастырям.

– Ужель родного сына по миру пустишь? – посмотрел он искоса на отца.

– Се от тебя будет зависеть. Думаешь, я не понимаю, чему ты радуешься? Спешишь отбыть подальше от родительского ока, воли захотелось. Но, смотри, воли без пьянства и блудовства не бывает. Похотливость свою оставь. Прежде я тебя женю. За невестой дело не станет. Есть у меня одна на примете.

Беспечное выражение исчезло с лица Константина. Он был уверен: не оставит его отец без наследства, всё это одни угрозы, но, на всякий случай, принял смиренный вид.

– Я знаю, как ты пылок и переменчив, – продолжал отец. – Я не только девиц имею в виду, но и о деле говорю. Пора тебе призвать свой разум не на служение похоти, а к делам благостным. Ведь скоро всё передам в твои руки. А что есть руки без головы? Безрассудство, кое ведёт к несчастьям. Иди и крепко помысли о том, что я тебе сказал.

ГЛАВА 3. ДОМОВЛАДЫКА

Иван намеревался устроить праздник на целую седмицу. Если не пришлось венчаться в соборном храме, то пусть прогремит свадьба по земле Ростовской от Москови до Шексны! Пригласил гостей из Ростова, Суздаля, Клещина, Белоозера, Ярославля. В конце концов, чем его село хуже пригородов! А храм в селе – не лучше ли соборного ростовского храма? Разве только местом, освященным первосвятителем Феодором славен ростовский храм, да мощами преподобного епископа Леонтия. Владыка сказывал, ростовский храм Успения сто семь лет стоит. В селе Кучкове храм тоже древний, более полувека стоит. Срубили его ещё до того, как отец Ивана получил в отчинное владение это село.

Из Ростова выехали налегке, только взяв подменных лошадей – спешили, ибо у Ивана впереди было только полторы седмицы для приготовления к свадьбе.

Первый стан – Углече Поле. Иван не мог заснуть этой ночью. Усталость чувствовалась и, казалось, самое время отдохнуть, но уж слишком широко развернулись события. Его охватило чувство робкого изумления, которое приходит к юноше, впервые познавшему женскую ласку, не материнскую, нет, а ту, которая делает его мужем. Казалось бы, обрёл счастье, нашёл единственную и любимую, что ещё нужно для умиротворения души? Иван был не из тех, кто попадал в плен предрассудков, однако стародавние обычаи чтил. Готов был пойти на всё, чтобы сохранить тайну, и чтобы никто не сомневался: дитя – плод их любви.

– Варварушка, душа истомилась, не могу без тебя, поедем вместе. Я поговорю с отцом…

Варвара помнила, как пестуница Марфа говорила ей в напутствие: «Покорностью своей мы, бабы, кладём возлюбленных к ногам». Ей ничего не оставалось, как смиренно опустить очи в ответ на приглашение Ивана.

Второй день ухабы вытрясали души путников, возки переваливались с боку на бок. Иногда между перелесками попадались небольшие, почти безлюдные деревеньки с убогими домилищами, многие из которых после мора остались без хозяев, без крыш, с покосившимися заборами. Но кое-где поля округ деревень, радовали глаз всходами жита.

– Людей-то сколько повымерло! – сокрушался Иван. – Земля взяла оратая к себе, и лядины разрослись в мгновение ока. Но ничего, лета через два-три, всё под рало пустим. Пусть пока земля отдохнёт, потерпим. Наторим дороги, поставим погосты, и люди пойдут к нам.

Варвара не понимала, откуда возьмутся люди, ведь и в соседних землях мор унёс половину населения. Оставшиеся в живых, конечно, будут рожать, но когда ещё дети подрастут и станут земледельцами. Варвара не стала спрашивать, лишь слегка улыбалась глазами, любуясь своим возлюбленным, так неожиданно ворвавшимся в её жизнь. И в лучащейся счастьем улыбке была ласка и радость, затмившие сейчас горестные думы о её греховном поступке. Она вместе с Иваном оглядывала из-под полога плывшие мимо них берёзовые рощицы и радовалась летнему дню, обласканному солнечным теплом и светом.

– К исходу дня будем на Яхроме, там ещё один стан, переночуем, и заутре на лодьях по Клязьме и Яузе. Там волок обустраиваю, так что задержки не будет. Вот оправится наша земля от мора, жизнь-то, какая будет!

Иван заметил удивлённый взгляд Никодима, и сам горделиво, украдкой, улыбался: знай наших! Это тебе не захудалость какая-то.

Бесшумно шли лодьи по Яузе. И поговорить не успели толком, как впереди показалась широкое приволье Москови.

– Ну, вот и прибыли, – с довольным видом произнёс Иван.

Вдалеке на высоком холме над бором высилась островерхими башнями крепость.

– Эт-то что, и есть твоё село? – изумился Никодим, запинаясь.

– Оно, оно, родное!

Лодьи причалили к исадам.

Чем выше поднимались путники, тем удивлённее делались глаза Никодима.

– Всякое говорят о твоём имении, будто и не село, а градец малый, пригород Ростова, не лепше ли Суждаля, а теперь сам вижу: не село, а крепость изрядна. Всё есть: и гробля, и соп, и даже слободы градницами окружены. Да и слободы-то яко посад.

По колее, идущей наискосок по крутояру, поднялись к проездной башне. Створки ворот, окованные, как сундук, лужёными железными полосами, распахнуты настежь – селяне встречают хозяина.

Никодим окинул взором слева направо: ничего себе, вот так посад! Не как попало, а ровными рядами лепятся друг к другу заборники усадеб.

– Ну, Иване, удивил ты меня зело! Ты же градовладелец! Теперь мне понятно, почему ты усмехаешься в кулак, когда наши мужи докучают тебе своими укорами.

– О чём это ты?

– Говорят-де, Кучке не живётся, как всем мужам. Бояре живут в теремах градских, а в имения лишь наезжают временами: проверить, как тиуны хозяйство хранят, много ль настяжали добра в свои амбарушки, да и просто отдохнуть от сутолоки, по полю, по лесу погулять. У Кучки же всё наоборот: живёт в имении, а в град наведывается по делам.

– А-а, – махнул безразлично рукой Иван, – пусть называют, как хотят, мне не зазорно. Конечно, моё село может стать вровень с Суждалем, али Ярославлем, али Клещиным, но до Ростова ещё далеко. Да мне и не к чему с Ростовом тягаться. Мне других забот хватает. Ты, Никодим, впервой ко мне наведался, а вот Борислав бывал здесь, потому он и понял меня на боярской думе. Хозяйство моё велико, и оно уже не может быть само в себе. Выход нужон, задыхаюсь я.

– Сколько же душ под твоей волей?

– Днесь не ведаю. До мора было более двух тысящ. Это добро меня надоумил, надо бы посчитать, сколько в живых осталось. Чаю, половина того.

Путь от исад до боярской усадьбы оказался не менее версты. Пройти пришлось по двум крепким мостам через рвы, через две воротных башни, рубленные из толстого хоромного леса. Хозяина встречали у ворот вооружённые привратники, склонившиеся в поклонах.

Ощущение у Никодима было такое, будто он попал в стольный град. И хозяин не просто хозяин, а князь! Никодим съёжился с непривычки, не переставая, однако, удивляться:

– И много ль у тебя гридей?

– Дружина моя меньше ростовской, но для охраны хозяйства хватает. Службу несут добро, я доволен. А вот и хоромы. Слуги отведут невесту в её покои, а мы с тобой поднимемся на башню, ежели пожелаешь.

Никодим согласно кивнул головой. Они вошли в низкую дверь, поднялись по скрипучим ступеням на верхний ярус, очутившись под шатровой крышей башни. Со сторожевой площадки открылся чарующий вид на окрестности.

Боярский двор расположился на вершине холма, от подножия которого до самой реки простирался кондовый бор. На реке, возле исад, колыхалось мачтами множество различных лодий: одномачтовые и двухмачтовые, однодерёвки разной длины, ушкуи и струги, насады и кубары, а челноков и кочей – не счесть!

– Зри, Никодим, заречье-то, какое дивное! – не скрывал восхищения Иван. – Иногда поднимаюсь сюда и не могу налюбоваться на это раздолье, особливо по вечерам на закате. Говоришь, град, а не село – пусть будет так. – Иван обернулся в сторону теремного двора. – Вот он, перед тобой! Островерхие тесовые крыши теремов[1] заслоняли, казалось, весь огромный двор, который по его размерам и окружающей крепостной ограде точнее было бы назвать кромным градом. Посредине двора вздымался над строениями шатёр с главой и крестом. А за острожной оградой кромника, сколь хватает глаза, крыши, крыши, крыши… Где тесовые, где гонтовые, но ни одной соломенной.

– Что-то ты погрустнел, тесть? Али нездоровится с дороги?

– Здоров, слава Богу. Ошеломил ты меня до самого нутра. И при всём этом, – Никодим развёл вокруг руками, – тебе ещё подворье понадобилось ставить в Ростове.

– А как же без подворья-то. Где моим купцам с товаром останавливаться? Не всё же перебиваться на дворе Буты.

– И пошто ты Варваре голову вскружил, – грустно качал головой Никодим.

– Ну, вот, опять за своё. Ужель ты не рад за Варвару?

– Рад, зело рад за дочку. Жених ты видный, богатый из богатых… Неровня мы тебе… Бросишь ты её. Какое за ней приданое: двор в Ростове, да челяди два десятка. «Приданое», кое во чреве, и то не твоё.

– Когда ты, Никодим, поймёшь, наконец, что приданое для меня не есть суть. Варвара у тебя… – Иван поперхнулся и поправился: – у нас одна. Я её не обижу и другим не позволю. А дитя она носит моё! И точка. Никто не должен ничего знать, даже поп на исповеди.

– Богатству твоему иной князь позавидовать может. Ты молод, ослеплён любовью, но любовь не бывает вечной, она приходит внезапно и уходит так же. Наскучит Варвара, а какая-нибудь княжна глянется…

– Не зуди, тесть, не омрачай нашу любовь.

– Дай Бог вам счастья.

– Отец мой в своё время сказывал: можно всю жизнь прожить, не разумея, какая жена тебе нужна. Пора нам идти вниз. Спускайся. В баньку и – вечерять.

После вечери Иван зашёл в женскую половину. Варвара в глубоком раздумье сидела у окна.

– Отныне здесь будут твои покои. Обживай. Я здесь ничего не менял, а ты делай, как тебе надобно, будь хозяйкой. Доброй ночи, Варварушка, – он ласково обнял её, поцеловал в уста, и удалился.

В своей ложнице Иван долго сидел враздумье, пытаясь осознать, что же произошло за последние дни. В углу мирно мерцал перед образами огонёк лампадки. За окном сгущались сумерки – день стал незаметно убывать. Иван давно не был в таком душевном умиротворении. «Глянется княжна», – с улыбкой вспомнил он. – Бог знает, что нас ждёт впереди, но Варвара – моя любовь на всю оставшуюся жизнь».

А Варвара тихо бродила по своей новой горнице, заглянула в ложницу, в крестовую комнатку, поднялась в светлицу. Пламя свечи в руке дрожало, оживляя тени от разных вещей, оставленных на столе и лавках, покрытых медвежьими шкурами, от прялок в углу, ожидающих прикосновения женских рук. Тени бегали по столу, по полу, по стенам. Ей вдруг показалось, как ещё недавно светлица была полна негромким журчанием женских голосов. Сердце Варвары, казалось, остановилось – почудилось, будто слышит она негромкие задушевные напевы, шуршание веретён. Они в женских руках, как живые, оттолкнувшись от пола, подскакивают вверх, зависают, кружась в воздухе, и снова на полу пускаются в пляс. В углу на лавке, выгнув спину и сладко зевая, потягивается кошка. А за окном ветер бьёт гроздьями капель осеннего дождя по слюдяницам. Сумерки сгущаются. В светлице возжигают свечи. Становится уютно и, кажется, теплее. Теперь же Варваре предстоит наполнить теплом и уютом этот огромный дом. Нахлынувшая грусть разрывала душу. Она понимала, что это происходит от новых ощущений, от перемен в её сознании. Ей предстоит перешагнуть (да уже перешагнула) тот рубеж, который отделит её окончательно от прошлой жизни, и все воспоминания о добрых и недобрых поступках останутся позади. Загасила свечу. Её нежное, задумчивое лицо едва просматривалось в сумеречном отсвете окна. «Вот и всё, – подумала она, смахивая ладонью выкатившуюся слезу. – Эко же я какая, мне радоваться надо. Мечтала ли я стать женой могущественного мужа? Иван не стар, полон сил…» Старалась уйти от мысли, преследовавшей её повсюду, которая и была причиной печали. Но куда денешься, о чём ни думай, а в голове свербит: как жить дальше, как сложатся отношения её ребенка с отцом? «С отцом?!» – повторила она про себя, и задрожала всем телом. Выдержит ли она это испытание?

Никодим всё это время переживал за дочь. Однако, несмотря на тревожные мысли, не мог скрыть радости. Ради счастья единственной дочери он готов на всё. И не ради себя, ради дитя приняли грех.

И вот долгожданный день бракосочетания настал. – Не мог уж подождать до Козьмы и Демьяна. Во всём ты, Иван, нетерпелив, отчитывал его владыка.

Но богатый вклад в ростовский храм на том и прекратил брюзжание епископа.

Свадьбу Иван закатил с размахом. Не было ни в селе, ни в округе, ни единого трезвого мужика. И бабы не отставали, глядя на весь этот загул.

– Почестен пир для всех! – объявил Иван. – От боярина до смерда – всем гулять и славить молодых!

– Ну и широк же ты, Иван, – подметил Борислав. – Знаю тебя, как хлебосольного хозяина, но чтоб вот так, пригласить на свадьбу чуть не всех лепших мужей земли Ростовской, такого ещё здесь не бывало.

– Как же не быть мне хлебосольным, ежели весь наш род искони таков?

Молодых готовили по полному свадебному чину. В церкви загодя до блеска начистили шандалы, заменили свечи, вымыли заморской губкой и мылом иконы, как на Пасху.

Владыка с иереем наводили порядок в своём хозяйстве, а отец невесты передавал дочь на руки дружек и Марфы, готовивших её под венец по стародавнему обычаю.

Дочка, – голос Никодима дрожал от грусти и сознания торжественности момента, – нынче, как приведут тебя из-под венца, улучи вмале времени, уединись и надень на себя это. Твой дед мне передал давно когда-то. Теперь настала твоя очередь принять семейный оберег.

– Что это? – Варвара внимательно разглядывала изображение. – Непонятно. Это Богородица?

– Нет, дочка, это не Богородица Я не знаю, чей это лик, какая славянская богиня изваяна древним златокузнецом. И откуда взялась эта берегиня, мне отец тоже не сказывал. Знаю только одно: он содеян, когда на Руси не знали ещё ни Богородицы, ни Христа. Важно то, что это берегиня нашего рода. Ты передашь его старшему сыну с напутствием хранить заветное, чтобы наш род не пресёкся. Носи это рядом с наперсным крестом, и пусть берегиня хранит непрерывность поколений нашего древнего рода.

– Батюшка, это же грех – носить языцкую богиню рядом с православным распятием! – шептала Варвара, озираясь по сторонам.

– Поклянись, будешь носить оберег на персях и в будни и в праздники, днем и ночью. Иначе умыкнут его у тебя, и род наш кончится. Попу об этом не надо знать, не бойся, он к тебе под платье не полезет. А мужу всё поведаешь, как я тебе сказал. Иван поймёт, он не из тех невегласов, кои ничего в жизни ведать не хотят, окромя своей корысти.

Никодим вытащил из-за пазухи свой нательный крестик, перекрестил им оберег, поцеловал и передал дочери. Варвара взяла оберег, опасливо поцеловала.

– Клянусь хранить родовой оберег и передать его старшему сыну.

– Ну, вот и добро, – Никодим поцеловал Варвару в лоб, обнял, смахнул слезу. – Живи теперь для того, которого носишь под сердцем. Утешайся любовью со своим суженым, исполняй его волю, но знай, чёрные дни в жизни тоже грядут, никуда от них не денешься, будь готова к безмерному терпению ради своего чада. Иди с Богом.

Марфа, казалось, волновалась больше невесты. Беспрерывно суетилась – всё ли сделано, как надо, не забыто ли чего. Наконец, уединилась с Варварой, и разрыдалась, причитая, как над покойницей.

– Как же ты, лебедушка моя, здесь без меня жить-то будешь! Кто ж будет теперь смотреть за тобой! У-у-у! – вытерла слезы концом плата, шумно высморкалась, и вновь повеселела. – Ты, Варварушка, ночью-то будь скромницей, но и ласкам мужа не противься. Сорочку не скидывай, пусть сам с тебя сымет, а ты только помогай, он от этого яростней в любви станет. У-у-у! – опять завыла нянька, может, оттого, что вспомнила свою брачную ночь, кто знает.

Не успели подружки с песнями свадебными расплести косу Варваре, как в церкви пономарь уже ударил в колокола – новобрачных приглашали под венцы.

И вот молодые стоят рука об руку перед аналоем. Жених – крепко сложенный, с гордо поставленной головой, в праздничном малиновом опашне, оплечье шито серебром, сапоги светлого заморского сафьяна, носки горделиво загнуты вверх, каблук высокий – чем не князь! Невеста в белой накапке тонкого шемаханского шёлка, запястья, оплечье оторочены жемчугом, на лбу адамант молниями сверкает – знак чистоты и непорочности, – телом статная, головка покорно склонена, словом, лебедь белая.

Владыка соединяет руки брачующихся на епитрахили и ведёт молодых вокруг аналоя. Клирошане воспели стихиру «Исайя ликуй». Владыка снимает венцы с жениха, с невесты, каждому возглашает приветствие и благословение. Уста жениха и невесты сомкнулись.

«Всё! – облегченно вздохнул Иван. – Слава Богу, всё прошло благополучно». Он боялся, что с Варварой может случиться приступ тошноты, как это было накануне.

Молодые чинно вышли из храма. Толпа возле паперти возликовала возгласами всяческих пожеланий. Под ноги новобрачных, шествующих в теремные покои, летели зерно и хмель.

– Ну вот, люба моя, под венцом побывала, косу тебе расплели, повойник надели, мужу сапоги сняла, теперь ты хозяйка, а я твой хозяин, – говорил шутливо Иван, прикрывая за собой плотнее дверь.

А в трапезной притихло веселье – прислушивались, не вскрикнет ли молодая жена.

Нежились молодые без сна до рассвета.

Едва забрезжил в окне проблеск утра, Иван вскочил и сел на постели, глубоко вздохнул.

Варвара испугалась: «Ужель чем-то не угодила?» Вспомнилось наставление Марфы.

– Тебе худо, милый? Что с тобой?

– Лепо! Всё лепо, ладушка. Ты же знаешь, я не пил хмельного, не положено. Не был я так счастлив никогда. Душе тесно. Хочу, чтобы весь мир веселился со мною! А знаешь, пойдём-ка гулять. Гости огрузли зело и спят. А мы потихоньку выйдем и убежим на реку.

– Как же, ночью-то?

– Скоро светать станет. Встретим рассвет на реке. Одевайся. Я помогу тебе.

Он встретил взгляд её лучистых глаз при тусклом свете лампадки. Она готова была разделить с ним любое его безумство.

Привратник в предрассветных сумерках не узнал боярина, но, приблизившись, снял шапку, поклонился, молча открыл калитку – не впервой хозяин под утро отправлялся к реке погулять в росной прохладе.

Миновав ворота внешней ограды, они по тропинке у края бора спустились к реке. Их окутали покой и туман. Трава поникла, придавленная росой.

Иван обнял Варвару за плечи и почувствовал, как она дрожит.

– Тебе холодно?

– Нет, это не от холода. Непривычно. Поутру хватятся, пойдут искать.

– Пусть. Дольше будут бить горшки о двери пустой опочивальни, а уж потом поймут, что мы сбежали.

Они стояли на берегу, а над ними, уходя высоко в небо, нависал густой массив векового бора.

– Каждый раз, когда бываю здесь, словно в храм вхожу, наполненный сумраком. Скоро солнце выйдет, и ты увидишь, как этот сумрак будет растворяться, и всё вокруг станет приветливым и полным жизни.

Где-то высоко над лесом сонно прогудело медное било.

– Ужель нас ищут? – встревожилась Варвара.

– Нет, это солнце встаёт там, за холмом. На башне привратник отбил начало первого часа дня. Я увёл тебя сюда от любопытных взглядов. Там сейчас мёд пьют и горшки бьют. А мне так хочется сказать тебе мои слова любви вот при этих свидетелях, – он раскинул в стороны руки. – Лес и река, они меня вспоили, вскормили, лишь им я доверяю свою радость любви к тебе.

Скоро солнце стало выглядывать из-за холма. На реке от бора появились длинные тени. Туман, лениво поднимаясь, исчезал в выси, уступая место летнему утру. Вокруг начинали благоухать травы.

Молодые вышли на солнечную луговину возле самой реки. Иван опустился на ещё влажную от росы траву, лёг ничком, раскинул руки.

– Вот она, моя родная земля! Я сделаю всё, чтобы она была в благости. Ты слышишь меня, земля?! А ты, Варварушка, слышишь меня?

– Слышу, любый, слышу! И Она нас слышит! – Увидев удивлённый взгляд мужа, пояснила: – Настоящая любовь, это когда Богородица сердца согревает в своих дланях.

– И всё живое вместе с нами радуется. Ты чуешь, каков дух исходит! Какую прекрасную землю нам даровал Господь! Только живи!

Иван чувствовал себя не на тридцать пять лет, ему сейчас было восемнадцать! Душа молода!

В заречной пойме слышались голоса табунщиков, гнавших лошадей в денники с ночного.

– Смотри, Варвара, каковы красавцы! – с довольной улыбкой смотрел Иван на разномастных жеребцов и кобылиц. – И всё это теперь твоё. И вон то заречье, и вековые дубравы. Только вот где княжья межа – не ведаю. Там и там, – он указал рукой выше по течению, и ниже по течению, на много поприщ тянутся леса вятичей и кривичей. А кто теперь там зверя бьёт? Кучка. Вот такие у нас угодья великие. И этого богатства не взять – людей мало.

– Не пора ли нам возвращаться?

– Пойдём, ладушка, покажу теперь тебе село, да и люди пусть посмотрят на тебя, пусть знают хозяйку в лицо.

Варвара смущённо отвела взгляд. Не могла она ещё принять в свою душу вот так скоро и просто вдруг обрушившееся на неё счастье. Не верилось. Казалось всё настолько призрачным, ненастоящим, что какоенибудь неловкое слово, неправильно понятое душевное волнение могло всё враз и навсегда обрушить. Сердце учащённо билось в груди то ли от счастья, то ли от тревоги.

Они поднялись по прибрежному косогору, и вышли на дорогу, ведущую к главным крепостным воротам. Иван поднял голову и окинул взором крепостные стены на вершине холма: вот оно, родовое гнездо! Стоит твердыня! Его охватило чувство гордости, уверенности в себе. Казалось бы, всё, как повсюду: дубовое острожье дыбится надо рвом, островерхие бревенчатые башни подпирают прапорами небо. Он, Иван, хозяин сей твердыни! Одно слово – домовладыка. Здесь он живёт по своему укладу, как сам захочет, и никто ему не указ. Да, это его счастье. Он едва сдерживал душевный порыв, искоса поглядывая на рядом идущую Варвару: «Вот она, нареченная. Надо брать в руки свою судьбу», – думал он, довольный сам собой.

На одной из башен медью прозвучал часобой – пошёл второй час нового счастливого дня.

Варвару вдруг снова охватила дрожь. Она не знала её причины. То ли это от утренней свежести, то ли от небывалой переполненности любовью, то ли от страха потерять своё счастье.

Поднявшись к воротам проездной башни, они обернулись. Внизу, над рекой, расстилались клочья белёсого тумана. Воздух быстро нагревался.

В воротах послышались топот копыт и робкие звоны бубенцов – гнали на пастбище коров и овец. Ивану и Варваре пришлось посторониться. Их обдало терпким запахом скотьего пота и мочи. Они переглянулись, обмениваясь улыбками.

– Без этого, – шутил Иван, кивая на стадо, – и аромата сена не бывает.

Завершающий шествие стада старый волоух с накинутым на плечо кнутовищем на мгновение остановился, опешив от неожиданности. Он никак не ожидал увидеть здесь в столь ранний час боярина с молодой женой. Сгрёб с головы шапку и согнулся в поклоне. Рядом шедший подпасок тоже склонился, раскидывая соловые кудри по плечам, и не разгибаясь, оба бокомбоком проследовали за стадом.

Привратнику же не в удивление видеть молодых, ибо калитку им ещё ночью открывал.

Прямая, как стрела, улочка вела к небольшой площади, среди которой красовалась церковь, споря своим убранством с теремами боярского двора.

– К заутрени поспешать надо, – неуверенно произнесла Варвара.

– Успеем, у нас ещё не одна заутреня будет. А нынче – вот наш храм, – Иван раскинул в стороны руки, – это имение, это всё хозяйство, весь мир наш храм!

Село просыпалось. Село… И не село уже, а гнездовище, обнесённое крепостной оградой и окружённое слободами. Однако, будем называть селом – привычки сильнее нас.

Многие бояре завидовали не столько богатству Кучки, сколько его положению – не подвластен он никому. Взять хотя бы Ростов или Суздаль, нет там единого хозяина. Старший боярин не может являть свою волю, не советуясь с передними мужами. А Кучка в своём имении сам себе хозяин. Чем не государь в своей огромной отчине! Как вспомнится Ивану дума ростовских мужей, так неприятный холодок бежит по хребту – одно пустословие! Невегласы! А ведь было же когда-то завидное единство, когда посылали дружину зверобоев в неведомые земли по Шексне. Далеко ходили зверобои, некоторые до Печоры добирались. Много приносили соболя, горностая, песца. И повсюду, где они бывали, ставили знаки и всякие отметины, помечая рубежи земли Ростовской. Вот и пошли у ростовцев споры с новгородцами. А как без княжьей силы и воли закрепить за собой новые земли? Конечно, дикие племена, там обитающие, не спешат кланяться, не видя достойной силы за зверобоями. Вот если б с отрядом воев пришли – другое дело.

Не раз горестно сокрушался Иван дремучести ростовских бояр. Неужели они не понимают, что того же соболя или горностая приходится отдавать в Новом Торге за полцены. А если бы ростовцы вышли напрямую с товаром к иноземным купцам, сколько прибыли можно взять! Дойдёт ли когда-нибудь до ростовцев суть помыслов Ивана? Не было б поздно. Новгород свою волю далеко распространил, вплоть до Каменного Пояса. А ростовцы только и оглядываются, как бы чего не вышло, не хотят рисковать. А без риска нет торговли, ужель непонятно?

А наши влюблённые продолжали своё шествие по селу.

Хлопотливый шум во дворах становился гуще. Потянулись дымки над крышами – это хозяйки растапливали печи и готовили опару для хлебов. Где-то гремели цепями у колодца. Кое-где и топоры застучали спозаранку. Трудолюбив селянин у Кучки. То тут, то там снуют озабоченные делами люди. Две женщины, проходя мимо с лукошками свежих ягод, низко поклонились – как же, хозяин с молодой женой владения осматривают.

Неспешно шагая по сельской улочке, Варвара не переставала удивляться.

– У тебя, Иван Степаныч, здесь всё, как в городе. Где это видано, чтоб сельские жёнки стеклянные наручи носили, – подметила Варвара. – А коли, это град, то должон имя достойное иметь.

– А-а, – отмахнулся Иван, – в том ли дело. Нарекли люди Кучковым, вот пусть так и будет. Гордость не в названии, а в благоденствии. Ежели чадь худо живёт, то, и название не поможет. Люди ко мне тянутся, ибо я не обижаю тех, кто честно потруждается. Видела бы ты, Варварушка, какие многолюдные ярмарки бывали здесь. Пойдём, посмотришь, – Иван потянул Варвару за собой в боковой прогон.

Они вышли на торговую площадь, где ровными рядами выстроились лавки с глухими ставнями, и просто прилавки с навесами.

– Вот оно, моё торжище! Было когда-то многолюдное, а сейчас… – он досадливо развёл руками. – Торгуют через две на третью лавку. Но я уверен, лето или два пройдёт, наполнится торжище людьми и товаром. Придут ко мне люди, я каждого приму, ежели тот не в закупе, али не беглый холоп. Заживём, Варварушка, скоро полной жизнью! И мне подаришь наследника.

– Уж я постараюсь… – у неё запылали румянцем щеки – чересчур осмелела, как ей показалось.

– Постарайся, лебедушка моя, – Иван сгреб её в объятия и смачно поцеловал в уста.

– Ну, что ты, люди кругом, – зарделась она.

– Нешто я у людей украл? Пусть видят люди моё счастье! Ведь им тоже от этого благость.

Начали постепенно открываться створы отдельных лавок. Редкие прохожие потянулись посмотреть, нет ли нового товара.

Вот сапожник выставил своё рукоделие. Каких только сапог здесь не было! На любой размер и фасон. Вот жёлтая юфть с тёмно-коричневыми обводами по верху голенищ. А вот малиновые, остроносые сапожки с серебряными застёжками. А вот… сафьяновые, цвета крови!

– Это, конечно, привозные, – деловито заметила Варвара.

Иван в ответ рассмеялся.

– Вот и ты не веришь! Есть у нас свои мастера сафьяновой выделки. Мой это, мой искусник! Дорожу я им, в милости он у меня.

В кузнецкой лавке есть всё, что нужно для любого двора: накидные замки с разными хитростями, с виду не простые, узорчатые, иные в виде голов каких-то невиданных чудищ. Вот жиковины с завитушками, с концами стрельчатыми, любая дверь с ними становится нарядной. Ножи, серпы, косы поблескивают. Глаза разбегаются, загляденье! И всё это прямо от кузнечного горна.

От посудной лавки Варвару трудно было оторвать. Прилипла глазами к полкам, а там… Как на празднике блещут глазурью кувшины, крынки, чаши, плошки, блюда рядами полок. А на верхних полках стеклянные кубки и бокалы горделиво высятся, сами собой любуются – это изделия киевских стеклоделов.

– Всё это, конечно, есть в лавках ростовского торжища, но видеть такие товары здесь, в глухомани, както непривычно.

– Вот, смотри, – показывал ей Иван амфоры с чёрным рисунком по рыжему фону, – сии кувшины из Корсуни привезены. А это гребни из дерева самшита, что растёт на горах Кавказа. А вот это я хочу тебе сейчас подарить, – Иван с торжеством возложил на шею Варвары хрустальные бусы. – А хочешь, ещё вот эти, – он тряс пред её очами янтарным ожерельем с берегов Варяжского моря.

Варвара растерялась и робко намекнула, не пора ли возвращаться.

– Пойдём, люба моя. Вижу, притомилась. А ведь мы ещё не были в мясном, рыбном, сырном ряду. Много у меня всяких рукодельников. Их слободы ты видела, когда мы поднимались от реки.

Они шли молча какое-то время, каждый занятый своими мыслями, направляясь к боярскому двору.

Солнце поднималось, ощутимо согревался воздух, предвещая жар летнего дня.

– Видно, не понять мне своей худой головой, – заметила Варвара, – ведь вся торговля здесь каждому себе в убыток. Всё, что мы видели, а, кроме того, мёд, воск, лён трепанный, пеньку, сыромятную кожу, не говоря уже о мягкой рухляди, ведь всё это надо вывозить на большие торжища. А здесь, что же получается, сами себе продают? Тогда и куны не нужны, обменялись товаром – и делу конец. Нет, это не моего ума, не понять мне.

– Разумница моя, ты верно мыслишь. А ростовские мужи понять не могут, как тесно мне с моим хозяйством, нужон выход на большие торжища. Ходят мои купцы в Новый Торг, бывают в Новгороде, Смоленске, Киеве, но редко, ибо нет там у них своих подворий, потому и приходится отдавать товар перекупщикам, а они на нём зело наживаются. О том я и тщился толковать ростовским мужам, а они словно медведи залегли в своих имениях-берлогах, и ничего им более не надо. Нет бы, поучиться у новгородцев. Ты меня поняла, а вот они не поняли. Думаю, и князь понял бы меня.

– Ой, не скажи. Каждый по-своему мыслит.

– И то верно. Много ли мы знаем князей, кои попещение имают не только о своей корысти, но и о благоденствии земли отчей и чади, на ней живущей? Видно, время таковых закончилось ещё на Ярославе.

В теремных сенях Ивана остановил Борислав.

– Не обессудь, Иван, спаси тебя Бог за честь и угощения, но мне пора домой. Сам разумеешь, дела ждут, но прежде надо бы поговорить.

– Конечно. Пойдём в мою горницу, там нам никто не помешает.

Иван глазами разыскал молодую вдовую попадью, кивнул ей, чтоб подошла.

– Серафима, ты была доброй и верной подругой моей покойной супруги. И теперь прошу тебя, потщись о Варваре. Я отлучусь ненадолго.

– Будет, по-твоему, Иван Степаныч, не волнуйся, в обиду не дам твою благоверную, – Серафима услужливо склонила голову.

Войдя в горницу, Борислав удивился, насколько стал приглушённым его голос. Всё вокруг было устлано и увешено шкурами. Даже лавки ими покрыты. В углу огромный сундук под цветным аксамитом. Боярин многозначительно покосился на сундук, оглядывал стены, лавки: здесь и лиса, и медведь, и рысь. Возле окон массивный стол завален пергаментными свитками и книгами. В углу перед образами теплится малинового цвета стеклянная лампадка.

– У тебя и на это время хватает, – Борислав кивнул в сторону стола.

– Не хотелось бы невегласом слыть – читаю. Много мудрости в книгах. От отца остались.

– Не знаю почему, но хочется душу раскрыть. Редко с нами такое случается. Поймёшь ли? Вот что поведаю: не осмелился я идти на думе против мужей, разум не велит. Обычай есть обычай: как дума приговорит – вечина всякому мужу.

– Да разумею я, разумею, – грустно ответил Иван. – Я на тебя не в обиде, что не поддержал. Волю думы кнутом не перешибёшь. Обидно, конечно, что бояре не уразумели меня. Сам оплошал, не сумел убедить.

– Это добро, что так мыслишь. Сейчас нам нельзя погрязнуть в обидах. В душе я с тобой. Придёт время – поймут. Большое дело ты затеваешь, а для большого дела нужно согласие всех, как перед битвой.

Иван покосился недоверчиво на Борислава. – Что, не веришь моим словам?

– Нет, я о другом подумал. Что мы знаем о том, как идти в битву? Мы же не стратиги, не воеводы. Это там, на юге, постоянно в битвах, то с половцами, то между собой воюют. А мы земледельцы.

– Ты скажи мне, чем, какой долей я мог бы участвовать в твоём деле?

Иван снова с азартом стал говорить о своих замыслах. Уж очень ему хотелось не уступать Новому Торгу в гостьбе. Время идёт неумолимо, и если теперь не явить свою проворность, то Новгород задавит Ростов своей ухватистостью окончательно.

Борислава и убеждать не надо, он ещё на думе в Ростове понял, куда клонит Кучка. Заманчиво было бы начать уже теперь торить кратчайший путь из Ростова к Ламе, откуда рукой подать до Днепра, Волги и Ловати, и создать на том пути станы, дворы лодейные, дворы гужевые с табунами верховых и тягловых лошадей.

– Да, Иван, одному такое дело не поднять. Надо бы ещё раз попытаться убедить мужей ростовских. Да и я своё слово сказал бы.

Иван остался доволен разговором: ещё один союзник появился! Так, глядишь, и сдвинется дело. И с князем легче было б говорить.

– Константину скажи, пусть обиды на меня не держит, не враг я ему. Не мог я отказаться от своего счастья.

– Забудь об этом, – махнул рукой Борислав. – Я и сам не знаю, что делать с моим невегласом. Паки разумом не обижен, а на уме всё пьянство да гулянье. Сам виноват, что проглядел Варвару. А я рад за тебя, Иван, и желаю тебе с Варварой счастья и долгих лет.

Иван всё острее ощущал, что он не от того мира, в коем живут ростовские бояре. Пытался понять их, даже подворье начал ставить, чтоб поближе к ним быть. Если бы не дружба с Бутой, завещанная отцами, был бы Иван со своим неуёмным нравом совсем чужаком среди ростовских мужей.

Как будто пружина сжалась в его душе. Казалось, довольно небольшого толчка, и она распрямится, и тогда вся душевная энергия выплеснется наружу. Откуда должен возникнуть толчок, неизвестно, но вот-вот это произойдёт – чувствовал он подсознательно. Впереди, казалось, ещё вся жизнь, и можно столько сотворить добрых дел. Но, с другой стороны, осознавал, что уже половина жизни прожита, а ещё так мало сделано. Зреющее недоверие к князьям сковывало волю, не давало выйти таящейся силе наружу. Князья терзают Русь усобицами. Минет ли эта участь Ростовскую землю, вот в чём вопрос. В землях, называемых своими отчинами, князья видели лишь источник своего обогащения и величия, но кто из них по-отечески позаботился о подвластной чади? Нет таковых! Потому и не спешит душевная пружина распрямиться. Не впустую ли силы будут растрачены?

Ивану вдруг вспомнилась умирающая жена с грустными, томными, уставшими от боли глазами. Как-то неловко, неуютно стало на душе, совестно за вновь обретённое им счастье. «Не-ет, не пришло ещё время назад оглядываться, – размышлял он. – Сколько Господь отпустил мне – всё моё, и в этих пределах надо зело потрудиться. Отец изрядное имение нажил, вот и мне надо потщиться для потомков. Как я низко кланяюсь родителю, так и потомки поклонятся мне». Он кинул взгляд на божницу, на мгновение задумался о чём–то, положил перстами крест на чело.

Вспомнил и то, как, бывало, отец вёл беседы после удачно завершённых дневных дел. Голосом всезнающего мудреца он объяснял сыну, каким должен быть хозяин в доме:

– Домовладыка – это и отец, и судия всему дому, всей семье, всей чади. Его слово есть вечина для каждого домочадца. Выше его, токмо суд княжий и суд Божий. Но, как говорится, до князя далеко, до Бога высоко. Когда умирает домовладыка, кто в доме хозяином остаётся? Старший сын, ибо первородство есть твердь бытия с ветхозаветных времён.

При этом отец с особым торжеством открывал толстенную книгу в юфтяном переплёте с серебряными застёжками, и торжественно шуршал страницами, ища подтверждения своим словам.

– Вот. Исаак дал благословение сынам Исаву и Иакову. Но Исав по своему первородству получил двойное наследство. Потом путём обмана Иаков купил первородство у брата за чечевичную похлёбку. Теперь представь себе, что я умер, а ты остался с младшим братом и сестрой. Ты по первородству становишься домовладыкой.

– Батя, греховно сие…

– Не перебивай! Слушай. Человек всю жизнь пребывает в грехе.

– А как же Феодосий Печерский? Нешто он не святой?

– А много ли на свете таких, как Феодосий Печерский? Не за себя он просил Господа, а за людей. Князей он вразумлял. Феодосий один. Многие же чернецы только за свою душу молятся. Бездельники они, окромя тех, кои людей просвещают. Так вот, сестра твоя вышла замуж, брат – женился, как ты разделишь озадок?

– А матушка?

– Матушка жива, она вдова.

– Значит, озадок делю поровну на четверых.

– Вот и не верно.

– Как неверно? Наследников-то четверо осталось.

– Озадок ты делишь на пять равных частей, ибо тебе по первородству полагается двойной озадок. Уразумел? Вот так-то.

– А ежели кто останется недоволен, князь судит али владыка духовный?

– Ежели у тебя голова на плечах, ты не допустишь, чтоб князь разбирался в твоих семейных неурядицах. Не доводи до этого. Владыка судит свою паству церковную. Попов чти, они излечивают души людские, не то, что чернецы, замкнувшиеся от мира греховного. Но верь только себе. Ежели в чём сомневаешься, то до истины доходи своим умом. Бога постигай сам, попы лишь в помощь тебе. И помни завет апостола Павла: «Не дети должны собирать имение для родителей, но родители для детей». И ещё он мудрые глаголы изрёк: «Всё мне позволено, но не всё полезно, но ничто не должно обладать мною». Грамоте ты учён, так что не ленись, заглядывай в сию книгу, – он трепетно положил ладонь на Священное Писание. – Здесь есть всё. Мудрости в ней – неисчерпаемо.

Особенно отчетливо всплыло в памяти Ивана прощание с отцом. Он лежал на смертном одре, когда тело и душу сжигал огонь смерти.

– Наклонись поближе, последнее слово молвить хочу. Да не бойся, поп меня всего ладаном прокоптил. А вот, когда хоронить будешь, не лобзай мое холодное и пустое чело. Приникни, сын, главою к моей груди. Слышишь последние удары моего сердца? Впитай их в себя. Когда человек готов передать свою душу в десницу Господа, разум его обращён назад, и больше всего он ценит то, чего уже нет. Жизнь идёт, и не ведаем ей цены, а когда она приблизилась к концу, вот тогда и цена ей появляется безмерная. Одна утеха – в тебе моя жизнь продолжается.

Сомкнул отец очи навсегда, успев сказать последнее слово и передать едва слышимые удары своего сердца сыну.

Посыпая крестообразно щепотку земли вслед за опускающимся в могилу гробом, Иван чувствовал глубокое опустошение, словно кусок души оторвался и улетел куда-то. Почему такая несправедливость царит в жизни: только найдёшь и, тотчас, потерял. Ему всегда казалось, что, вот, ещё чутьчуть, и он до конца постигнет жизненную отцову премудрость, и тогда… «Ежели человек не может постигнуть сам себя, то как же он познает Бога? – думал Иван, понуро шагая с кладбища. – Нет человека, и угас светильник. Но не-ет, не угас. Я плоть от плоти отцовой, и мне блюсти светильник до той поры, пока не передам его своему сыну. Род Кучковичей не должен угаснуть».

Вот на такой опаре всходил нрав Ивана Кучки, владыки своей сельской отчины.

Пройдёт немало времени, когда Иван поймёт: нечего с завистью посматривать в сторону Новгорода. Ростов – ровесник Новгороду в своей древности, но судьба выпала каждому своя. Незачем Ростову примерять на себя величие Новгорода. Однако смириться с незавидной судьбой Ростова Кучка не может, но что поделать, выше лба не прыгнешь. И затаилась в нём обида. А где обида, там и виноватые есть. Так, где они, эти злодеи? Да они рядом – ростовские невегласы.

Нет, Иван не отказался от своей мечты, он затаил её в душе, ожидая своего часа.

ГЛАВА 4. НА ВОЛЖСКИХ ПРОСТОРАХ

Кто в Ростовской земле не знал крепкого, ухватистого хозяина своей отчинной усадьбы боярина Степана Кучку? О, это был муж знатный. А теперь и сын его Иван хочет удивить честной люд ещё больше. Никак Иван не угомонится, не по душе, не по нраву ему как ростовцы живут, вот и чудит боярин. Неуёмен Иван, ох неуёмен. Торит дорогу от своего села к Ростову. Не для иноземных гостей, коих днём с огнём здесь не сыщешь, а для своих купцов. Путь стал короче и удобнее, ибо обустроил он мостовые переправы через речушки и ручьи. С верховья Яузы к Клязьме, и с верховья Клязьмы к Яхроме устроил волоки со станами, где у него постоянно наготове лодьи, возки, телеги, служивые и работные люди. Теперь в любое время без задержки купцы с товаром переправляются с одной реки на другую.

Это, конечно, не гостинец в полном смысле, поскольку ростовцев он не интересовал: не пойдут же они со своим товаром торговать в село Кучково. Этот путь нужен Ивану. Немалые затраты пришлось сделать. Над его чудачествами посмеивались. За глаза, конечно. Но Иван верил, что пройдёт какое-то время, и путь по Москови, Оке, Десне в Муром, Рязань, Чернигов будет наезженным, оживлённым.

И теперь уже купцы пошли бы по этому пути, но слывёт земля вятичей своей дикостью, да и станов добрых нет, и погостов мало.

Ну, ладно – мурома язычники, там свой норов, дикий край. Но Чернигов и Рязань на глазах растут, им выход нужен к торговым путям. А по Десне, Оке и Москови идти им выгоднее, чем по Днепру – крюкто какой! А тут напрямую к Волге, и далее – в любую сторону.

Всем ростовским боярам не по силам было б то, что за последние годы содеял один Иван.

«Погодите, ростовцы, вы ещё вспомните меня, когда мытное и погостное буду брать на волоках и станах, – часто думал Иван, забывая вспоминать о княжьей власти. – Ежели мне не придётся прибыль считать, то наследник мой с лихвой своё получит и меня, своего родителя, помнить будет добрым словом, как я своего родителя вспоминаю. Тем более теперь есть, для кого стараться. Растет наследник!»

В помыслах и трудах летели дни и годы. Десять лет уже счастливо живут Иван и Варвара. Две дочки от первого брака Ивана уже замужем. Сысой растёт здоровым, смышлёным отроком. Иван не нарадуется на… пасынка!

Наследник! Душевное равновесие Ивана иногда нарушалось. Невольно задумывался о приближающемся времени, когда он должен будет готовить Сысоя к наследованию родового имения, либо… Хочешь, не хочешь, а годы заставляют задумываться: как жизнь прожита, как остаток прожить? Когда вёл Варвару под венец, не помышлял о наследнике, думал, вечно будут молодыми, и будут жить в любви. А теперь мысль о наследнике сидела в сознании глубоко и затаённо, свербела потихоньку, и вот – созрела, требует ответа. И носитель этой созревшей мысли сам не знает, как ему быть. Ну, даст Бог, родит Варвара сына, кровинушку, плоть от плоти, и что же? Сысоя под младшего сводного брата поставить придётся? Или скрыть тайну даже от кровного сына? Но когда-то правда выйдет наружу. И так каждый раз гнал Иван от себя снедающие душу размышления о наследнике. Но мысли эти снова навещали, и никуда от них не денешься.

Волоки и станы на Клязьме и Яхроме требуют постоянного ухода и содержания. В лесах дороги зарастают подлеском – надо расчищать, а не доглядишь, поленишься, тяжелее торить приходится. На станах и волоках нужно постоянно держать лошадей, а лошадям нужен корм и уход. Значит, ширить надо покосные и пастбищные угодья, распашку полей для овса и клевера. Дворы надо ставить для содержания и ремонта саней, телег, возков. На волоках образовывались целые лодейные поля. Много требовалось рубить разных изб и хозяйственных построек для работных людей.

Иван умел вызвать у людей интерес к делу, с ними легче разговаривать, нежели с боярами ростовскими. Справедливого хозяина видно было с самого низа, от кабального и, даже, от полного холопа. Потому и тянулся к Кучке честный работный люд.

За таким великим хозяйством нужен и присмотр изрядный, а для этого надо много надежных тиунов и старост. Так и получается, один с сошкой, а семеро с ложкой. Пора, пора Сысоя с головой вводить в хозяйство. Не столько помощник нужен, сколько уверенность в наследнике, что в надёжные руки он передаст своё дело продолжателю Но продолжателем может быть только кровный наследник. И снова мысли носятся по кругу: как быть?

Тесно Ивану в своём имении. Иногда сомнения приходят, не пустое ли дело затеял. Ведь порой бывало весьма тяжко. Землю межевать приходилось повсякому, и тут уж Иван являл хватку без предрассудка, называемого состраданием. Хитростью загонял мелких землевладельцев в долги и забирал землицу в свои руки. А не схитришь – не выживешь. Даже молодших бояр разорял и брал к себе на службу. Межевые описания, впредь до княжьего суда, скреплялись подписями ростовского тысяцкого и площадного дьяка – вот и вся премудрость. На Руси так принято думать: если человек бескорыстен, значит, он глупый, на таких воду возят, такой не бывает крепким хозяином. Это Иван без сомнений осознал ещё с детства, в отцовых поучениях.

Но кратковременны были сомнения Ивана. Он часто вспоминал рассказы отца о былых временах, когда приходили в Ростов иноземные гости с берегов Хвалисского моря. А какие диковины они привозили! Старики сказывали: ещё не так давно, всего-то полвека назад, приходили в Ростов купцы из Майнца, сопровождавшие своего епископа Бардо. Как они лихо торговались, выхватывая друг у друга шкурки соболя, горностая, бобра, лисицы. Расплачивались своей белью, называемой денариями. До сих пор некоторые ростовцы хранят эти денарии. Пусть не гривна, но тоже чистое серебро. Пробивались всё-таки купцы сквозь заслоны новгородских перекупщиков, и привозили на торжище Ростова дивные изделия немецких мастеров: золотые и серебряные серьги, застёжки всякие, подвески, наручи из чистого золота. Бывали и греческие купцы со своими диковинами из Сирии и даже из Египта. Привозили стеклянные зелёные и синие перстни, бусы стеклянные золочёные с мозаикой, коралловые бусы. До сих пор они хранятся в сундуках. Какая-нибудь боярышня наденет бабушкино наследство, да и удивит нынешнюю молодую поросль – о, сколько восхищения! Украшения-то заморские! Где нашим мастерам до такого искуса! А какие глаза страстные и большие у жён бывали в посудной лавке! Ох, сколько возов привозили глазурованной блестящей рисунчатой посуды! Где теперь всё это? Идут купцы мимо Ростова.

Завидовал Иван новгородцам, а сделать ничего не мог без поддержки ростовских мужей. Завидуй, не завидуй, обижайся, не обижайся на судьбу, но, что поделаешь, у купцов свои нравы, свои неписанные законы. Они понимают друг друга с одного взгляда и быстро находят общий язык с иноземцами. Купец и оратай – самые рисковые люди. Но и без надежды им жить нельзя. Купец сегодня в аксамиты и парчу одет, а завтра он в жалкой сермяге. Так и оратай: нынче собрал богатый урожай, а на следующий год все посевы градом побило, либо засуха сгубила. Купец и смерд вроде бы люди свободные, а поглядеть, так каждый из них вечно в долгах.

Купцы у Кучки охотно товар берут: ему прибыль, и себя не обделят. Иван их за долги не закабаляет, как иных простачков. Ловко им стало теперь ходить по торному пути от Кучкова до Ростова. Но ростовский торг для Ивана – не велик размах, ему надобен выход в иные страны. Мечтает сам побывать за морем. Вот управится с делами, и уж тогда-а… И так каждый раз. Но мечта не ослабевает, ведь он ещё не стар.

В тысяча восемьдесят девятом году умер епископ Исайя. Разом осиротела чадь ростовская православная. Вот уже шестой год без владыки. А князья будто забыли, что есть в земле далёкой град Ростов. Говорят, что славяне пришли в землю Ростовскую, населённую мерей, ещё до Олега Вещего. В то же время и новгородцы свои земли обживали. По древности равны, а вот, поди ж ты, Новгород нынче впереди. Добрым словом вспоминают ростовцы владыку Исайю. Погас светильник православия, но духовным благодеянием его пропитаны земля и воздух всего Залесья. Прощаться с владыкой приезжало много людей со всех концов волости, в храме места не хватало. Ростовцы искренне любили своего духовного пастыря. Даже многие из мерян, кои до сих пор во мраке языцком пребывают, и те своего почтения не скрывали. Исайя был многомудрый, сумевший словом правды примирить язычников и христиан.

Старики сказывали, какие бывали раньше потрясения. Не дай Бог, чтоб повторились. До смертоубийства доходило. Потому и пришлось первому епископу Феодору покинуть Ростов и поселиться в Суздале. Горько пришлось ему выслушивать упрек митрополита Михаила: дескать, не должен архипастырь покидать епископский храм. Но что поделаешь, если нет житья от свирепых язычников. И срубил владыка Феодор храм в Суздале, точно такой же, как в Ростове. Но переносить владычный стол митрополит ему накрепко запретил. Не долго пришлось Феодору жить в Суздале. Умер епископ в девятьсот девяносто третьем году. Скоро прислали из Киева нового владыку Илариона. Но и он вынужден был покинуть Ростов, и поселиться в Суздале, где и скончался вскоре. Какое-то время после Иллариона владычное место было праздно. В тысяча семидесятом году пришёл в Ростов епископ Леонтий с намерением, наконец, утвердить духовную силу Ростовской епархии. Он сделал попытку опереться на молодых, но их отцы и деды взбунтовались и убили епископа. Долгое время блюстителями владычного стола были местные священники, и тоже натерпелись страха от языцкой буести. Голод из-за неурожая в тысяча семьдесят втором году вверг в отчаяние ростовскую чадь, чем и воспользовались волхвы, призвав смердов взяться за топоры и идти на христианских проповедников. Они внушили черни, что попы и их прихожане спрятали хлеб, чтобы извести всех неверных. А тут как раз подоспел из Киева воевода Ян Вышатич с дружиной. Полетели головы волхвов, зачинщиков смуты, хоть и было это противу Правды Руской. Но с тех пор присмирели нехристи.

Вот в такой дикий край и был послан епископ Исайя в тысяча семьдесят седьмом году. За двенадцать лет своего духовного владычества много Исайя добрых дел совершил. При нём выросла и окрепла христианская паства. Он добился мира в Ростовской земле. Епископа и в Кучкове поминают добрым словом. Иван вспомнил последний разговор с владыкой, когда тот незадолго до кончины побывал у него в селе.

– Намедни был у меня поп Мартирий, – говорил владыка Ивану, а тот испрашивал благословения на починку храма. – Аз, грешный, вспомнил свое обещание. Когда венчал тебя с Варварой, мы с Мартирием потщились, осмотрели все углы в церкви. Скажу прямо, зело красен храм, но не ухожен и ветх вельми. Вот тогда и пообещал Мартирию поговорить с тобою о починке храма, да как-то недосуг было.

– Прости, владыко, повинен я в том. Ранее отец являл потщание. Мне же после его смерти не до благолепия храма было. Сам ведаешь, каковы были последствия мора.

– Ну, будет тебе оправдываться, не в укор говорю, а к тому, иже не пора ли нам с тобою подумать: то ли чинить основательно храм, то ли лепше новый поставить. Вот об этом помысли и скажи мне, что надумаешь.

– А что тут думать, – оживился Иван, – ежели благословляешь на новый, знамо, будем рубить новый храм.

Благословил владыка слом старого ветхого храма, но освящать новый ему уже не пришлось. Как раз в это время в Ростов заглянул митрополит Иоанн II по пути из Киева в Новгород. Но вместо доброй беседы двух архиереев случилось так, что митрополиту пришлось отпевать преосвященного епископа Исайю.

Не пожалел Кучка серебра на новый добротный храм [2]. А митрополит дал своё благословение, что и было тут же изложено в храмозданной грамоте предстоятеля за подписью и печатью.

Да разве перечислишь все благодеяния владыки Исайи? Но об одном надо сказать особо, ибо память о себе он оставил вечную, основав возле Суздаля подворье Киевского Печерского монастыря. Теперь это уже не подворье, а монастырь, где игуменом недавно рукоположен иеромонах Даниил, тоже выходец из Печерской обители. Усердием же Исайи испрошены были у князя Всеволода две деревеньки. Монастырь невелик, братии пока всего два десятка, и кормятся они жалованными деревеньками. Игумен Даниил смог скопить куны на установку келий и даже на храм в одной из деревень, что на берегу Нерли.

Владыка Исайя, бывало, задумывался, какова была бы жизнь в Ростовской земле и как сложились бы его отношения с князем? Без князя-то тишь да благодать. Мужики землю возделывают, зверя бьют, рыбу ловят. Соседи набегами не докучают. Про моровое поветрие уже и забыли. Благость сошла на землю Ростовскую, а при такой-то благодати разве хочется перемен? С князьями одна суета и морока. Владыка без князя, почитай, полновластный хозяин. Нет хуже дележа власти. Но такими мыслями владыка, конечно, ни с кем не делился, даже с тысяцким. Разум и душа Исайи были в согласии, потому и уверенность в делах чувствовалась. Владыка, являя добрый нрав, повелевал и владычествовал на пользу пастве. Главное, как он считал, в Залесье должен быть мир и спокойствие, а не то безумие, кое творится на юге.

В Киеве скончался Всеволод. Все ждали перемен, кто с тревогой, кто с надеждой. Русь затаилась в ожидании новых усобиц. Одни уже видели на киевском столе Всеволодова сына Владимира Мономаха, другие не сомневались, что сын старшего из Ярославичей, Святополк Изяславич, будет отстаивать свои права на старший стол.

Половцы, конечно, не упустили случая и участили набеги на восточное Поднепровье.

А на западе Ростиславичи едва сдерживали посягательства ляхов на Волынскую землю.

На удивление всему честному люду усобицы не произошло. Мономах, не желая продолжения вражды с двоюродным братом, послал Святополку в Туров приглашение на киевский стол. Сам же сел в Чернигове, а брат Ростислав – в Переяславле. Но не успел Святополк утвердиться в Киеве, как половцы объединёнными силами двинулись к пределам Руси и потребовали откуп.

Горячо спорили на совете у Святополка. Воеводы настаивали идти на половцев ратью. Мономах же, видя грозную силу степняков, предлагал откупиться и не вступать в битву.

– Не приспело время громить половцев, – убеждал князей и воевод Мономах. – Сберечь нам надо силы для великого похода в Степь. Половцев бить надо на их земле. Недалеко то время, соберём мы ещё большую ратную силу, и прогоним их за Дон. А пока Руси нужен покой.

Но слишком много оказалось гордых и самонадеянных мужей у Святополка, настаивавших на битве. И Русь двинула свои полки навстречу врагу.

Потом Мономах всю жизнь будет носить боль в сердце от позорного поражения и бегства от степняков. Горечь засела в душе и от потери единственного брата, утонувшего в бурном весеннем потоке Стугны.

Половцы сожгли Торческ, опустошили округу, оставшихся в живых увели на торжище в Корсунь. И откуп всё же пришлось им отдать ради спасения Киева от разграбления.

Но на этом бедствия не кончились.

С полчищами наёмных половцев из Тмуторокани пришёл изгнанник Олег Святославич. Он осадил Мономаха в Чернигове. Восемь дней упорного сопротивления истощили последние силы воинов князя Владимира. Он вынужден был оставить Чернигов. Сам же ушёл в свою отчину – Переяславль. Олегу нечем было расплачиваться с наёмниками, и он отдал половцам на разграбление не только завоёванные селения Переяславской, но и своей Черниговской земли. Много тогда было сожжено сёл, без числа погублено и уведено в плен русичей. Пашни поросли сорняком. Повсюду рыскали звери, терзая трупы, вороньё кружило со зловещим граем над добычей. Горе принёс в Русь Олег Святославич, потому и «величают» его с тех пор Гориславичем.

Потребовал он от двоюродных братьев высокую плату за своё изгойство.

Мономах, сидя в разорённой и выжженной Переяславской волости, постоянно думал о том, как отвести угрозу от других своих отчин.

Тем временем Давид Святославич, пользуясь успехами брата Олега, занял Смоленск. Мономах в тревоге. Он уговорил Святополка идти на Давида, ибо для него немыслима потеря Смоленска. Святополк предложил вывести Давида из Смоленска взамен на Новгород. Тяжело Владимиру терять Новгород, но он согласен. Скрепя сердце Мономах пишет Мстиславу, чтобы он ушёл из Новгорода в Ростов.

Приуныл Мстислав, не ожидал он такого поворота событий. Десять лет живёт он с новгородскими мужами душа в душу. Но какой добропорядочный сын осмелится перечить отцу. Одно худо: сажают в Ростове, в захолустье!

Затужили новгородцы. Но надо знать софиян! Гордость и сознание величия всегда с ними! Как только Давид появился в Новгороде, они тут же показали ему путь назад.

Иметь бы Давиду воинственный нрав младшего брата, но он не мог противиться воле новгородцев, ушёл обратно в Смоленск. А там, оказывается, уже сидит сын Мономаха, Изяслав.

По настоянию новгородских мужей и всей чади, Мстислав немедленно вернулся в Новгород.

А Давиду удалось прогнать из Смоленска молодого Изяслава. И тот, явив прыть, двинулся прямиком в Муром, где сидел посадник Олега Святославича. Изяслав прогнал посадника и затворился с дружиной в городе.

Ярополка, Святослава и Романа князь Владимир держит пока при себе. Скоро соколы гнезда Мономахова встанут на крыло, будут водить в Степь полки – добрая помощь подрастает отцу. А кроме них ещё есть младшенький – Юрий. Но пока совсем несмышлёныш, пятый год ему идёт.

Ростовцы не успели удивиться приходу Мстислава, как его и след простыл. Пожали удивленно плечами мужи ростовские, недоумевая, а тут, нате вам, новое явление: Ярополк пришёл в Ростов по воле отцовой. Но тот даже полетное не успел собрать, как отец снова позвал его к себе в Переяславль. Вот те квас, ну и дела творятся в Руси! Обиженные ростовцы окончательно убедились: нет им чести от князей. И стали пристальнее поглядывать в сторону Новгорода. Ловко же и смело софияне дали от ворот поворот князю Давиду. Вона, как они с князьями разговаривают! Чем же они так сильны? Ишь, как блюдут своё величие! А ростовцы сидят и ждут, когда Киев им милость свою явит.

– Может довольно нам быть послушными овцами. Шапки ломаем то перед Мстиславом, то перед Ярополком, не успевая голову покрыть. Не пора ли с князьями разговаривать по-новгородски? Чем мы хуже? У тебя дружина чуть ли не в тысящу гридей, у меня немногим меньше – это ли не сила, чтоб сказать Киеву: не позволим собою помыкать! Нет у нас ни князя, ни владыки, а потому сами себе хозяева в земле наших предков!

– Ишь, как разошёлся, – Бута укоризненно посмотрел на Ивана. – Редко я тебя таким вижу. Знать, крепко припекло. Не дури, Иван, князья которуются между собою, но ничто им не помешает придти в Ростов объединённой ратью. Где это видано, чтоб бояре восстали против княжьей власти?

– Ну, буде, погорячился я, и ты не кипятись. Уж больно надоело быть в бесчестии и ждать неизвестно чего. Мы же не холопы княжьи. А ты сам не задумывался, к чему может привести княжий раздор в Руси?

– К тому и приведёт, что половцы разграбят и спалят Киев, Волынскую землю поделят меж собою угры и ляхи, а Ростов попадёт под власть Новгорода, и будет у софиян ещё одна пятина. То бишь, шестина.

– Вот! И ты спокойно говоришь об этом!

– А что мы можем сделать? Можно бы послать в Киев челобитную от передних мужей и всей чади ростовской, но кто там теперь сидит? То ли Мономах, то ли Святополк. А может, скоро Олег сядет? Говорят, он с грозной силой к Киеву идёт.

– Да-а, худы дела в Руси.

– Ты вспомни, как новгородцы говорят: Русь там, на Днепре, а на Волхове – Новгород Великий, сам себе господин. Софияне могут с князьями на равных разговаривать, а у нас сил маловато, чтобы ввязываться в княжьи распри. Пусть князья передерутся, а мы подождём. Потом к себе князя покличем, какого захотим. Так-то лепше будет.

Неспокойно стало на Руси с возвращением князя Олега, мало ему Чернигова, что ещё он потребует от братьев?

Тревожится князь Владимир. В тяжкую годину Евфимия всегда даст нужный совет мужу, найдёт доброе слово к месту. Вот и повёл он с женой такой разговор:

– Голубица моя, не пора ли нашему Юрушке постриг сотворить?

Евфимия недоумённо вскинула взор на мужа.

– Что вдруг? Подождать бы вмале. По обычаю, летам к семи пострижём.

– В летах ли дело? Мне отец постриг содеял в четвёртое лето. В Ростов я послал Ярополка, а он мне здесь нужон. Переяславская волость постоянно подвергается набегам половецким. Ты же видишь, как часто мне нужен помощник. Мстислав в Новгороде, слава Богу, крепко сидит. Вячеслава я отправляю в Смоленск. Худо, что Изяслав сел в Муроме без моего благословения. Чую, добром его своеволие не кончится. Ушёл было в Курск, но Давид с Олегом и оттуда его прогнали. Женился где-то на чужбине без нашего с тобой благословения. Что за времена пошли, что за нравы? Отзову его из Мурома, тогда и поговорю с ним. Но пока мне надо Ярополка вернуть в Переяславль.

– И вместо него в Ростов…

– Да, хочу послать туда Юрия, но, сама понимаешь, ему надо совершить постриг.

– У тебя и без Ярополка есть воеводы, пусть они стерегут рубежи волости.

– Жизнь наша вельми неспокойна, то и дело приходится вступать в стремя, держать лук натянутым. Всякое может случиться со мною. Вот тогда Ярополк будет мне заменой здесь, в Переяславле. А Ростов… Раскинулась земля Ростовская за лесами непроходимыми вятичскими, и не ведают там люди того лиха, какое досталось по воле Всевышнего Переяславской земле. Пусть Гюрги посидит в Ростове, пока я не уряжусь с Олегом, пока половцев за Дон не изгоним. Там, в Ростове, тихо, безмятежно. Подумать надо, кого посадником туда отправить.

Надо многомудрого тёртого жизнью мужа послать, чтоб был княжичу и отцом и матерью. Не каждый боярин может так просто сняться с места, оставить свой двор, хозяйство, и отправиться с семьёй в такую глушь. Ратибора? Он мне здесь нужен. Станислав стар для такого дела. Орогоста? Дмитрия? – задумчиво перечислял князь своих передних мужей. – Каждого, будто от сердца отрываю. Ведь они воеводы, и самое им место здесь, в Переяславле. Что делать, матушкаголубушка?

– Моё ли бабье дело мужнины дела рядить? Как изволишь, так тому и быть.

– А где дела княжьи, а где семейные, кто знает?

– А ты пошли с Юрушкой боярина Георгия, коли уж деваться некуда.

– Симонова сына? – Владимир задумался. – Он муж надёжный, но молод. Какой из него пестун и посадник? Ему самому ещё многое надо познавать в жизни.

– Но ты же сам говоришь, Ростов – глухомань. Для вятших мужей это была бы ссылка, а для молодого боярина – возможность послужить князю и добиться большей милости. Гюрги двадцать лет, а степенностью вятшему мужу не уступит. А наш-то Юрги, как ему рад, так и липнет к нему. Значит, есть между ними что-то доброе. Может, судьба?

– Всё так, душа моя, но молод, зело молод боярин. А наш сын ещё совсем дитя. – «А может, это и к лучшему?» – подумал он. – Надо помыслить, поговорить с ним душевно, по-домашнему. Жена у него только что родила, куда же он её потянет за собой в дальний путь?

– О жене с младенцем я могла бы попещись.

Евфросиния вдруг отвернулась, задумалась с грустью.

– Ты чем-то опечалена? Понимаю, тяжко тебе расставаться с нашим Юрушкой.

– Конечно, не в радость. Млад он зело. Но всему приходит время, и расставанию тоже. Мне сейчас вспомнилась сестра твоя Евпраксия. Худо ей живётся на чужбине. Недобрые слухи по Киеву бродят. У нас в Переяславле пока ещё помалкивают.

– Знаю, – нахмурился Владимир. – Мачеха моя, Мария, зело переживает. Не всё, что говорят, правда. Но многое верно. Однако воевать с императором Генрихом мне не по силам.

– А тебе, откуда известно, что верно, а что нет?

– Я князь, и потому мне ведомо многое, что не ведомо простой чади.

Владимир сидел, глубоко задумавшись.

– Не огорчайся, ежели чем-то досадила тебе. Ведь между нами никогда не было потаённых помыслов, – пыталась оправдываться Евфимия, думая, что она опечалила мужа неосторожным словом.

– Нет, голубица моя, я просто задумался о несчастной сестре. Тяжкая досталась ей доля. Поговорить бы с германским зятем по-нашему, сказал бы я ему крепкое слово. Но не то нынче время. Княжьи усобицы ослабили Русь. Это понимают не только в Степи, но и в Европе. Потому и обходятся с нами, как с холопами. А сами-то, каковы! Этот блядолюбец Генрих ни Божьих заповедей не ведает, ни чести своей не блюдёт. Все эти, германцы, фрязины, погрязли в грехе содомском, а нас благородству поучать норовят.

– Что ты такое говоришь, Владимир?

– Нет у латинян ничего святого, потому православные и смотрят на них, как на поганых, – Владимир смутился, посмотрел исподлобья на жену. – И впрямь наш разговор зашёл не туда, куда надо. Вот покончим с братней усобицей, и латинян заставим кланяться Руси с почтением, и половецкие ханы будут трепетать перед могуществом Киева.

Евфимия снова подняла укоризненный взгляд на мужа.

– Ты, Владимир, как дитя малое. Ужель не разумеешь, что князей наших никогда не примирить друг с другом? Гордыни-то сколь в каждом. Никто из них не смотрит на Святополка, как на отца-заступника и судию. Нешто старший в роду-племени княжьем должен быть таким своекорыстным и не пещись обо всей Руси? – Евфимия замолчала, нахмурилась. – Ну вот, опять ты меня, бабу, втянул в мужской разговор.

Владимир от души расхохотался, привлек жену к себе, обнял.

– Голубица моя, ты ведь мой первый советник. Твой ум мыслит иначе, чем у моих воевод. У них удальства много, а мудрости – ни на резану. – Уловив строгий с укоризной взгляд жены, Владимир поправился: – Ну, не обижайся. Вернёмся к нашему разговору о посаднике. Твой любимец Георгий всем хорош. Нынче же кликну его и поговорю о делах ростовских. Будешь довольна, что наш Юрий в надёжных руках.

И вот, молодой боярин предстал пред очами князя.

– Ты, Георгий, мне стал яко сын после кончины своего отца. Только тебе я могу доверить моего молодшенького. Послужи мне службу не корысти ради, а чести для. Поблюди стол ростовский. Край тот тих и безмятежен, – объяснял князь, – поганые туда не ходят, вятичские дебри их пугают. Для них Степь – мать родная, а на Оке им негде разгуляться. По Волге их булгары не пустят. Посидишь там лето-два, а я за это время уряжусь со Святославичами, потом и подумаю, где тебе дальше быть. Княжич любит тебя. Не пойму, чем ты его приворожил? Скучает, когда тебя долго не видит. И это добро, мне и матушке будет спокойнее. С тамошними боярами будь приветлив, но ухо держи востро. Не позволяй им баловать княжича лаской да подарками. Как реки в межень войдут, так и отправляйся, чтобы до зимы смог обосноваться и полетное собрать. Дружину мне надо собирать после позорного разгрома на Стугне. Что нос-то повесил? За жену не беспокойся. Евфимия моя берёт её с дочкой под своё попечение. Посылаю с тобой отряд гридей. С кровью в сердце от себя отрываю. Там, говорят, у ростовских мужей дружина добрая, так что будет у тебя с княжичем надёжная охрана. Недавно приходили в Печеры чернецы Дмитриева монастыря, что возле Суждаля, так вот они сказывают: поутихли языцкие волхвы, не мутят народ. Твоё и княжича благополучие будет зависеть только от тебя. Добрый вам путь.

Молодой боярин не был склонен к благодушию и не искал спокойной жизни, ведь у него она вся впереди. В двадцать лет всё будущее видится светлым и радостным. Единственное, что не очень радовало его, так это безмятежность ростовского бытия, о которой сказывал князь. Много раз Георгий являл храбрость в сечах с половцами, и каждый раз князь одаривал его своей милостью. В Степи настоящий размах для удальства молодого воеводы. А Ростов… Неведомый Ростов пытался он по рассказам вообразить, но так ничего и не смог себе представить. Что ж, он готов исполнить волю князя и держать высоко его честь там, куда пошлёт. И за княжича родители могут быть спокойны так же, как сам Георгий спокоен за жену и дочку.

Георгий Симоныч унаследовал лучшие качества характера своего отца. За внешним спокойствием и немногословностью, кажущимися на первый взгляд самоуверенной замкнутостью, таилась изрядная душевная сила. Все они, варяги, такие. Это у русича, что на уме, то и на языке, весь он, как на ладони в своей бесхитростности. Варяги же – народ упорный, не сразу их раскусишь: верны своему слову и за честь свою и своего господина готовы всегда постоять. Крепко усвоил молодой Георгий заветы отца, научился великому терпению, ибо знал, нетерпение и гнев – путь к беде.

Далёкая дорога – самое время для раздумий. Пристроившись на корме под навесом и любуясь проплывающими по сторонам берегами Днепра, Георгий вспоминал рассказы отца о родине предков, омываемой волнами Варяжского моря. Сильно тогда тосковал отец. Он с упоением красочно рассказывал сыну о тихих скалистых фьордах, поросших вековыми лесами. Особенно они красивы осенью, когда окрашиваются багрянцем, и тогда тёмная зелень елей выступает ещё отчётливее. Торжественное величие северной природы предстаёт вечным, незыблемым божественным творением. Георгий пытался представить в мыслях могучие скалы над тихими водами, манящими в просторы моря; но вот поднимается ветер, и бушующие валы уже лижут белой пеной неприступные скалы. А каков там народ, его соплеменники? Они бывают в Новгороде, а вот в Киев почти не ходят. Да и что они могут предложить, кроме службы своим оружием? Опытные храбрые мореходы беспрепятственно ходят по всем морям, омывающим Европу; и осели они в разных странах, где по-разному складывается их судьба.

Много размышлял Георгий о своей дальней родине. Порой казалось, что он, как и отец, тоскует по Швеции. Но кто там его ждёт? Кому он там нужен? А если и примут при дворе, то настороженно: не требовать ли законной доли наследства явился ещё один потомок королевских кровей?

Простодушные, но гордые русичи, не смотря на усилия греческих василевсов через своих архиереев сделать Русь своим вассалом, не отказались от своих нравов, а лишь взяли от просвещённых ромеев только то, что сочли полезным для себя. А варяги служили князьям Руси усердно и честно, роднились с ними. Так вот и встретились варяги с греками на бескрайних просторах Руси.

Духовная и торговая связь Руси с Царьградом год от года крепла. Вслед за Тмутороканской архиепископией были основаны епархии в Новгороде, Переяславле, Чернигове, Владимире Волынском, Полоцке, Турове, Белгороде, Ростове. Долго не могли осмыслить ромеи, кого же они привели в православие. Лишь более полувека спустя после крещения был послан в Русь первый митрополит Феопемт. А полвека назад монах Иаков написал «Память и похвалу князю Владимиру», но патриархи отказывали в канонизации крестителя Руси. Василевса и отцов церкви понять не трудно. Разве могли они признать святым выходца из дикой, по их соображениям, Тавроскифии.

Не смотря на сложность отношений, множилось число русичей монахов и священников, обитавших в Студийском монастыре, изучали греческий язык, осваивали книжные премудрости. А купцы русичи даже образовали целый округ в пригороде Царьграда, назвав его по-славянски – Обол. И Константинополь русичи называли по-своему – Царьград.

А Русичи сами обживали имперские провинции. В устье Днепра богатело и ширилось торговоперевалочное поселение Олешье, ставшее вратами на южном направлении так же, как Новгород на северном. Разница лишь в том, что Олешье отрезано от Руси полем Половецким.

Причалы Олешья не пустовали даже в самые неблагоприятные времена, когда Русь стонала от грабительских набегов степняков.

Олешье… Георгий Симоныч бывал там не так давно, и в памяти осталось приятное воспоминание. А главное – он понял, что не войнами должны обогащаться народы, а торговлей. В памяти живо встаёт пристань, заполненная пёстро разодетыми людьми. Покачивается на ветру лес мачт. Невольники бегают по сходням с огромными тюками, подгоняемые владельцами судов. Местные торговцы тут же у причалов разложили корзины со свежей рыбой. Всюду терпкий запах смолы, соли, пота. Слышится разноязыкая речь.

Чуть выше по прибрежному склону развернулось торжище, пестреющее товарами со всего света. Обозы русичей полны мягкой рухляди: соболя, куницы, бобра. Не иссякали их кладовницы с медами, воском топлёным, пенькой… Булгары привезли пшеницу – ходкий товар. Славится здесь и булгарская чёрная лисица. Ясы торгуют чеканными клинками и другой златокузней с затейливым узорочьем. Авары выставили непревзойдённые по мастерству воинские доспехи и чеканную конскую упряжь. Греки торгуют сладкими виноградными винами, невиданными на Руси фруктами, благовониями в скляницах. Да разве всё перечислить! Превосходить начинало Олешье хиреющую Тмуторокань своей оживлённой торговлей. Но кто знает, как сложилась бы судьба Тмуторокани, если бы Олег Святославич не отдал эту землю ромеям в обмен на поддержку при своём возвращении в Русь?

Так и шло взаимопроникновение нравов и обычаев, не смотря на то, что византийцы, а, говоря их языком – ромеи, считали все остальные народы варварами.

А в Европе уже готовился первый крестовый поход в Иерусалим. Восемьдесят тысяч рыцарей по призыву папы Урбана II в тысяча девяносто шестом году ринулись защищать Гроб Господень, осквернявшийся мусульманами. Это было начало. Через сто восемь лет гордые ромеи склонят свои головы перед крестоносцами, и Константинополь будет сожжён и разграблен отнюдь не магометанами и не иудеями, и не какими-либо другими иноверцами, а христианами же!

О многом успел в дороге поразмыслить княжий посадник. Кто же он теперь? Варяг? Русич? Странно както: в его жилах течёт кровь шведских конунгов, а душа, нрав – русича. «Когда родился, я же не ведал, кто я, – рассуждал он про себя. – Дети, ещё не зная языка, коему их учат родители, все кричат одинаково, требуя еды. Помнится, где-то читал, будто там, в ирии, все люди говорят на одном языке. Так почему же Господь разделил на земле людей по языкам и обычаям? Вот бы… Нет, люди никогда не будут говорить на одном языке, и понимать друг друга без толмачей. Разобщение есть и будет присно не только между племенами и народами. Да что говорить о народах, ежели в семьях, бывает, брат брата не понимает. Человека не смущает пролитие чужой крови. Каждый стремится взять верх, стать сильнее другого».

Георгий стал чаще задумываться о своём будущем. Что его ждёт там, в далёком Ростове? Что там за люди? Будет ли он, посадник, под опекой Мстислава? Сомнительно.

Но вот и Смоленск. День-два отдыха, и в путь.

На Волге Георгий ещё не бывал, лишь слышал, что река такая же привольная, как Днепр.

Чем ближе к Ростову, тем большее нетерпение охватывало молодого посадника. Скорее бы миновала неизвестность. Она сковывает волю, мысли приходят вразброд.

А княжич радуется всему вновь увиденному, не успевая соскучиться по отцу и матушке, влечёт его неизведанная даль. К вечеру притомится, а утром вновь радуется жизни, и всё ему нипочём. Он чувствовал, что его приобщают к каким-то очень большим делам. Словом, Юрий вступал в новую жизнь в неведомой земле с открытой душой и жаждой детского познания нового для него мира.

Окрестные виды за бортом постоянно менялись. Порой леса близко подступали к реке, и путники наслаждались несмолкаемым птичьим гомоном. Лесостепь днепровских просторов уступала место лесным кущам. Днепр близился к Волге. Солнце купалось в игривых бурунах от идущих цепочкой лодий, и глаза не выдерживали блеска солнечных бликов. Иногда вдали появлялись редкие деревеньки, окружённые зеленью полей и лугов.

– Лепота! – посадник пытался передать радостное настроение княжичу, видя его притомлённым. – Вижу, устал ты, Юрги. Потерпи вмале, заутре волок пройдём на Вазузу, а там и Волга рядом, и до Ростова рукой подать. Седмицы не пройдёт, как будем на месте. Волга же сама нас понесёт по течению, гребцам легко будет, а при попутном ветре и ветрило подымем.

Но утешения дядьки не помогали. Долог для мальчика путь, жарок летний день.

– Искупаться бы, – хныкал изнурённый Юрий.

Дядька сначала и слышать этого не желал, но, подумав, понял, что теперь ему придётся всегда выбирать между прихотью ребенка и наказом князя беречь княжича пуще глаза своего.

– Вон там, впереди, видишь, отмель песчаная, там искупаемся и отдохнём в тени лесочка.

«Надо же когда-то приучать княжича к воде, чтобы не боялся реку переплыть. Скоро и на коня сажать придётся, и мечом рубить. Княжич должен вырасти добрым воином… (Георгию стало как-то неуютно от этой мысли). Ребёнок едва на ноги встал, а его уже ратному делу учить надобно. Вот так привыкли мы в каждом отроке видеть доброго воина. Что же это за доля такая, половина мужей – воины, другая половина – оратаи и рукодельники, да и те, когда общая беда приходит, становятся ополченцами. Но это там, на юге, а здесь, видно, земледельцы и меча никогда не видели. Добрый оратай не должен быть добрым воином. Дружинники не берутся за рало в мирное время, чураются чёрного потруждения. А ведь я тоже воин. Воин и скиталец, как и все княжьи мужи. Не успею привыкнуть к одному месту, как надо покидать его и искать свою судьбу в иной земле. Только обосновались с князем в Чернигове, пришлось уносить ноги в Переяславль. Только в Переяславле двор обустроил, надо ехать посадником в ростовское захолустье. Сколько времени мы здесь с княжичем будем жить, и куда князь ещё пошлёт? Ужель всю жизнь придётся искать удачу, не выпуская меча из рук?».

Георгий вдруг подумал, что в свои-то двадцать лет он ворчит на свою неустроенность в жизни. Ему ли роптать! Какие-то моменты неуверенности в себе иной раз тревожат душу, но это потому что впервые он оторван от семьи, от князя, за спиной которого, как за стеной. По-отечески побранит порой за недогляд какой-нибудь, но и милостью одарит за добрую службу. Ценит князь Владимир в человеке верность своему слову. А теперь на кого опереться? От кого ждать милости? Теперь он, посадник, сам должен вершить суд и правду в чужой земле, и княжича блюсти пуще своей жизни.

В верховье Днепра, когда лодьи вышли к волоку, посадник был удивлён – не пришлось долго хлопотать в поисках работных людей. На берегу притулились несколько кривобоких изб, сараи, навесы, часовенка. Путников уже ждали подводы и возки.

– Страшко! Пошли кого-нибудь посмышлёней да пошустрее на берег, пусть выведает, что это за стан.

– Не изволь тревожиться, Гюрги Симоныч, это и есть волок. Видишь, нас уже ростовцы встречают. Запамятовал что ли? У нас в обозе человек из здешних мест. Уж кто-кто, а купец все пути ведает. Каждый погост ему дом родной. Встречают, значит, наш посыльный вовремя прибыл в Ростов и сообщил о нашем приходе.

Не менее был удивлён посадник, когда сотник ростовского тысяцкого, встретив посланцев переяславского князя, тут же распорядился, и мужики ходко, без лишних разговоров, перегрузили весь скарб и товары из лодий на подводы.

– Становое подворье рядом, всё приготовлено, отдыхайте сколь надо, а как велишь, боярин, так и отправимся – возки наготове. Телеги с товаром и с отрядом гридей нынче же отправлю. На Ламе их догоним, лодьи там уже ждут, – сказал, как отчитался, ростовский сотник.

– На Ламу? – удивился посадник. – А князь сказывал, на Вазузу.

– Князь Владимир Всеволодич уж сколько времени не бывал в Ростове. Он, поди, и не ведает, что волок на Вазузу смоляне держат, а мы на Ламе обустроились. Боярин наш, Иван Степаныч, по реклому Кучка, зело потщился. Все волоки в округе обустроил.

«Вона, как! – восхитился посадник, но ничего не спросил, не сказал, только подумал: «Надо же, с – какой почестью сотник о своём боярине говорит, будто о государе», – Георгий едва заметно улыбнулся. В потаённых уголках души что-то дрогнуло: он ещё не осознал, но почувствовал какую-то тяжесть, отчего стал как бы ниже ростом, ссутулился, нехорошее чувство охватило его.

Лодьи шли по волжскому простору легко и величаво. А места и впрямь радостные!

Посадник пытался охватить взглядом весь простор реки, всю бесконечную манящую даль. Впервые что-то защемило в сердце, душу охватило чувство, словно он уже бывал в этих местах – так они были близки и милы его сердцу. Ему казалось, что вон там, за теми крутыми холмистыми берегами, распростёрлась родина его предков, неведомая земля, которую он часто мысленно представлял себе по рассказам отца.

«Вот так в старину здесь ходили мои соплеменники», – думал Георгий, оглядывая то крутые, поросшие веселым березняком, берега, то отлогие песчаные плёсы, сменяющиеся зелёными равнинами. Солнце щедро всё вокруг обливает жизнетворным светом, а высоко над головой распростёрлась ласковая голубая бездна. Славен мир Божий! Душа наполнена приятной озарённостью!

Вот перестали бить бубны – гребцы отдыхают, лодьи сами по себе скользят по течению. Над величественной Волгой плывёт столь же величественная тишина. Ни конского топота, ни бряцанья оружия, ни вскриков, ни стонов. И вдруг… О, чудо! Тишину разорвал неторопливый, раскатистый крик петуха! Словно приветствуя пришельцев и оповещая об этом округу. Первому петуху вдали отозвался другой. Из-за мыса, на взгорке, показалась притулившаяся возле самого берега рыбацкая деревенька. И сразу повеяло чем-то до слез родным, близким.

– Покой-то, какой! Благость! – почти шепотом, боясь потревожить незыблемость великой природы, вымолвил со сладкой дрожью в голосе Георгий.

Сотник Страшко в ответ кивал головой, тоже всматриваясь в берега:

– Ни тебе печенегов, ни половцев. А на Днепре, Десне, Трубеже к берегам не прижмёшься, только и ждёшь за крутым поворотом засады, всегда настороже.

– Да, непривычные мы к благостной тишине, – вздохнул с грустью посадник, глядя на речную ширь. – Много ли человеку надо для счастья? Покой и воля – вот они, Богом данные, живи и наслаждайся. Божьи заповеди известны всему христианскому миру, и язычникам, и магометанам, и иудеям, и никто не скажет, что заповеди мертвы. Но почему-то люди упорно их не хотят исполнять? А ведь всего-то надо: не убий, чти отца и мать свою, не укради… Каждому доступно, только совесть свою пробуди. Ан, нет, человеку, чем больше дано, тем больше ему хочется, – Георгий отрывисто вздохнул. – Нет, не моему разуму понять, почему так трудно исполнить священные заповеди. Может, доживу до преклонных лет, потискает меня жизнь в своих жестоких объятиях, тогда пойму. Вот сии воды есть рубеж моей прошлой жизни. Что ждёт нас в Ростове? Там, на Трубеже, называют эту землю Залесьем, диким краем. Ежели эта глухомань вся вот такая благостная, то мне сей дикий край по сердцу. А далее, поживём – увидим, что к чему.

Георгий ещё не бывал нигде севернее Смоленска, и потому короткие, светлые ночи, неторопливое появление солнца в утренней заре, и такое же неспешное угасание вечернего заката, казались ему причудой природы на радость человеку. Вечерние сумерки летом долго землю окутывают, день неохотно уступает место ночи, и тишина стоит над миром богозданная, такая, что пролёт жуков воздух сотрясает.

– Ужель и Ростов в такой благости пребывает? Не верится.

– Оставь, боярин, свою печаль. Вспомни лучше слова Священного Писания: «Не заботьтесь о завтрашнем дне. Ибо завтрашний сам будет заботиться о своих нуждах. Довольно каждому дню своей заботы», – с учтивостью молвил Страшко.

Георгий поддакнул, но неведомое завтра не оставляло его мысли.

Если жена считает, что муж всецело принадлежит ей, то она глубоко ошибается. Вот она, скрытая пружина, приводящая в ярость любого мужа! Ведь должен быть какой-то потаённый уголок души, недоступный даже жене. А иначе и человек не человек. Тем более такой, как Иван Кучка, владыка тысяч душ человеческих. Любил он Варвару, правда, теперь уже не с пылкостью молодецкой, сдержанно, но верно, надёжно, по-кучковски. Он даже в минуты, когда, казалось, готов явить слабину своего нрава, был верен жене, считая это святым долгом не только перед нею, но и для соблюдения своей боярской и просто человеческой чести. А ведь чуть было не соскользнул в бездну блуда.

Варвара родила второго сына. И, конечно же, Иван назвал его в честь деда – Степаном. Как он был рад, как лелеял Степана, оттеснившего в отцовых заботах Сысоя! И то, казалось бы, не в удивление, ведь Сысой старше на семь лет, уже пострижен и на коня посажен, а Степан – младенец, и потому ему родительская забота в первую очередь.

Чует Сысой детским сердцем, как тает отцова душевность, не тот уже батя. И возникла в нём неосознанная ревность к брату, и это понятно. Открытая и беззащитная детская душа искала опору, взамен отцовой, и мальчик больше стал тянуться к матушке.

Варвара с тревогой наблюдала, как Иван всю свою любовь и ласку отдаёт Степану, часто забывая о Сысое. Сначала она воспринимала это как должное, ведь младенцу всегда отдают предпочтение перед старшими детьми. Но сомнение оставалось, и она чаще стала задумываться: «А не зов ли это крови? Нет, быть не может, просто стала мнительной. Ведь Иван не холоден со мною, с Сысоем, он любит нас».

Как-то Иван возвращался поздно вечером с уединённой прогулки по берегу Москови. Село погружалось в густые сумерки. Он поднялся по скрипучим ступенькам в сенной переход, как вдруг из приоткрытой боковой двери кто-то схватил его за рукав и потянул к себе. Его недоумение исчезло, когда услышал голос Серафимы:

– Ну, иди же сюда!

Он знал её склонность к причудам, и подумал, что она с Варварой вновь придумала очередную забаву. Иван часто видел их по вечерам вместе за гаданием, за чтением доступных для женского понимания книг, за примеркой новых нарядов. Любили, между прочим, подшучивать над домашними, наряжаясь в вывернутый мехом наружу тулуп, и неожиданно появляясь из-за угла. Придумывали разные игры. Особенно были рады их выдумкам дети. Иван был доволен тем, как Серафима с Варварой разнообразят своими шутками и играми скучную жизнь на селе.

Покорно повинуясь, он переступил порог вслед за тянувшей его за руку Серафимой. Одинокая свеча на столе слабо освещала опочиваленку. Как ни всматривался Иван в полумрак, Варвары он не увидел. Бросил удивлённый взгляд на Серафиму. В её томных глазах дрожали отблески свечи, мягкая округлость плеча обнажилась из-под ночной сорочки. Она приблизилась. Он почувствовал возбуждающий запах её рассыпавшихся по плечам волос. И тут, наконец, всё понял.

– Любый! Долго же я тебя дожидалась, – горячо шептала она.

Обвила его шею теплыми мягкими руками. Руки его, повинуясь не разуму, но инстинкту, легли на её крутые бёдра.

Безволие длилось мгновение. Он напрягся и слегка отстранился, глядя ей в лицо. Отступив на шаг, Иван мысленно взмолился: «Господи! Избави мя от искушения! Ангел-хранитель, избавь от происков лукавого!»

– Серафима, ведь ты же подруга Варвары, что же ты делаешь? Опомнись. Пошто меня в грех вводишь? Твой покойный муж был моим другом. Совесть заму…

Она вспыхнула:

– Совесть, говоришь? А что совесть? Что это такое? Совесть… Честь… Людское презрение… А скажи мне, Иван Степаныч, много ли ты видел безгрешных душ? – её щёки в уголках глаз нервно дёрнулись. – Удивляюсь твоей легковерности. Ведь ты знаешь жизнь, а шарахаешься от неё, как чёрт от ладана. Живи! Наслаждайся!

– Серафимушка, что ты говоришь? Успокойся, – он протянул руку, желая погладить её по плечу.

Она обиженно дёрнулась.

Не испытывал ещё Иван дьявольского коварства отвергнутой женщины. В Серафиме он видел лишь несчастную вдову, и потому считал своим долгом обеспечить ей безбедное существование, как жене безвременно умершего священника, своего духовника, друга и советчика. Иван представить не мог, и мысли не допускал, что минутная слабость и безволие может ввергнуть его в бездну блуда. Её всегда любезный тон, игривость, он воспринимал до сего времени, как знак благодарности за приют при своём дворе, и только. Душа съёжилась в комочек. Он представил, что случись такое, ему пришлось бы жить с ложью в сердце. Нет, не мог он оскорбить честь жены, не мог обидеть Варвару.

– Научи, как жить по совести, ежели все вокруг погрязли во лжи и лести! – вспыхнула Серафима ещё ожесточённее. – Мизинный люд лжёт старостам и тиунам, те – своим господам, бояре – князьям, князья – друг другу, все утонули во лжи!

– Пусть так, но Богу не солжёшь. Бог – это наша совесть. Как же можно жить без Бога, без совести? Мы же не скоты, мы люди.

– Ты один такой блаженный, а люди подминают совесть под себя и живут припеваючи.

– Ну, это не по мне, я так жить не хочу. – Хочешь, не хочешь, а живёшь.

– Меня ещё никто не уличал и не уличит во лжи. А ты, как можешь такое говорить мне? Я никому, слышишь, никогда не причинил зла ни воровством, ни лестью.

– Не о тебе я говорю, возле тебя злая ложь свила своё гнездо.

– Знаю, знаю. Но сколько можно об этом говорить! Каждый тиун в своей породе есть вор, но куда же без тиунов денешься?

– Какие тиуны? О чём ты? – она вскинула на него недоумённый взгляд.

– А ты о чём? Имение моё огромно, потому и воруют все и много – благо, есть что воровать. Это мне ведомо.

– В семье у тебя всё ли ладно?

Он вдруг опешил и в упор посмотрел ей в глаза.

– Ты на что намекаешь? Варвару в обиду не дам. А сплетникам языки рвать буду.

Она закрыла лицо руками и отчаянно разрыдалась. Долго таилась неразделённая любовь к человеку, а он не принял, отверг её, и выливается обида безудержно горькими слезами.

– Ну, буде, буде, только этого и не хватало. Нет горше вдовьих слез. Ужель я обидел тебя недобрым словом нечаянно?

Серафима открыла заплаканное лицо. Взгляд гордый, злой.

– Мне первой язык рвать будешь?

– Ну что ты, успокойся. Я хотел сказать, чтоб ты была подальше от всяких сплетен.

– А куда от них денешься? Степаныч! – взмолилась Серафима страстно. – Душа истомилась, давно хотела сказать, не всю правду ты ведаешь. Жить возле тебя и носить тяжесть на сердце невмочь!

– Всю правду никто не ведает, ибо у каждого она своя, – с видом мудреца ответил Иван. – Вот что, душаголуба, я сейчас уйду, а ты успокойся и возляг ко сну. Утро вечера мудренее.

Утром Серафимы при дворе уже не было. Варвара весьма удивилась: ушла, ничего не объяснив. Порывалась встретиться с ней, но Иван сказал, как отрезал:

– Не тревожь её сиротскую душу, так будет лучше. Соскучится по тебе и вернётся сама. Путь ей в наш двор не заказан.

И Варвара поняла: в душе Серафимы произошёл какой-то перелом.

А Иван в делах и заботах всё реже вспоминал ту встречу. Но, нет-нет, да засвербит: «не всю правду ведаешь». Ужель о пасынке проведали? Утешая себя, недобро улыбался: «Какие же бабы досужие в своей болтовне».

Но Иван по натуре своей не мог отмахнуться от назойливой мысли, будоражащей его разум. Терпелив Иван, но и в меру решителен. Увидев однажды молодую Варвару, его воображение наполнилось представлением о теплоте семейного очага. И добился-таки её расположения, вновь зажёг очаг своего счастья. А теперь кто-то хочет его разрушить? Не бывать тому! Не без Божьего промысла дано семейное счастье Ивану, и не людям разрушить его.

Рано поутру на двор Кучки прискакал гонец от ростовского тысяцкого. Бута сообщал, что в Ростов идёт сын князя Владимира и что Ивану надо быть в Ростове на почестье княжича и посадника.

– Кто из сыновей князя прибывает? – спросил у посыльного Иван.

– Княжьи подъездные сказывали, прибывает Юрги Володимерич с посадником.

– Юрги Владимерич? – Иван нахмурил брови. – Не ведаю такого. Мстислава знаю, Ярополка, Святослава… Кто там еще? Вячеслава… А этот, самый молодший что ли? Сколько же ему должно быть лет? – Иван пытался вспомнить. – Ужель ещё младенец? – потупил взгляд, размышляя о чём-то, и вдруг расхохотался: – Дожили! Честь великую князь явил ростовцам! Младенца на стол присылает!

Полновластие ростовских бояр, казалось, заканчивалось. Но причин для уныния пока не было – княжич с посадником ещё в пути.

Передние мужи сходились к тысяцкому на думу. Рассуждают, гадают, как им на сей раз быть.

Не долго судили-рядили. Сказал своё слово и Бута Лукич:

– Верно говорите, мужи вятшие, не велику честь нам явил князь Владимир, сажая младенца на стол Ростова Великого.

– Вот-вот, – поддакивал протопоп Иаков, – посыльные сказывали, что князь не соизволил послать архипастыря. Каково? Каково мне, недостойному рабу Божьему, управляться с делами архипастырскими?

Иаков сделал недовольное лицо, но в душе было двоякое чувство. С одной стороны гордость задета – ведь Ростовская епархия утверждена наравне и в едино время с древнейшими епархиями Руси. А несчастный Иаков уже шесть лет несёт на своих плечах потяжбу вместо архипастыря. И уж очень тяготило положение: наместник – не наместник, викарий – не викарий, не пойми кто. С другой стороны, уж очень не по душе ему быть под волей архиерейской. Отвык он целовать владычную руку, согнувшись в поклоне.

– Однако мы тут с Иваном прежде поговорили и пришли к единомыслию, что сие нечестие нам надо обратить себе на пользу, – продолжал тысяцкий. – Новгородцы лет десять назад не погнушались взять к себе отрока Мстислава, а теперь как гордятся им.

– Ещё бы! Выпестовали своего князя! – послышалось с мест.

– А ежели отец отзовёт княжича вскоре, как Ярополка? Тот пришёл в Ростов, не успел оглядеться, как отец позвал его к себе, а нам, видишь ли, младенца посылает.

– Ежели с посадником будет у нас лад да ряд, будем бить челом князю, чтоб не отзывал княжича. Чем мы хуже новгородцев? А коли, добьёмся своего, то уж княжича сумеем приручить.

– Пошто нам словеса впустую расточать, – сухо отозвался Кучка, – придёт посадник, тогда и посмотрим, как нам быть.

Когда все разошлись, и Бута остался наедине с Иваном, они продолжили более откровенный разговор.

– Вот что я скажу тебе, Бута. Передних мужей можно сколько хочешь слушать, но делать надо, как разум велит. Думаю, нам с тобой надо быть к посаднику поближе, кто бы он ни был. Видишь, как высказываются, дескать, князьям днесь веры нет, ибо не радеют они за свои отчины и чадь их населяющую. Отчина для князей не есть родная земля, а лишь кормушка, как ясли для телка. Это они так за глаза говорят, а явится князь – другое запоют. Может, в чём-то бояре и правы, а я думаю, от нас с тобой будет зависеть, сумеем найти с посадником единомыслие или нет. Князь далеко, в своём Переяславле, и нет ему дела до нас, ибо крепко допекают ему половцы, а посадник здесь будет, возле нас, и нам с ним все дела вершить. Не всё надо ведать нашим боярам, о чём мы с тобой говорим. Ты понимаешь меня?

– Согласен, знамо согласен. Однако глубоко засела у тебя обида к мужам ростовским. Понимаю, – сочувственно произнёс Бута. – Но с Иаковом нам надо быть вместе. Он муж благоумный, во всём меня поддерживает, а я его не обижаю.

– Иаков благоумен, но он белый поп, и ему не бывать архипастырем. Не вижу в нём опору нашим помыслам. Но пока…

– Вот именно, пока. Когда придёт рукоположенный владыка, кто знает, а нам нужна поддержка духовного пастыря. – Увидев задумчивость на лице Ивана, Бута спросил: – Что, не согласен?

– Нет, я не против. Вспомнились мне рассказы стариков наших. Ведь первым архипастырем в Ростове был архиепископ Феодор, и Ростов величали Великим. Заглянуть бы хоть одним глазом в те давние времена. Ведь есть же где-то летописцы.

– Да-а, – откликнулся Бута, – думаю я, Иван: как бы мы ни тосковали по былому величию Ростова, но честь нашего града нам без князя не поднять. Вот и я хочу, чтобы посадник с княжичем были с нами заедино. Что-нибудь придумаем. А Иаков – нам в помощь.

– Ну что ж, будем готовить добрую встречу, пусть посадник почувствует наше хлебосольство. А далее посмотрим, что да как.

Помолчали, задумавшись. Взяли чарки, стали пригубливать сыту, нахмуренно, сосредоточенно. Уютный полумрак горницы, угасающий день за окном действовали умиротворяюще.

Слабый скрип двери прервал их уединение.

– Ну, кто там ещё? – недовольно буркнул Бута, поворачиваясь на звук, предполагая увидеть кого-то из домочадцев.

– Ты уж прости, Лукич, меня грешного. Побрел было к себе на двор, да захотелось вот с тобой поговорить, – перешагивая осторожно порог, в дверях появился Иаков.

– Заходи, заходи, отче. Мы тут, видишь, вечеряем. Втроём веселее будет.

– Что это у тебя двери скрипят? Велел бы жирком смазать.

– Вот этого мне и не надо. Не любо мне, когда домочадцы приходят вназвесть. Дверь скрипом предупреждает. Чаю, ты не за тем пришёл, чтобы сказать о двери скрипучей? Выкладывай, отче, чего не досказал на думе.

– Верно. На думе нельзя душу нараспашку держать. Не каждый нас разумеет, а глаголы расточать всяк горазд. Мы с тобою, по обычаю, все дела обдумываем до совета с боярами. Вот я и подумал: челом надо бить князю Владимиру, коли Ростов его отчина.

Иван и Бута переглянулись удивлённо, ничего не сказав.

– Смотрю на вас, – продолжал Иаков, – мужи вы твердоумные, книги читаете, чади ростовской суд творите, а не разумеете, иже под лежачий камень вода не течет. Надо упредить намерения князя. Послать нам надо в Переяславль нашу челобитную, чтобы не снимал сына со стола ростовского, коли изволил к нам его прислать. Опостылело безнарядье. Княжич, каков бы он ни был, ещё дитя, и нам его пестовать. Наш князь будет, как Мстислав в Новгороде.

– Ты, отче, забываешь, что с княжичем посадник идёт.

– Посадник никуда от нас не денется. Что он один против нас? Ему ли со своим уставом в чужой монастырь идти? Будет он жить здесь по нашим обычаям. А коли отзовет его князь – не беда, но княжича не отдадим. У посадника одна забота: полетное собрать, а там, глядишь, и след его простыл.

Иаков встретил уверенный, спокойный из-под нахмуренных бровей взгляд тысяцкого, от которого протопопа всегда коробило – душу пронзает. Протоиерей и тысяцкий, казалось, уже познали друг друга, а вот не может никак Иаков привыкнуть к его взгляду. Но они единомышленники, и это позволяет крепко держать чадь ростовскую в своих руках. Иван тоже не последнее слово имеет. Не находится смельчаков открыто противоречить этой троице, хотя есть люди недовольные. Бывает, начнут роптать, сетовать на непосильные подати, а поди, пожалуйся – некому челом бить на могущественных бояр.

Иван молча слушал обоих, потягивая понемногу сыту.

Бута глянул на Ивана, потом на Иакова, опять на Ивана, и вдруг рассмеялся, широко, от души.

– Недаром говорят: Бог троицу любит. Вот мы с Иваном только что о том же говорили. Ты, отче, наши мысли читаешь, что ли?

– Одно худо, опять епархия без владыки, – сетовал Иаков. – Тяжко мне одному крест нести. Ведь попы ко мне идут, яко к архипастырю.

– Опять скулишь, – недовольно бросил Иван, – а сам, чаю, рад, что над тобой нет архипастырской воли. Радуйся! Стонать – только Господа гневить. Рукоположит митрополит игумена Даниила, вот тогда будешь кланяться и руку лобызать своему недругу.

– Не бывать тому. Не рукоположит.

– Это почему же?

– Игумен Даниил – русич, а потому на владычество его не поставят.

– Поставят. Не те нынче времена, чтобы гречины нам свою волю являли. Митрополит Ефрем разве не русич? Из ключарей Печерского монастыря вышел.

– Да, он русич, но полжизни среди гречин на Афоне прожил, все их нравы впитал.

– Есть, о чём спорить, – с усмешкой встрял Бута. – Какая нам разница, гречин или русич, был бы человек наш. Владыка Исайя, царство ему небесное, был гречин, а понимал нас лучше иного русича.

– А это, опять-таки, от нас будет зависеть. Пустой у нас разговор получается, – Иван нахмурился. – Человека надо видеть, поговорить с ним, тогда и поймём, наш он или чужак.

Посыльные говорят, молод он зело, а молодые все с норовом.

– Как бы то ни было, а посадника с княжичем нам надо встретить с честью. Подарки надо готовить, – продолжал усердствовать Иаков.

– Зело поспешливый ты, – оборвал его Иван. – Говорю же, надо посмотреть, кто придёт. Неведомо кому, а уже поклоны отбиваем.

– Головы наши от поклонов не отвалятся, а приветим – себе же на пользу.

Иван горделиво усмехнулся, но промолчал.

– Ну и дал же Бог тебе норов, – не без ехидства продолжал Иаков. – Во всем ты сомневаешься.

– Сомнения разум укрепляют, – только и ответил Иван.

– Смотри, не довели бы тебя сомнения до беды. Укрепляйся верой. Вера силу душе дает.

Горница погружалась во мрак, но Бута почему-то не возжигал свечи. Лишь лампадка перед образами тоскливо поблескивала, отражаясь в зрачках троих мужей, вершителей судеб ростовской чади.

У подножия бревенчатых стен крепости, окружённое огромной зелёной луговиной, лежало в величавом спокойствии озеро. Даже с высоты крепостных башен едва просматривалась синеющая даль противоположного берега. Манящая водная беспредельная гладь зачаровала княжича, да так, что вся усталость двухнедельного похода куда-то исчезла.

Посланцев князя Владимира встретили тысяцкий, поп с клиром, толпа горожан. Как положено, поднесли хлеб-соль, и после недолгих приветствий направились на молебен. У иконы Богоматери отец Иаков усердно размахивал кадилом. В сторонке, на клиросе, пытался управлять певчими дьякон. Его зычному голосу было тесно среди почерневших от копоти бревенчатых стен. Могучий бас рвался ввысь, заглушая гнусливые голоса клирошан, отражался многократно и угасал в глиняных голосниках, установленных невидимо для глаз. Свет солнечного дня едва просачивался сквозь небольшие оконца, затянутые бычьими пузырями. Многосвечный хорос, висящий посередине храма, почему-то не давал ощущения праздничности.

В памяти Юрия всплывало торжественное убранство святой Софии в Киеве и церкви Михаила Архангела в Переяславле.

– В храме этом темно и страшно. В Переяславле лепше, – заявил он дядьке после молебна.

– Здесь всё для тебя ново и чуждо. Привыкнешь, и здесь будет лепо. У нас в Переяславле ведь тоже деревянные храмы такие же мрачные. А каменных храмов в Ростове нет – захолустье, оно и есть захолустье.

Пока дядька осматривал с тиуном княжий двор, Юрий, чуть не плача, уговаривал Страшко сходить к озеру – невтерпеж княжичу познакомиться со столь огромным, как море, озером, таящим в своём названии таинственную языческую древность – Неро!

Княжич, досадливо скуля, тянул сотника за рукав, зная, однако: ещё чуть-чуть и тот уступит, как всегда, и пойдёт с ним к озеру. Так бывало не раз, когда дядька отказывал или вовсе что-то запрещал, Юрий тайком ластился к Страшко, и старый гридь всегда сдавался на уговоры княжича.

– Духота-то, какая! Ополоснуться бы, – словно прося милостыню, стонал княжич.

Они прошлись немного по заросшему осокой берегу, нашли небольшую песчаную отмель, возле которой повсюду виднелись следы копыт, в траве разбросаны ошмётки тины, выволоченные из воды рыбацкими сетями. Страшко на ходу стал стягивать с себя одежду. Княжич ожил и тоже стал раздеваться. Сотник смущённо прятал улыбку – ему доставляло удовольствие угодить княжичу. Оба вошли по пояс в воду. Брызги полетели во все стороны. Но скоро радостные возгласы княжича оборвал строгий окрик:

Княжич! Гюрги! Сколько раз говорил тебе, чтобы без моего позволения никуда не уходил! А ну, старый и малый, выходите из воды! Поди сюда, Юрги. Вспомника, что тебе батя сказывал перед нашим отъездом.

– Слушаться дядьку, яко отца, – опустив виновато глаза, гнусавил княжич.

– Ну вот, помни об этом всегда.

– Я же не один, – шмыгнув соплями, вывалившимися из носа, оправдывался Юрий. – Со мною Страшко…

– Всё едино, надо спрашивать дозволения, – Георгий бросил косой взгляд на сотника.

Страшко стоял молча, обсыхая на солнце. Он не вмешивался, не оправдывался, не защищал княжича, зная лишь, что после нареканий малому, достанется и ему.

Напрямую от озера тропинка вела к городским воротам по отлогой луговине. Вокруг душистый аромат таволги, клевера. И над морем цветущего разнотравья раскинулось бездонной синевы солнечное небо летнего дня. Изумительный мир! Это смягчало настроение. Княжич радостно, вприпрыжку бежал впереди, а двое взрослых мужей шли степенно сзади, поодаль – младший отчитывал старшего:

– Ты, Страшко, умудрённый жизнью муж, вдвое старше меня, ужель не разумеешь, что нельзя идти на поводу у прихотей княжича?

– Ладно, Симоныч, не ворчи. Ишь, какое дело. Озеро-то рядом. Разве может ребёнок удержаться от соблазна ополоснуться, в такую-то жару?

– Надо же наперво проверить, какое дно, нет ли коряг, омутов. Озеро сие впервые видим. Князь Владимир особливо наставлял, не пускать княжича к воде в незнакомых местах. Переживает он до сих пор тот случай на Стугне, когда его брат Ростислав у него на глазах утонул. Да и князь сам чуть не утоп.

– Ну, то совсем иное дело. Ведь Ростислав в доспехах в воду бросился, понадеялся, что конь вынесет. Половцы-то на пятки наступали.

– Вот-вот, спасался от одной погибели, а нашёл другую.

– Но здесь-то я прежде сам дно проверил, и княжича далеко не пускал.

После прогулки дядька принялся за воспитание княжича.

– Понимаешь, Юрги, я перед твоим батюшкой за тебя головой отвечаю.

Юрий сделал большие удивлённые глаза, дескать, как это «головой»?

– Я вижу, как Страшко тебя любит, и всё, что не попросишь, он для тебя делает, разрешает. Но тебе ещё многому надо учиться.

– А когда на коня посадишь? – встрепенулся Юрий. – А когда из лука стрелять научишь?

– Прежде, надо выучить буквицы, научиться читать слова.

– Это скучно, – скуксился княжич.

– Поначалу может быть и скучно, но когда станешь книги читать, узнаешь много интересного, в них мудрость всей жизни человеческой записана. Но прежде нужно выучить буквицы. Не такое уж это скучное занятие. Просто надо иметь желание. Твой дед князь Всеволод не только много книг читал, но и на пяти языках разговаривал.

– А плавать научишь?

Дядька кисло улыбнулся, почесал затылок.

– Я тебе о книгах говорю, а ты меня не слышишь. И плавать научу. Обязательно.

Дядька раскрыл книгу.

– Это вот какая буквица? Юрий засопел, нахмурился.

– Аз.

– Верно! А эта?

– Скучно, – княжич сморщил нос.

– А мы с тобой давай так договоримся: выучишь две буквицы – десять раз из лука стрельнёшь по чучелу. Согласен?

Юрий кивнул головой.

– А ещё пять буквиц выучишь – пять раз на озеро сходим. Вот и ладно. Научу тебя плавать. Только яви терпение. Зато, когда научишься, будешь Волгу переплывать. Широка она, как Днепр. Был ты, Юрги, кочтником днепровским, теперь станешь ушкуйником волжским, – дядька весело рассмеялся. – Родился ты на Десне, но помнишь ли эту реку?

Юрий чуток задумался. Нет, не помнит он ни Десну, ни Чернигов.

– Трубеж помню, – ответил он задумчиво.

– Жизнь у тебя только-только начинается, ещё увидишь много разных рек и градов, коих в Руси не счесть. Неведомо, долго ль будем мы с тобою сидеть в Ростове, но это земля твоего батюшки, и нам велено её стеречь, – дядька ласково посмотрел на Юрия, потрепал его выгоревшие за время путешествия кудряшки. – Мы с тобой в полной воле твоего батюшки, как он скажет, куда пошлёт нас, туда и идём. Вот нынче мы пришли в Ростов, и здесь будем исполнять его волю до тех пор, пока князь Владимир не соизволит послать в другую его отчину. А может, меня – в одну волость, а тебя – в другую.

– Не хочу без тебя в другую волость.

– Но ведь я же строгий, не всё тебе позволяю. Найдётся другой дядька-пестун, с коим тебе не будет скучно.

– Не хочу другого дядьку, – гнусавил Юрий.

– Как всё сложится – не ведомо, а твой батюшка, как и все мы, в воле Божьей. Такова жизнь. Днесь же будем познавать Ростовскую волость. Надо в разных градах побывать, посмотреть, как чадь ростовская живёт. Где худо – чем-то помочь, где жирком обросли – там поземь увеличить. А как реки льдом покроются, отправить полетное в Переяславль. Нелегко будет путешествие по волости. Взял бы я тебя с собой, но такой путь по силам только взрослым мужам. Так что, будешь с сотником Страшко в Ростове меня дожидаться.

Юрий капризно сморщился.

– Хочу с тобой, дядька Гюрги.

– Но ты и без того устал от путешествия.

– Хочу с тобой, – ныл княжич.

– Ну ладно. Подумаем. Может быть, и впрямь надо показать людям поросль Мономахову. Вишь, как нас ростовцы радостно встретили. Через день-другой скликнем мужей ростовских на думу, поговорим, выясним, что да как, а потом начнём выезжать в другие грады. Ярославль мы видели, с тамошними мужами поговорили. А есть в сей земле ещё пригороды: Суждаль, Клещин, Белозерск. Сёл много есть княжьих, и в них надо побывать. Дел у нас с тобой охо-хо сколько.

Неуютно в горницах княжьего двора, не обжито. Застоялый воздух пропитан запахами плесени и мышиного помёта. А тут ещё и сумрак тоску наводит.

– Пора бы нам свечи возжечь, – дядька взял подсвечник, поднёс фитилёк к лампадке, и с особой торжественностью возжёг от свечи все остальные светильники в горнице. – Ну вот, так-то веселее. Да будет свет над землёй Ростовской! – шутил дядька, чтобы хоть чем-то позабавить княжича. – Мы теперь, Юрги, волостели сей земли, и нам нельзя допустить, чтоб она прозябала во мраке невежества. Как ты думаешь, возожжём мы с тобою зарю над Залесьем?

Княжич устало хлопал снулыми глазами, не до шуток ему, ведь столько обрушилось впечатлений за последнее время. Но предстоящее путешествие будоражило ум Юрия.

Шли дни. И вот однажды княжича стали наряжать в дорогое платье. Поверх белой сорочки надели опашень из золотой ткани, на голову – унизанную жемчугом шапку, подбитую пушистым мехом. Ноги обули в червлёные сапожки, расшитые золотом. Дядька тоже был одет в самую дорогую и красивую одежду. Он взял Юрия за руку и повёл в просторную гридницу. Там на скамьях, покрытых алым сукном, вдоль стен в разноцветных шерстяных опашнях, в высоких шапках с горностаевыми оторочками сидело много бородатых мужей. Они при появлении княжича и посадника встали, поснимали шапки, склонили головы и забасили, славя князя Владимира и его сына Юрия.

Княжич с дядькой воссели на столцы. Дворовый тиун стал по очереди называть присутствующих. Названные вставали, кланяясь, подносили подарки, которые сразу же куда-то уносили отроки. Посадник вглядывался в лица.

Вот с приветливым прищуром взгляд Буты Лукича. Во всём его облике чувствуется основательность, говорит несуетно, мягко, вкрадчиво, каждое его слово входит не только в сознание, но и в душу собеседника. Крепкий муж, видный, с большим достоинством.

А это боярин Кучка. Много о нём уже наслышан посадник: кто-то восхвалял боярина, а кто-то и поругивал осторожно. Посадник удивлялся, как в нём может уживаться одновременно эдакая разухабистость с живой рассудительностью, расчётливостью. Внешностью особо не выдавался, так, что-то среднее между мерей и славянином.

Вот другой муж. Из-под лохматых бровей смотрят светлые глаза. Взгляд бесхитростный, на лице улыбка во всю ширь гнилозубого рта. Здесь камня за пазухой не ищи – сама открытость. Это старейший боярин Матвей Контратьич.

А это что за диво? Настоящий русич-богатырь! В плечах косая сажень, борода рыжеватая, лохматая, нос – репа, глаза навыкате, прямо-таки кистень в руки – и на большую дорогу. Страшен муж. Улыбки на лице нет, но взгляд доверчивый. Бориславом кличут.

Под стать ему и другой вятший боярин – Никодим. Постоянно мнёт бороду в кулаке, взгляд усталый.

А вот маленькие юркие глаза-угольки с выцветшими ресницами и такими же белёсыми бровями. На голове три волоса. Улыбается, а себе на уме. Это староста купецкий Назар.

Ну, а этот, с козлиной бородой в тёмной рясе, каков он, протоиерей Иаков? Глаза вёрткие, прямо не смотрит – это настораживает. Не хотелось бы иметь такого духовника.

Однако рано делать догадки, надо получше узнать мужей.

Настороженность посадника постепенно исчезала. Разве можно ждать какого-то подвоха от столь добрых людей – ни одного тревожного, недоверчивого, неприветливого взгляда. Это вятшие и нарочитые мужи, но ещё предстоит узнать молодших бояр.

Наконец, представление закончилось. Георгий Симоныч поблагодарил всех за радушие и подарки. Начался пир и бесконечные здравицы. Это Юрию понравилось больше, чем скучные разговоры дядьки с боярами.

Княжич скоро объелся. Перед его носом появлялись, то куря верчёное с привезённым из Царьграда лимоном, то спинка осетровая, то порося под рассолом, то уха раковая, курник, калач крупичатый, кисель белый с молоком пресным.

Даже к хмельным медам потянулся, но дядька (вот вредный – всё видит!) вовремя заметил.

– Юрги, сие не для тебя. На-ко, отведай, этого ты ещё не пробовал, такое лишь в Ростове делают, – подвинул он ароматный напиток.

Княжич двумя руками обхватил кубок, жадно глотнул и прищёлкнул языком от удовольствия. То был квас с мёдом, заправленный хреном.

Глаза княжича от сытости слипались. Дядька кликнул отрока, и тот отвёл Юрия в опочиваленку.

Между многочисленными блюдами и здравицами Иван и Бута делились впечатлениями о новом посаднике.

– Вот и кончилось твоё всевластие, тысяцкий, – подшучивал Иван.

– Зело молод посадник. Пообтешется, пообвыкнется, и мы притрёмся, глядишь, в одну дуду будем дудеть.

– Да, надо нам приласкать его. Он, видно, падок на подарки. Видел, как у него глаза загорелись, когда Борислав вывалил перед ним соболей. И князя своего взрастим, как новгородцы вскормили себе Мстислава.

– А наши подарки, нешто хуже?

– Да я не о том. Не любо мне, что Борислав, ещё не познав человека, заискивает перед посадником, дружбы ищет. Опередить бы его надо. Но каков он, посадник-то? Поближе бы узнать. Долго ли пробудет он с княжичем в Ростове? Может, полетное соберут, да и обратно в Переяславль уйдут.

– Однако Борислава это не смущает. По всему видно, обольстит он княжича с посадником, будет у них ближним думцем. Не по сердцу мне Борислав последнее время, чужой он какой-то, лишний раз за советом не придёт. И чего он чурается?

– Нашёл, о чём притужаться. Борислав стар. Всеми делами теперь ведает Константин.

– И Константин горд не в меру. Ну да Бог с ними. Не о том моя печаль. Худо то, что теперь все подати будут в руках посадника, ничего не утаишь.

– Не думай пока об этом. Нам надо жить сегодняшним днём, как писано, и не ждать лучших времён, а ежели они и придут, лучшие-то времена, мы этого не упустим.

– Однако сейчас нам не надо ждать случая, а заутре же пойти к посаднику и поговорить с ним о наших надеждах и сомнениях. На почестном пиру не место таким разговорам. Пойдём втроём, Иакова с собой кликнем, пусть знает посадник, что мы едины.

А почестен пир продолжался до поздней ночи, когда огрузших бояр слуги стали заталкивать в возки и развозить по домам.

«Ишь, как славно в Ростове», – думал Георгий, томно зевая и потягиваясь. Он вспомнил: знакомясь, бояре разглядывали его, как диковину. А когда дьяк зачитал грамоту князя Владимира, где говорилось о наделении боярина Георгия властью посадника в Ростовской волости, бояре не явили восторга, а молча, восприняли писанное князем повеление чтить посадника, яко князя. Только боярин Борислав, когда дьяк сказал «аминь», подал голос:

– Многая лета князю Владимиру Всеволодичу! Многая лета княжичу Гюрги Володимеричу и княжому посаднику Гюрги Симонычу! Наконец-то и Ростов с князем!

Бояре недоумённо вскинули бороды в сторону Борислава, но всё-таки вразнобой поддержали, вяло пролепетав: «многая лета».

Посадник был доволен удачно складывающимися отношениями. Бывают в жизни такие времена, когда всё, что ни задумано, что ни сделано, преисполнено благостью, и на душе прекрасно. А что будет впереди, Бог знает. Грядущее надо не ждать, в него надо верить, и оно будет непременно благодатное. Ему вспомнились слова апостола Павла: «Вера есть осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом». «Значит, верно, по-христиански мыслю», – похвалил он сам себя, крестясь и вскидывая глаза к киотцу, посаженному в упор к подволоке. Вот ведь как, он до сих пор и не знал, а, оказывается, есть на белом свете край земли, где люди живут, не ведая ужасов войны.

В горницу неслышно вошёл княжич. Увидел задумчивое лицо дядьки и остановился.

– Ты ещё не почиваешь? – обернулся дядька на шорох шагов. – А пора бы уже. Чаю, за день намаялся. Как, новые приятели, не обижают тебя?

– А почему меня кто-то должен обижать? Я же никого не обижаю. Мы со Степаном подружились, – деловито, по-взрослому ответил Юрий.

Дядька слегка улыбнулся, умиляясь детской наивностью. «Дети рождаются в чистоте помыслов своих и не ведают, что кто-то кого-то должен обязательно обидеть, а взрослеют, и жизнь волей-неволей являет жестокость и, чем раньше княжич обретёт навыки самозащиты, тем меньше будет испытывать на себе горечь людских обид».

– Это чей же Степан? Не Ивана ли Кучки сын? Юрий утвердительно кивнул головой.

– Понимаешь, Юрги, – дядька привлёк его к себе, посадил на колени, – люди общаются меж собою либо на языке добра, либо на языке зла. Добро и зло рядом ходят, и другого не бывает. Надо отличать добро от зла, а это не так-то просто. Пока научишься, много страдать придётся.

– А ежели люди живут в мире – это как бывает?

– Мир – это и есть добро. Добро и зло идут всё время по кругу жизни человеческой. Но меж ними нет ничего – пустота, небытие. Мир не бывает долговечен. Обычно недобрые люди рано или поздно нарушают договорённость о мире. Иного в человеческом общении не дано. Все мы уповаем на лучшую жизнь там, в ирии.

Юрий, нахмурившись, пытался понять дядьку.

– Значит, наша дружба со Степаном когда-то кончится?

– Будет всякое. У тебя вся жизнь впереди. Послышались раскаты грома.

– Вот, видишь, – улыбался дядька, – Господь подтверждает мои слова.

– Ну, да-а! – Юрий широко раскрыл глаза. – Что ты со мной, как с маленьким. Я же знаю, что это гроза идёт, – княжич задумчиво посмотрел на образа в углу. – А как Бог в небесах грохочет?

– Он услышал меня, доволен остался и перевернулся с боку на бок, так сразу и слышно его.

Оба весело засмеялись, и, оставшись довольные друг другом, разошлись по опочивальням.

Но мысли всё ещё не давали Георгию заснуть. «Это добро, что Юрги подружился со Степаном. Оба почти одногодки. Жаль только, что Иван редко берёт сына с собой в Ростов. Иван крепкий хозяин и муж твердоумный. Не худо бы наведаться к нему. Говорят, село у него там изрядное. Любопытно, зело любопытно… Поближе надо с Иваном познакомиться». И тут Георгий понял, что его постоянно будоражит, не даёт покоя. Гдето в подсознании тревожно рождалась мысль: как это люди живут с уверенностью в завтрашнем дне? Конечно же, надо об этом потолковать с Иваном и Бутой, они же самые домовитые хозяева. Потому, верно, в их нравах и сложилась основательность, не суетность, чего не хватает там, в Переяславле, Чернигове. В сознании Георгия постепенно складывалось понимание того, что он молодой, сильный, уверенный, познаёт чужой мир и что он должен слиться с этим миром. Но так не хватает жизненного опыта, будто ощупью идёт, а неизведанный мир разворачивается перед ним во всю необъятную ширь. Как его познать во всём многообразии? Покойный отец говорил когда-то, что вникнуть в сущность бытия, значит, быть ближе к Богу. Осуществимо ли такое? Люди всю жизнь стремятся понять окружающий мир, и умирают, так и не уразумев всего. Человек умирает, а в мире всё остается по-прежнему. Неужели святые праотцы, которым мы молимся, познали сущность бытия? Юрию только шестое лето идёт, а уже подавай ответы, которые и мудрецам не ведомы. Как выглядит Бог? Что такое смерть?».

Засыпая, Георгий всё время чувствовал волглый, заплесневелый дух необжитых княжих теремов. «Где нет жизни, там и смрад, – подумал он, натужно зевая. – Надо сказать, чтоб истопили печи». И уже сквозь дрёму он слышал какие-то шорохи, будто бревенчатые стены опочивальни разговаривали между собой. Он закрыл глаза. Перед ним простёрлось бескрайнее зеркало озера. Приятная теплота вместе с приглушёнными звуками пастушьего рожка разливалась вокруг. Душе отрадно, она проваливается в нежную бездну.

Нежданно-негаданно на княжьем дворе появилась ростовская троица – Бута, Иван, Иаков. Посадник радушно встретил их.

– Вот и добро, что пришли. Я сам собирался вас кликнуть, да поговорить в спокойствии. Где много людей, там разговор без пользы. Проходите в горницу, кваском разговеемся. Зело по душе нам с княжичем пришёлся квас на меду с хреном.

Слово за слово, как принято, поговорили о погоде, об урожае.

Добрые лица ростовских мужей располагали к откровенной беседе, и посадник искренне стремился поддержать этот настрой.

– Да что же мы тут квасом разговляемся? Тимоха! – кликнул посадник слугу. – Скажи-ка, чтоб «византийца» нам подали да закуску добрую.

Гости переглядывались с весёлым недоумением.

– Что за иноземец тут у тебя появился? – смеясь, спросил Бута.

– А-а, – загадочно улыбался посадник. – Привёз я несколько бочек вина цареградского. Добрые мужи в Киеве его так прозвали, ибо вино это коварно, яко ромеи, коих иные зовут византийцами. Всему миру известно, что ромеи сперва охмуряют лаской и лестью, а потом и обманывают во свою корысть. Так и вино это: пьёшь – сладко, а с ног валит крепко.

– Занятно, однако, – потирал руки Иаков. – Вкушал аз всякое вино, и ромейское, и фряжское, а вот «византийца» не пробовал.

– Прямо, без утайки, скажу вам, намедни сердцем порадовался, – говорил Георгий. Давно я такого добросердечия не видал. Ростовские мужи мне понравились: крепкие, домовитые хозяева.

– Да, ростовцы – народ обстоятельный, – соглашаясь с посадником, отец Иаков кивал головой, искоса поглядывая на приятелей. – Спросить хочу без обиняков, что яко князь Владимир не испросил у митрополита Ефрема владыку в Ростов? Худо нам здесь без архипастыря. На всю паству ростовскую аз, грешный, да игумен Даниил суждальского Дмитриева монастыря. У Даниила своих чернецких забот по горло, а ко мне все белые попы идут со своими бедами, как к владыке. Аз не жалуюсь на судьбу, хоть и тяжек мой крест, но ожидание и того тяжелее. Уж сколько лет ждем и ждем владычного поставления в Ростовскую епархию. Вот и ты, посадник, пришел с княжичем – это добро, но худо, иже без владыки.

– Опять ты, отче, свою песню завёл, – недовольно оборвал попа тысяцкий. – Будто нам больше не о чем поговорить.

– Каждый кулик о своем болоте печалится, а что мне остается делать? Никто не хочет ведать, яко тяжек мой крест, – обиженно буркнул поп.

– Не прав ты, отче, нам сейчас надо о заботах общих говорить, – поддержал Буту Иван.

– Не ведаю, отче, – отвечал посадник, чтоб не обидеть попа окончательно. – Митрополит Ефрем в своём напутствии ничего о том не сказывал. Хочет он с князем сюда идти, а когда, сам не ведает. Хворает он часто. Да и время ныне неспокойное в Переяславской земле. Для замирения с половцами нужны не только возы кун, но и ратную силу тяжкую надо держать. Много пакостей Руси творят поганые.

– Ну, а сам-то с княжичем, надолго ли пришёл в Ростов? – напрямую спросил Бута Лукич. – Мелькнули тут у нас мимоходом Мстислав, Ярополк, ажо разглядеть их не успели.

– Сколь долго быть мне здесь, князь не сказывал. Когда с ханами половецкими ряд установит, тогда и в Ростов придёт ряд ставить. Хочет узреть всё своими глазами. А как скоро сотворит он замирение с половцами, Бог знает.

– Ну и то добро, что князь Владимир свою отчину в Ростове затвердил.

Посадник внимательно посмотрел на Буту, ничего не сказал, лишь слегка улыбнулся.

– Неспокойно днесь в Руси не только от половецких набегов, но меж князьями нет мира. Олег Святославич вернулся из изгойства, но не доверяет он Святополку. Ради мира в Руси Владимир Всеволодич уступил Олегу Чернигов, но всё одно Святославич волком смотрит на двоюродных братьев. Теперь вот свою волость отдал в зажитье половцам, крепка у него дружба с погаными. Нешто князь русич может такое допустить? Чужак он на земле отчей.

– А скажи, Гюрги Симоныч, вот ты пришёл в Ростов посадником, как днесь мне быти, тысяцкому? Я дружину ростовскую от отца преял, и ростовские мужи утвердили сие своей волей.

– Тебе, Бута Лукич, всё сразу подавай. Прежде мне надо оглядеться, людей посмотреть и послушать, в обычаи местные вникнуть.

– Добро, – кивал головой Бута, ему явно пришлась по душе рассудительность молодого посадника.

– Я вижу, в Ростове боярская дума все дела вершит? Так ли?

– Не только бояре своё слово на думе сказывают, кончанские старосты, люди житьи тоже слово молвят от чади, их избравшей.

– То бишь, таково ростовское вече?

– Нам нет надобности вече скликать.

– Занятно, – задумчиво произнёс посадник. – А ты, Иван Степаныч, что-то всё молчишь, поведал бы о своих заботах.

– Я послушать тебя пришёл, да вот своим приятелям поддакнуть в случае нужды. Разучился словеса расточать. Было время, много говорил, да не нужны им оказались мои глаголы. Людей делами надо убеждать. О себе говорить нечего. Отчинным имением кормлюсь. Приезжай – увидишь. Тебя послушать – это вельми занятно.

– Что ж, за приглашение благодарю. Собираюсь по волости ехать, полетное надо собирать, да посмотреть землю и чадь, её населяющую. Чаю, все княжьи сёла в запустении стоят.

– Это верно, тиуны и старосты повсюду одинаковы, ежели за ними хозяйского глаза нет – все бездельники.

– Опричь Ростова и Ярославля, где я уже бывал, надо Суждаль, Клещин, Белозерск, повидать, послушать, что бояре тамошние скажут. И в твоё имение непременно загляну. Слышал я, село у тебя зело изрядное.

– Приезжай, облагодетельствуй. Ловы добрые устроим на вепря, али на красного зверя. Борзых у меня полон двор, и выжлятники знатные на всю округу.

– Так что, Бута Лукич, – посадник улыбнулся тысяцкому, – дай мне оглядеться, а потом будем с тобою думу думать, как нам власть делить. Я так мыслю, яко есть ты тысяцкий, так тебе и быти. Дружину вы держите на свои куны, так и держите далее. Потом поразмыслим основательно. Скажу прямо: через колено ломать местные обычаи не собираюсь. Мы все в воле княжьей.

– И то добро. А далее, поживём – увидим, как нам жить в благоденствии и мире, – повеселев, добродушно согласился Бута, и добавил непринуждённо, дружелюбно: – Молод ты, Гюрги Симоныч, но, вижу, зело благоумен. Ты, видно, моложе меня лет на…

– Двадцать мне минуло в новолетие, четвёртого апреля.

– Постарше я тебя на двенадцать лет, так что слушай советы старших – не пропадёшь, – с озорной улыбкой говорил Бута. – Ты уж не серчай, ежели что не так. Буду звать тебя по-приятельски – Симонычем, так уж у нас принято, доверительно и не обидно.

– Ну вот, Лукич, и договорились, – весело согласился посадник.

– Вот и добро, – удовлетворённо откликнулся Бута. – Ты, Симоныч, ежели надо, в любой раз кликни, сей же часец придём. А пока, будь здрав.

– Божьей благодати тебе, – перекрестил Симоныча отец Иаков.

– Жду, приезжай, – сухо, но гостеприимно молвил Иван.

ГЛАВА 5. СУЖДАЛЯНЕ МЫ

Соборный настоятель обрадовался, узнав, что чернец, прибывший с посадником, из Печерского монастыря. Пригласил к себе – есть с кем поговорить, узнать новости из святой обители.

– Добро пожаловать, брате во Христе, – открыл Иаков калитку своего двора. – Встречай, матушка, гостей из святой обители Печерской.

Попадья засуетилась, забегала дворня из клетей в горницу, из горницы в погреб, подавая всякие закуски.

– Прошу за стол, чем Бог послал. И потекла неторопливая беседа.

Отец Иаков был значительно моложе Пахомия, и, не смотря на свой сан, обращался к иноку с почтительностью. Но когда узнал, что Пахомий с отроком держат путь в Суздаль, в Дмитриев монастырь, лицо Иакова стало постным.

Дмитриев монастырь, основанный владыкой Исайей, быстро рос и становился в Ростовской земле духовным центром. Но не это вызывало ревность настоятеля ростовского собора. Дело в том, что игумен Дмитриева монастыря и настоятель суздальского городского храма отец Амвросий были в великой дружбе, а вместе с этим, росло доверие суздалян и поддержка монастырю. Эта дружба быстро поднимала значение Суздаля в Ростовской земле.

– Так, значит, в Суждаль? – холодно переспросил Иаков.

– В Дмитриев монастырь у меня послание от печерского игумена.

– Что ж подвигло тебя, отче, на склоне лет в столь дальний путь? Окромя послания, верно, и другие причины есть?

Пахомий покрутил в кулаке бороду и с задумчивостью молвил:

– Хочу, чтоб Михалка похоронил меня в родной земле.

– Ты, паки, из здешних мест будешь?

– Давно то было, тому лет сорок уже. Был аз молодец-удалец, Пантелеем звали. Родился в деревеньке под Суждалем. Случился за мной грех по молодости. Отец мой пас табун боярский, аз, грешный, у него в помощниках был. Любил по полю с ветерком промчаться. Однажды конь споткнулся в буераке и ногу сломал. Хотел меня боярин в железо заковать, да полным холопом сделать. А в это время через наши края дружинники киевского князя проходили. Отец и говорит мне: беги! Вот и бежал от гнева боярского, а дружинники не выдали меня. Отец же из-за меня, невегласа, превратился из оброчного холопа в обельного. Много и долго скитался аз, грешный, по разным землям с той дружиной. Воевал с печенегами. Они часто тогда Руси досаждали, пытались выведать, крепка ли Русь после смерти Ярослава. Вот так и попал из огня да в полымя. В одной из ратей конь вынес меня искалеченного, полуживого. С тех пор и хромаю. Подобрали и выходили меня печеряне, аз так там и остался. Был служкой при игумене, потом преподобный Феодосий постриг меня, и чернецкое бытие поглотило. Вельми мудр был старец Феодосий, многое в жизни через него постиг, царствие ему небесное, – Пахомий размашисто перекрестился и спросил: – А здесь крепка ли вера Христова? Печеряне сказывали, будто много неверных в Залесье.

– Мерьска чадь уже понемногу крестится, а иные присмирели. А куда они денутся, ежели хотят жить в мире? Есть в некоторых слободах идолища, собираются возле них с бубнами, жертвы бесовские творят. Боярин наш передний, Бута Лукич, и аз, грешный, заветы владыки Исайи блюдем. Пусть себе молятся своим идолищам. Ежели их каждый раз гонять, только злобу сеять. Другое дело, ежели они с дрекольем на христиан пойдут, как бывало во времена благоверного Леонтия, тут и дружину поднять не грех. Потому и присмирели. В Ростове у них особая слобода, Чудской конец называется, там они и обретаются возле своего идолища. Живут тихо, после того, как воевода Ян Вышатич огнем и мечом их усмирял. Как он там, жив ли?

– Жив старец, первый советник у князя. Брат его, Путята, тысяцким у Святополка служит.

– Так вот, гнал он волхвов ажо до Белоозера. Ныне лето шестьсот третье[3], паки двадесять четыре лета назад то было, с тех пор всё тихо. Пяток лет назад появился было волхв не весть откуда, так прогнали его борзо, никто за ним не пошел, не те времена.

– Неверные столь горя Ростовской земле не приносят, как в Переяславле поганые половцы. Там смерд в поле орать выходит, берет с собою, опричь коня и рала, щит и сулицу, кладет их рядом на краю борозды – того и гляди поганый налетит. Зело разбойный народец. Не сеют, не орают, лишь грабежом промышляют, дани требуют, то бишь откупа. Не дай Бог Ростову познаться с такой пакостью.

– Наш смерд в поле весной псалмы поет во все горло. Семь лет назад булгары Муром пограбили, но у нас, слава Богу, тихо.

– Заутре к Авраамию сходить собираюсь, как он тут живет, посмотреть хочу.

– Пустынь Авраамия – это затворники, не то, что Дмитриев монастырь в Суждале. Однако грех не признать, архимандрит наш тоже не мало потщился в усмирении языцкой чади.

Пахомий и Михалка шли от села к селу, иногда добирались на попутках. Благо Суздаль не за тридевять земель, да и места открытые, не то, что дебри муромские. Солнце перевалило за полдень. Путники в рыбацкой коче плыли по Нерли. Вот уже и поворот в Каменку. На берегу показалась деревенька. Большая свежесрубленная изба стояла особняком от прилепившихся к берегу вкривь и вкось ветхих хижин с провалившимися крышами, едва видневшихся над чертополохом. А вокруг той избы добротная ограда, рядом сложены брёвна, суетятся люди с топорами.

– Отче, тебе здесь на берег сходить, до Суждаля рукой подать, – кивнул рыбак в бескрайние поля.

Пахомий после многолетних скитаний ступил, наконец, на родную землю. Вот она, земля, где шесть десятков лет назад родители дали Пантелею жизнь. Здесь пришлось оставить (думал, на время) свою любовь, так и не успев жениться. Казалось, каждый кусток, каждая травинка смотрят на него с изумлением. Нет, он не чужак, он ваш земляк, принимайте его! Старик осторожно шагнул на берег, словно боясь что-то потревожить, опустился на колени и челом приложился к земле.

Михалка подскочил, думая, что Пахомию плохо, но тот тихо отстранил его:

– Оставь меня, дай родной земле поклониться.

Он что-то шептал и крестился, а земля слушала его, тихо шелестя прибрежной осокой. Седая борода дрожала, глаза наполнены скупыми старческими слезами.

По отлогому берегу поднялись к деревеньке. Над бугорками-землянками струились дымки – жизнь теплилась. Чуть поодаль от них низкие приземистые срубы с подслеповатыми оконцами нестройным рядком расположились вдоль берега. Путники подошли к крайней избушке, наполовину вросшей в землю. За плетнём увидели старуху.

– Здрава будь, хозяюшка. Бог в помощь. Скажи, любезная, чья деревенька, чьи вы люди?

Старуха выпрямилась, повернулась на голос, внимательно оглядела путников: по виду благочестивые странники, добрый взгляд, седина, выбивающихся изпод скуфейки, серая от придорожной пыли ряса, в руке посох. Настороженность исчезла, и старуха ответила на приветствие:

– Божьей благодати вам. Суждаляне мы, суждаляне. Дмитриева монастыря мы. А вы, вижу, не здешние? Далече ли путь держите?

– Издалека мы, матушка, из Киева. Путь наш к настоятелю Дмитриева монастыря.

Старуха от удивления всплеснула руками, уронив посошок.

– Далече ли до Суждаля, – спросил Пахомий, хотя и без того знал, что три версты. Просто ему по душе пришёлся разговор с первой встретившейся землячкой. Он ощутил давно забытый прилив сил, трепетное чувство наполняло старческую грудь.

– Прямо на закат идите, засветло на месте будете. С колеи не сворачивайте, – она смотрела вслед удаляющимся путникам и всё шептала: – Суждаляне мы, суждаляне.

Певучесть в говоре пожилой женщины, словно мерное, неспешное течение Нерли, пробудила в душе Пантелея-Пахомия воспоминания о далёкой молодости. Он уже давно привык к южным разноязычным скороговоркам. Суздальский говор воскресил в его душе тоску по отчему краю. За время долгого пути Пахомий много рассказывал Михалке о Суздале, о бескрайних тучных полях, окружавших город, о прозрачных водах Нерли и Каменки. Сейчас, шагая среди суздальских просторов, он узнавал и не узнавал родные места. Душа не вмещала ощущения умиротворённости. Не было здесь следов набегов степных кочевников, не видно потоптанных конным войском зелёных всходов жита, не попадались на пути сожжённые селения, не валялись на обочинах объеденные волками кости лошадей. Всё вокруг говорило о мирной жизни родного края.

Вдали показались очертания суздальского града. – Су-уждаль, – с придыханием произнёс Пахомий, и уверенно зашагал в сторону заката, будто и не было усталости.

Михалка, еле волоча ноги, брел вслед за Пахомием по дороге, петляющей в поле между оврагами. Очертания града то пропадали, то вновь появлялись на горизонте и, казалось, совсем не приближались. Колея едва просматривалась в густой траве – видно, не часто здесь ездят. Путники устало поднялись по отлогому косогору, осмотрелись. Слева виднелся изгиб реки.

– Это Каменка, скоро и Суждаль появится, не тужи, Михалка, ишь, как скис.

Немного отдохнув, двинулись дальше. Перед ними медленно, будто из-под земли вырастал град. Вот показались церковные маковки с крестами, шатры башен и острые зубья частокола городских укреплений.

На пути возник глубокий овраг с ручейком. Пахомий остановился, присел на кочку.

– Посидим малость. Ручей этот в былые времена речкой Гремячкой называли. Весной в полую воду она становится зело бурной, овраг-то узкий, она и бьется о крутые берега, бурлит, громыхает, вот и прозвали Гремячкой. А в межень становится тихим ручейком.

Суздаль ничем не отличался от множества малых градов, разбросанных по Руси от Новгорода до Киева. Вдоль рва городского острога – предградье: хижиныземлянки лепятся кое-как. Дерновые, поросшие травой крыши покрывают невысокие, в три-четыре венца срубы, и над каждым струится дымок.

– Зри, Михалка, дымов-то сколько! Это и есть жизнь! – повеселевшим голосом подбадривал отрока Пахомий.

Они шли устало по слободке, спотыкаясь о промятые тележными колёсами колеи. У многих хижин двери открыты – проветривали, день стоял солнечный и тихий.

Предградье пестрело покосившимися заборами вокруг таких же ветхих жилищ. Землянки сменились простыми избами, крытыми то щепой, то тёсом. Здесь, собираясь в слободки, селился мастеровой люд разного достатка.

За крепостной стеной расположились хоромы богатых людей, коих, судя по всему, было не так уж много. Крутые тесовые крыши добротных изб, словно прячась от дурного глаза, скромно выглядывали из-за бревенчатых заборов, вдоль которых грудились житницы, погреба, навесы, сараи, колодцы, и разного рода амбары. Но каковы ворота! Тут всё, на что хватило хитроумия и мастерства плотников. Ворота – это душа двора, открытая в мир. Глядя на ворота, можно безошибочно узнать достаток и норов хозяина двора. Каждый на свой манер стремился выхвалиться перед соседями. Заказывая новые ворота непременно говорили плотникам: «Вы мне сделайте врата, как у соседского двора, но только ещё лепше».

Путники вышли, наконец, к торжищу. Было за полдень, и потому немноголюдно. С возов торговали всякой всячиной. Иные просто раскинули товар под ногами на рогоже. Пахомий подошёл к крайнему возу. Мужик уныло сидел на телеге, свесив ноги. Лицо его черно от угля, которым он торговал.

– Вижу, день не сладился, телега-то полна. Доброго здоровья тебе, добрый человек. Не скажешь ли, как короче к монастырю пройти? – спросил Пахомий просто из желания услышать голос суздалянина (монастырь был виден с торжища).

– Видишь это острожье? Иди прямо через град. В одни ворота войдёшь, в другие выйдешь. Будет перед тобою Каменка, перейдёшь по мосткам, подымишься прямо по берегу, и в монастырские врата упрёшься. Ежели не захочешь с боярским тиуном встретиться, иди в обход града, бери ошуюю, тамо тропа есть.

С незапамятных времён нашёл своё место суздальский торг на высоком берегу Каменки, на посаде, недалеко от крепостных стен. Каждый, кто прибывал в Суздаль со стороны Нерли неминуемо шёл через торг. А кто прибывал со стороны Клязьмы, непременно проходил возле стен монастыря.

Путники подошли к крепостной ограде. Над вратами в покосившемся киотце на них смотрел пророк Илия. Перекрестившись, вошли в открытые ворота.

– Ни стражи тебе, ни привратника, – Пахомий с наслаждением вздохнул суздальский, напоённый благостью воздух.

В центр вела улочка, по сторонам которой за бревенчатыми заборами виднелись островерхие крыши боярских теремов.

Бревенчатые стены храма, почерневшие от старости, казались тёмно-бурыми. Пахомий подошёл к крыльцу, опустился на колени, ткнулся лбом о ступеньку, стал креститься. Михалка присоединился к старику. Помолившись, тихо вошли в открытую дверь. Из яркого солнечного дня они окунулись в густой полумрак. Стены, покрытые вековой копотью, поглощали свет, едва пробивающийся через небольшие оконца. Чистый прозрачный луговой воздух резко сменился запахом горелого воска вперемешку с ароматом ладана. У аналоя несколько женщин крестились и кивали головами в такт заунывному голосу попа, читающего псалтырь. Пахомий, крестясь, искоса поглядывал на прихожанок, но, увы, ни одно лицо не было знакомо.

– Здесь, Михалка, меня крестили, здесь познал аз веру Христову. Родителей моих давно нет на свете этом, а вот он дождался меня, – выходя, Пахомий кинул взгляд, полный любви и тоски, на древние стены храма.

Дорога от крепостных стен вела прямо к реке, где, как обычно, каждую весну после половодья сооружали наплавной мост – не мудрёное дело, это отнюдь не Днепр, с одного берега на другой можно камень перебросить. Сразу после моста – развилка: по крутому берегу влево – к монастырю; в ложбину прямо – через необозримые поля и малые перелески к Клязьме.

Поднявшись к монастырю, путники оглянулись. На излучине реки раскинулось предградье и град, как на ладони. Взгляд Пахомия потеплел, лицо помолодело. Таким его Михалка ещё не видел.

Монастырь окружён бревенчатой оградой в заборник. Большой деревянный крест на крыше ворот и поклонная икона в киоте напоминали входящим о вступлении на землю православной обители.

Персты Пахомия привычно легли на лоб. Он стукнул несколько раз посохом в ворота. Через некоторое время отозвалась металлическим звоном щеколда, и в калитке отворилось маленькое оконце.

– Иже еси[4]? – спросила козлиная бородка в оконце. – Мир братии и любовь с верою в Бога Отца и Господа Иисуса Христа. Ходоки мы, чернец Пахомий с отроком, ко игумену Даниилу с поклоном и посланием от печерян.

Волшебной силы слово «печерян» заставило привратника немедля распахнуть калитку. Путники шагнули из суетного, грешного мира в мир доброты и спокойствия. Пахомий оставил Михалку осматривать монастырь, а сам отправился к настоятелю.

Среди монастырских келий высилась церковь святого Дмитрия. Она была меньше городского храма и отнюдь не ветхая. Над высоким бревенчатым срубом возвышалась крутая шатром крыша, на вершине которой серебрилась чешуйчатая глава с деревянным крестом. Рядом две свежесрубленные избы с двускатными тесовыми крышами. Чуть дальше – кельи-полуземлянки, стены коих едва возвышались над землёй. Пологие односкатные крыши – бревенчатые накаты, покрытые снаружи несколькими слоями берёзовой коры, а сверху – толстым слоем дёрна. Монастырь обустраивался, дел было много, а трудовых рук мало. Монахи кое-как временно ютились в землянках. Такое жилище они сооружали, чуть ли не за один день, было бы свалено несколько брёвен сосны, а топор и лопата были доступны каждому.

В одной из таких полуземлянок [5] через открытую дверь Михалка увидел яркие отблески кузнечного горна и услышал звук ударов молота: цзинь-цзиньтук, цзинь-цзинь-тук. Монах-кузнец завершал трудовой день. Здесь же, вплотную к кузнице примыкает келья-землянка. Всё это Михалка видел в Печерском монастыре. Всюду монахи устраивали свой быт сами, и среди них было немало самых разных искусных мастеров.

Игумен Даниил – пожилой, сухощавый, с длинной седой бородой, глянул строго из-под бровей на неожиданно появившегося странника. Узнав Пахомия, поднялся из-за стола, заваленного свитками и книгами. Они по-братски обнялись, троекратно облобызались.

– Наперво хлеб-соль. Отведай нашей похлебки, кваску русленого, потом и поговорим. Пойду, кликну келаря, абы место приготовил. Просторными хоромами пока не обзавелись, ютимся кое-как, не обессудь.

Пахомий бережно достал из берестяного короба послание печерского игумена, с особым торжеством развернул из тряпиц и поставил на стол небольшие склянки.

– Се есмь миро, освященное владыкой и старцами печерскими.

– У-у-у, – радостно гудел игумен. – Не забывают нас печеряне. Божьей тебе благодати за сие потщание, доставил в сохранности.

Пахомий поведал, как поганые постоянно разоряют сёла, как уводят много христиан в полон, как Святополк с Мономахом потерпели жестокое поражение у Треполя на Стугне. А ещё, за лето до того, был мор в Киеве, только от Филиппова дня до мясопуста[6] умерло семь тысяч человек. Ко всем бедам летось саранча истребила жито и траву.

Даниил внимательно, не перерывая, выслушал Пахомия и молвил:

– Не томи себя сомнением, подыщем тебе дело по силам и по душе. Аз, грешный, книжное дело задумал наладить, ищу мастеров разных, да вяло дело идет. Бери в свои руки? Помощника к тебе приставлю доброго. Подумай, ночь впереди. Пока же скажу вот что, – Даниил пристально смотрел на Пахомия и говорил вкрадчиво, будто доверяя сокровенное. – Ростовская волость пять лет без архипастыря. Почему? Богу, митрополиту, да князю сие ведомо. Князья на столе ростовском не задерживаются надолго. Летописание некому блюсти – ни князя, ни владыки нет. Но не должны мы дать пожрать мраку небытия деяния проповедников веры Христовой. Мы усердно храним наследие наших предшественников. Кто приидет после нас, должны знать, иже не попусту на этой земле мы потруждались. Вот и подумай, отче, кто должон писать летописец, чужак пришлый, коему все едино, что Ростов, что Переяславль? Или тот, кто знает сию землю, людей, их обычаи и давно минувшие дела?

Пахомий молчал, склонив голову.

– Что, брате, вмале сумняшеся?

– Честь великую мне оказываешь, справлюсь ли? А сомнение… – Пахомий нервно ёрзал по скамье.

– Ты говори.

– Ростов может недовольство явить, Суждаль пригород… Днесь в Ростов пришел посадник, надо бы с ним поговорить.

– Об этом не беспокойся, с ним найдем общий язык. Так или иначе, но мы по благословению Печерского игумена будем вести свой патерик. Ежели посадник будет свой летописец вести, одно другому не помеха. Но посадники и князья приходят и уходят, а Дмитриев монастырь основался здесь на века.

Всю зиму Пахомий разбирался с монастырскими книгами, налаживал изготовление пергамента с помощью суздальских помощников, а Михалка помогал братии по хозяйству, но особо проявилось его усердие в плотницких делах.

Часто по вечерам они вели беседы, вспоминая жизнь на юге, сравнивая с жизнью суздалян.

Однажды Михалка спросил наставника:

– Почему здешние зовут Поднепровье Русью? Нешто Суждаль не Русь? Откуда сие название пошло – Русь? Греки – понятно, потому что они греки, булгары – потому что они булгары, а почему же славяне назвали себя Русью?

Чешет за ухом Пахомий, сам-то никогда об этом не задумывался, вот и растерялся.

– Тяга у тебя, Михалка, к познаниям велика еси. Буквицы ты знаешь, читать можешь, тебе надо в книги заглядывать, там все ответы найдутся. Я так мыслю: Суждаль тоже Русь. Загородился Суждаль от других земель темными вятичскими лесами, потому и зовут Ростовскую землю Залесьем. И мы с тобой теперь суждаляне. Но угомонись же ты, довольно бубучить, поздно уже, твори молитву и ложись.

– А почему ты меня не склоняешь к постригу?

Опять задумался Пахомий, мудрёные вопросы стал отрок задавать. Отмахнуться от него? Нельзя, надо отрока готовить к самостоятельной жизни, ведь уже скоро…

– Сироты мы с тобою. Ни у меня, ни у тебя нет близких, а жизнь сложна, порой жестока. Человек силён родом-племенем. Там, на юге, распри, набеги. В свое время от безысходности оказался я в монастыре, а ведь не было у меня таких помыслов. Но, уж коли, так случилось, безропотно отдал вторую половину жизни служению Богу. И не сожалею об этом. Сожалеть о прожитой жизни – нет неблагодарнее занятия, недостойно сие человека. Надо смотреть в будущее. Здесь, в Суждале, мир и спокойствие. Ты мне яко сын, и хочу, абы у тебя жизнь была достойной, абы ты стал уважаемым человеком, обрел свое счастье, обзавелся семьей, чтоб возжег свой очаг. Моя жизнь – жизнь скитальца, и аз сам в том повинен. Не хотелось бы мне, абы и ты до конца жизни грел свои бока у чужого очага. И жить тебе надо в миру. Монастырь ограничит твой мир, а тебе нужен простор, нет у тебя дара на затворническую жизнь. Завещаю тебе, яко схоронишь меня, недолго уж осталось, уходи из монастыря, найди жену добрую, и воспали свой очаг, у тебя для этого есть руки мастеровитые и голова отнюдь не пустая. И станешь ты не последним из суждалян. – Пахомию вспомнился голос женщины, звучавший трепетно и одновременно гордо, и повторял: – Суждаляне мы, суждаляне… – язык старика заплетался, он засыпал счастливым сном на родной земле.

Лето тысяча девяносто пятого года близилось к осени. Дни стали заметно короче. Обширная земля привольно раскинувшаяся между Окой, Волгой, Сухоной, жила, не ведая о грозных событиях, происходивших на юге Руси. Но скоро эхо княжьих усобиц стремительным потоком ворвётся в Ростовскую землю, и все, от боярина до смерда, до самого последнего бобыля будут вовлечены в невиданную доселе ломку вековых обычаев, всего патриархального уклада жизни. Пока же размеренное бытие ростовской чади шло, как всегда, изо дня в день и, казалось, так будет вечно.

Княжий двор к зиме основательно обустроили. Погреба и бретьяницы полны припасов: мясные и рыбные копчености, вяления, соления. Березовыми дровами забиты до отказа навесы вдоль всей дворовой ограды, глаз радуется – печам не дадут остынуть вплоть до поздней весны. Осталась у посадника одна забота – собрать и отправить князю полетную подать, оставив треть на ростовские нужды.

– Самое время идти в полюдье. Посмотрим, Юрги, землю Ростовскую и чадь, её населяющую. Себя покажем, пусть люди ведают, что княжич на столе отчем сидит. Хочешь свою волость повидать? Не передумал?

Юрий был рад предстоящим путешествиям. Он уже успел отдохнуть от долгого пути из Переяславля. С детским любопытством княжич жаждал видеть новые места, грады, веси, бесчисленные реки и озера.

– Знамо, хочу. А куда мы пойдём, какие грады увидим?

– Наперво, пойдём в ближние пригороды – Клещин, Суждаль. Опричь сих градов есть ещё Белоозеро, Устюг. Туда пойдём по первопутку, санным путём. До Клещина два перехода. На половине пути есть погост, там заночуем. Говорят, там дороги торные, есть мосты и гати. А потом в Суждаль наведаемся. Поедем в возках, надобно посмотреть не только грады, но и поселения по пути, где, какие угодья и в каком они состоянии.

– Вельми много всего ты ведаешь, – с завистью вздохнул княжич.

– Я не терял время даром. Выведывал у местных людей, где и какие пути из града в град ведут. С нами будут местные ведцы. Опричь того, вот у меня что есть, – дядька достал с полки свиток пергамента и с гордым видом развернул его на столе перед княжичем.

– О-о! – восхитился Юрий. – Откуда это у тебя? Я раньше не видел… – княжич запнулся, не зная, как назвать завораживающие воображение извилистые линии, множество буквиц и всяких непонятных знаков.

– Называется это «Начертание земли Ростова Великого». Старший боярин, Бута Лукич, у какого-то старика выменял за мешок мягкой рухляди. Сказывают, содеяно «Начертание» ещё во времена твоего прадеда князя Ярослава. Мудрый был твой прадед. А я хочу заказать список с сего «Начертания», да пока ещё не нашел доброго изуграфа.

– А как сие «Начертание» содеяли? Кто содеял? – загорелись глаза княжича, он не мог оторвать глаз от пергамента. – Как изуграф мог видеть единым взором всю землю Ростовскую?! Надо птицей летать, чтоб так видеть всю землю.

– Не перевелись ещё изрядные рукодельники, не только невегласами свет белый населён. Ну, а теперь – почивать. Поздно уже. Обоз снаряжён, заутре в путь. – Видя задумчивое лицо княжича, дядька спросил: – Коли не в силах, оставайся в Ростове со своим любимцем Страшко.

– Нет, нет, дядька, я не устал, пойду с тобою.

– Что ж, хоть ты ещё мал, но волостелю надо знать свою отчину. Да и мне спокойней, когда ты при мне.

На второй день пути переехали по ветхому мосту Нерль клязьменскую, поднялись на всхолмленную возвышенность. Вдали в низине развернулось огромное Клещино озеро. Казалось, не в Ростов ли вернулись, на озеро Неро.

– Вон и град Клещин, – дядька черенком плети указал на виднеющиеся вдали на берегу озера островерхие крыши башен. – Но до него ещё долго ехать, дай Бог, к вечеру прибудем.

Крепостица Клещина оказалась настолько ветхой и неухоженной, что невольно закрадывалась мысль: в Поднепровье таких развалюх не увидишь. Половецкий отряд в сотню воев пройдёт сквозь неё без труда. Вокруг небольшой деревянной церкви приютились дворы лепших мужей. С покосившимся заборником к церкви притулился двор священника с утлой избой под крышей из щепы. Чуть подальше, ближе к городскому частоколу, лепились не менее ветхие избы горожан, кое-где с завалившимися оградами. И только одна постройка недалеко от церкви с полуденной стороны отличалась более или менее свежим срубом о двух жильях под тесовой крышей. «Несомненно, это и есть жилище старшего боярина», – подумал посадник и направил туда своего коня.

Боярин опасливо смотрел на приезжих, пока посадник не объяснил, кто он и для чего приехал. Наконец расплылся в улыбке и, с усердием раскланиваясь, пригласил в дом.

– Как же, как же, слышали мы, князь прислал в Ростов сына. Облагодетельствовал батюшка, сирот своих. Располагайтесь в горнице, а я прикажу дворовым коней разнуздать, – суетился хозяин, прикидывая, как устроить и накормить гостей.

«Добро, что подъездного накануне не послал. Всю жизнь Клещина увижу, как есть, – размышлял посадник. – Пришлось даже разъяснять, кто, да зачем…– он задумался, а на лице хитроватая усмешка. – Глухомань! Сонное царство! И боярин, и челядины его ходят, как спросонья. Ужель и Суждаль таков же?»

Через порог вперевалочку, что-то причитая и квохча, как наседка, несла себя тучная боярыня, а за ней – весь выводок: два сына, три дочери. Встали в ряд, приветствуя посадника, без конца кланяясь.

– Волостелю нашему, княжичу Юрги Володимеричу, и тебе, посадник Гюрги Симоныч, наш хлеб-соль.

«Этого мне только не хватает, – приветливо улыбаясь, думал посадник. – Сейчас начнёт жаловаться на жизнь. Бабы есть бабы, они без этого не могут».

– Не обессудь, батюшка, вназвесть прибыл, не прибрано у нас. Послал бы подъездного упредить, мы бы всё приготовили.

– Ладно, ладно, хозяюшка, не всполахивайся. Нам с княжичем вели приготовить опочиваленку, а отроков моих пусть по избам разместят.

– Надолго ли прибыл, Гюрги Симоныч? – справился вернувшийся в горницу боярин.

– Да вот, как увидим всё, суд сотворим клещинской чади, полетное тебе установим, и далее пойдём. Тысяцкий бывает ли у тебя?

– Какое там, – безнадежно махнув рукой, ответил боярин. – Один управляюсь.

Со щемящим сердцем уехал посадник из Клещина. Безмятежное бытие, конечно, душу греет, но уж очень тосклива такая жизнь. Надо бы подымать ростовскую чадь из небытия, но как?

«Намаялся со мной княжич, – глядя с нежностью на дремлющего Юрия, думал дядька. – Ничего, пусть привыкает, а то иные дети нежатся возле отцов на княжьем дворе, не зная никаких тягостей телесных, и вырастают слабыми отроками. Таким жизнь тяжко даётся. Чем раньше научится преодолевать тяготы жизни, тем легче ему будет в зрелом возрасте».

Исподволь вкрадывалось ощущение, что печётся он о княжиче, как о собственном сыне. Наверное, так и должно быть, если князь передал Юрия, велев быть дядьке в отца место. И тут же в памяти всплывали образы жены, и только что рождённой дочери Хелги. Как они там без мужа, без отца? Особого беспокойства, впрочем, не было, поелику княгиня взяла их под опеку. А как было б хорошо, если б они были рядом! И Симоныч загадал: если князь возьмёт их с собой в Ростов, значит, быть посаднику и княжичу в Ростове долго.

Волей-неволей, но зависть на жизнь ростовских бояр откладывалась в подсознании. Знают только одну заботу мужи ростовские: множить свое богатство, ширить свои имения, да не забывать отправлять полетное князю.

На третьем дне пути заметно поредел плотный лес, и перед путниками раскрылись во всю ширь до – самого горизонта суздальские поля. На одном из многочисленных увалов посадник остановил лошадей. Огляделся. Что-то напоминало степь в низовьях Днепра. Но островки весёлых берёзовых рощиц среди необъятных полей говорили, что это совсем не Поднепровье, это другая земля, уютная и приветливая.

Георгий вдруг с тоской ощутил желание промчаться с ветерком на послушном коне, как это бывало в степи. Ему почудился запах усыхающей полыни.

– Э-эх, раздолье! Веди коней, – крикнул он отроку. – Вы езжайте, как ехали, не поспешайте за мной. Княжича не тревожьте, а я погуляю по суждальским полям. Воздух-то, каков! Надышаться вдоволь не могу!

Впервые за последнее время Георгий почувствовал, что он ещё молод, и в душе таится неистощимая сила, готовая к свершению чего-то невероятно большого. Он ещё не знал, что ему хочется сотворить, но чувствовал: это будет что-то изрядное, чему люди, вся чадь ростовская будут дивиться много-много лет. А потом, как это бывает всегда, забудут. Георгий улыбнулся своей озорной мысли, и ему захотелось тут же, сейчас, чем–то удивить людей по-доброму.

Он описал с версту круг по полю, разминая коня, и вернулся к возкам. Позвал Страшко в сторону.

– Я оставляю вас, а вы идите прямо в Суждаль. Здесь уже немного осталось, дорога прямоезжая, не заблудитесь. За княжича головой отвечаешь. В Суждале ступайте прямо на двор старшего боярина. К вечеру и я подойду. Уразумел?

Страшко кивнул, не решаясь расспрашивать.

Мало ли что взбрело в голову боярину, молод, горяч, может, жёнку, какую присмотрел, пусть потешится. Но Страшко совсем растерялся, когда посадник почти шепотом сказал:

– Что сейчас услышишь, никому ни словом не обмолвись. Возьми у нашего возницы сермягу и шапку, взамен отдашь ему мой опашень и клобук. – Страшко с глупым видом часто моргал глазами. – Ну, иди же, тащи сермягу. Да, чтоб никаких разговоров!

Переодевшись тайком, Георгий подошёл к своему тёмногривому, ободряюще похлопал ладонью по холке. Конь косился на хозяина красным глазом, пытаясь понять, что происходит, почему он в чужом одеянии. Георгий ловко вскочил в седло, молодцевато выпрямился, приподнявшись в стременах, «приласкал» коня плетью, и был таков, только пыль полетела изпод копыт.

В Суздале у привратницкой он спешился, с хозяйским размахом толкнул дверь, вошёл в избу, и тут же сам себя осадил, подумав: «Надо придержать свой норов, иначе суждальская чадь меня сразу раскусит».

– Хозяин! Добрые люди! Есть ли кто живой? – оглядываясь в прокисшем полумраке избы, подавляя волевой тон, крестясь на образа, вопрошал Георгий.

На пороге появился взлохмаченный мужик с клочьями сена в волосах. Он пристально оглядел пришельца.

– Здесь я. А ты кто таков? Чего тебе надобно? Пошто вопишь?

– Мир дому твоему и чадам твоим, – поклонился Георгий. – Странник я, пришёл в Суждаль издалека поклониться праху первосвятителей Феодора и Иоанна. Ночлега у тебя, хозяин, не прошу, только коня моего поблюди до вечера, до моего возвращения. Я отблагодарю. Да ещё одолжи мне посох, какой покорявистей, тяжко мне пешему ходить, ногами слаб. Ну что ты смотришь так недоверчиво? Куны у меня есть. Вот тебе ногата, а вернусь, ещё ногату получишь. Овса не прошу, дай хоть сена коню.

Мужик, почёсывая бороду, недоверчиво бросал взгляд то на странника, то на ногату, выложенную перед ним.

– Ужель мало двух ногат? Древодели за день столько не зарабатывают.

– А ты, часом, не конокрад? А то я живо стражников кликну, сведут они тебя к старшему боярину, тамо всё скажешь.

– Нешто я похож на конокрада? Подумай-ка, стал бы конокрад коня доверять первому встречному?

– И то верно, – чесал за ухом мужик, жадно поглядывая на ногату. – Сам-то отколь будешь?

– Днесь иду из Ростова. Хожу по Руси, смотрю, где лучше жизнь.

– Ну и где же лучше?

– Пока не ведаю. Всюду лиха хватает. А здесь, вижу, благодатно люди живут.

– Живём, как можем. Чем мы хуже других? – Ну, так что, договорились?

– Ладно, иди, пригляжу за конём.

– А скажи мне, – уже у порога, обернувшись, спросил Георгий, – вот ты к градским вратам приставлен, что яко люди идут в град беспрепятственно, кому надо и не надо?

– Ежели идут, знамо, так надо, – буркнул мужик. – До всего тебе дело есть. Старшим боярином так велено. Врата токмо на ночь закрываем, а днём всяк может идти к храму, али на торжище, али ещё по какой надобности.

Побрёл посадник по пыльным улочкам Суздаля, в руках посох, за спиной котомка.

Полдень – час отдыха. Казалось, безмятежную жизнь суздалян ничто не может потревожить. Город будто вымер. Даже петухи молчат. Лишь коты лениво блуждают вдоль заборов.

«И здесь всё мухами засижено. Что Клещин, что Суждаль – отрешённые от мира, – рассуждал посадник, бредя и поглядывая по сторонам. – Ни тебе привратника, ни стражи. Никто не спросит, почто в град пожаловал. Приходи, ворог, бери, сонных в полон голыми руками, грабь всё дочиста. Как можно жить так беспечно, безоглядно? Куда я попал? Ужель есть в Руси ещё такая земля, где никто ни с кем не воюет, с обжитых мест никто не сгоняет? Ужель здесь так было всегда? Видно, было. Ведь недаром же первосвятитель епископ Феодор ушёл из мятежного Ростова в Суждаль, и поставил здесь градской храм, не опасаясь неверных. И епископ Иоанн вынужден был бежать в Суждаль, где, и нашёл приют до скончания своего. А владыка Исайя тоже не по прихоти своей основал подворье Печерского монастыря не в Ростове, а в Суждале. Поганые сюда не наведываются, а своих татей суждаляне всех повывели, язычников усмирили, и живут себе чинно в спокойствии. В Клещине же язычники, как видно, вольготнее себя чувствуют, до сих пор ходят с жертвоприношениями на берег озера к Синь-камню.

От городских ворот до храма прямая дорога, рукой подать, но посадник вновь вышел за ворота на посад и подался к торжищу. Там, не смотря на полуденный отдых, был все-таки какой-то люд, и можно было поговорить, поспрашивать о житие-бытие. Но торжище – разочаровало посадника – малолюдно. Лавки многие закрыты, да и торгующие с возов неспешно сворачивались.

Георгий подошёл к одному из них.

– Благодати Божьей тебе. Вижу, день не сладился – весь товар при тебе.

– И тебе благодати. Кое-что продал. Мои железки в любом хозяйстве нужная вещь. Подходи, выбирай, недорого возьму. Вот замки с секретом, а вот – с перезвоном. Жиковины узорчатые, скобы дверные на любой вкус.

– Да, товар у тебя добрый. Сам куёшь, али только перепродаёшь?

– С отцом мы кузню держим. Местные мы. Наш товар всему Суждалю известен.

– Какой же тут торг – город-то безлюден.

– Торг уже кончился, торг с утра бывает. Ты, добрый человек, видно, не здешний? Ты приходи в пятницу, тогда настоящий торг увидишь. Правда, с Ростовом нам не тягаться, купцы иноземные там торгуют, а у нас лишь округа суждальская.

– А ты, я вижу, в Ростове и не бывал. Откуда там купцы иноземные? Они Ростов стороной обходят, они все торгуют в Новгороде, да в Олешье. А почему в Суждаль купцы не ходят?

– Бывают, но редко, ежели уж кто не весь товар сбыл в Ростове, вот наудачу и сюда заглядывают иной раз. Нет у нас доброго гостиного двора, где бы купец приют нашёл и за сохранность товара был бы спокоен.

– Ужель тут разбойный люд пошаливает?

– Разбойнички у нас не водятся. Здесь все на виду, а чужие не заглядывают.

– А что так-то?

– А взять тут нечего, скудость одна. Именьишко-то у бояр, а у нас что… Нешто на мои железки тать позарится? К боярину же не подступишься. У бояр полон двор челяди, да волкодавы на цепях – попробуй, сунься, голову разом свернут, боярский суд короток.

– С татями так и надо расправляться, чтоб другим неповадно было. А с суждальской чадью бояре справедливо обходятся?

– О-о, – махнул рукой кузнец, – бояр стороной обходи. Есть ли где справедливость? – И вдруг опомнился: – А ты сам-то кто будешь? Не смотрь ли боярский? Всё выведываешь, а я тут перед тобой язык развязываю. Одёжка на тебе бедная, а по лику, не скажешь, что душа у тебя смердья.

– Калика я перехожий, – смутился Георгий и поглубже натянул шапку. – А тебя как кличут? Может, придётся ещё встретиться.

– Меня весь Суждаль и округа знают, – приосанился кузнец молодцевато. – Ермолой меня кличут.

– Ну, будь здрав, Ермола.

Посадник не пошёл в град, а направился в обход, по тропинке вдоль частокола к реке. Перейдя её по ветхому мостку, он вышел к ограде Дмитриева монастыря.

Монастырский привратник преградил страннику вход.

– Кто таков? Без дозволения настоятеля к нам не ходят.

– Странник я, помолиться бы мне, – сутулясь и опираясь на посох, умолял пришелец привратника.

– Молиться иди в градской храм, там всякого пускают, окромя оглашенных. Иди, добрый человече, туда. Здесь чернецы своей жизнью живут. По праздникам врата монастырские открываем.

– С кем глаголы расточаешь? – послышался голос из-за угла, игумен подошёл к воротам. – Добро, что душа алчет молитвы. Откуда и куда грядешь, странник? – изучал он взглядом пришельца.

– Издалека иду. А в Ростове отец Иаков посоветовал в Суждаль сходить, мощам первосвятителей ростовских поклониться.

– Тебе надо идти в градской храм, там мощи преосвященных Феодора и Иоанна почивают. Ну, уж коли пришел к нам, проведу тебя в наш храм святага Дмитрия Солунского. Иди, а я пока велю ключаря сыскать. – Игумен обернулся и шепнул привратнику: – Иди, позови двоих дюжих иноков, чтоб ко мне подошли с вервицей крепкой, вязать будем странника.

Привратник понимающе кивнул и удалился.

– Так-так, значит, помолиться душа просит, – подходя к незнакомцу, пытался отвлечь его разговором игумен, поглядывая, однако, скоро ль появятся иноки.

Двое дюжих чернецов подошли, стреляя испуганно глазами то на настоятеля, то на пришельца, держа в руках верёвку.

– Ужель вязать вздумали? Пошто же так-то, отче? Не по-христиански вы со мною, неприветливо. Вяжите, – протянул он руки, – но скажи, отче, за что?

– Не тот ты, за кого себя выдаешь, – спокойно ответил игумен. – Калики перехожие в одиночку не ходят, да и ликом ты не похож на простого человека, хоть и согнулся, но осанка у тебя доброго молодца, воина, отнюдь не смерда. Посидишь в порубе, вспомнишь, кто ты есть на самом деле, кто и пошто тебя послал к нам. Не вражий ли ты смотрь? Может, ватага за тобой грядет разбойная?

– Ну что ж, скажу. Пришёл я из Переяславля.

– Та-ак, уж, не с княжьим ли обозом явился? – с хитринкой в глазах спросил игумен.

– Верно, с обозом пришёл, – охотно подтвердил пришелец, надеясь на возможность не раскрываться совсем.

Игумена и калику уже окружали любопытствующие иноки. «Дело худо, – соображал Георгий, – надо выпутываться, да как бы совсем не завраться, а то и в поруб бросят».

– А это мы сейчас узнаем, с каким обозом ты прибыл, – угрожающе сказал игумен, и велел первому же попавшемуся под руку иноку: – Поди-ка кликни отца Пахомия.

Подошёл старый монах в сопровождении неотлучного отрока, оглядываясь по сторонам и пытаясь понять, что происходит. Посмотрел внимательно на пришельца, подслеповато щурясь. Подошёл ближе.

– Батюшка боярин! Никак, Георгий Симоныч?! Пошто в сермягу-то оболочился? Али случилось что? – развёл растерянно руками Пахомий. – Благодетель ты наш! – кланялся он без конца.

Игумен с удивлением посмотрел на Пахомия, не обознался ли тот сослепу.

– Ну вот, Пахомий, и выдал ты меня, – засмеялся посадник. – И Михалка, как всегда, при тебе, – потрепал он отрока по голове. – Ладно, так и быть, сознаюсь: не получился из меня смотрь. Прости, отче, – Георгий Симоныч склонил голову.

Игумен, всё ещё сомневаясь, застыл на мгновение.

– Симоныч, Симоныч… Что-то припоминаю… – бормотал, задумавшись, игумен. – Уж не Шимона ли варяга ты сын?

– Он и есть.

– Батюшку твоего, царствие ему небесное, я знал, а вот тебя не припомню.

– Бывал я с отцом в Печерах, и не единожды.

– Уж коли так получилось, и ты меня прости, грешного. Но пошто же ты так-то вот… Проходи, проходи, гость дорогой, ко мне в кельицу, там и поговорим. – Игумен замешкался, ища глазами ключаря, кивнул ему, чтобы подошёл. – Неси-ка нам из погребов снеди всякой, да медов холодных, ныне день не постный, разговеться надобно гостю.

В настоятельской келье за столом потекла беседа. Одному было интересно знать новости о жизни южан, хотя Пахомий уже кое-что сказывал, а другому – понять, какова жизнь в земле Ростовской.

– Сказывал мне Пахомий, иже пришел в Ростов княжич с дядькой-посадником, паки я не ожидал увидеть такого молодца. И что это ты удумал в яригу оболочиться? Посмотри на себя в зерцало. Лик у тебя, отнюдь, не смердий.

– Хотелось мне, отец Даниил, потолкаться среди суждалян, поговорить о житие-бытие. Занятно было бы увидеть и услышать всё, как есть, а не только из уст боярских. Но не получилось. Привратник тоже с недоверием со мной говорил. На торжище с чужаком не вельми откровенничали. А ты, отче, сразу раскусил.

– Как же не раскусить-то. По одной холеной бородке видно, кто ты есть. Да и по глазам видно – не русич ты. У славянина в очах хитринка с искоркой, особливо, когда под хмельком, а у тебя глаза вяленой рыбы. Вот сейчас из ледника принесут стерлядку – увидишь.

Оба от души рассмеялись.

– Вот я спрашиваю себя: что яко в Ростовской волости жизнь спокойная, а люди с опаской отнеслись к незнакомцу. Ответа не нахожу.

– Верно, люди здесь живут в мире и спокойствии. Минули те времена, слава Богу, когда неверные с топорами и вилами на христиан ополчались. А о половцах только слухи ходят, никто здесь поганых не видывал. Но, сам посуди, ежели б ты был, в самом деле, каликой перехожим, не было б к тебе такой настороженности. А тут, ликом боярин, а одет в сермягу – ясное дело, чтото не так. – А ты с княжичем… – мялся игумен, подбирая слова, чтоб не обидеть собеседника.

– Хочешь спросить, надолго ли сюда пришёл? Об этом меня повсюду спрашивают, а я и сам не ведаю. Служба моя в воле княжьей. Сказывал Владимир Всеволодич, что сам сюда хочет придти, как только с погаными мир установит.

Мир с половцами? Возможно ли такое? – глубоко с печалью вздохнул игумен. – Пахомий сказывал, как поганые разоряют предместья Киева, Переяславля, как нашу Печерскую обитель осквернили и ограбили.

– Да, тяжко такое слышать, – Георгий скорбно склонил голову. – Там могила отца моего и прах преподобного Феодосия покоятся. Вот и пойми меня, отче, из какого ада я пришёл в мирную жизнь. Хожу, как во сне. – Посадник помолчал немного, потом с улыбкой спросил: Ежели б не Пахомий, ужель повязали бы меня?

– И говорить нечего, всяко, повязали бы, у меня вон какие иноки-молодцы, и отвели бы к Науму Данилычу, а у него на конюшне всегда плети наготове, – улыбался Даниил. – Чернецов у меня два десятка с послушниками, все древодели, каждый себе келью рубит, и церковь ставим в сельце, что на берегу Нерли, так что топором каждый владеет изрядно. Вот ты говоришь, что, будто бы здесь люди тихо и мирно живут, а не понимаешь, почему к пришельцу настороженно отнеслись. Да потому, что мирная жизнь им дорога, а защищать ея некому. Каждый только о своем дворе печется. У старшего боярина три десятка гридей для защиты града, на коих не доспехи, а срамота. Какие они вои, ежели в сечах не бывали?

– С Наумом Данилычем я виделся в Ростове. Потому и обошёл я град стороной, чтобы с ним не встретиться раньше времени. Мне показалось, он человек заботливый. Не думал я, что он так беспечно град блюдёт.

– Старший боярин человек достойнейший. Паки, не все так просто, как кажется. Суждаль – есть пригород Ростова, а потому на каждое дело надо испрашивать дозволения тысяцкого ростовского. Все бояре и купцы, все суждаляне готовы давать толику своих кун на содержание градских гридей, а Науму Данилычу на то позволения ростовские бояре не дают. Говорят, ежели гридей задумали содержать, значит, подать полетную малую определили для Суждаля. Да и нужды в том нет, чтобы пригород имал свою дружину, дескать, только хлебоедов плодить. Ведь гридь – не работник, он чурается труда. Для усмирения же недовольной чади, есть ростовская дружина, и боле не надобно.

Посадник слушал игумена, пытаясь понять, откуда у ростовцев такая неприязнь к суздалянам. Ведь чем крепче пригороды, тем спокойнее и старшему граду. В чем же суть?

– Не разумею, в чём корысть ростовцев?

– С давних пор ростовцы ревниво к суждалянам относятся. Это у них в крови, от отцов детям передается. Худо так-то жить.

– Но почему так, в чём причина?

– Не следовало бы мне о том говорить. Ты посадник, и сам должен понимать своим умом, а то получается, будто я навет на ростовцев творю. Но, вижу, ты не из тех, кто из волости своей лишь прокорм выжимают, о жизни и чаяниях мизинного люда ведать не хотят. Ты суть уразуметь жаждешь, а потому внимай, что поведаю. Неприязнь ростовцев уже век длится, когда владыка Феодор покинул Ростов и срубил в Суждале градской храм, едва ли не краше ростовского. Где это видано, чтобы владыка в пригород удалился? Возмутились ростовцы. Но они же сами не смогли усмирить восставших смердов и волхвов. А потом и владыка Иоанн вынужден был по той же причине жить в Суждале. Давно то было, казалось, уж и забыть обиду надо, – игумен вздохнул горестно. – Но это лишь присказка. Слушай далее. Люди приходят в Суждаль и с большой охотой здесь поселяются. Сам видел, как наш град облепили слободы со всех сторон. Ширится посад. Потихоньку, но люд идет в Суждаль. Вот это и вызывает ревность у ростовских мужей.

– Что же сюда людей манит?

– В том и суть! – игумен искоса посмотрел на посадника. – Ты по волости успел поездить, а заметил ли, какова возле Суждаля земля?

– Какая земля? – не понял посадник.

– Посох свой корявый воткни, и он прорастет – вот, какая земля! Жирная, плодородная. И такая земля только возле Суждаля.

– И много такой земли? – Георгий недоверчиво покосился на игумена: не шутит ли.

– На десятки поприщ раскинулся чернозем. Не меряно! Всю чадь ростовскую и суждальскую поставь орать, и то не осилят. Это не просто земля – это хлебородица! Это дар Божий Суждалю.

Георгий недоверчиво улыбнулся.

– А ты не смейся, посадник. Ты, поди на Нерль и посмотри. Наш берег, одесную, – чернозем на сажень в глубину, а берег ошуюю – песок, сколь ни копай. Вокруг суждальского чернозема одни пески да глины – разве это не дар Господа? Вот люди и идут на этот чернозем. Но мало людей. Еще бы раз десять по столько. Я ведь сам из печерян, и знаю, сколь густо заселено Поднепровье. Было б здесь столько поселян, Суждаль был бы зело богат.

Недоверчивость постепенно исчезала. Поначалу Георгий принял слова игумена с лёгкостью – всяк кулик своё болото хвалит, теперь задумался.

– Грех такую землю не возделывать. Наши бояре иные не богаче ли ростовских мужей будут.

– Озадачил ты меня, отче, зело озадачил. Был я на Нерли, видел много пустошей, но какова земля, не смотрел. Теперь обязательно поеду посмотреть и сравнить. Занятно, занятно…

– Бояре наши люди почтенные и хозяева рачительные, но каждый только на своей усадьбе потруждается. Суждальской земле нужна крепкая княжья рука, чтоб богатство сие было во благость всей волости. Есть один радетельный муж, Иван Кучка. Мало ему своего сельца. Не знает, куда девать свою неуемность. Вот и задумал он волоки днепровско-волжские налаживать, погосты ставить, дороги торить. Но не поддержали его бояре, никто не откликнулся – своя рубаха ближе к телу. Спрашиваешь иного купца: пошто Суждаль минуешь? А он в ответ: гостьба у вас худая, и товар хранить негде. Вот и весь сказ. Нет торговли, потому и живем, яко сычи на болоте. А под ногами-то несметные богатства!

Завороженный Георгий слушал игумена.

– Кучка… – задумчиво произнес Георгий. – Приглашал он меня в своё сельцо, надо побывать. А ты, отче, вижу, неуёмен, как Кучка. Мало тебе забот в своей обители, так ты ещё и за князя мыслишь.

– Жизнь заставляет не только за князя мыслить, но и за владыку, коего у нас нет, уже которое лето. Пойми, Георгий Симоныч, мне дан наказ Печерского настоятеля: нести веру христову в глубинные поселения Ростовской волости, где нечисть языцкая не вывелась. Во благости Ростовской земли и свою пастырскую корысть имаю. В каждой слободке, в каждой деревеньке надо храмы ставить, свет Христовых заповедей людям нести, а без княжьей помощи наши чернецкие потщания не столь заметны.

– По княжьей деснице истосковались, говоришь. А ведь князья-то всякие бывают.

– Я добро знаю Володимера Всеволодича. Он бы меня понял. А ты, вижу, не понимаешь, – с обидой, оттого что слова его ушли в пустоту, молвил игумен.

Очень не хотелось Даниилу разочаровываться в посаднике. Ведь в кои-то веки так откровенно приходится говорить о насущном с волостелем земли. «Не впустую ли перед ним глаголы расточаю? – задумался игумен. – Достоин ли сын отца своего, всеми чтимого мужа? Есть, однако, что-то, чем он располагает к откровенному разговору. Молод, но зело умом хваток. И горячности нет, терпелив, почтителен к старшим – в этом он в отца. Прямой крупный нос, глаза светлые, волевой подбородок – тоже отцово наследие. Главное же, умеет слушать собеседника – вот чем он располагает к себе». Закравшееся, было, сомнение уступало место доверию.

Наконец, сердце игумена дрогнуло: молодому посаднику можно доверять. Именно такого волостеля сейчас надо Ростовской земле.

– Да ты вкушай, – подвигал игумен миски с едой, – не гнушайся нашей скудной ествы, – едва заметная улыбка скользнула по лицу игумена.

Даниил понял, как крепко сидит в молодом посаднике преданность князю. Не поросла ещё душа толстой оболочкой корыстолюбия, присущей старым боярам, у коих на языке – мёд, а на сердце – лёд. Конечно, с первой встречи не познать человека, даже если он – сын именитого родителя. Заглянуть в глубь души можно только со временем, познавая деяния человека. Но чутьё подсказывало игумену: это тот человек, с которым самое время откровенно поговорить.

– Не обижайся, отче. Я понимаю тебя, но жизнь не по нашим мечтам складывается. Не нынче, заутре позовёт меня князь, и распрощаюсь я с Ростовской волостью. Придёт другой волостель, а земле нужен крепкий хозяин, постоянно живущий на ней.

– Хозяин нужен всякой земле, а тем паче – суждальскому Ополью. Понимаешь, труд земледельца тогда становится в радость, хоть и тяжек он, когда гобино собирает не только себе на прокорм и на полетные подати, но и избытки на продажу. Вот тогда и поземь, и осыпь можно увеличивать, и оратай не будет обижен. Все живущие на сей земле, от смерда до боярина, должны видеть корысть в своем потруждении, тогда земля будет давать такой урожай, коего здесь и не видывали. Я разумею: княжья служба и жизнь твоя – перекати поле. Ну, а ежели пришлось бы остаться здесь надолго, навсегда, остался бы? Отчинное наследие там, в Поднепровье, не пропадет, не беспокойся.

– Не задумывался об этом. Княжья воля…

– Да что ты заладил, княжья воля, княжья воля! – резко перебил его игумен. – Я спрашиваю о твоей воле, а не о княжьей, о твоем желании осесть и зажить мирной жизнью, потруждаясь на благость земли и чади нашей.

Игумен сам удивился своей жёсткости. Он встал, заходил по келье. Высокий, ликом тощ, борода клином, нос продолгущ, взгляд острый, отнюдь не благочестивый мних, а воевода.

– Я ещё не ветхий старик, но старше тебя вдвое: и понимаю, что нужно этой земле для благоденствия. Господь свой дар людям дал и зрит, как они сим даром распорядятся. Ежели по-умному, то жить людям в благости, ежели не хватит ума, значит, будут маяться, а не жить, и там, на Суде Страшном, будут ответ держать. Послушай меня, грешного, и вдумайся в то, что тебе скажу. Землю нашу надо подымать из небытия. Она, яко невеста, ждет своего суженого – хозяина. Князья, кои приходят покормиться, а потом уходят – это не хозяева, а гости. Было б у тебя желание осесть здесь, мы, чернецы, суждаляне, всем миром просили бы князя оставить нам своего сына и тебя при княжиче. Понятно, мал он, но сейчас у него складывается взгляд на мир. Каким этот взгляд сложится, будет зависеть от той среды, в коей он вырастет. Суждальская земля сможет вскормить достойного князя, настоящего хозяина и радетеля своей отчины. Будет ли у нас, у суждалян, у ростовцев, у белозерцев, отец-заступник, многое теперь от тебя зависит. Ежели ты – согласишься, уверен, не устоит князь перед нашим челобитьем. Не тороплю тебя с ответом, поживи, приглядись к людям, к земле приглядись.

– Рад был с тобой, отец Даниил, побеседовать. Мне есть, о чём задуматься.

– Глубоко задумайся, – вставил игумен.

– Сейчас надо поспешать к Науму Данилычу. Мой обоз, верно, уже там.

ГЛАВА 6. РОСТОВСКИЕ ПРИГОРОДЫ

Уходил Георгий из монастыря со смятением в душе –это тот случай, который выпадает человеку раз в жизни? Оказывается, есть люди, нуждающиеся в его слове, в его деле. Значит, люди видят в нём то, чего он ещё сам в себе не разглядел. Упустить случай нельзя. Но идти напролом – можно и шею свернуть. «Весь Суждаль будет за меня челом бить! Однако же! – Георгий улыбнулся: – Зело интересно, а ростовцы будут бить челом?» У привратника узнал, что никакого обоза ещё не было. Развернул коня и поехал встречать.

В версте от города он пересёк овражистые дебри, поднялся на открытую возвышенность, откуда просматривалась широкая пойма Нерли.

День завершался золотым закатом. Далеко к горизонту Георгий увидел маленькие движущиеся точки, и неспешно направил коня навстречу.

Его вдруг охватило спокойствие, какого он ещё никогда не ощущал. Умиротворение, казалось, коснулось самого донышка души. «Околдовал, что ли меня, отче? Поговорил с ним, и словно камень с души снял. Что-то меня тяготило последнее время, а тут сразу – спокойствие откуда-то взялось», – думал Георгий под мерный стук копыт. Над его головой высоко в небе парил кругами сокол. Георгий давно приметил его, и вновь, подняв голову, глянул на вольную птицу. «Здесь, в этой земле, даже сокол пребывает в гордом спокойствии, – думал он. – А там, на юге, люди живут судорожно, Русь стонет и корчится вот уже сотни лет от набегов кочевых племён. При том, и князья рвут Русь на уделы. Неужели Ростовской земле суждена такая же участь?».

Безмерная равнина окаймлялась тёмной полоской дальнего леса. Небо очистилось от облаков. Солнце, бросив последние лучи на землю, скрылось за малиновым горизонтом. В золотой дымке над бескрайним полем висел тонкий серп молодого месяца, а под ним медленно угасала полоса заката. Было в этой тишине уходящего дня что-то безумно печальное. И опять в мыслях возникли образы жены и дочки. Разлука навевает тоску, а в тоске любовь разгорается пламенно. Разлука для любви, что солома для огня.

Георгию вдруг представилась обширная усадьба где-то на берегу Нерли. На зелёной лужайке резвится маленькая Хелга. Возле неё мамка-нянька, а на красном крыльце стоит, подбоченясь, жена-молодица, вся светится от счастья. «Глубоко же засели в душу слова игумена. Значит, есть в них смысл зело велик. Ведь и верно, почему бы князю не оставить меня с княжичем в Ростове? Привёз бы я сюда семью, весь двор, имением бы обзавёлся. Живут ведь так ростовские бояре, а почему я должен себе отказывать в тихом семейном счастье? Пока княжич подрастёт, я был бы полным волостелем. Не знаю, как ростовцы, но отец Даниил убедительно говорит, что весь Суждаль челом бить будет. Вот и надо воспользоваться. Там, на юге, о такой жизни и не мечтают. Многие бояре всю жизнь мыкаются с князьями по чужим землям, не имея своего двора доброго».

Обоз вынырнул из неглубокого овражка прямо на посадника. Остановились. Княжич испуганно смотрел на дядьку: не узнал сразу.

– Поспешать надо. Солнце уже за лес ушло, а до Суждаля ещё версты две.

– Нынче не так быстро темнеет, как в сентябре, успеем засветло, – успокаивал посадника Страшко.

Обоз остановился возле ворот усадьбы старшего боярина. Встречать вышли хозяин и вся дворовая челядь.

– Добро пожаловать, Георгий Симоныч, – приветствовал хозяин. – Слышали мы, что к нам собираешься приехать, но в такой час – не ожидали, не обессудь.

– Мир дому твоему, Наум Данилыч. Вот ему кланяйся, он волостель, а я – при нём, – Георгий с улыбкой вел за руку княжича.

– Гюрги Володимеричу наши низкие поклоны! – Наум Данилыч, а за ним вся дворня, трижды поясно поклонились княжичу.

Юрий ещё не привык к такому величанию, пусть даже полушутя, и потому смотрел на окружающих, важно насупившись.

– Ну что ж, тысяцкий, приглашай нас в свои терема, притомились мы дальней дорогой. Али нам идти в подворье печерское? – улыбался посадник.

– Как же, как же… Проходите в горницу, али в гридню, али в избу гостевую, куда пожелаете. Подворье печерское убожество есмь. Вназвесть пришли, не обессудь, ежели, что не так…

– Ты же, Данилыч, сам говоришь, что давно меня ждёшь.

– Знамо, давно, но не ведал, когда. Ты, Симоныч, пошто меня тысяцким нарёк? Яка же у меня тысяща. Гридей и сотни не наберется. Да какие то гриди, так, сторожа нощная.

– В граде сём ряд да суд ты держишь?

– Разумеется, я, грешный, кому же ещё. Мы тут с отцом Амвросием до твоего прихода так и тщились вдвоем. Игумен иной раз помогал.

– Как бы ни было, ежели град в твоём держании, значит, ты и есть тысяцкий. А что дружина градская невелика – по граду и честь. С кем воевали суждаляне, и когда? Пошто суждалянам тысяща? Есть ли вам на что её содержать? Вот то-то! Без портов останетесь. Тысяща у Буты Лукича, и того довольно.

За вечерним застольем, лилось вино, текла благостная беседа об уборке хлебов, о севе озимых, о заботливости и нерадивости слободских и сельских старост.

– Наум Данилыч, тамо… – увидев княжича и посадника, тиун смутился и низко отвесил поклоны.

– Ну что ещё стряслось?! Что ты, яко ветер врываешься!

– Нынче на торгу опять Зеремил, злодейская его душа, людей смущал своим кликушеством.

– Кто есмь Зеремил? – настороженно спросил посадник тысяцкого.

– А-а, – Наум Данилыч пренебрежительно махнул рукой, – се наш суждальский нехристь.

Что делать-то велишь, Наум Данилыч? – растерянно вопрошал тиун.

– Будто не ведаешь.

– Нехристь, говоришь? Язычник? Волхв? – пытался понять посадник.

– Да никакой он не волхв, так, невеглас, безумец. Порой найдёт на него буесть, вот и начинает среди торжища богохульствовать. Били его плетьми не раз на том же торжище прилюдно. Поутихнет после этого, а время пройдёт, опять за своё. А вообще-то, он безобидный. Свихнулся вмале умом после того, как отца его порешили вместе с волхвами двадцать четыре года назад. Когда Зеремил тихий, с ним и разговаривать занятно. Токмо богохульствует изрядно.

– Вот оно как! Вели-ка, Данилыч, привести сего возмутителя. Занятно на него посмотреть.

– Ну что стал? Веди! – кивнул боярин тиуну. – Токмо не рвите его плетьми, абы смотреть на него было не срамотно. Сей же часец, Симоныч, увидишь нашего нехристя. Ты не гневаешься, что называю тебя Симонычем? Ростовцы тебя так рекут, и мне по душе.

– Конечно, Данилыч, зови так, по-приятельски.

– Ну и добро, – Данилыч покачал головой: – Ох, до чего же надоел этот богохульник. Отец Амвросий велел клирошанам гнать его от храма дальше, а он норовит возле храма кликушествовать.

Посадник непонятливо пожал плечами, что-то бурча себе в бороду.

– Ты, Симоныч, чем-то недоволен?

– Да это я так. Не привык ещё к норову суждалян. Чадь здесь, вижу, лиха не видывала, копыта чужих коней здешние нивы не топчут, живёте себе в удовольствие. Всего и забот, что гонять от храма нехристя. А ежели он сам к храму тянется, то почему не нарещи его обуреваемым оглашенным? Пусть познает веру Христову, а придёт время, и сам крещение примет.

– Не таков Зеремил, не простой он невеглас. К христианам он с почтением относится, хоть сам крещение отрицает. Не простой он человек. Хулит он храм наш градской, будто не на том месте ставлен. Не может он смириться, что языцкое капище разметали и огнём очистили то место, где ныне храм стоит уже сотню лет. Однако суждаляне благоволят к Зеремилу. Чем он так толпу приворожил, ума не приложу.

– Так что же он там, на торжище проповедовал? – спросил посадник тиуна.

А днём на торжище произошло вот что. Зеремил, окружённый толпой, возбуждённо пытался убедить людей в тщетности их радостных надежд, связанных с появлением княжича на ростовском столе.

В толпе же можно было слышать всякое.

– Наконец-то и в нашей земле волостель появился. Теперь будет лихо боярским мздоимцам.

– Поживём – увидим, может, и этот не вельми надолго задержится.

– Э-э, где он, князь-батюшка? Княжич-то млад зело. Бояре будут княжичем вертеть, как им надобно.

– Ждите, люди худоумные, придёт к вам князьбатюшка. Днесь все князья для чёрного люда горше горя горького. Все князья на один норов скроены, хуже завоевателей они иноземных. Токмо и ведают, что жилы из людей тянуть, повинностями непомерными обкладывать. Им лишь бы гобино себе нажить – и был таков «радетель» наш.

– А тебе, Зеремил, и под боярином худо, и под князем лихо. Чего тебе ещё надо?

– А ты не замай нашего праведника. Зеремил и князю не побоится правду сказать. Он верно говорит: где закон, там и обиды. Жили мы без князей мирно, теперь будет нам лихо. От князей добра не жди.

– И то верно, вятший боярин Наум Данилыч нас не обижал, а ноне и он под волю князя попал.

Толпа вдруг разом замолкла, расступилась. Зеремил, как всегда, оказался один в середине круга. Боярский тиун с двумя дюжими помощниками неспешно, вразвалочку, постукивая черенком плети о голенище сапога, направлялся в толпу. Вплотную подошёл к Зеремилу.

– Ты, невеглас блудоглаголивый, – ткнул он плетью в грудь Зеремилу, – пойдёшь с нами.

Зеремил и виду не подал, что испугался – не впервой.

Посадили его на цепь в конюшне и стали ждать воли старшего боярина. Время идёт, а про узника будто и забыли – никого.

И вот загремел засов на двери – наконец-то, пришли.

– Посадник и боярин изволят зреть рыло твоё крамольное. Иди! – ткнул тиун Зеремила в спину.

Однако удивился Зеремил: на сей раз почему-то плетью «не угощают».

Представив пред очи господ крамольника, тиун толкнул его под колени, от чего тот, присев, опустился на корточки.

– Шапку долой! Челом оземь! – рычал тиун. – Княжичу кланяйся и мужам лепшим!

Зеремил, стоя на четвереньках, опустив голову, искоса посматривал на волостелей. «Княжич – дитя неразумное, в глазах страх. Боярин смотрит безучастно, незлобиво, значит, не от него надо ждать зла. – Взгляд Зеремила метнулся на посадника. – Вот он, судия! Молод, смотрит соколом. Ишь, как брови свёл, видно, нравом горяч. Будет мне суд праведный».

Однако ещё раз пришлось удивиться возмутителю спокойствия. Он ждал, когда его пнут ногой, как обычно, закричат, обругают последними словами и поволокут на конюшню под плети, а тут вдруг услышал спокойный голос посадника:

– Встань. Разговаривать хочу не с животиной безгласной, а надобно мне слышать слово твоё человечье. Зреть хочу лик твой, в грехах погрязший.

«Однако же! Разговаривать хочет! Каково? В кои-то веки такое бывало! Господа хотят со мною разговаривать!» – Зеремил медленно поднялся с колен, втянув на всякий случай голову в плечи, остерегаясь, не раздастся ли сзади злобно свистящий звук плети.

– Чего с ним разговаривать, на нём же креста нет, – ворчал отец Амвросий.

Симоныч глянул искоса на попа. «Не прав ты, отче. Свет Христовой веры ты должен нести в народ, будь он трижды невежественным и тёмным, а не отталкивать от храма нехристей», – подумал посадник про себя, но перечить попу прилюдно не стал.

– Пошто, юродствуешь, люд честной возмущаешь? Какая тебе от этого корысть? Али тебе любо, когда на конюшне батогами угощают? – Симоныч внимательно разглядывал крамольника: «Постарше меня. Чего он добивается? Обида гложет за погибель отца? С виду не глупый, должен понимать, что ничего изменить нельзя. Пошто и на кого злобствует? Зачем сеет в людях крамолу?» – Пошто у храма богохульничаешь?

Перед отъездом из Переяславля Георгию говорили, что посылают его в дикий край, что ещё много нехристей среди мери и веси, как и в земле вятичей. Помня об этом, посаднику наказывали блюсти княжича от богохульства неверных. Симонычу было нелегко представить размах волнения людей, подстрекаемых волхвами. Может ли такое быть, что б вся Ростовская волость, до Белоозера, была охвачена восстанием? Люди всегда говорят с преувеличениями. Поэтому посаднику было интересно самому увидеть и поговорить с язычником. Там, на Днепре таких днём с огнём не сыщешь, а тут – вот он!

Зеремил стоял, насупившись, всё ещё не веря, что с ним хотят разговаривать. А посадник продолжал:

– Люди повсюду славят Христа и Богородицу. Уже сто лет, как по всей земле Ростовской воссиял крест распятия. В каждом граде воздвигнут храм, где люди познают всепроникающий свет Христовых заповедей, а ты всё цепляешься за ветхое и призываешь людей вернуться во тьму языцкого многобожия. Был бы ты старцем седовласым, можно было бы понять тебя. Старцы прожили свою жизнь, кланяясь идолам, это их судьба, и никто её у них не отымет, но ты же вырос среди христиан.

– На христиан хулу не несу, – осмелел, наконец, Зеремил. – Пусть каждый верует в своего бога.

– О! Наконец-то заговорил. Вот ты волком смотришь на меня, а ведь я с тобой по-человечески говорю, хочу тебя понять.

– Ты – боярин, я же – смердьего племени, о чём нам с тобой говорить, – перебил Зеремил посадника. – Вели, боярин, волочь меня на конюшню, и весь разговор. Ведь всё равно тем и кончится, так чего ж глаголы расточать попусту. Для вас, бояр, сие дело привычное.

– Дерзок ты. Ужель иной жизни не желаешь? Говоришь, сытый голодного не разумеет. Да, я боярин, ты смерд, и каждому – своё, так Богом промыслено. Выпороть тебя за твою крамолу я всегда успею. А сейчас скажи мне, только безо лжи и лести, почему ты думаешь, что боярин и смерд не могут быть в едином помысле, если они живут на одной земле?

– Боярин, ты понуждаешь меня говорить правду, а за правду одна «награда» – плети.

– А бывает ли правда для всех одна? У тебя своя правда, у меня – своя. Как же нам найти единую правду? Ты думаешь, ежели смерда поселить в боярские хоромы, то он станет боярином? Так не бывает. Не может в смердьей душе жить боярский нрав и совесть.

– Это – твоя правда, боярин. Моя же суть в том, что не может один человек быть судией другому – все грешны. Для каждого человека есть только один судия – его бог. У христиан свой бог, у язычников – свои боги. Ты молишься своему богу свободно, а почему я должен быть гоним с моими богами? Разве се есть справедливость? Где же, господа бояре, ваша честь и совесть, о коей вы так много говорите?

– И как же нам найти примирение? Христианство одерживает верх над неверными повсюду, значит, в моей вере есть правда. Многие неверные принимают крещение. Придёт время, и ты тоже увидишь свет Христовых заповедей. А пока молись своим богам, никто тебя за твою веру не гонит. Тебя порют на конюшне не за то, что ты неверный, а за то, что людей возмущаешь.

– Ты, боярин, говоришь, совесть – есть промысел божий. Но в жизни-то всё иначе получается. Люди постоянно враждуют между собой, народ идёт войной на другой народ, христианин на христианина, и сильный всегда угнетает или уничтожает слабого. Что же твой бог так несправедливо сей мир устроил? Где ты сыщешь такой пример, когда сильный усовестился и уступил слабому? Нет, боярин, совесть и власть несовместимы. Сильные ввергают слабых в печаль и отчаяние, значит, правда в силе.

– Не в силе Бог, но в правде! – решил вмешаться в разговор отец Амвросий. – Так значится в Священном Писании.

Симоныч понял: в присутствии попа откровенного разговора с язычником не получится, и решил прекратить спор, с надеждой когда-нибудь ещё раз поговорить с живым осколком веры предков, уходящей в небытие.

– Ладно, Зеремил, иди с миром. Людей не возмущай, и тебя не будут истязать боярские гриди. Но спор с тобой не закончен. Понимаю, обида в тебе живёт за погибель отца. Но то было давно, и не нам судить прошлые времена. Возврата к старому не будет.

– Не ведаешь, боярин, сколько людей с крестом на персях ходят днём в храм, а по ночам молятся своим изначальным богам. Молонья сверкнёт, гром загрохочет, кому смерд молится? Перуну, разумеется. А когда падёж скота бывает, кого умоляет прекратить мор? Велеса, разумеется.

– Двоеверие – есмь двоедушие, хуже всякого зла, – опять встрял Амвросий.

– Знаю, немало ещё двоеверцев среди христианской паствы, – пытался смягчить разговор Симоныч. – Вера не вназвесть приходит к человеку, не у каждого найдёшь благочестие в сердце. Веру не только сердцем, но и разумом принять в душу надо, а это уж каждому, как Господь поможет. Ну да ладно, не моё дело проповеди читать. Не созрел ты, Зеремил, вижу, для принятия в свою душу Бога в триединой ипостаси. Ты хоть и смердьего племени, но зело умён, занятно с тобой поспорить. Может, в другой раз придётся. Ступай с миром.

Зеремил чуть потоптался (как же без наказаниято?) и побрёл с боярского двора впервые не битый, размышляя: «Зело умён посадник, хоть и молод. Ужель ему ростовские вятшие мужи кланяться будут? Впрочем, с его-то разумом нужны ли ему их поклоны? Поговорил боярин со мною, будто душу пощипал, но мою веру из меня не выбить».

Суздаляне рассказывали, будто, где Каменка впадает в Нерль, было когда-то становище святых мучеников князей Бориса и Глеба. Посаднику и княжичу понравилось это место: приволье, как в степях. Только там степное пространство подавляет человека, делает его ничтожным перед природой, а здесь, река и поля будто созданы для человека, и простор, и уют одновременно.

– Что за название такое – Кидекша? – спрашивал Симоныч, но никто толком не мог ответить, всяк посвоему истолковывал. «Видно, так назвали люди, потому, что становище покинутое, не успел князь Борис возвести здесь такой же погост, как на Клязьме», – домысливался Симоныч.

Захотелось посмотреть повнимательней это легендарное место. Облюбовали однажды лужок возле устья Каменки, и отроки раскинули шатёр.

Изрезанная оврагами прибрежная пойма, уютные, с пышным разнотравьем луга, едва заметное течение Нерли – всё это умиротворяло, располагало к отдыху и размышлениям.

Оставив княжича с отроками, Симоныч неспешно бродил по округе, ковырял землю в разных местах, мял в руках, покачивал головой. И вспомнились ему слова игумена Даниила: «Грех сию землю не возделывать». А её, земли этой, вон сколько, взглядом не окинешь. Не траве бы, а злакам на ней расти. Переплыл в рыбацком челноке на другой берег. Стал, было, ковырять, а и ковырять-то нечего – один песок. «Чудны и непостижимы дела Господни! Чернозём вокруг града раскинут на многие вёрсты! Ужель это особый дар Божий Суждалю? Зачем судьба привела меня сюда? Ужель это и есть предначертание?».

Задумчивый, вернулся дядька к шатру. Раскинулся в траве навзничь. Он никогда ещё не чувствовал себя так хорошо. Всё вокруг наполнено спокойствием и тишиной. Взгляд обнимал ослепительную синеву неба.

Юрий резвился с отроками на песчаной отмели, и не было для него никого ближе и дороже, чем дядька и Страшко – ведь княжичу разрешили купаться сколько хочешь!

– Вижу, понравилось тебе здесь, – дядька смотрел в счастливые глаза Юрия. – А знаешь ли, что это за место такое особенное?

Мальчик поднял недоумённый взгляд: что здесь особенного, река да луг.

– Здесь когда-то ставили свои шатры твои предки, святые мученики князья Борис и Глеб.

Юрий как стоял, так и застыл на месте. Вот это да! Оказывается, у него есть святые предки.

– И они также купались в этой реке? – очнувшись от удивления, спросил Юрий.

– Конечно! Князь Владимир Святославич послал сыновей в эти земли, Бориса в Ростов, Глеба в Муром, вот они на своём пути тут становище устраивали. А ещё сказывают, будто на Клязьме их становище было. Обнесли они его частоколом, часовенку поставили, и нарекли сей погост в честь отца, то бишь Владимира.

– А когда это было?

– Более восьми десятков лет тому уже будет. Юрий задумался.

– А сколько это восемь десятков?

– Вернёмся в Ростов, будем снова буквицы и цифири учить, – улыбнулся дядька. – А теперь нам надо отправляться в Суждаль, заутре суд будем творить.

Люди толпились у двора тысяцкого с раннего утра. Суздаляне уж и забыли, что есть ещё на земле суд княжий. Правда, князь-то ещё пешком под лавку ходит. А всё же любопытно, как тут будет управляться посадник.

На крыльцо вынесли столцы, и на них чинно уселись посадник, рядом с ним княжич, соборный настоятель протопоп Амвросий. Бирюч огласил суть жалобы купца: собрался он сватать дочь за купецкого сына, но накануне сватовства суздальский молодец Ермолка умыкнул невесту. За нанесённый позор купец бьёт челом о наказании Ермолки. Отроки подвели к крыльцу ответчика. Взгляд прямой, без боязни, без мольбы.

– Вину свою признаёшь? Всё ли было так, как сказано в челобитной?

– Нет моей вины, боярин. Мы с Марьюшкой давно уговорились, быти ей невестой моей, а не купецкого сына.

– Где твои сведоки?

Ермола показал на стоящего поодаль такого же детинушку, как и он сам.

Свидетель подтвердил, что был на сговоре невесты с Ермолой, и что невеста по своей воле сбежала от сватов.

– Лжа! Лестью увёл дочь! – возмущался купец. Симоныч, нагнувшись к Юрию, шептал:

– Ты, Юрги, никому не задавай вопросов, а только слушай. Я буду творить суд от твоего имени и имени твоего батюшки.

Княжич понимающе кивнул головой. – Где умыкнутая?

Судебный тиун вывел из толпы девицу.

«О, Ермолка, какую девку умыкнул!» – восхищался про себя посадник.

Марьюшка стояла статная, белолицая, глаза – неба синева, коса до пояса. А рядом Ермола, кузнец знатный, потомственный, высок, в плечах сажень, кулаки – молоты.

Марьюшка отвесила земной поклон господам, повернулась, поясно поклонилась толпе.

– Отвечай, девица, по своей ли воле ушла с кузнецом? Не творил ли кузнец насилия?

На лице девицы спокойствие, хотя и понимает, вот она, судьба решается, от её слова теперь зависит вся её жизнь. Купецкого сына Евстафия она и видела всего однажды, когда он приезжал из Ростова с отцом на смотрины к её родителям. С Ермолой же она с детства на забавах, на игрищах. Он часто провожал её до калитки, и любил нежно и трепетно. Семья у Ермолы невелика: отец, мать, да он сам. Были сёстры, да Бог прибрал. Кузня – лучшая в городе. Одно худо – отец прихворнул.

Из толпы до ушей Марьюшки донеслось: «Стыдобато, какая!» Сердце девицы всколыхнулось: не может, не должно людское невежество стоять между ней и её возлюбленным! Не людям судить её любовь, это дело Божье! Марьюшка смело подняла голову и твёрдо молвила:

– По своей воле.

– Ты что же отца соромишь! – вскипел купец. – Али худо тебя поил-кормил? Али взаперти держал? Нешто…

Не желая слушать скулёж отца, протопоп вдруг оборвал его:

– Ты же отец девицы! Почему не держал её в строгости? Как мог допустить, чтоб дщерь не по отчей, а по своей воле ушла с ковачем? Бесовские игрища к сему привели! Пошто пускал в глумилища? Сам забыл веру Христову! Вот теперь и расплачивайся. Коли девица сама ушла к ковачу, так и венчаться им по-христианскому обычаю.

– А купецкому сыну, коли девица глянулась, надо было засылать сватов, а не сидеть, рот разиня. Такой красный товар не залёживается, – поддакнул посадник. – А купца-то и ныне на суде нет.

Скучно Юрию. Взрослые нудно разбираются в своих делах, ищут правду… Неужели ему придётся всю жизнь заниматься этим?

Душа Ермолы ликовала – суд на его стороне.

Но случилось неожиданное. В толпе, за спиной кузнец услышал язвительный шёпот:

– О, Ермолка, какую девку на ходу подковал!

Всем известно: это означало тайное сожительство до венчания. У Ермолы побагровело лицо, глаза налились кровью. Обидели б его – ладно, стерпел бы ради своей ненаглядной. Но он не мог допустить, чтоб его возлюбленную обливали грязью! Он обернулся, схватил обидчика, выволок из толпы, и с размаху приложил кулак на его голову. Обидчик только крякнул и тихо опустился на землю. Всё произошло мгновенно. Сбросив оцепенение, тиун с отроками схватили кузнеца, но Ермола не сопротивлялся. Повалили его на землю, связали руки и поставили на колени перед крыльцом.

Посадник, казалось, огневался до предела:

– Буйство творитшь при княжиче, на дворе тысяцкого! В поруб его! Заковать в железо!

Тиун подошёл к посаднику, что-то долго объяснял. Видно было, как гнев оставлял боярина.

– Отец Амвросий, скажи, ходит ли кузнец в храм?

– В храм-то он ходит, да, видно, на бесовских игрищах чаще бывает. Облюбовали греховодники Ярунову гору, много их там бывает о летнюю пору. Отец его давно уже на причастии не был.

Коленопреклоненный, низко опустив голову, упираясь могучими кулаками о землю, Ермола вдруг резко поднял голову и обиженно пробасил:

– Княжич! Боярин! Дозвольте слово молвить!

Юрий вопросительно посмотрел на дядьку. Тот кивнул, дескать, разрешим кузнецу. Обрадованный таким доверием, княжич гордо сказал:

– Молви слово, кузнец.

– Хороводы и песни наши не есть игрища бесовские. Се есть обычай, идущий от отцов наших и дедов, и мы чтим его. Спокон веков жён себе искали на игрищах, но и Господа нашего Иисуса Христа никогда не забывали. Мой дед ещё с князем Ярославом на печенегов ходил, Киев защищал от поганых. Поп же моего отца и деда язычниками называет неправо.

– Он паки и злоязычен! Епитимью наложу! – взвопил Амвросий.

– Не горячись, отче, – тихо шепнул посадник, и тут же в сторону кузнеца: – Дерзок ты, как я погляжу. Говорят, отец твой добрый кузнец, а ты пока ещё простой гвоздочник, – в глазах посадника появился едва заметный прищур с хитринкой – он знал, чем задеть гордость кузнеца. – Продолжай говорить, но помни, ничто так дорого не обходится, как собственная глупость через свой язык.

О, Ермола понял предостережение посадника, и уже спокойно, без горячности пытался оправдаться:

– Давно я уже не гвоздочник. А отец лежит хворый. Костоломка его загрызла, потому и в храм не может ходить. Твори, боярин, исправу, в чём повинен – отвечу. Марьюшку же в обиду никому не дам.

– Заступничество твоё похвально, но за буесть на господском дворе будешь отвечать. – Повернулся к Амвросию: – Ты, отче, в сих делах есть верх правды, тебе и вечину являть.

Протопопу не впервой. Все семейные неурядицы через его суд прошли. Бывало и с умыканием девиц приходилось суд творить. Но одно дело творить суд, да правду искать среди простой чади, а тут дочь купецкая, да и купец не из последних… Амвросий перекрестился и молвил:

– Волею Божьей, блюдя заветы Церкви, именем княжича Гюрги Володимерича, быти в споре тако: за буйство на суде перед очами княжича и посадника на Ермолу налагается вира в гривну кун. – Протопоп обвёл взглядом толпу, остановился на купце. – А тебе, купец, надо было дочь держать под присмотром. Сам проспал, а теперь ищешь правду? Она вольна в своем выборе. Подумай крепко и дай отцово благословение. Коли дщери озадок не выделишь, неправда твоя против тебя же обернется.

Толпа одобрительно загудела.

– Свой выкуп за купецкую дочь сможешь ли дать? – спросил посадник Ермолу.

– Будет сговор – будет и торг, будет товар – будет и цена. Моя цена велика еси, Марьюшке она ведома. Отец её внакладе не останется.

После суда посадник решил откровенно поговорить с Амвросием, ибо не ожидал он такой нетерпимости, кою явил протопоп.

– Напрасно ты, отче, соль на раны сыплешь, предков хулишь. Архиереи от грек пришедшие, и то понимают, прошло то время, когда огнём и мечом веру Христову утверждали. А ты же русич. Не понимают и не принимают люди насилия в деле духовном. Вера должна входить в сердце тихо. Сила Божья в слове и оно должно доходить до людей не грозным окриком, а разумностью. Ежели б мы все так с людьми разговаривали, то и Зеремил давно бы крестился.

Ох, как вскипел протопоп!

– Молод ты, боярин, меня поучать. Дела духовные – се мое поле. Люди забыли те времена, когда язычники над ними пакости творили. От Ростова до Белоозера встань черни глумилась над христианами. Сколько душ погубили, видеть сие надо! Первосвятителям нашим гонение чинили, благоверного Леонтия сгубили!

– То был злой умысел волхвов, а смерды от глада за ними пошли. Ермолка строптив, но он не злодей, а овца заблудшая. Худо, ежели человек перестанет чтить предков своих, ежели они и молились своим идолищам. Нам с тобою не по силам запретить игрища. В Русальную седмицу, верно, весь Суждаль и слободы окольные ночью на Нерли костры жгут. Повсюду так. Сам-то, отче, верно в отрочестве тоже с девками через костёр скакал? Прости меня, не сердись, я ведь по-доброму говорю.

Амвросий снисходительно улыбнулся:

– Свои грехи я давно замаливаю. Разговор же наш, думаю, на пользу обоим. Обиды не держу.

– Присмотрелся я и вижу, суждаляне любят тебя. Ты хоть и строг, но справедлив и бескорыстен, помогаешь многим. Крепи своё доверие и дальше, и в том я тебе помощник. С кузнецом же сам разберусь. Нужен он мне. Видел я его рукоделие на торжище. Князь Владимир всех рукодельников в милости держит. Мне велел искать мастеровых разных дел. Суждаляне говорят, лучше Ермолки в округе нет кузнеца.

Отец Амвросий слушал посадника, а сам думал: «Наконец, появился в Ростове разумно мыслящий волостель. Будет людям опора. Земля истосковалась по хозяйской воле».

Княжич мало чего понял из разговора взрослых, но что-то его задело.

– Ну, а ты что скислился? – погладил Юрия по головке дядька.

– Грех на мне, дядька! – шептал княжич.

– Ого! – засмеялся дядька добродушно. – Сказывай. Вот и отец Амвросий послушает. Может, отпустит твой грех.

– Крестик свой потерял, – говорил со страхом княжич. – Тамо, на Нерли.

– Да-а, это дело серьёзное, – шутливо нахмурился дядька. – Как же нам быть, отец Амвросий?

– Грех, конечно, есть, но дело поправимое. Нынче вечернюю молитву будешь творить на коленях перед образами. Прочтёшь «Отче наш» пять раз. Дядька поможет, подскажет. А крест наперсный дам новый. Но, смотри, боле не теряй.

Княжич повеселел, но дядьке не понравилась его беспечность.

– Ты, Гюрги, пойми, это мы тебя прощаем и помогаем исправить твою оплошность, но Господь может по-своему наказать. Расскажу в назидание один случай. Отец твой, когда ещё на черниговском столе сидел, был однажды на звериных ловах на речке Беловосе. И не заметил он, как потерял образ Михаила-Архангела[7], который носил на груди на золотой цепи. И сошло на него в это время наказание Божье. Упал князь с коня и повредил ногу. Долго болел, был вельми плох. Лекарь его, армянин, прямо сказал, что дело безнадёжное, и надо готовиться к худшему. А инок печерянин Агапит вылечил твоего отца. Игумен Печерский Стефан сказал, чтобы князь молился много. И Богородица услышала его – ведь на гривне была начертана молитва: «Господи, помози рабу своему Василию. Аминь». А ты ведаешь, что отец твой во Христе наречён Василием? Вот и добро. Вечернюю молитву отстоиш на коленях. Постараешься, может, господь и не накажет.

Раздумья посадника прервали пришедшие попрощаться Наум Данилыч, отец Амвросий, игумен Даниил.

– Заутре в обратный путь? – спросил игумен.

– Да, заутре в Ростов возвращаюсь. Благостно вы тут живёте, ажо уходить не хочется.

– А ты оставайся вовсе, – шутливо отозвался Данилыч. – Мы тебе и двор поставим.

– Котороваться с ростовцами задумали? Нельзя сего допустить. Суждальская чадь свою землю добро возделывает, любо зреть сие. Земля здесь тучная зело, и нивы густые. Нешто можно в такой земле распрю сеять? Беречь её надо, да пустоши возделывать.

– Да, наша земля-матушка щедро кормит, – подтвердил Данилыч. – Ты, Симоныч, видел, каково ноне гобино ожидаем. Скоро жатва. Две трети сего жита пошлём с тобою князю. Пусть крепнет сила нашего князя, и пусть нас в обиду не даёт половцам. Да продлит Господь лета князю Владимиру Всеволодичу.

– Вам ли половцев стеречься? Вы от них лесами тёмными сокрыты.

– Это верно. Но они ведь и леса могут обойти, два конных перехода и они здесь могут быть. Я, грешный, знаю коварство поганых, – заметил игумен. – Инок Пахомий сказывал, как они прошлым летом разорили обитель Печерскую, иноков не пощадили, дом святой Богородицы ограбили, надругались над гробом преподобного Феодосия, и могила твоего батюшки пострадала. Так что, пусть крепит князь свои силы, дружину множит, а мы, грешные, уж тут потщимся, поможем нашим посильным трудом.

– Любо слышать такие речи. Жаль только, не каждый так мыслит. Далеко, дескать, земля Переяславская, наше ли дело пещись о княжьих делах, и такие речи приходилось слышать. Сила у половцев днесь велика, тяжко Руси приходится от их набегов. Но грады наши и землю они завоевать не могут, ибо как тати придут, чтобы откуп получить, и уйдут обратно в Поле. Не могут они жить на нашей земле, им стада и табуны кормить надо в бескрайней степи.. Нам бы два-три лета передышки, как говорил князь, тогда бы сами стали с половцев дань брать.

– Твоими бы устами, Симоныч, да мёд пить, – бросил весело Данилыч. – Наливай! – кивнул он чашнику. – Ну что ж, за удачу нашу общую. За встречу и знакомство.

– Не-ет, так не по обычаю, – встрепенулся протопоп. – Прежде подымем чарки за Христа Спасителя, за Пресвятую Богородицу, а ужо потом за наше благоденствие.

Мужи опрокинули чарки, как принято, вытерли дланями бороды, потянулись к капустке квашеной.

– Ты, Симоныч, не взыщи, нет у нас вина заморского. Мы тут взварцем да сытой довольствуемся, да тем, что в земле-кормилице выращиваем. Сидя в Ростове, нас не забывай. Хоть Суждаль пригород, но изрядно вятший град, – подметил протопоп Амвросий.

– Нешто можно забыть то, что я здесь узрел своими очами. Есть ли где ещё такой люд, который, как суждалянин любит свою землю? И это отрадно. Благословенная земля. Живёте в мире и спокойствии, лишь с Зеремилом воюете, – улыбался Симоныч. – Чего ещё надо для счастья человеческого! Пусть не так богато живёте, как в южных землях, но зато благостно. Здесь душа расцветает, жаждет свершений.

– Это верно, – согласился Наум Данилыч. – Соседи, слава Богу, не тревожат. Булгары, мордва, черемисы – народы мирные, оседлые, не то, что половцы. Нам бы гостьбу с ними ширить. Конечно, как говорят, в селе не без юродивого. Летось к Мурому приходили с Волги какие-то ушкуйники, пограбили округу и ушли безнаказанно. Но это не те булгары, кои на земле сидят и землёй кормятся. Тати и головники и у нас есть, все они из беглых холопов. Это отребье не любит на земле потруждаться, лишь бы только за счет других поживиться. А страдают от них, прежде всего, смерды, самая беззащитная чадь.

– А княжич-то где? – вдруг вспомнил отец Амвросий. – Попрощаться бы с ним надо.

– Гюрги на заднем дворе, возле житниц – любимое место детворы. Со своими погодками играет. Он борзо освоился здесь за эту седмицу, друзьями обзавелся. Не знаю, почему, но здесь я ему больше воли даю. Окреп он за последнее время, и мыслить стал иначе, не по-детски. Спрашивает как-то меня, почто отец Чернигов отдал князю Олегу Святославичу? Я же, говорит, там родился. Верно, отвечаю, там твоя родина, но что поделаешь, такова жизнь, в коей ты будешь разбираться, когда подрастёшь. А пока нам с тобой, надо исполнять волю твоего батюшки, и быть там, где он велит. Вот, говорит, когда вырасту, будет у меня дружина, верну себе Чернигов, там двор княжий и храм каменный изрядно лепые.

– Ну, будь здрав, Симоныч, доброго пути, не забывай суждалян.

Сегодня Ермола ничего не вывез на торг, хотя и было у него заготовлено много разных поковок, всегда нужных в хозяйствах горожанина и селянина. В сарае оставались лежать жиковины узорчатые с крюками для навески дверей, замки с разными хитростями, топоры, серпы, гвозди… Он делал много разных инструментов для плотников. А однажды вместе с отцом ковал по особому заказу мечи и оскепы для ростовской дружины. Отец знал секрет харалуга и передал свои знания сыну.

Ермола ходил по рядам, вглядываясь в разные украшения, но не видел ничего подходящего. Нет, он не собирался что-то покупать, он искал дивное узорочье, затейливый рисунок как образец для нового заказа. Вот стеклянные зелёные наручи и бусы из Киева – там много такого добра. Вот кожаные пояса с серебряными и медными пряжками и узорчатыми накладками. Вот женские височные серебряные подвески – изделия местных мастеров. А вот подвески, напоминающие гусиные лапки – это товар кузнецов из мери. Но ничего не нашёл Ермола, что привлекло бы его взгляд.

Ермола был прощён. Марьюшкиного обидчика посадник хотел тоже наказать, но она упросила не омрачать никому радость от справедливого княжьего суда. И не стал посадник никого наказывать, ограничился раскаянием обеих сторон. Более того, Ермола получил заказ от самого посадника! А велел он сделать женский венец из серебра с подвесками-рясками и наручи с узорочьем. Вот и ходил кузнец по торжищу, искал образец. Но так ничего и не нашёл. Это не омрачало его, ведь он готовился к свадьбе! Посадник вступился за кузнеца и смог уговорить купца выдать за Ермолу свою дочь Марьюшку. Сперва купец заколебался: разве мог встать мастеровой вровень с купцом! Но кузнецто едва ли не богаче купца, а главное, в милости кузнец у самого посадника. Трезвый купеческий расчёт взял верх, и согласие на свадьбу было дано. При этом и Марьюшка характерец свой показала, настояла на своём: «Не пойду за Евстафия!» – сказала, как отрезала. Такого не бывало, чтоб дочь отцу перечила, осмелела девка под покровительством посадника. И пришлось отцу смириться.

Довольный судьбой, Ермола готов был трудиться день и ночь, лишь бы не упустить своё счастье. Он ходил по торжищу в приподнятом настроении, вдруг услышал тревожный голос:

– Верховые борзо скачут, никак что-то случилось. Пыль-то каку подняли.

Ермола приложил руку ко лбу, всматриваясь вдаль: к мосту во всю прыть мчались два всадника.

Миновав реку, они прямиком направились через городские ворота ко двору тысяцкого. Как вихрь ворвались они в неторопливую жизнь суздалян.

Дворской тиун дремотными глазами смотрел на соскочивших с коней всадников, много-де тут всяких ездит, посадника домогаются, будто у него нет иных дел, как выслушивать каждого.

– Не-ет поса-адника, – томно зевал тиун. – С княжичем он в Ростове.

Но, узнав, что посыльные от князя Изяслава, и что к Мурому идёт войско черниговского князя, тиун засуетился. Распорядился быстро сменить коней, стал собирать дворовых слуг, как обычно куда-то запропастившихся, постоянно причитая:

– Боже милостивый! Царица Небесная! Да за что же нас, грешных…

Не прошло и часа, как весь Суздаль уже знал: Муром в беде, Изяслав просит помощи. Сонное спокойствие суздалян, как рукой сняло. Торг шумел людскими голосами, ржанием лошадей, люди оживлённо обсуждали тревожную весть.

А в это время, ничего не подозревая, купецкую дочь Марьюшку готовили к свадьбе. Отец едва успевал гонять дворовую челядь: припасы надобно готовить, бочки с медами поднимать из погребов, готовить сундуки с приданым, и всюду нужен его хозяйский глаз.

Марьюшка увлечённо, самозабвенно и безмятежно, с большой любовью, в светлице вышивала заморскими нитками воротник рубахи для жениха. Вдруг дверь резко распахнулась. Марьюшка от неожиданности вздрогнула. На пороге озабоченный, нахмуренный стоял отец. Он робко подошёл к дочери, бережно взял в руки вышивку.

– Зело красно рукоделие, шито на аксамитовое дело, – подавленным голосом говорил отец. – Рисунок травный вельми искусен. Но, доченька, сие дело оставь, свадьбу отложить придётся.

Марьюшка вскинула испуганный взгляд на отца: на шутку не похоже, значит, что-то случилось. Она насторожилась.

Отец, стараясь быть спокойным, говорил мягко, чтоб уж совсем дочь не испугать:

– Ворог к Мурому идёт. Бирючи на торгу огласили. Может, и Суждаль не минует. Я уже гривны по кувшинам рассовал, ночью хоронить буду. Посадника в граде нет, кто и как будет оборонять Суждаль, Бог знает.

Марьюшка слушала отца, и глаза её полнились слезами. Нажитое богатство можно в землю спрятать, а как сохранить едва зародившееся счастье её и Ермолы?

Благостно на душе. Отдохнул Симоныч в Суздале от суетных забот.

А княжич не переставал удивлять дядьку отнюдь не детскими вопросами, да такими, что не сразу и ответишь.

– Дядька, а почему тебя называют Гюрги или Георгий, а меня зовут Юрги, а матушка назвывает Юрушкой?

– Нет тут никакой разницы, просто зовут кто как привык. И я и ты, оба мы Георгии, а близкие люди называют нас Гюрги, Юрги. Святого Георгия люди называют попросту – Егорием. Привычка – вещь сильная, липкая.

– Дядька Гюрги, почему батя не сел в Киеве, ведь там мой дед сидел?

– О, Юрги, не по летам вопрос задаёшь. – Дядька задумался, как ответить, чтобы не последовало ещё множество вопросов. – Понимаешь, твой отец не хочет, чтобы князья которовались меж собою. К гибели это ведёт Русь. Тесно стало князьям в Руси, потому и отнимают грады и волости друг у друга, а поганые только того и ждут. В прежние времена старшего князя чтили яко отца, а теперь…

– Ужель нас могут из Ростова прогнать?

– Могут, коли ряд не блюдут, – нехотя отвечал дядька. – Нет у нас сил отстоять свою честь и власть, коли твой батюшка не поможет. А у него сейчас дела тоже плохи. Отец дал нам гридей, от сердца своего оторвал, сам остался ни с чем. Отряд гридей – это не войско, это лишь охрана. Одна надежда на помощь твоего брата Мстислава у него сила велика. Опричь того есть дружина ростовская, но без воли передних мужей мы не можем сей ратной силой распорядиться.

Княжич нахмурился. Ничего, скоро он подрастёт, будет у него своя дружина в тысячу воев, и станет он настоящим князем, вот уж тогда он поставит ряд. Ростов дан ему отцом, и этот град он никому не отдаст. Жаль только, нет рядом матушки. Но когда-то надо становиться хозяином. Сколько нового он здесь за последнее время увидел! И Ростов… Это же теперь его город. И Суздаль тоже… Конечно он их никому не отдаст! Вот только если батюшка не пошлёт в иную отчину.

Дядька заметил снулость во взгляде Юрия. Утомилось дитя. За этот год княжичу о многом приходилось задумываться, о чём раньше и не помышлял.

Георгий чувствовал, как меняется Юрий, как у него появляются новые чувства к близким.

Вспоминая предсмертные слова отца, Георгий, будучи в новой обстановке по-иному осмысливал их. «Разве может стать когда-нибудь родиной завоеванная земля? Вот завоевали варяги Нормандию, Сицилию, и сколько бы их поколений там не родилось, не станут эти земли отечеством воинственных пришельцев. Там, в этих землях, покоятся кости многих поколений местного народа. Предать это забвению можно, лишь истребив весь завоёванный народ. Возможно ли такое? Когда–то германские племена завоевали Рим, но Рим существует и доныне. Нет, не может быть такой ратной силы, коя могла бы истребить целые народы. Наоборот, много сказано о том, как исчезали племена – завоевателей. Сколько веков стонали славяне от нашествия – хазар, печенегов. Где теперь хазары? Рассеялись, исчезли, растворились в среде завоёванных народов. И от половцев ничего не останется, поглотит их Русь, как бы тяжко ни приходилось от их набегов. И нас, варягов, Русь поглотила. Родина… Отечество… Разве это не одно и то же? Для русича это равнозначно, а для меня – нет. Моя родина – Русь, но отечество – Свиония. В Руси я родился, здесь и первые шаги делал, цепляясь за подол матери. В Свионии жили мои предки, отец там родился, но прах его приняла земля Руси. Сложны переплетения путей жизненных».

Георгию вспомнились дни, когда мать, тяжело больная, лежала на смертном одре. Тогда, глядя на высохшие, с синими прожилками, материнские руки, он вдруг понял, как мало она слышала от него ласковых сыновних слов, и такая безутешная жалость пронзила его, встав комком в горле. Вот ведь как черства мужская натура. В детстве одолевала робость лишний раз сказать доброе, ласковое слово матери – как же, сверстники маменькиным сынком обзовут, стыд-то, какой! В отрочестве, юности, казалось, он вырос из таких нежностей. Но вот пришло время, оглянуться бы, да восполнить упущенное, но уже поздно.

Всю свою любовь он теперь отдавал жене и дочке. Они сейчас далеко, но любовь к ним становится только сильнее. К Юрию он относится не просто, как пестун, а по-отцовски, с душевностью, и княжич чует это детским сердцем.

Привязанность к дядьке всё глубже овладевала Юрием. Ему нравился уверенный в себе и всё ведающий дядька Георгий. С ним хорошо и надёжно, хотя он по-отцовски строг, но не лишал Юрия ласки, иногда обнимая и прижимая к своей груди. Дети не разумом, но сердцем чувствуют неискреннее отношение к себе.

Со временем Георгий чаще стал задумываться об отношениях с княжичем: «Да, сеять в душу добродетель надо с детства. В отрочестве будет поздно. На невозделанной почве и сорняки могут вырасти. Конечно, и окружение, в коем он будет расти и дальше, тоже окажет своё влияние, но основу нрава надо закладывать теперь. И князь Владимир говорил: «Смотри, не упусти время, не дай Юрию вырасти кривобоким саженцем».

Никогда ещё с такой силой не охватывала Георгия жажда жизни. Он сознавал, что способен на некое великое деяние, но какое, он ещё не знал. Однако не зря же Господь ниспослал через игумена Даниила дар видения благодати земли Суздальской и её благословенного предназначения.

И то удивительно, что совсем недавно Залесье было для молодого посадника неведомым краем. Но теперь он всем своим существом понял, какие светлые горизонты могут здесь раскрыться. И он утвердился в своей мысли убедить князя оставить его здесь с княжичем. Это ли не прозрение? «Воистину пророческие слова сказал игумен Даниил, – вспоминал посадник часто беседу в Дмитриевом монастыре. – Сколь широко мыслит, и как прозорлив! Ему бы не игуменом, а владыкой духовным быть в Ростовской земле». Как княжич видел в дядьке свою надёжную опору, так и Симоныч теперь не мог обходиться без советов игумена Даниила.

ГЛАВА 7. РАЗВЕТ

Переяславль сотрясали события, грозившие большой войной с половцами.

На княжьем дворе переполох – прибыли послы ханов Итларя и Китана с намерением вести разговор об откупе. Но, прежде чем войти в город, потребовали в заложники княжича.

Князь Владимир Мономах сидел задумчиво у окна. На его лице отражался свет мутных оранжевых стёкол, придающих его рыжеватым волосам огненную окраску. Сдвинутые брови и морщины на переносице выражали глубокую озабоченность. Ему вспомнилось, как полтора года назад Святополк не послушал его совета не вступать в битву с половцами. Словно нечистая сила толкала Святополка вступить в сечу. И русичи были жестоко разбиты на Стугне. Много лучших мужей полегло тогда, и половцы стали чаще появляться под Переяславлем и Киевом. Сожгли Торческ, ибо не могли они смириться, что Русь приняла под свою защиту торок. День ото дня наглеют поганые. Теперь вот требуют выдать в заложники сына.

Недавно, собрав последние силы разорённой Переяславской волости, удалось всё-таки изрядно потрепать поганых под Римовом. Чего теперь хотят? Что замыслили? Пришли, якобы, малым числом, лишь с охраной, но разве можно им верить? Знать бы, где у них все полки стоят. Русь нынче слаба, переяславскими и киевскими полками поганых не одолеть. К тому же и Олег может в спину ударить. За какие грехи Господь уготовил такое испытание?

Грехи, конечно, есть. Глубокие складки означились на лбу князя. «Как же быть с ханами? Вон, у Ратибора руки чешутся, уж так ему хочется отомстить за поражение на Стугне, только дай знак – всех послов перебьют. Но это не месть, это бесчестие. Они же пришли на переговоры. Хотя, какие там переговоры, у поганых одна цель: всю Русь обложить данью. А мы сейчас как никогда обессилены, а потому надо идти на переговоры».

Владимир не слышал, как в горницу вошёл митрополит.

– Пошто грустишь, княже?

Владимир резко повернулся и, скрестив ладони, подошёл под благословение.

В недавнее время Ефрем был епископом Переяславским. Опекал Ростовскую епархию, где после кончины Исайи уже пять лет владычное место пусто. Была подопечной Ефрему и Смоленская паства. Друг и наставник князя Владимира, Ефрем часто бывал в Переяславле после поставления в митрополиты, по-прежнему опекая свою паству. Владыка любил Мономаха за рассудительность, за сострадание к сиротам и вдовам. Было у них и общее пристрастие: строили храмы, хоромы, общественную баню, водоотвод из кромника в реку, кирпичную городскую стену взамен деревянным градницам. Ефрем лучше всех знал путь к сердцу князя Владимира, всегда находил нужные слова, доходящие до глубины души в трудную минуту.

А вот киевского князя Святополка митрополит, мягко говоря, недолюбливал – душа у него не княжья, а купецкая, алчен и скудоумен, но коль Божьим промыслом сидит на киевском столе, то ради единства Руси, кое нынче зело хрупко, надо хотя бы внешне чтить великого князя.

– Думаю, владыка, о том, как ненасытна алчность людская к злокорыстию и где её корни обретаются. Китан с Итларем пришли за откупом, требуют сына в заложники. После позора нашего на Стугне они теперь ежелетно будут требовать откуп.

– Ведаю, наслышан. Тяжко Божье испытание, паки роптать грех. А потому надо думать, как быть с ханами.

– Худо днесь на Руси, и поганые это знают. Непокорные вятичи Киеву дань не дают. На Волыни никак ряд не установить. Святославичи смуту творят. Отдал Олегу Чернигов, думал, успокоится, но ему этого мало. Пока мы не объединимся, нам поганых не перемочь.

– Ежели безверные требуют в заложники княжича, знамо, разговор будет тяжкий. Надо бы скликать передних мужей, может, кто из них что-то ведает. Нынче уже поздно, пора перед образами вспомнить днешние грехи да просить Господа о милости. Паки Власьев день на дворе – темнеет рано. Заутре суббота, кликни думцев пораньше.

– Однако поганые опасаются ночью у городских стен оставаться без заложника, требуют сейчас обменяться. У меня злого умысла нет. Придётся отправлять Святослава. Как ты, владыка, мыслишь? Осьмнадцатый год ему идёт, ни силой, ни разумом его Бог не обидел.

– Коли злого умысла не таишь – отправляй, пусть с половцами переночует. Да хранит его Господь и пресвятая Богородица, – владыка осенил крестным знамением князя и, опустив голову, вышел также тихо, как и вошёл.

Итларя проводили на ночь в дом Ратибора. Изба была хорошо натоплена, и хан с охраной быстро сомлели после февральской метели и от обилия хмельного (боярин уж постарался в угощении).

Китан же остался за стеной кромника, расположив небольшой стан в болони, между внешними и внутренними городскими валами, приставив к шатру княжича Святослава двойную охрану.

Утром, ещё затемно, Ратибор услышал шум на дворе. Вышел на крыльцо. Дворовые слуги держали за повод коня, а всадник кричал, размахивая плетью:

– Не узнали, пёсьи морды, боярина киевского князя! Я вот вам…

– Кто таков? – крикнул Ратибор в темноту.

Слуги перестали галдеть. Всадник, соскочив с седла, вразвалку подошёл к Ратибору. В свете факела Ратибор узнал Славату, и кивком головы пригласил в избу.

– Сказывай, что случилось, ишь, запыхался. Не опасайся, половцы в соседней избе.

– Всю ночь скакал. Святополк как узнал, что к князю Владимиру половцы пожаловали, послал меня упредить о пакости князя Олега – заедино он с Итларем.

– Стоило ночь скакать из Киева. Будто мы сами не ведаем о родственниках князя Олега.

– Ныне они сговорились, получив откуп, вместе идти на Переяславль, и тогда…

– Что же ты ко мне-то прискакал? Шёл бы прямо к князю.

– Святополк передал всё из уст в уста, нет при мне ни грамотицы, ни берестья, велел изустно передать. Князь Владимир, поди, и не узнал бы меня… С тобою сподручней.

– Как же Святополку стало известно о приходе поганых, ведь они лишь вчера вечером здесь появились?

– Жена его, дочь Тугоркана, накануне сородичей с Поля принимала, они и выболтали все новости после обильного воспития. Сам ведаешь, жёны прежде нас все новости узнают.

Ратибор строго наказал гридям стеречь, и ни под каким предлогом не выпускать из избы Итларя с охраной. Сам же со Славатой отправился к князю.

В гриднице собирались передние мужи. В дверях появились князь и митрополит. Бояре встали, поклонились. Митрополит благословил присутствующих, и князь начал говорить:

– Мужи вятшие, всем ли ведомо, что пришли к нам Итларь и Китан за откупом? Надобно нам помыслить, каков ответ давать. Но прежде послушайте Славату.

Славата повторил всё, что говорил князю.

Владыка сидел с каменным лицом, лишь глаза поблескивали от старческих слёз.

Князь окинул взглядом гридницу.

– Ты старший, Станислав, тебе и начинать.

Тысяцкий Станислав Тукиевич покряхтел для важности, и молвил:

– Дозволь, князь, говорить буду не лестно. Половцы мыслят дань великую взять с нас, видя, как ослабла твоя волость. Ныне Олег с братом помогают половцам, но не понимают, что поганые хотят нас поодиночке покорить, а потом и за Чернигов возьмутся, несмотря на родство Олега. Святополк тоже нынче в родстве с Тугорканом, но другие ханы не посмотрят на это, так что и Киеву недолго быть в мире. Надо послать гонца в Чернигов, пусть Олег одумается. На половцев мы можем идти, ежели Олег будет с нами.

– Да, мы ныне слабы, но не настолько, чтоб склонять выю перед погаными, – горячо говорил Ратибор. – Летось мы их крепко проучили под Римовом. Одно верно – нам одним их не одолеть. Но Святополк Изяславич готов идти с нами в Поле. Надобно и других князей призвать, вот тогда Олег Святославич задумается, с кем ему дружить выгоднее.

Послышались голоса с разных сторон:

– Как же его можно отвернуть от поганых, ежели хан Шарукан его тесть?

– Шарукан тесть по первому браку, а ныне Олег женат на грецкой боярыне. Архонтессой Руси себя называет – вот, какова гречанка! Проучить бы её.

– Я так мыслю, княже, – вступил в разговор Орогост, – много крови христианской выпили поганые, надо же когда-то их наказать достойно. Надо призвать князей выступить всей ратной силой Руси, не оглядываясь на черниговского князя. Итларя и Китана с их охраной повязать и бросить в порубы. Другого раза не будет. Вежи их захватит Тугоркан, он нынче с Русью в мире. Ежели отпустим ханов, то они соберут все силы на нас.

– Вот так и есть, не столь Святополку надобна погибель ханов, сколь его тестю Тугоркану, чтобы их вежи прибрать к рукам, – сердито заметил князь.

– Дозволь, князь, – поклонился Славата. – Полки киевского князя наготове. Святослава вызволим немедля, только повели. Китана повяжем с его телохранителями. Охрана у него не велика. Итларь уже сидит под стражей. Не печалуйся, что дал им слово. Вспомни, как поганые сами держат свои клятвы. Нет им веры! Недаром торки от них ушли под защиту Руси.

Гридница загудела. Князь дал всем вволю высказаться.

Митрополит из-под седых бровей внимательным взглядом повёл по каждому из присутствующих: «Зело разгорячились бояре однако». Пристукнул посохом – притихли.

– Безверные хотят большой откуп за мир, се паки больше ослабит нас. Все мы ведаем, иже долго мира они не хранят. Ни веры у них нет, ни отчей земли. Одни страдания от них русичам и вере Христовой. Много у них христиан томится в неволе, продают их на лукоморских торжищах. Убивают наших смердов на полях, хватают во время пахоты безоружных, уводят их жен, детей, скот. А посему освобождаю тебя, князь, от клятвы, буду сам отмаливать сей грех. Одолеть поганых можно лишь единой силою: всех князей надо звать на поганых. Аз готов послать своих чернецов с твоим призывом во все земли.

– Но, владыка, таковые грамоты надо посылать от имени киевского князя.

– А ты пиши от Святополкова и своего имени. Опричь того, аз свои грамотицы подготовлю епископам. Святополк через Славату сказал свое слово, вот и… – митрополит схватился за грудь, склонил голову, некоторое время стоял неподвижно. Лицо побелело, вокруг глаз ещё резче выступили тёмные обводы.

Последнее время Ефрем всё чаще чувствовал недомогание, жгло в груди, труднее становилось дышать, стали появляться головокружения.

Отдышавшись и набравшись сил, владыка продолжил:

– Достойны безверные кары, но не здесь. Не пристало христианам окроплять кровью нечестивых наш град. Бить их надо в поле. Моего благословления на убиение Итларя и Китана нет. Но задержать их надо дольше пока полки русичей со всех земель не соберутся. Се есть мое слово.

Князь Владимир сидел, склонив голову, иногда, насупившись, поглядывал куда-то поверх голов. Наконец выпрямился и решительно сказал:

– Итларя и Китана будем пленять. Поставим свои условия. Не примут нашу волю – будем держать в порубах, доколе не соберём рать с других земель. Нарушать клятву и лишать их жизней, как иные невегласы советуют (краем глаза покосился на Славату), на такое бесчестье моей воли нет. Но прежде надо вызволить Святослава. На том и будет вечина думы. Ратибор и Славата, останьтесь, с вами у меня изрядный разговор.

Не по душе пришлась Славате воля князя. Не получилось у него заручиться согласием князя Владимира на уничтожение половцев, на сей раз переяславский князь не пошёл на поводу у Святополка, с него было достаточно позора на Стугне.

– Как мыслите вызволить Святослава? Как будем разоружать половцев?

Князь понимал, что обезоружить половцев можно лишь хитростью и удалью. Важно не дать вырваться из города ни одному поганому. Поэтому он согласился со Славатой, предложившим окружить половцев ночью двойным кольцом лучников и мечников, загодя заготовив факелы, тихо подойти к шатрам, и как только поднимется переполох, особые конники с запасным конём тотчас поскачут к шатру за Святославом. В это время первое кольцо разоружает стражу у костров, второе кольцо зажигает факелы и прикрывает первое кольцо от нападения.

Уходящая зима была снежная, весна намечалась затяжная. Остатки талого снега лежали в ложбинах, ночью он подмерзал. Казалось, подойти к половецкому стану незаметно невозможно.

Темна февральская ночь. Тускло горят огни костров – стража не спит. Русичи осторожно окружали шатры. Лёд замёрзших лужиц предательски хрустел под ногами.

Один из стражников у костра вдруг насторожился, что-то крикнул своим. Славата с дружинниками стремительно бросился на охрану, зажигая факелы от костров. Пятеро кинулись к шатру Святослава. Половцы схватились за луки, но, не успев их натянуть, были оглушены и повалены наземь. Из шатра выбежал Святослав. Ему хватило нескольких мгновений, чтобы понять, что происходит. Он метнулся к всадникам, вскочил на приготовленного коня. В этот момент, из-за соседнего шатра в Святослава прицелился из лука половец. Тусклый свет костра едва освещал метнувшегося в стремя княжича, не давал возможности тщательно прицелиться. Один из гридей случайно заметил натянувшего лук половца и на скаку рубанул мечом – голова покатилась по снегу, оставляя кровавый след. Но прежде пущенная стрела, уже пробила кожушок княжича. Словно огромный рак вцепился клешнями в бок, да так, что княжич покачнулся в седле, успев, к счастью, ухватиться за поводья.

Китан выскочил из своего шатра с криком, собирая вокруг себя стражу. В отблесках факелов и костров замелькали половецкие стрелы. Но сопротивление скоро прекратилось, ибо половцы поняли безнадёжность своего положения.

Славата увидел поникшего на гриву коня Святослава со стрелой в боку.

– Вот, нечистая! – выругался сотник. – Возьмите княжича! – крикнул он гридям, сам же бросился неистово крушить половцев. – Всех до единого истребить! – кричал он дружинникам, и те последовали за ним.

Половцы, сами привыкшие к скрытным и стремительным нападениям, знали привычку русичей к сече в открытом бою, потому и не ожидали такого вероломства ночью, тем более, имея у себя заложника.

Стычка была краткой. Вернее, не стычка, а избиение, сложивших оружие половцев. Трупы тотчас же затемно, сволокли в ближайший овраг и кое-как забросали мёрзлой землёй.

Славата бросился к княжичу.

– Слава Богу, жив! Осторожней вы, орясины! Придерживайте с боков! – кричал на гридей Славата, в душе радуясь, что сделал так, как велел ему Святополк – в живых не оставили ни одного.

Но в городе оставался ещё Итларь с охраной.

Князь Владимир не спал. На скрип ворот он торопливо вышел в сени. Увидев поникшего в седле сына, спросил, едва шевеля языком от растерянности:

– Жив?

– Жив княжич, только стрелу из-под рёбер надо вытащить. Не уберёг, повинен… – Славата бросился перед князем на колени.

Владимир пылал гневом. Выхватил из рук Славаты плеть, с размаху опустил её на спину сотника. Плеть глухо шмякнула о кольчугу. Князь с досады плюнул, выругался по-чёрному и швырнул плеть в сторону.

– С тобой ужо разберусь, – с гневом бросил он Славате. – Несите княжича в горницу.

В это время на дворе боярина Ратибора половецкая стража Итларя спокойно отдыхала, не ведая ничего.

А к князю без зова собирались ближние думцы. Все были охвачены тревожным ожиданием. Наконец появился лекарь, подошёл к князю.

– Стрелу вынул. Уязвление не опасно. Через две седмицы княжич сядет в седло.

– Слава Всевышнему, – перекрестился князь.

– Нынче же благодарственный молебен все отслужим, – старчески проскрипел владыка.

Князь в гневе готов был бросить Славату в поруб – неслыханная дерзость ослушаться князя!

– Не гневись, княже, – Славата склонил голову. – Поганые начали стрелы метать, нешто нам стоять, сложа руки. Увидел я княжича уязвлённого, тут уж не выдержал, дал волю гневу. Сложили б оружие поганые – остались бы живы, – соврал сотник и глазом не моргнул.

– Гнев в деле не советчик. Днесь надобно думать, как быть с Итларем, – спокойно молвил владыка.

Событие обсуждали недолго. Решили разоружить Итларя и вместе с охраной посадить под замок.

Как только стало светать, на двор боярина Ратибора прибыли посыльные от князя. Сотник вошёл в горницу, отвесил поклон хану и пригласил на выход. Ничего не подозревая, Итларь с охраной отправился на княжий двор. Гостей из сеней провели в полутёмную клеть, едва освещавшуюся волоковым оконцем. Половцы не успели ничего понять, как услышали звук захлопнувшейся за ними двери и звон засова. Ловушка! Но было уже поздно. В гневе и растерянности они стали колотить в дверь.

Славата крикнул:

– Дверь отворю, когда сложите оружие.

Сын Ратибора, Ольберг, и ещё два гридя сидели на чердаке с топорами. Славата дал им знак, и они тотчас вскрыли деревянный потолочный настил.

Вниз полетела земляная засыпка, поднялась пыль, а когда она рассеялась, снизу в проём полетели стрелы.

Одна стрела скользнула по щеке Ольберга, брызнула кровь.

– Ах ты, пёс шелудивый! – озлился Славата. – Постится щука, да, видно, зубы ещё целы. – Ну-ка, дай факел, – обернулся он к гридю, и бросил факел в проём.

Пламя осветило внутренность клети. Пользуясь замешательством, Славата натянул лук, мгновение – и Итларь свалился с торчащей в сердце стрелой.

Видя гибель своего хана, и, боясь быть заживо сожжёнными, половцы стали бросать оружие в корзину.

Но Славата, как гончий пёс, полон азарта и ненависти.

– Довольно тебе, они оружие побросали, – сказал Ольберг, прикладывая тряпицу к окровавленной щеке.

– Ишь, какой жалостливый. Прошла бы стрела на вершок выше, что бы тогда говорил?

На шум поднялся на чердак Ратибор. Увидел сына с окровавленной щекой, кинулся к нему, потом заглянул в проём: там, в клети в лужах крови лежали Итларь и два охранника. Боярин бросил полный гнева взгляд на Славату и Ольберга.

– Тьфу! – плюнул он в их сторону с досадой и укоризной. – Не вои вы, а щенки недорослые! Будет вам ужо от князя.

– Батя… – хотел оправдаться Ольберг, но отец негодовал:

– Что, батя? Очи твои востры, да сердце слепо.

Упрёк отца для Ольберга был хуже княжьей немилости. Сказал бы это кто другой, палкой бы побил, а тут – отец! Мало кто мог сравниться с Ольбергом в стрельбе из лука. Да и с мечом была крепка его рука. Видно, в крови передался воинский дар от варяжских предков. Во многих походах уже побывал он с отцом, врагов разил мечом, и вот такое приходится терпеть от родного отца. Да ещё при Славате! Хоть и родился Ольберг на берегу Днепра, но кровь-то в нём шведская. И отец его, и он сам, и старший брат Фома, и братик младший Олаф, весь их род считают за честь служить князьям Руси, приняв этот завет от предков, служивших ещё Ярославу Мудрому.

Князь выслушал Ратибора, но гнева не явил своего, на удивление Славате и Ольбергу.

– Дело сделано, ничего уже не вернёшь, – сказал он устало. – Большая рать будет с половцами. Славата, скачи к Святополку с моим посланием, будем созывать князей. Злая была ночь, каков-то будет день? – холодно произнёс князь.

Глубокий отпечаток остался в сознании Георгия Симоныча от душевной беседы с игуменом Даниилом. Теперь посадник не поверхностно, не походя, не полушутя стал задумываться о своей дальнейшей судьбе. Он часто, уединившись, рассуждал о возможности обретения им оседлой жизни, ранее казавшейся непостижимой мечтой. Он много раз мысленно вёл об этом разговор с князем, обдумывая всевозможные повороты мысли и нрава князя Владимира, и чувствуя при том поддержку весомым словом игумена Даниила и челобитьем суздалян.

Пребывание в Ростове ему казалось сном, который вот-вот прервётся, и судьба снова окунёт его с головой в жизнь, полную тревог и неопределённости.

Прочность патриархального быта, уютная приветливость природы, её богатства таили в себе неисчерпаемые возможности процветания Ростовской земли. В этом посадник убедился основательно. И понимает это не только он один: многие, с которыми приходилось встречаться и душевно беседовать, тоже думают о приумножении богатства своей земли, но не видят пути для осуществления благих помыслов.

Симоныча не покидало благостное умиротворение – каждый день наполнен смыслом. Вот только зима здесь, по сравнению с югом, уж очень злая и долгая.

Но княжичу здешняя зима, с её многоснежьем и неожиданными оттепелями, оказалась по душе. С ватагой ребят можно играть в снежки, лепить снеговиков и кататься с горы на санках. После лета и, особенно, после слякотной скучной осени для ребёнка первый снег всегда в радость. И, конечно же, всеобщее веселье в Святки с гаданиями, будто тайком от святых отцов. Попы смотрят на это постно, но ничего поделать не могут, такой обычай запретом не выбьешь. А Масленица, какова! Румяные, с пылу с жару, блины! Они вместе с первыми потоками весеннего, чистого, потеплевшего воздуха, кажется, вот-вот растопят весь огрузлый от влаги снег. Лютость морозных дней позади и забыта. Нет, что ни говори, а ростовские зимы хороши! Без ядрёных морозов встреча весны не была бы столь радостной и яркой. Зимой воздух настолько чист и свеж, что иной раз потянешь носом: откуда-то аромат свежевыпеченного хлеба плывёт вместе с дымком – дух захватывает!

До самозабвенья любил Юрий кататься в санной упряжи. Уютно в меховой шубе. Зароешься в розвальнях в сено, и чёрт не брат! Легкий морозец обжигает нос, щёки, ветерок выбивает из глаз слёзы радости. Скрип санных полозьев душу будоражит. Конь пофыркивает, поворачивая голову на бок и косясь одним глазом на седоков. Юрий не боится быстрой езды, ведь он чувствует сильную, надёжную руку дядьки.

Но ещё приятнее после прогулок, надышавшись зимним воздухом, переступить порог теремных покоев и, переваливаясь с ноги на ногу, сбрасывать овчинный тулуп, шапку, меховые ноговицы, а потом вместе с дядькой возжигать очажок. Они устраивались перед трепещущим пламенем на устланных по полу шкурах и утоляли жажду каждый своим напитком. Весело потрескивают в очажке дрова, огонь мечет на их лица красные всполохи. После мороза, от тепла и удовольствия, горят щеки.

Так уж сложилось, что иногда в вечерние часы дядька рассказывал Юрию разные истории, сказки, были и небылицы. Рассказывал о чудище-змее, похитившем царевну, и храбром юноше, убившем змея копьем, вызволяя царевну. А Юрий выслушал рассказ и молвил:

– Выдумки всё это. Не бывает таких больших змеев.

– В каждой сказке есть чуток правды. Мудрецы сказывают, что в давние времена такие чудища бродили по земле – огромные кости их находят. А в дальних полуденных странах есть змеи и сейчас в десять локтей длиною, а в реках водятся чудища огромные, кои могут проглотить корову. Коркодилами их называют.

Юрий недоверчиво посматривал на дядьку.

– В памяти поколений остаётся что-то из бытия древних людей. Вот написано в Евангелии, что первым человеком на земле был Адам. Откуда это ведомо? Это предание люди помнят. Бог когда-то поведал это пророкам, а они передали это своим потомкам, а они – своим потомкам и так без конца. А сколько, кто и когда прибавил своего домысла, про то уже никогда не узнаем. Люди любят рассуждать о чудесах, иначе скучно жить на свете. Таинственность влечёт людей, и они хотят верить в чудо, всё равно какое, лишь бы оно состоялось.

Уют и спокойствие нагретого жилища погружают Юрия в дрёму. Тихо. Только дрова в очаге потрескивают, и жёлтые пятна от огня скачут по стене. От хмельного взварца и домашнего тепла и дядька разомлел. Обложившись шкурами, он ещё глубже зарылся в них, и ушёл в мыслях в далёкие воспоминания. Ему грезился отчий дом и такой же огонь в печи, огромной толщины бревенчатые стены теремной горницы. Родной отчий дом… Откуда это? Там, на юге, такое и в голову не приходило. Действительно, когда благодать рядом – не ценишь, потерял – понимаешь, как это дорого для тебя. В молодости некогда предаваться размышлениям и воспоминаниям. Да и вспоминать особо нечего. Ещё с отрочества, как умер отец, пришлось Георгию следовать за князем, как нитке за иголкой. Какой уж тут приют домашнего отцова очага? А как хочется иметь свой добротный дом, где хлопотливая жена встречает мужа ласковым теплом, и дочка щебетунья бежит в объятия отца и дышит, дышит в ухо, потеряв от счастья слова. Хорошо тут с княжичем. Приволье. Но без семьи пусто на душе. Симоныч устало вздохнул. Неудержимо одолевала зевота. Надышались, нагулялись, и почивать после этого сладко, тело разнежилось, в голове приятное кружение: истома брала своё. Симоныч засыпал под биение своего сердца. Нет предела тишине и покою… Огонь в очаге угасал, горница погружалась во тьму.

Проснулся Георгий сразу, резко, будто кто-то его толкнул. Ему показалось, что он проспал вечность. Но тлеющие угли в очаге говорили о том, что спал он всего ничего. Напряжённо пытался вспомнить, что его пробудило. Ведь что-то было. Ах, да, сон, тревожный сон, заставивший учащённо биться сердце. Закрыл глаза. Хотя в горнице и без того была темнота, лишь едва видимый огонёк лампадки мерцал в углу. Вот из тумана всплывает залитая лунным светом поляна. Посреди одиноко стоит высокое дерево с диковинными плодами. Он идёт к дереву. Ему надо сорвать неведомый плод, насытившись которым, он постигнет суть великой тайны: как на этой поляне, поросшей диким разнотравьем, вырастить множество деревьев с прекрасными плодами. Он накормит ими людей, и они станут счастливы. Дерево рядом, но он идёт, идёт, и никак не может дойти. Вот-вот, ещё немного… Нет сил, становится сумрачно… Сердце стучит… Но желание достичь заветного дерева не оставляет его. Поляна безмолвна и пустынна. И он начинает понимать: поляна не пустит его в своё безжизненное пространство, его надо наполнить светом и оживить! Но как? «К чему бы этот сон? Святые угодники, вразумите мя», – взмолился Георгий, зевнул, перевернулся на другой бок, но уже долго не мог заснуть.

А, пробудившись поутру, забыл о сне. Повседневные заботы ждали его.

Симоныч изъездил суздальскую округу от Нерли до Колокши, от Ирмеси до Клязьмы, убеждаясь в изрядном плодородии этой земли. Он подметил также, что и деревеньки в этой местности не назовёшь бедными. Вокруг поселений – ухоженные густые зеленеющие нивы. Одно лишь печалит взор: много чёрной земли под сорной травой пропадает. А там, где земля ухожена, любо посмотреть, глаз радуется. Люди уверены, их поля не потопчут копыта вражьих коней, жилища их не будут спалены. Спокойны селяне за своё будущее, потому редко кто в землянке ютится, многие добротные избы ставят, чтоб на века, чтоб дети и внуки в них жили также спокойно. И бояре разумеют, что с полуголодного и нищего смерда нечего взять. А тут, глядишь, в урожайный год и посошное можно увеличить.

Симоныч часто ловил себя на мысли, что он завидует местным боярам. И тут же сам себя успокаивал: «А почему бы и не позавидовать, если люди довольны своей жизнью. Много ли на Руси таких мест? Здесь же в худобе и гладе живут лишь самые нерадивые бобыли да отчаянные пьяницы. Этих Бог разумом обделил, а вся остальная чадь не обижена ни Богом, ни господами. Вот тебе и край Залесский дикий, как привыкли видеть его в своём воображении поднепровские обитатели. А ведь я тоже был таким невегласом, пока всё здесь не увидел своими глазами. Конечно, Чернигов, Переяславль не сравнишь с дремотным Ростовом, а уж Киеву вообще нет равных. Но смерд, орающий землю на юге, может позавидовать оратаю суждальскому, богатство которого не только в земле, но и в спокойствии бытия. Что там, на юге, сейчас происходит? Давно уж нет вестей от князя».

А по Ростовской земле ширился слух: посадник – сын того самого Шимона. Кто–то с почтением произносил имя знатного варяга и его сына Георгия, кто-то ворчал недовольно, дескать, своих что ли волостелей на Руси не хватает?

Безвестие всё больше томило посадника. А слухи, доходящие до Ростова, как всегда полны страстями. Хочешь, не хочешь, а поневоле будешь прислушиваться при глухом-то неведении. Сказывают, в Переяславле князь Владимир заманил половецких ханов Итларя и Китана в ловушку и предал их смерти. Значит, большая рать грядёт. Будет князь собирать воинство из всех своих отчин, и Ростов не останется в стороне. Смердам придётся бросать ухоженные поля. А что с урожаем станет? Нивы-то, вон какие густые.

Нелегко переживала Варвара разлуку с Серафимой. Варваре двадцать шестое лето идёт, скучно жить затворницей в глуши, без подруги. А другой, которую, которая заменила бы Серафиму, нет. Вот и решил Иван, что надо Варваре пожить в Ростове, это должно сгладить её тоску, ведь походить неспешно по торжищу для молодой жены истинное удовольствие. Глядишь, и подругой обзаведётся.

Однако имение своё Иван остерегался надолго оставлять на попечение тиуну. Была на то причина, о которой не ведала даже Варвара. А ему отец говорил незадолго до кончины: «Вот я поведал тебе о нашей сокровищнице, и уже о тайнике знают двое. Но я скоро уйду в мир иной, и ты будешь ведать тайну один. Потом поведаешь об этом старшему сыну. Но знай, ежели о сокровенном знают двое, то и третий скоро будет знать». С той поры Иван, каждый раз возвращаясь в имение, первым делом осматривал ледник – не взломана ли стена тайника, потому и ключи от ледника держал всегда при себе, не думая, однако, что это вызывает у дворовых досужие догадки.

Только ленивый не бывал в пятницу на торжище! Пестрота праздничная, народу полно, все новости здесь! Торг можно было найти с закрытыми глазами с другого конца Ростова по непрерывному гулу людских голосов и дурманящим, кружащим голову запахам, присущим только торжищу. Конский навоз и пот перемешивались с запахами греческих благовоний, привезённых из Царьграда для умащивания ростовских красавиц. Солоноватый запах рыбного ряда перемешался с неповторимым ароматом берёзовых дров. Мясные лавки добавляли ко всему свой особый запах. Торг отсчитывал ритм жизни, как биение сердца: то учащённо после очередного прихода купцов из Нового Торга, то замедленно, едва заметно, в ожидании новых гостей.

Боярыня со слугой ходила, присматривая товар для себя и сыновей. Хотелось и мужа порадовать чем-то изрядным. Знает Варвара толк в товарах. А сегодня, тем более, интерес разгорается. Говорят, намедни привезли новые нарядные ткани. Жаждала женская душа примерить что-то необычное, а то глаза привыкли к одним и тем же товарам, не броским по виду, с незатейливым узорочьем. И, конечно же, хочется такого, какого ещё ни у кого нет.

Глаза Варвары останавливаются на серебряных наушницах с кроваво-красными самоцветами. А вот рядом лежат серебряные наручи с искусной чеканкой в виде плавающих русалок, то ли в воздухе, то ли в воде. Варвара задумалась, рассматривая узорочье. А вон там, в уголке, увидела разноцветные скляницы с благовониями – это из дальних стран. Стеклянные витые наручи красные, зелёные, синие – это не диковина, это изделия киевских мастеров, такого товара в каждой лавке полно. Перешла в соседнюю лавку, а там… Сердце защемило от обилия аксамитовых тканей, да не простых – с узорочьем травным, с разводами. Ну, уж отсюда она пустой не уйдёт. И давай перебирать все подряд.

– Откуда сия лепота? – спрашивает она с дрожащим от удовольствия голосом.

– Товар шемаханский. Остатки. Много продал аксамита в Киеве. В Ростов же я заглянул случайно, ради любопытства. Купцы сказывали, будто с верховья Днепра в Волгу местный боярин новые волоки налаживает окромя старого, вот и захотелось посмотреть. В Ростове я бывал и ранее, правда, давненько то было. Торг тут худой, больше кун проживёшь, нежели за товар выручишь.

И выкладывает на прилавок ещё штуки, одна другой цветистее.

А вокруг уже слетаются, как пчёлы на цветок, местные жёнки. Товар на ощупь пробуют, глазам не верят, и щебечут без умолка. Тут самое время купцу разговор поддержать – эти сороки всё ведают. Плох купец, не стремящийся познать душу и нрав покупателя. Нахваливает товар, а сам выспрашивает, улыбаясь елейно, велик ли здешний торг бывает по праздникам, какие купцы сюда приходят чаще. Да мало ли чего можно выведать, выкладывая диковинный товар перед алчущими очами местных модниц.

Жёнки стараются друг перед другом показать свою осведомлённость, всё купцу выкладывают, да и сами не преминут поинтересоваться, как люди в иных землях живут. Не каждый день ходят в Ростов купцы из Новгорода или Киева. Здесь чаще торгуют уже примелькавшиеся лица из пригородов: Суздаля, Ярославля, Клещина. Через Ярославль сюда идёт хлеб из-за Волги от булгар. Суздаляне иной раз привозят всякую снедь, овощи, кузнечные поделки, серебряные чеканные украшения. Местная меря торгует, перебивая у суздалян покупателя подвесками из серебра, гусиными лапками их здесь называют. Нацепит красавица к кокошнику такие подвески, и становится сказочной царевной. Головкой повернёт направо, налево, а подвески тихо позвякивают, отгоняя нечистую силу. Клещинцы же удивляют народ копчёной ряпушкой из своего озера. Нигде такая рыба не водится, только в Клещине-озере.

Дорогая мягкая рухлядь на торжище редкость. Куницу, бобра, а, тем более, горностая и соболя «на корню» скупают у добытчиков. Почти вся эта пушнина идёт мимо торга в княжьи скотницы, ибо нужна она для выкупа пленных русичей. Бояре же набивают пушниной кованые сундуки, выжидая удобного случая продать с большей прибылью, да и на чёрный день не худо иметь запас: пушнина, золото, самоцветы всегда в цене, тут не прогадаешь.

Иван – хозяин рачительный, но Варваре никогда ни в чём не отказывает, так что может она потешить свою душу, выбирая понравившийся отрез аксамитовой ткани, не смотря на цену. Любит Иван Варвару. Многие завидуют ей. Сын-то, каков у них растет! Весь в отца. Скоро в наусие войдёт. Теперь у Сысоя есть младшенький братик Степан, четвёртое лето ему идёт.

Когда чужое счастье у всех на виду, всегда находятся злые завистники, а ещё хуже – тайные недоброжелатели, прячущие за льстивой улыбкой злые помыслы.

С некоторых пор стала замечать Варвара на себе недобрые, пристальные взгляды. Сначала не придавала этому значения – мало ли людей, смотрящих с завистью на молодую боярыню, особенно, когда сыновья и муж рядом. Но со временем такие взгляды становились назойливыми. Даже дворовая прислуга стала смотреть как-то особенно пристально, недоверчиво. И стала Варвара понемногу задумываться, появилась мнительность, чего раньше за собой не замечала.

Прохаживается Варвара от лавки к лавке, иногда, походя, кивком кланяясь знакомым. Вот, повинуясь привычке, склонила голову перед знакомым лицом и встрепенулась. О, Боже! Ей, улыбаясь, кланялся Константин.

Она и раньше с ним раскланивалась издалека, блюдя вежливость. Но сейчас его взгляд словно молнией ударил. «Да что уж это, совсем мнительная стала. Так и умом свихнуться не долго», – пронеслось в голове.

А Константин, улучив момент, когда Варвара отослала по делам в лавку слугу, не смущаясь, направился прямо к ней.

Холодок пробежал у неё по спине, стало тревожно. Как ни старалась, изнуряя себя молитвами раскаяния, так и не смогла она освободиться от горьких воспоминаний. Сердце билось, как у птицы в силке.

– Добра и благости тебе, Варвара Никодимовна. Давно хочу встретиться с тобой да поговорить с глазу на глаз, но как-то не случалось. Снизойди до меня, раба Божьего, отойдём в сторонку, поговорим.

– И тебе, Константин Бориславич, доброго здоровья, – сухо ответила она на поклон. – Не вижу нужды в разговоре. Пути наши давно разошлись. Ты не раб Божий, ты раб греха своего.

– Ну, полно, полно, так уж сразу-то не нападай. Бывает, дороги сходятся. Вот ныне встретились, и поговорить бы по-доброму. Нешто мы враги? К Ивану я с почтением отношусь, и он ко мне неприязни не имает. А поговорить нам есть о чём, – глаза его сузились в хитроватой усмешке.

Это вызвало ещё большую неприязнь. Она резко повернулась, намереваясь уйти.

Константин схватил её за руку.

– Постой, Варварушка, не уходи.

– Отпусти! Не позорь меня. Слугу кликну.

– Я спросить только хочу, смилуйся.

Боясь навлечь любопытство посторонних глаз, Варвара чуть смягчилась.

– В городе повсюду шепчутся… – начал он с волнением. – Может, и до тебя слухи дошли…

– О чём ты? Спрашивай скорее и уходи. Сейчас мой слуга вернётся.

– Будто Сысой не Иванов сын, – он осторожно заглядывал ей в глаза.

Варвара встрепенулась, напряглась. «Так вот в чём причина косых взглядов!» Она поначалу растерялась, но тотчас собрала всю свою волю и ответила:

– Я бабьи сплетни не собираю! – кинула полный презрения взгляд на Константина, резко передернула плечом и, не помня себя, ринулась прочь.

«Ишь, как её задело! Значит, правду говорят, значит, Сысоя от меня родила, более не от кого, – провожал он Варвару растерянным взглядом. – Надо быть ближе к Ивану, может, от него что-то выведаю».

Варвара, дрожа от гнева и ненависти к человеку, когда-то жестоко обидевшему её, бессмысленно шла почему-то в самую толпу. Остановилась. Поискала глазами слугу. Слуга уже шёл к ней.

– Госпожа, на тебе лица нет. Что случилось? Немочь одолевает? Обопрись на меня, пойдём к дому. Я всё купил, что ты наказывала, – тряс он плетяницей – тут делать более нечего.

– Да, да… – бормотала она, чувствуя, как ноги отказываются идти.

Но вот, слава Богу, свой двор, добрели кое-как. Однако возле ворот силы совсем отказали. Она беспомощно прислонилась к створке, не в силах переступить порог. Что теперь будет? Так кто же мог дознаться? Господи! Дай силы вернуться в дом! Свет не мил! Тупая тоска!

Иван не на шутку испугался, увидев Варвару в таком состоянии. Бережно уложил её на ложницу, и тут же послал за лекарем.

– Что с тобой, ладушка моя? – он положил ладонь на лоб Варвары. – Ты вся дрожишь, у тебя огневица.

– Не тревожься, Иван. Просто голова закружилась. Полежу немного, и пройдёт.

Но Иван не успокоился, его насторожил отчуждённый тон в голосе жены, какого он ещё не слышал.

– Жили мы с тобою счастливо, не было меж нами до сих пор недомолвок, и дальше не должно быть. Ты поделись со мною своей заботой, вдвоём легче пережить любую беду.

– Не хотела я тревожить твоё сердце. Слухи ходят по Ростову…

– А-а, вот оно что. Я о том давно знаю, – Иван улыбнулся, успокоился. – Пусть сплетничают. Я даже знаю, откуда это всё пошло. Твоя нянька на исповеди перед кончиной проговорилась.

– Но она же ничего не ведала, – Варвара растерянно смотрела на мужа.

– Э-э, голубушка моя, ежели тайну знают двое, и, тем более, трое, это уже не тайна. Надо было ждать, что когда-то она прорвётся в народ, и тогда уже на каждый роток не накинешь платок.

А Константин бесцельно брёл по городу с улыбкой на лице. «Значит, Сысой – моя кровинушка? Ужель до Ивана слухи не дошли? Знает ли он? Что теперь будет?» Услышал топот копыт. Обернулся: двое верховых нахлестывали взмыленных лошадей. «Всадники явно не наши, не ростовские, – проводил он их безучастным взглядом. – Сысой… – задумчиво шептал он. – Сысой родился в начале апреля, а свадьба была в августе. Не получается девяти месяцев. Значит, одно из двух: либо она встречалась с Иваном до свадьбы, либо Сысой от меня. Конечно, бывают и ранние роды…»

Тем временем всадники пропылили в сторону княжьего двора. «Надо сходить на двор к посаднику, может, изрядные вести гонцы принесли», – подумал Константин, забыв о только что мучившей его догадке.

Не ведали ростовцы, что вслед за всадниками змеёй вползала беда в их размеренный быт, что отныне жизнь чади залесской пойдёт наперекосяк и станет полной горечи и отчаяния для одних, и надежд на лучшую жизнь для других. Скоро, очень скоро, придётся забыть о неурядицах своего бытия, кои покажутся ничтожными, в сравнении с грядущей бедой.

Отрок с широко раскрытыми глазами стоял перед посадником.

– Гонцы от Изяслава, – сообщил он с тревогой в голосе.

– От Изяслава? Какого?

– Из Мурома.

Посадник осматривал отрока с ног до головы: уж не пьян ли нечестивый.

– От Изяслава Володимерича Мономашича, – сбивчиво повторил отрок.

– Почему из Мурома?

Отрок только руками развёл.

– Где гонцы? Веди их сюда.

Отрок опрометью ринулся на двор, где гонцы рассёдлывали лошадей.

– Немедля к посаднику! – крикнул им отрок.

Гонцы с усталыми, понурыми лицами сообщили посаднику ошеломляющие вести, то и дело перебивая друг друга.

– Так вот оно что! – Симоныч сокрушенно сел на лавку. – Ох, Изяслав! Ох, буйная головушка! А что же Владимир Всеволодич, он благословил Изяслава на занятие Мурома?

– Изяслав без ведома отца прогнал из Мурома посадника Олегова. К отцу же послал гонцов, просит помощи.

– Ладно, идите в гостевую избу, отдохните, а то, вижу, еле на ногах стоите. Каким путём шли из Мурома?

– На лодье по Оке и Клязьме. Напрямую через лес пути нет. По рекам дольше, но надёжнее. В Суждале старшой боярин дал нам коней, тут путь наторен. Однако, пять ночей почти не спавши.

– Отдыхайте. Через день-два тем же путём поведёте ростовских воев.

Тысяцкий не замедлил явиться.

– Пошто кликал, Симоныч? Что так спешно? Что стряслось?

– Нарочитые от Изяслава из Мурома прискакали.

– От Изяслава? Из Мурома? – удивился Бута Лукич.

– Отец посадил Изяслава в Смоленске, однако Давид Святославич выгнал его оттуда.

– Та-ак. Ишь, дела-то, какие.

– Слушай далее, Лукич. Изяслав в отместку сел в Курске, но Святославич и оттуда его погнал. Тогда Изяслав схватил посадника Олегова в Муроме и сам сел на муромский стол. Святославичи, Олег и Давид подошли к Мурому, обложили град, вот Изяслав и просит помощи. Отец вряд ли сможет помочь ему, у него в Переяславле большая рать с половцами грядёт, ежели уже не началась. От Мстислава из Новгорода придёт помощь, но подоспеет ли ко времени? Мы ближе к Мурому, надо борзо посылать нашу дружину.

Лицо тысяцкого вытянулось, взгляд потускнел.

– О, какие дела разворачиваются, – задумчиво произнёс Бута. – Однако, Симоныч, не обижайся, но скажу прямо, без обиняков. Вельми скоро ты рядить изволишь. Ростовская дружина не только в моей воле, согласие всех мужей ростовских надо имати. Ты волен распоряжаться своими гридями и отроками, а с ростовской дружиной расклад иной, – Бута украдкой посмотрел на посадника.

– Разумеешь, Лукич, медлить нельзя. Олег Святославич обложил Муром, а у Изяслава силы ратные не велики. Муромцы хоть и поклонились Изяславу, но против своего волостеля, то бишь Олега Святославича, они мечи не подымут. Ведь Муром – исконная отчина Святославичей.

– Пошто же Изяслав там сел? Шел бы в Переяславль, там и подумал бы вместе с отцом, как быть.

– Я и сам гадаю, что заставило его идти в Муром без отцовой воли. Теперь распри не избежать. Но Изяслава можно понять, ведь Смоленск – отчина князя Владимира. Святославичи замыслили что-то недоброе.

– Э-э, Симоныч, нам ли с тобою в том разбираться, – Бута отчаянно махнул рукой. – Однако мужей передних и молодших надо послушать. Вечину являет дума.

– Нынче же и позовём всех.

В сенном проходе, пред гридницей, собирались бояре, негромко переговариваясь, и спрашивая друг у друга, почто думу скликали. Вскоре мужей позвали в гридницу. Там уже посадник с тысяцким что-то оживлённо обсуждали. Отвесив поклоны и пробасив приветствия, бояре чинно расселись по лавкам, заведомо зная, каждый своё место: вятшие – ближе к тысяцкому и посаднику, молодшие – в дальних концах лавок. По правую руку тысяцкого на отдельном столце воссел протоиерей Иаков.

Симоныч без лишних слов изложил суть дела.

Бояре долго раскачивались, теребили в кулаках бороды, переваривая в головах услышанное. Стали подавать робкие голоса:

– Изяслав молод, горяч, твердоумия ещё не обрёл. Может, Господу угодно, чтобы Святославичи его умуразуму поучили?

– И что князья злобиво живут друг с другом, сколь будет так продолжаться? Потому поганые и осмелели. Не ровён час, Руси придётся дань поганым платить, а князья о том и не помышляют, земли не могут меж собою поделить. Ярослав Русь собрал во един кулак, а они дедний завет попрали. Неладно, ох неладно, на Руси жизнь складывается.

– Не следует нам в княжьи распри встревать, не для того мы свою дружину содержим.

– Без отчей воли сел Изяслав в Муроме, вот пусть прежде к своему батюшке гонцов шлёт, пусть отцу кланяется.

Посадник слегка склонил голову, абы не выдать растерянность. Вот когда он почувствовал всем своим существом: в Ростове он не волостель, а так, одно название, раскланиваются перед ним просто по обычаю. Беспомощность и обида заполнили всю его душу. Говорят незлобиво, а каждое слово, будто копейная рана. Симоныч искоса посмотрел на тысяцкого, перевёл взгляд на протопопа. Бута сидел с непроницаемым лицом, что в голове у него, Бог знает. Иаков перебирал чётки, поднимая порой безучастный взгляд на бояр. «Ужель не найду у них понимания? Ужель не поддержат? – нервничал посадник с теплящейся надеждой: всегда так бывает, сначала спорят, чуть не до драки, потом всё-таки уступают. – Слову тысяцкого сейчас было бы самое время. А что же для них моё слово, слово посадника, пустое?» Обида выворачивала душу. Всматривался в дубовые лица.

– Уразумейте же, наконец, – посадник даже пристукнул ладонью по столу, – Изяслав в осаде! Помощи просит у нас! Пошто гнев княжий на себя навлекаете? Мономашич просит ратной помощи не у соседа, а у мужей отчины Мономаховой!

Бояре разом вскинули бороды. Десятки глаз сверлили Симоныча. О, какая глухая стена! Разве её прошибёшь добрым словом! А Бута молчит. Почему не поддержит посадника?

– Воля-то – ваша, а печаль – наша, – услышал посадник робкий ответ.

Сидевший рядом с дядькой княжич, хлопая недоумённо ресницами, смотрел то на бояр, то на дядьку. Боязливо стало Юрию от этой перебранки. Детским умом он понимал, что не получается у дядьки лада с боярами. Значит, быть беде, и захлюпал носом.

Симоныч покосился на княжича: «Пошто он здесь? Рано ему слушать непотребный лай боярский».

– Иди, Гюрги, на двор, там с отрочами погуляй, здесь тебе сейчас делать нечего, – тоном, не принимающим возражений, сказал дядька.

Юрий испуганно, молча удалился.

Смутно в сознании княжича пробуждались вопросы, ответы на которые он хотел услышать от всезнающего дядьки. «Почему не слушаются ростовские мужи воли княжьей? Ведь дяька есть посадник князя. А что будет, ежели дядька не помирится с боярами? Почему он не хочет, чтобы я слушал их споры? Ведь я же – княжич. Пока мал, но всё-таки я должен ведать, что мыслят бояре. Но как хорошо, что у меня есть дядька. Как бы я без него с боярами спорил?» И Юрию вдруг захотелось вернуться в Переяславль, к отцу, обнять матушку, прижаться к ней.

А из поварской в гридницу уже сочился, вызывая слюну, запах жареного мяса с луком, с чесночной подливой.

Симоныч полагал, что после думы, дружно приняв волю о помощи Изяславу, все сядут за столы в трапезной и по обычаю отметят общую вечину добрым заморским вином и яствами.

– Лукич, твоё слово должно быть впереди всех, а ты молчишь, – стараясь выдержать спокойный тон, говорил посадник.

Бута метнул многозначительный взгляд на посадника.

– Я, Симоныч, своё место знаю, – уверенный в себе, снисходительно ответил он. – Не ведаю, как в Переяславле, а у нас свои обычаи.

Он уже давно всё обдумал и решил. Настрой думцев ему был известен так же, как им известен был помысел тысяцкого. Но Буте хотелось показать посаднику, кто в Ростове хозяин – случай зело подходящий.

– Так что, Симоныч, ты наши давние ростовские обычаи через колено не ломай. Князю Владимиру мы кланяемся, но мы не холопы его. Много мы видели князей и посадников, но живём по своим поконам. Наши роды искони на своей земле сидят. А потому головы складывать по недомыслию князей нам нет корысти. Думцы об этом сказали, и ты слышал сие.

Отец Иаков встал со столца, что бывало в редких случаях. Он пытался побороть волнение.

– Думцы свое слово молвили, и аз благословляю их приговор, – Иаков приподнял наперсный крест, но его прервал возмущенный посадник:

– Не поповское дело ратные дела обсуждать… – но тут же сам осёкся, вспомнив напутствие князя уже который раз: «Местные мужи всегда недоверчиво встречают новых людей, даже будь то волостель. Не горячись, не которуйся с ними, опору ищи у святых отцов».

– Вот что скажу тебе, Гюрги Симоныч, – уже спокойно, уверенно, будто за ним весь Ростов стоит, говорил Иаков, – такого нечестия не слышал я ни от кого, а ты меня поносишь срамотно…

– Ты, отче, лишку хватил, воли владычной нет над тобой… – снова перебил его посадник.

– Так знай, – продолжал Иаков, не обращая внимания на слова посадника, – либо ты с нами, либо ты для нас чужаком останешься. Видно, трудно тебе понять русичей, ты же варяг.

– Что же вы идёте против воли князя? – сокрушенно качал головой посадник. – Как же вы предстанете перед очами княжьими?

– Мы, однако, княжьей воли пока не ведаем, – спокойно ответил тысяцкий.

– Мужи вятшие, – вдруг встрял молчавший до сего времени Константин, – ужель посрамим свою честь перед князем Владимиром? Его сын в беде, просит нашей помощи. Разбираться кто, кого, каким словом обидел, будем потом. Сейчас надо посылать ратную помощь. Снаряжай свою сотню, Симоныч, а я присовокупляю к ней своё ополчение. Соберу смердов, сколь смогу. Спорить и каяться потом будем.

Бояре недоумённо уставились на Константина. Они знали его порывистый, непредсказуемый характер, но чтобы дерзко встать против думской вечины – такого ещё не бывало.

– Вечина думцами явлена, а ты поперёк идёшь! – в голосе Буты звучала угроза.

Для посадника же решительная поддержка Константина оказалась неожиданностью – значит, не один он остаётся против думцев. Симоныч немного воспрянул духом – может, кто-то ещё встанет на его сторону? Добрые отношения, кажется, складываются с Кучкой.

– Иван, а ты что молчишь? – с теплящейся надеждой на поддержку спросил Симоныч.

Иван устало поднял взгляд.

– В лихое время всегда приходится выбирать между злом и ещё большим злом. После смерти Ярослава началась замятня на Руси, и конца ей не видно. Добром это всё не кончится. Руси нужен новый Ярослав. Но его не видно. Не вижу ничего худого, ежели Константин порывается помочь ополчением. Он не идёт против воли думцев, ибо не требует послать дружину. Своими же людьми он волен распоряжаться. Супротив вечины думской и я не встаю, ибо ведаю, как плевать против ветра. А потому, сколь соберу ополчения, тоже присовокуплю к сотне посадника. Не обессудьте, мужи вятшие, се моя воля. И делаю это я не потому, что зазорно будет смотреть в глаза князю. Разумею, суть днесь такова: отказать в помощи сыну князя Владимира, значит, свою честь унизить. Да, злобиво ныне живут князья, хоть они все рода Рюрикова: но наше ли дело в том разбираться? Ростов есмь отчина князя Владимира, и мы не можем идти против его воли, кою здесь являет его посадник.

– А ежели Олег Святославич объявит Ростов своей отчиной, ты один против него встанешь? – с ехидцей спросил Иаков. – Ведь когда-то Святослав сажал Олега в Ростове.

Симоныч с неприязнью посмотрел на попа. «Вот и ищи опору у святых отцов. Не любо мне, что протопоп лезет не в свои дела. С виду благочестив, а на языке злые глаголы. Никогда не знаешь, что у него на уме. Проповеди читает, будто ангел благоглаголивый, а тут вон как остёр на язык».

А Иван только отмахнулся недовольно и ничего отвечать не стал.

– Неладно у нас получается. Настала година, князь за помощью к нам прислал, а мы предаём его. В том ли честь наша, ростовцы?

– А ты нас не кори! – взъерошился Бута. – Мы живём по заветам наших отцов и дедов, а князь то одну рать затевает, то другую, злокорыстно убивает ханов, нас же не спрашивает, любы нам его дела или нет. Теперь вот затеял ратоваться со своими двоюродными братьями, а нам, какая в том корысть? Пришёл бы сам, поклонились бы мы друг другу, ряд поставили б, а там, глядишь, и общее разумение обрели.

– Почему злокорыстно ханов убивает? – вспылил посадник. – Тебе ведомо, что произошло в Переяславле? Вот так, по одним слухам, а не по делам, привыкли одни очернять других. Не таков князь Владимир, нет в его сердце злокорыстия, не станет он марать свою честь злокозненным убийством ворога, он предпочтёт открытую сечу в поле. А ты, Бута Лукич, не зная человека, смеешь говорить о нём пакости. До сего дня я о тебе думал лучше.

– Ладно, Симоныч, ты на меня не серчай, – Бута пытался снисходительно примириться. – Ты молод и ещё не вник в наше бытие ростовское. Норовишь в чужой монастырь со своим уставом идти. Распри меж нами мне не хотелось бы имать. Ты пойми, наша дружина завещана нам отцами не для княжьих распрей, а на оборону града и наших имений от ворога. Мужи вятшие дело говорят, обижаться на нас грешно. И Иван верно говорит. Надо нам подумать, как волков накормить, и чтобы овцы были целы.

Казалось, обе стороны понимали, что спорами делу не поможешь. Бояре привыкли: их вечина – верх всему, а воля посадника им не указ. В конце концов, решили так: кто хочет, тот пусть присоединяет к сотне посадника своих ополченцев.

Но желающих идти на ратную сечу оказалось весьма немного. Да и те, кого бояре послали к Мурому, были из самых захудалых смердов, кои кроме сохи ничего в жизни не знали.

Обескуражен был посадник после думы. «Ох, недобро всё складывается. Не сумел я сдержаться, сорвался глупо. А что было делать? Земные поклоны отбивать? Мужи тоже зело норовисты. Видно, кончается моё посадничество в Ростове. Придёт князь, поведаю ему, что, вот де, не смог с боярами поладить. Выведет меня князь из Ростова, а далее что? Но, не-ет, не дождетесь, мужи кондовые! Мне князь доверил свою отчину и сына, а я расхныкался, руки опустил. Однако, прямо беда, посоветоваться не с кем. Надо, не откладывая, ехать в Суждаль, Наум Данилыч меня поймёт. Но чем же он поможет? Ведь у него, кроме сиволапых смердов, и дружиныто доброй нет.

Шла вторая неделя Успеньева поста – время ночных всполохов дальних гроз. Этим летом они особенно разгулялись, не дают людям покоя, всюду гремят раскаты, всполохи не утихают.

Горницу постепенно заполняет сумрак. День на исходе. Невесёлый день. Тоска гложет душу. Но иногда надо уходить в тишину, чтобы понять происходящие события. Симоныч поудобнее устроился на полстнице из медвежьей шкуры. Перед глазами вставали образы жены и дочки. Тревожное время сейчас в Переяславле, как они там? Хелга ещё так мала и беспомощна.

Но дневные события вновь заставляли задумываться, как помочь Изяславу, как далее складывать отношения с вятшими мужами. Ведь уже стал привыкать, окунулся с головой в ростовскую жизнь, совсем иную, чем в Поднепровье. Пусть здесь нет таких величественных градов, как Киев, Чернигов, Переяславль, с их мощными крепостными стенами и каменными храмами, пусть нет шумных многолюдных торжищ, но зато здесь есть умиротворяющее спокойствие. Симоныч не мог понять, почему там, на юге, где остался дом, семья, у него не возникало ощущения незыблемости отчего дома. Здесь же все поры его души пропитались духом отчего дома-крепости, где он будет жить долго и счастливо, а потом в нём будут жить его потомки, много потомков. А теперь вот и Ростовская волость вовлекается в жестокую усобицу. Господи, что же происходит? Такая земля выходит из вековой дрёмы, и куда выходит! Этой земле Всевышним завещано благоденствие!

Почему же, несмотря на неприязнь бояр, Симоныч чувствует влечение к этой земле? Неужели только потому, что здесь нет постоянной угрозы вторжения степных кочевников? А чем была заполнена его жизнь до прихода в Ростов? Стремлением, как и все, отличиться в воинских походах и обрести честь и славу? Только и всего? А, оказывается, люди могут жить иной жизнью, заполненной влечением к созидательному, полному смысла труду.

Волей неволей, там, на юге, тревожная жизнь выковывает нрав человека недоверчивым, безжалостным к страданиям слабых. Люди привыкают к крови в ратных сражениях и не замечают, как ожесточаются их сердца. Они уже не могут обойтись без жестокости и в мирной жизни. А жизнь в Ростове помогла ему понять это. Князь Владимир высоко ценит верность молодого посадника. Но Симоныч понимает и то, что он благоволит ему не столько по личным заслугам, сколько чтит в его лице память благоверного Шимона-Симона. Казалось бы, что ещё надо доброму молодцу именитого боярского рода? А может быть, княжий гонец уже в пути и везёт грамотку с повелением возвращаться в Переяславль? А далее что? Снова привыкать к ратным походам? И это после того, как познал мирную жизнь в Ростовской земле! «Ишь, каков! Захотелось спокойной жизни! – иронично подумал он о себе. – Делом надо заниматься. Заутре же ехать в Суждаль, ратную силу собирать. Ха! Ратная сила! Одно название!»

И тут вспомнились вдруг слова суздалян: «А ты оставайся у нас. Мы тебе и двор поставим лепый». Симоныч благостно улыбнулся. Конечно, Наум Данилыч и отец Даниил говорили это полушутя. Ведь каждый понимал, что такое просто невозможно. Как это так? Посадник покидает Ростов и ставит двор в пригороде! Где такое видано? А почему же невозможно? Это как посмотреть…

Только Симоныч стал избавляться от тоскливых мыслей, как послышался скрип двери.

– Ну, чего ещё надо? Велел же не беспокоить, – отчитал он отрока, не оборачиваясь, но в ответ услышал жалостливый голос княжича:

– Дядька Гюрги, хочу к матушке, к батюшке.

«Ну вот, только этого не хватало. Я думал: один расквасился в тоске своей, а тут, оказывается, ещё один нытик появился». Почувствовав неловкость, дядька поставил на стол недопитую чарку сыты, поманил к себе Юрия, и с неуклюжей мужской лаской обнял мальчика одной рукой, другой – поглаживал его мягкие волосы.

– Потерпи вмале. Вот придёт твой батя…

– Когда придёт? – встрепенулся Юрий.

– Днесь у него много забот, как справится с ними, так и придёт. Но мы же с тобою молодцы, хныкать нам не к лицу. На нас смотрит вся чадь ростовская. Я тоже скучаю по своим домашним. У меня там маленькаямаленькая дочка, вот такая, – дядька свел ладони. – Хелгой её нарекли.

– Не помню Хелгу, – Юрий насупился.

– А жену мою, тетку Ксению, помнишь? Она тебя на руках своих носила, когда ты был такой же маленький, как моя Хелга.

Юрий нахмурился ещё больше, а дядька, глядя на него, думал: «Знать бы, что тебя ждёт впереди. Ужель будешь, как и все князья, котороваться с братьями изза отчин? Тяжко тебе придётся, ведь все твои братья старше тебя гораздо. – Он мысленно перечислял всех поимённо, – Мстислав, Изяслав, Ярополк, Святослав, Вячеслав, Роман. Вон, сколько! И каждого надо отцу землёй наделить. А где её взять? А тебе что достанется? Тебе за Ростов надо уцепиться и сидеть до скончания века. Тут вон, какие бояре – коты жирные. И была бы у тебя жизнь в сытости и спокойствии, а я бы при тебе, а братья пусть которуются из-за Киева, Чернигова…» – дядька с теплотой посмотрел княжичу в глаза, и Юрий, может быть, впервые ощутил неподдельную близость их душ и обнял дядьку за шею.

Они ещё долго так сидели, глядя в сумеречные окна, и думая каждый о своём.

ГЛАВА 8. НАДЕЖДЫ И ОЖИДАНИЯ

А что же Бута? Торжествовал победу над посадником? Или совестился, переживал за непомерную свою гордыню?

Когда бояре стали расходиться, Бута задержал Ивана.

– Ты, Иван, хоть перед князем супротив меня не иди. Нам надо держаться вместе.

– Не тревожься. Князь обещал быть в Ростове, но когда он придёт, Бог знает. Сейчас надо думать, как с посадником поладить.

– Поладить надо. Но потакать не собираюсь, пусть знает своё место. Не мы к нему на поклон пришли. Жили мы без князей и без посадников и поживём ещё с Божьей помощью.

– Надо искать пути согласия, не должны мы допустить замятни в нашей земле. На юге князья пусть которуются, а здесь надо нам блюсти мир.

– Что ж, попытайся найти согласие, но я тебе в том не помощник. Если посадник будет нам свою волю навязывать, не будет меж нами согласия. Пусть склонит свою выю перед вятшими мужами, тогда и поговорим. Не знаю, не знаю… – отчаянно мотал головой Бута. – Как ни старайся, а чужой он для нас, чужаком и останется. Отец Иаков верно сказал: варяг он и есть варяг. Хоть и родился он в Руси, но кровь-то у него варяжская.

– Да, кровь у него варяжская, но служит он нашему князю.

– Иван, очнись, наконец, ныне он наш князь, заутре будет не наш. И что с того, ежели Симоныч служит князю Владимиру? Ежели он живёт с нами в Ростове, значит и обычаи ростовские должен принимать, а не навязывать свою волю. Князей и посадников много, а Ростов Великий один. Не варягам учить нас, как нам жить. Никогда они радеть душою за нас не будут, у них одна корысть – княжья милость.

– Однако грех будет на нас, ежели не сделаем попытку найти примирение.

Бута в ответ лишь безнадёжно махнул рукой.

На утро следующего дня, когда посадник уже собирался ехать в Суздаль, нежданно-негаданно явился Иван Кучка.

– Думаю, самое время нам с тобой, Симоныч, поговорить о делах насущных. Боярская дума – это не место для откровенных разговоров. Там каждый смотрит в рот тысяцкому. С Бутой я уже о том говорил. Да и здесь, походя, не место для задушевной беседы. Едем ко мне. Там в сельце душу отведём, ловы устроим и поговорим в неспешности.

– Благодарю, Иван, за приглашение, но, видишь, в Суздаль отъезжаю. Надо немедля отправлять помощь Изяславу. В другой раз…

– Но ты же давно обещаешь и никак до меня не дойдёшь. В Суждаль отправь Страшко. Плох сотник, ежели не может надёжно исполнить волю посадника. Дай ему наказ, и едем со мною.

Симоныч заколебался. Действительно, Иван его уже не раз приглашал в своё имение, отказывать неудобно.

– Вот что, Иван, сделаем так: соберу в Суждале малую дружину, ополчение, отправлю в Муром, а потом к тебе пойду по Клязьме. Понимаешь, душа у меня не на месте, пока не отправлю помощь Изяславу.

– Ну, так и быть. Жду. Но непременно будь!

– Да, Иван, спаси тебя Бог.

Из всех ростовских мужей Иван более всего пришёлся по душе Симонычу. Хотя сам Иван себя ростовцем не считал, но и не держался обособленно. Не было в нём ни чванства, ни своекорыстной прижимистости, кои присущи многим боярам. Не кичился Кучка и своим богатством. Привлекало в нём твердоумие и рассудительность, умение расположить к себе собеседника, если ему доверяет.

А Иван думал о Симоныче: «Князь в Переяславле, княжич ещё ребёнок, и кому, как не посаднику вершить суд и рядить правду в Ростовской волости. Разум в нём есть, и в том ему не откажешь, хоть и молод. Ростовские мужи, конечно, ещё покажут свой норов, но это всё житейское, притирка характеров. Ростовцы хотят, да и я вместе с ними, чтобы посадник был покладистей. Однако покладистость приходит лишь с годами. В чём-то, конечно, бояре правы: мы искони сидим в своих имениях, и нам не по нраву, чтоб не считались с нашей волей. Но надо научиться понимать друг друга, надо потщиться сблизиться с посадником, и не только ради своей корысти, но пользы ради всей Ростовской земле».

В Киеве с нетерпением ждали прибытия князя Владимира и митрополита Ефрема. Святополк тревожился. Он только после вчерашних событий в Переяславле понял, что не избежать теперь большой рати с половцами. Нет, Святополк не сожалел о случившемся, наоборот, он был доволен: теперь тесть хан Тугоркан ещё крепче повязан взаимностью с киевским князем. Вежи Итларя и Китана, которые теперь захватит Тугоркан, разве не подарок? Правда, сделан этот «подарок» чужими руками, но это не смущает Святополка, он даже не думает об этом. Вот только одна неприятность: у Олега гостит сын Итларя, законный наследник. И поэтому Святополк беспокоился, постоянно разглаживая ладонью и без того ухоженную прямую бороду.

Шум на княжьем дворе заставил Святополка оторваться от своих размышлений. Он вышел на крыльцо встречать переяславского князя и владыку. Подошёл к митрополиту под благословение, потом князья обнялись.

– Всё ведаю, – говорил Святополк, – Славата рассказал. Рад, что так скоро приехал. Горницы приготовлены, отдыхайте. Заутре поговорим.

– Ты, брате, встречаешь меня яко невесту, – шутливо заметил Владимир.

– А с кем мне ещё советоваться, как не с тобой. У меня нет ближе советника, бояре – не в счёт, не им же в наших делах разбираться.

– А жена молодая? – улыбнулся Владимир.

Святополк глубоко вздохнул, посмотрел с тоской на Владимира. Он вспомнил свою наложницу, родившую ему двух сыновей и безвременно умершую. Никто уже не мог занять столько места в сердце Святополка. Она была незаменимой советчицей во всём, знала наперёд мысли возлюбленного. Любил её Святополк. Но княжьему окружению она была ненавистна. И не раз у Святополка возникала мысль: а может, её отравили? Князь последнее время даже тысяцкому Путяте так не доверял, как Мономаху. А молодая Тугоркановна всего лишь сердечная утеха, через неё хоть какая-то надежда теплится на мир со Степью.

– Воутрие соберу в святой Софии архиереев, игуменов, отслужим молебен, и совет держать будем, – прервал разговор князей митрополит.

Святополк вопросительно посмотрел на Владимира, и тот утвердительно кивнул головой.

Князю Владимиру не давали покоя переяславские события не столько от сознания о неизвестности предстоящей рати с половцами, сколько от нарушения им клятвы. Конечно, он мог обвинить во всём Славату и даже предать его суду, но как ни поверни, а убиение произошло в его городе, где князь за всё в ответе перед Богом и людьми. Теперь досужие языки только и будут говорить на торжищах о лукавстве и злодействе переяславского князя, несмотря на то, что всюду ненавидят поганых. Но вспять ничего не вернёшь, и каждый рот не заткнёшь. Защищать свою честь надо делами.

Бессонная ночь была у князя Владимира. Думы о судьбах земель Руси не покидали его. «Как прекратить распри, когда каждый только о своей корысти печётся. После того, как умерла жена Ирина, Святополк оказался весь во власти наложницы. Ирина же была умна, расчётлива, корыстна и не лезла сверх меры в княжьи дела. Но вот уже нет ни жены, ни наложницы. Теперь женился на половчанке. Сыновья Мстислав и Ярослав рождены от наложницы и не могут надеяться на наследование стола после отца. Дочери Мария и Сбыслава рождены от Ирины, уповают лишь на удачное замужество. Значит, после Святополка киевский стол по праву должен наследовать брат Олега, Давид Святославич. Но киевляне не пустят его, да он и сам побоится идти в Киев. Получается, что в Киев мне путь откроется? О, с высоты златокованого стола много можно было бы сделать для Руси. Святополк же не о людях печётся, а о корысти своей. Потому и чувствуется тоска киевского люда по твёрдой справедливой руке старшего князя, который бы по-отцовски, кого милостью, кого окриком, привёл бы к покорности и единству. Вот и вспоминать стали чаще добрым словом то Ярослава, то Всеволода. Жаль, что Олег, получив Чернигов, не идёт на замирение, глубоко обиду затаил. В Волынской земле постоянные распри, и конца им не видно».

На думе у Святополка пришли к единому мнению: пока с Олегом не будет примирения, нельзя направлять полки в Степь, опасно оставлять враждебного черниговского князя у себя за спиной.

Посыльный, вернувшийся с ответом из Чернигова, как и предполагал князь Владимир, не привёз утешительного ответа. Более того, князь Олег ответил заносчиво: «Не пристало мне, князю, быть на суде перед епископами, игуменами и смердами».

Мономах, не смотря на отказ Олега, продолжал настаивать на переговорах с ним.

– Надо требовать выдачи нам сына Итларя. Пока он у Олега, переговоры тщетны, – предложил Святополк.

Олег шёл на литургию в храм святого Спаса. Он был доволен складывающейся обстановкой и мог воспользоваться слабостью Святополка и Владимира в ещё большей мере, ведь на его стороне чуть ли не вся Степь. «Правда, и откуп за это приходится платить немалый, всю Черниговскую землю истоптали половцы, чадь стонет и ропщет. Ну а что тут поделаешь? Вот только надо крепко помыслить, когда и куда эту силу направить. Идти и осадить Переяславль? Прогнать Владимира? А дальше что? Половцы рвутся отомстить за убийство ханов, и удерживать их всё труднее. Но Владимир и Святополк должны заплатить за изгойство Олега, тут уж они не скажут, что исполняли волю отцов. Вот и Феофания, жена и верная советчица, говорит, что Владимир должен ответить за своё коварство и предательство. Уж она-то, как никто другой знает, где верность и надёжность, а где лукавство, ведь ей пришлось на себе испытать интриги цареградского императорского двора».

Князь не понял, что заставило его оторваться от своих раздумий. Ему показалось, что кто-то его кличет. Огляделся вокруг – никого. Тёмные свинцовые главы собора тяжело выпучиваются на жёлтом закатном небе. Над ними блестят в лучах заходящего солнца золотые кресты, словно застывшие молнии. Храм, как незыблемый былинный исполин, неподвластный времени, всем своим обликом говорил: земные потуги – тлен есть. Прошло почти шесть десятков лет, после его закладки двоюродным дедом Олега, князем Мстиславом, так и не увидевшим его законченным во всей красе. Прах Мстислава смиренно покоится в каменном гробу. А смиренно ли? Дают ли покой его мощам распри потомков? Бело-розовые стены храма были не раз свидетелями жестокой борьбы за черниговский стол, отзвуки которой доходили сквозь толщу стен до праха князя Мстислава Владимировича, куда и шёл поклониться Олег.

Размеренным шагом, величавой походкой направлялся князь к собору. Он смотрел на стены, и казалось, они разговаривают с ним: «Вы, князья, суетитесь, губите друг друга, а мне всё едино, кто войдёт хозяйским шагом под сень сводов, лишь бы он был православным. Ваша забота Богом предначертана: не допустить моего осквернения неверными, и память о предках свято блюсти».

Дрожь пробежала по спине. Олегу почудилось, что он вслух разговаривает не только со стенами, но с мощами княжьими. «Мстислав с братом Ярославом сумели утвердить мир и любовь меж собою, поделив Русь по Днепру на две части, – вспомнил Олег. – Ужель нам с Владимиром не найти мира?»

Олег чувствовал своё отчуждение и недоверие двоюродных братьев. «Пути наши давно разошлись с Владимиром и Святополком. Судьба такова. А как иначе можно было вернуть свою отчину? Своя дружина мала, а чем расплачиваться с наёмниками? Только зажитьем, хоть это и вызывает недовольство и гнев чёрного люда, ну а как быть? Нынче весть принесли пакостную: сын Владимира, Изяслав, сел в Муроме. Только собрался послать туда брата Ярослава, и вот снова отчую землю отбирают Мономашичи. Видно, не быть миру с братьями, коль они опять лишают нас, Святославичей, отчинных земель».

Не радовал тихий вечер князя Олега. С безысходной тоской поднимался он по каменным ступеням на соборные полати. Скрип железной двери за спиной заставил вздрогнуть. Отрок догонял князя, спеша сообщить о прибывших неожиданно послах из Киева.

Мономах снова писал Олегу, что Русь подвержена смертельной опасности, которая затронет и Черниговскую волость, и никуда от неё не уйти, если князья не объединят свои силы против общего врага. Писал Владимир, что Чернигов признан отчиной Святославичей, и что Изяслав сел в Муроме без согласия отца. Предлагал обсудить всё вместе в Киеве.

Это послание вселило в душу Олега надежду на возвращение всех отчин мирно. Но сколько ему пришлось пережить коварства и обмана со стороны дядей и двоюродных братьев! После многих лет изгойства и борьбы его недоверие только больше обострились. «Ни волк волка, ни змея змею не погубит, но человек человека погубляет. Мы, человеки, самые кровожадные из всех существ на свете, – в отчаянии думал Олег, читая послание Мономаха и Святополка. – Сладки ваши глаголы, но поостеречься надобно».

Перед сложным выбором оказался черниговский князь: продолжить враждовать с двоюродными братьями – но до какого предела? Согласиться с ними – значит, вражда с половцами. И там огонь, и здесь полымя. Однако прежде надо заручиться поддержкой половцев, а для этого держать сына Итларя в почести. Братьям же намекнуть, что не прочь замириться, но не спешить в объятия, посмотреть прежде, как будут выполнять свои обещания. Вот когда Владимир выведет сына из Мурома, тогда и поговорим.

Со своими мужами Олег пока не стал откровенничать. Гонцу же из Киева сказал:

– Пусть братья идут в Степь, я – с ними, только полки соберу.

Владимир и Святополк обрадовались согласию Олега идти с ними на поганых. Они направили свои полки в Степь, но половцы почему-то подозрительно уходили от решительного столкновения.

– Олег затевает что-то недоброе, – сетовал князь Владимир. – Напрасно мы его ждём.

– И верно, он против нас, ежели отказался выдать сына Итларя, – согласился Святополк. – Что делать будем?

– Что ж, в последний раз пошлём к нему: ежели он с нами, то немедля идёт в Киев. Ежели не придёт, значит, он с погаными против нас и пусть Бог нас рассудит.

В гриднице у киевского князя собрались передние мужи, игумены, архиереи.

Вошли Святополк, Владимир, Ефрем.

Как внешне, так и по характеру Святополк был полной противоположностью Мономаху. Высокий, с тёмными прямыми волосами, приглаженной бородой и острым, всеохватным взглядом.

Мономах среднего роста, плотный, с курчавыми волосами в рыжину, коротко стриженой бородкой, с большими серыми глазами.

Митрополит Ефрем высок ростом. Несмотря на свой преклонный возраст, держится прямо. Его безбородое женоподобное лицо неестественно бледно [8]. Поговаривали, что митрополит последнее время часто стал звать к себе лекаря.

Бояре и архиереи склонили головы в поклонах, вразнобой произнося приветствия.

Ефрем осенил всех крестным знамением:

– Во имя Отца и Сына и Святага Духа! Явим же, брате во Христе, мужи благоверные, долготерпение и милосердие друг другу. Да будут в наших сердцах праведные глаголы святага апостола: в ню меру мерите, возмерится вам.

– Всем ведомо о случившемся в Переяславле, и о помыслах князя черниговского, – начал Святополк. – Ответ князя вельми дерзок. Гордыня овладела душой Олега. Не единожды звали мы его на совет в Киев, но он избрал свой путь не с братьями, а с погаными. Грех велик он на себя взял, вступив в союз с половцами против Руси. Раздумий у нас было немало, а что надумали, скажет князь Владимир.

– Много натерпелся руський люд от поганых. Так жить далее мы не можем. Немедля надо направить полки к Чернигову, и вынудить Олега выдать нам сына Итларя. Иначе нам не склонить Олега на свою сторону. По-доброму он не захотел быть с нами, придётся осадить Чернигов.

Редко бывал Мономах в таком возбуждении. Его уверенность передавалась людям, и они шли за ним. Но сейчас…

Сейчас думцы не спешили поддержать князя Владимира. Первым сомнение высказал тысяцкий Путята:

– Не время днесь поход учинять, ибо всех смердов придётся от сохи оторвать. Кто орать и сеять будет? Два лета назад саранча всё жито пожрала. Летось половцы истребили половину посевов и травы, а ныне, ежели не посеем, чем живы будем?

В Киеве ходили слухи, что Путята тайно сносится со Святославичами. Но, несмотря на это, Святополк покровительствовал ему. Да и вящая слава брата, чтимого всеми старца Печерского монастыря Яна Вышатича, помогала Путяте сохранять своё высокое положение при киевском князе.

Но если бы возражал только Путята. Его поддержали почти все бояре и игумены. За Мономахом же были только переяславские мужи.

Мономах, наклонившись к митрополиту, о чём-то переговаривался. Затем решительно поднялся и стал ещё более горячо убеждать думцев:

– Вы поселян и лошадей жалеете, а не думаете о том, что придёт половец и поразит из своего лука нашего смерда, и не будет ни оратая, ни жита. Мы все должны думать не только о нынешнем дне, но и о будущем наших земель, о наших детях. Ханы половецкие собирают ратные силы не в Тавриду, аль на Царьград. Тугоркан от нас отвернулся и готовится вместе с другими ханами к походу на Киев и Переяславль. Так говорят исходники наших сторожевых отрядов. Так не лепше ли упредить приход поганых в наши земли и купно всем ударить по полкам Олега и половцев?

Мономах замолчал, а гридница наполнилась гудением голосов, думцы спорили, убеждали друг друга. Последние слова князя Владимира всё-таки затронули сознание каждого.

Святополк что-то хотел сказать, но митрополит остановил его:

– Погоди, князь, дай думцам выговориться.

Повременив немного, не поднимаясь, митрополит поднял руку с посохом, и пересуды затихли.

– Тот, кто сомневается в необходимости похода в Поле половецкое, тот не зрит далее плетня своего двора. Помыслите о ваших жёнах, детях. Защита Руси от поганых есть дело святое, и сему делу богоугодному мое архипастырское благословение. Князь черниговский Олег Святославич много зла творит, проливая кровь христианскую, будет он ответ держать перед Богом и людьми. Потомки будут его вспоминать как Гориславича, вровень с именами врагов Руси. Нам же надо упредить приход беды в наши земли с Поля половецкого.

Владыка закончил говорить, тяжело дыша. Его вывели из гридницы под руки.

Бояре же дивились, слушая Мономаха. Они видели в князе Владимире, прежде всего, миротворца и созидателя. Много князь занимался градозданьем, ловами тешил свою душу. С возрастом становился осторожней в своих поступках. Прежде чем вести полки в ратный поход, тщательно искал пути к миру. Сейчас же твёрдо убеждал в необходимости похода, да ещё в самую пору пахоты и сева. Уже давно привыкли люди к тому, что уверенность Мономаха означала успех в деле. Было время, когда он поступил против своей воли, поддавшись настойчивости Святополка на Стугне, и ему жестоко пришлось поплатиться за проявленную слабость. Подобного он больше допустить не мог.

Видя некоторую растерянность на лицах, Мономах продолжил:

– Прежде надо принудить Олега отрешиться от своей гордыни. Должно же остаться в его христианской душе хоть сколько-нибудь добра и совести. Ежели Муром есть причина недоверия, то я готов говорить об этом, но не с мечами в руках, а с крестами. Ежели он этого не пожелает, значит надо заставить его понять, какую пагубу несёт Руси его союз с половцами.

Твёрдость и убеждённость Мономаха, его прямые бесхитростные слова возымели своё действие – ему уже больше никто не возражал.

– После заутрени у святой Софии собираем вече, объявим нашу волю. Готовим к выступлению полки и обозы.

Наступил май. Святополк и Мономах обложили Чернигов.

Злы были ополченцы. Злились и на врага, и на своих князей. А иного и ждать нечего – оторвали смерда от сева! Как тут не быть злым? Сколько ещё стоять под стенами града? А время-то, какое уходит! И что толку от этого стояния? Кто кого измором возьмёт, Бог знает, а воеводы молчат.

Олег понял твёрдость намерений братьев, и всерьёз испугался быть вторично изгнанным из Руси. Со своей дружиной он не мог противостоять Святополку и Мономаху, а половцы, как всегда, медлили с помощью. Не дождавшись их, Олег бежал сквозь кольцо осаждавших на север своей волости в Стародуб.

И вот уже тридцать третий день идёт осада Стародуба. Святополк и Мономах удивлялись, почему половцы не приходят Олегу на помощь. Жестокие приступы не сломили сопротивления Олега, его дружины и горожан. Отбивались отчаянно, пало много воев с обеих сторон. Казалось, вот ещё один штурм и либо осаждённые откроют ворота, либо осаждающие уйдут, не выдержав потерь.

Наконец от Олега пришли переговорщики. Они передали согласие своего князя выполнить требования Святополка и Владимира.

Приступ прекратили, и Олег вышел из города.

Поклонившись братьям, он убедился, что его не лишают черниговского стола, а требуют идти к брату Давиду, и собраться для установления ряда.

На том Олег целовал крест.

Давид немного старше Олега. Нет в нём целеустремлённости, присущей брату, но зато безумства, порождённого природным безволием, хоть отбавляй.

– Кто такие Святополк и Владимир? Что ты слушаешь сих нечестивых властолюбцев, – корил Давид брата. – Ужель ты будешь ездить из Чернигова с поклоном и данью в Киев?

Олег с изумлением смотрел на Давида: «В кои-то веки заговорил как муж. Раньше за ним такого не замечалось. Но это он со мной такой храбрый, а стоит Мономаху брови свести, и будет Давид покорно ходить возле его стремени, ежели допустят. Ладно, пусть потешит себя», – думал Олег, глядя с добродушной улыбкой на брата.

– Чернигов – наша отчина, и отныне несть выходу дани в Киев, в этом ты прав. Но нам надо вернуть и другие отчины. Помогу тебе, брате, сесть в Муроме, а Смоленск придётся вернуть. Но прежде надо взять у Мономаха северную волость.

– Не разумею тебя, – Давид непонимающе смотрел на брата.

– Хочу идти в Ростов. Дал мне отец в своё время Ростов, но так и не пришлось мне там покормиться. Днесь малолетний сын Владимира под опекой Мстислава. Удержу ли я Ростов за собой, не знаю, но пока Мстислав придёт из Новгорода на помощь брату, я там добро покормлюсь, да и половцам будет зажитье. Мономах только обещает Муром вернуть, но сына оттуда не выводит.

И Святославичи на установление ряда не пришли. – Хоть и принудили Олега к миру, но проку от этого не будет. Не в нашу сторону он смотрит. Крест целует, а у самого глаза бегают. Горькую славу он себе стяжал, – говорил епископ Николай, бывший на примирении вместо больного Ефрема, уже не встававшего с ложницы.

А вскоре пришла весь о появлении хана Боняка под Киевом. Он сжёг предместья, княжий двор на Берестове. В это же время хан Куря пустошил окрестности Переяславля. Тугоркан тоже втянулся в грабительские набеги, видя, как безнаказанно разбойничают его соплеменники.

Полки Святополка и Владимира ускоренным маршем возвращались от Стародуба. Тугоркана они настигли под Переяславлем. Произошла лютая сеча. Русичи бились с ожесточением. Трещали ломающиеся древки копий, звенела сталь мечей, глухо хлопали бердыши о щиты, со звоном опускались боевые топоры на стальные шлемы, с жужжанием носились в воздухе стрелы. Противники бились насмерть.

Тугоркана окружали два кольца телохранителей. Безысходность положения ввергла его в оцепенение – ему принесли весть о гибели сына. Казалось, хан вотвот воткнёт копьё в землю – и битве конец. Но это был лишь миг безволия хана, имя которого произносили с трепетом в Степи и в Руси. Он вдруг со звериным рёвом рванул поводья, конь встал на дыбы, ринулся вперёд, разорвав кольцо телохранителей. Тугоркан летел в самую гущу сечи, с ожесточением рубя саблей всё, что попадалось на пути. Телохранители бросились вслед за ханом, но тут же были размётаны нахлынувшей волной русичей.

Святополк с дружиной яростно отбивал атакующих степняков. Он не видел ничего вокруг, кроме холодного блеска стали. Воевода с дружинниками обступили плотным кольцом князя. Один из них, показывая мечом в сторону, кричал:

– Князь, посмотри! Тугоркан словно зверь, с цепи сорвавшийся! Ажо своих рубит!

Святополк увидел, как его тесть сокрушает одного за другим всадников. Охраны вокруг него не было.

– Хан умом тронулся! Смерти ищет! Скачи к обозу, возьми тенёта, да приведи отряд гридей, опутайте хана! Но смотри, чтоб ни един волос с его головы не упал! – крикнул Святополк дружиннику.

Но было уже поздно. Святополк увидел, как падает с коня Тугоркан – в его спине торчала сулица.

Тяжкая битва кончилась полной победой русичей. С великой скорбью и жалостью смотрел Святополк на умирающего на его руках тестя. Он велел накрыть его своим расшитым золотом корзном, а сверху положить стяг. Тело хана привезли в Берестово и похоронили со всеми княжескими почестями.

А черниговского князя с братом так и не дождались в Киеве. Олег говорил одно, а делал другое – не верил он двоюродным братьям. Слишком свежи были обиды от многих лет изгойства и потерь. На своих соотечественников он уже научился смотреть глазами византийских архонтов, считавших русичей дикими скифами с их грубыми обычаями и вероломством. И эти чувства, приобретённые за годы жизни в Византии, постоянно подогревались женой, византийской патрицианкой Феофанией Музалон.

Вереница лодий шла вверх по Клязьме. Не велика река, но норовиста, течение сильное, напор таков, что стоит чуть зазеваться с вёслами, как лодью с силой относит на стремнину в обратном направлении. А уж извилиста Клязьма, как никакая другая река: только один поворот прошли, а уже и второй впереди, только поглядывай, иначе на отмель или на топляк налетишь. Потому и не любят купцы ходить по Клязьме, да идтито некуда, только кочтники и попадаются.

«Тяжек ход по этой реке, не быть ей добрым гостинцем», – думал Симоныч, стоя у кормового весла, и наблюдая, как река принимает в свои объятия жёлтый лист, падающий, словно слеза, с прибрежного леса.

В душе посадника благость и умиротворение боролись с тревогой и раздражением. Симоныч пытался понять, откуда в нём это появилось, в чём причина, ведь не выявив её, не будет покоя. Копаясь в своей душе, он пришёл к мысли: благость – от ощущения причастности к величественному, торжественному состоянию природы перед уходом её на зимний покой; умиротворение – от исполненного долга: послал помощь Изяславу; тревога – от неведения о происходящих событиях в Муроме и Переяславле; раздражение – от вдруг возникшего неприятия его, княжьего посадника, ростовскими боярами!

Но тягостные думы исчезали при виде весёлых берёзовых перелесков, опушённых золотом осеннего листа. Берёзы сменялись дубравами, в тени которых иногда возникали алые «костры» рябины то по одному, то по другому берегу.

На становищах Симоныч весь отдавался во власть ночной тишины и манящей тёмной глубины неба. Ночь, а не холодно. Лежа на спине, он жадно всматривался в скопления звёзд, россыпи которых, казалось, висели так низко, руку протяни, и вот они в ладони. Вслушивался в спящий лес, в стрёкот костра.

Поп Мартирий тоже не желает идти спать в шатёр, ворочается на своей полстнице, да покаянный тропарь без конца нудно гнусавит.

– Не дал тебе, отче, Господь голоса, так уж не гнусавь, – заметил посадник. – Послушай лучше ночь, небо, лес. А реку слышишь?

– Слышу, – отозвался шепотом Мартирий, словно боясь кого-то спугнуть.

– А что ты слышишь?

– Слышу, как Небо с Землей разговаривает.

– И о чём же они беседуют?

– Земля благодарит Небо за оплодотворение. Она зачала новую жизнь, кою будет зиму вынашивать, а по весне выплеснет ея людям на радость.

– Вона как! Да ты, оказывается, философ, благомудренный поп. Ну что ж, поговорим, уж коли оба не спим, – Симоныч поднялся, подложил в костёр хворосту. – Так-то веселее будет.

Пламя взметнулось вверх. Причудливые движения теней заиграли по кронам деревьев, пробуждая фантастические воображения.

– Вот скажи мне, отче, почему жизнь на земле так погано устроена: войны, усобицы… Неужели Бог не видит, что на земле-то творится? За что он так жестоко наказал всех людей? Думаю об этом иногда и никак уразуметь не могу – за что? Неужели за то, что человек захотел познать самого себя и суть мироздания?

– А разве Господь сказал, что у человека на земле будет рай? Земное бытие – это лишь преддверие настоящей жизни. Прародители наши захотели познать, что есть зло и что есть добро, вот и познаём до сих пор. И не мы с тобою одни о том говорим, и до нас люди сими вопросами задавались, и после нас будут искать на них ответы. Сей разговор вечен.

– Но ведь умом человеческим мир не объять. Значит, и до Бога человеку безнадёжно далеко. Жизнь получается бессмысленной. И ждут люди в духовном бессилии конца света. Ты, Мартирий, головой не качай, знаю, скажешь, Бога познают верой, послушанием, покаянием… Иной раз смотришь на вашего брата иерея, и думаешь: а сами-то вы, попы, верите в то, что проповедуете? Ведь легче всего говорить о том, чего ни познать, ни доказать нельзя. Мне однажды пришлось слышать невзначай разговор стариков, так вот, они меж собою говорили, что, чем дольше живёшь на земле, тем больше от жизни обид терпишь. Я и задумался, какое будущее меня ожидает? Такое же, как у этих стариков? Если Бог действительно всемогущ, как говорили старики, то почему он создал столь гнусное существо в облике человека? Ведь злее человека нет в мире другого существа. Зверь убивает зверя по привычке – есть хочется, выжить надо, а человек уничтожает себе подобного осмысленно. Люди всегда находят в своей среде врага, если не во вне, то в своём же племени, в своей же семье, и это не стремление к выживанию, это скудонравие, безбожие, вызванные всеми пороками, кои существуют только среди людей.

– Во-он ты куда зашел, боярин. Войны, усобицы – это грех княжий, и ты его на всех людей не возлагай. Ты на земле прожил всего два десятка лет, а уже в смысле жизни разуверился. А в Писании что сказано? «Очистите руки, грешники, освятите сердца, двоедушные». Вот к этому и надо направить свое благодушие.

Симоныч от души рассмеялся.

– Нет, не разуверился я. Пока ещё блуждаю в поисках смысла. Что будет дальше, не знаю, но спасать мою грешную душу пока ещё рано, у меня есть задумки, как жизнь сделать добрее на нашей грешной земле. Не получится – может, в чернецкую рясу оболочусь. Вот тогда и судите меня по грехам моим.

– Понимаешь, Гюрги Симоныч, чем больше задумываешься о сущности бытия, тем больше озлобленность тебя одолевает. Не каждый благоумный муж может одолеть этот омут жизни. Иных он затягивает, и выхода не находят, понимают, иже надо сопротивляться, но нет сил. А тут и приходит на помощь наш брат, поп. Ведь за нами Церковь Православная со всем ея духовным могуществом. Так что ты не чурайся нас. Человек должен иметь желание побороть в себе гордыню смиренномудрием.

Ночную тишину разорвал хохот филина, многократно повторившийся и заглохший в лесной чаще. Собеседники вздрогнули, перекрестились.

– Вот разбойник, будто спьяну хохочет. Не люба мне эта птица. Весь лес спит, а для него самые ловы. А скажи, отче, почему ты с Иваном-то не пошёл к себе в Кучково?

– Спешил боярин. Варвара Никодимовна у него хворая, не может он её оставлять надолго. А мне ещё по хозяйским делам кое-что для храма надо было сделать. Свечи закупил, шандалы в кузне заказал. У протоиерея Евангелие выпросил, правда, за огромную цену. Ох, и прижимист отец Иаков. У него все клопы и тараканы на цепи сидят.

– Еще бы! Ишь, чего захотел задарма получить! Книга – это не товар, это… – Симоныч подбирал сравнение, – это… это духовность человеческая, хлеб духовный. Ведь за одну книгу можно двух коней с полной упряжью выменять. Да и не в том дело. Кто любит книгу, тот к ней относится, как к живому существу, уж я-то знаю, ибо сам книги собираю. Немало мне книг досталось от отца.

Долго ещё лилась беседа в ночной тиши.

У Ивана теплилась надежда, что привычный спокойный быт родного имения благотворно повлияет на Варвару и, даст Бог, она осилит свой недуг. Но тревога оставалась, и дети, замечая беспокойство отца, почти не отходили от матушки, готовые хоть чем-то помочь. Лекарь на немой вопросительный взгляд Ивана пожимал плечами, вскидывая очи к небу.

Усилием воли пытался Иван подавить заползавшее в сознание недоброе предчувствие и думал только об одном: чем помочь жене, таявшей на глазах.

– Ладушка моя, я сделаю всё, что велишь, лишь бы хворь прошла.

– Ежели лекарь бессилен, значит, хворь моя полностью в руце Божьей. Судьба Сысоя меня беспокоит. Я вижу, ты иначе стал к нему относиться после рождения Степана.

– Ты напрасно об этом…

– Смилуйся, Иван Степаныч, выслушай меня. В моём состоянии пустословить грех.

– Ты встанешь. Тебе нужна вера в то, что ты сможешь одолеть хворобу.

– Я потщусь, но ты выслушай меня. Я понимаю, что ты не поставишь Сысоя впереди Степана. И не об этом я беспокоюсь. Но умоляю тебя, не гони его от себя, не обижай. Скажи ему прямо, чтоб он не надеялся на первородство. Ведь я же понимаю и не осуждаю тебя. Я благодарна тебе – с тобою была счастлива. Так выполни же мою последнюю просьбу. И знай: мне одинаково дороги Сысой и Степан.

Иван долго сидел задумавшись. Слышит ли он жену? Понимает ли её?

– Хорошо, душа моя, я выполню всё, как пожелаешь. Только ты сначала поправляйся.

– Подумай, но не откладывай надолго. Мне бы хотелось уйти туда, – она воздела очи кверху, – спокойной за Сысоя.

Упавшая духом Варвара нуждалась в близком человеке, с которым можно было бы поговорить о своих душевных страданиях. «Был бы жив отец… О, Серафима! Но почему Иван так упорно не желает её видеть? В голове носились догадки, одна нелепее другой. Неужели между ними что-то было? Бабонька она отчаянная, падкая до мужей, так что вполне могло быть. Но не спрашивать же об этом Ивана? Давно минуло время влюблённости, переродившейся в истинную любовь. И эту любовь не вытеснили серые будни, она сохранилась в их сердцах. Разве могла Варвара разрушить это своим подозрением. Да если и было что-то между Серафимой и Иваном, что с того? У кого не бывает? Не перестал же Иван любить жену. Нет, не способен Иван на измену, не такова его натура, уж кому-кому, а Варваре это лучше всех известно. Да и Серафима не могла переступить порог их дома с тайным греховным помыслом.

И она решилась ещё раз попросить Ивана пригласить Серафиму.

– Любый мой, как мне хочется увидеть Серафиму и поговорить с ней, спросить, чем я могла её обидеть. Как знать, увидимся ли когда ещё на этом свете?

– Ты же знаешь, я не прогонял её со двора. У неё, видно, есть свои причины. Надо же ей когда-то жить по своему разумению, годы-то проходят. А навязанные отношения не есть дружба, потому и не посылаю за ней. Да и не по чести боярину кланяться вдовой попадье, – Иван на минуту задумался, склонил голову и тихо молвил: – Но я на всё готов ради тебя. Сейчас же пошлю за Серафимой, – снова задумался. – Нет! Сам пойду.

Слезы благодарности наполнили глаза Варвары. «Как Иван великодушен!» Варвара схватилась за сердце, голова её поникла.

Иван вскочил.

– Лекаря сюда! – кричал он в дверь сенным слугам. – Что же он, чёрная душа, не может найти травного зелья! – и уже спокойнее к Варваре: – Ты не волнуйся, приляг. За дальней заимкой, я знаю, обитает ведунотшельник, найду его, приведу к тебе…

Варвара подняла взгляд, полный тоски. Иван увидел в её глазах полную безысходность и с болью в душе почувствовал свою беспомощность.

Неимоверно тяжёлым показался Ивану путь к дому Серафимы.

Она не удивилась его приходу, и это облегчило разговор.

– Варваре худо. Лечец разводит руками. Сходила бы к ней, повидалась бы.

Серафима поняла: это уже не шутки, это не прихоть боярыни.

– Приду, – сухо ответила она. – Ныне же приду.

И скоро Серафима стояла у ложницы умирающей подруги.

– Что ж, подруженька, с тобою случилось? – Серафима старалась выглядеть весёлой, но, внимательно посмотрев на Варвару, поняла: не место и не время шуткам.

– Серафимушка, дай-ка посмотреть на тебя. Что же ты меня оставила? Плохо мне без тебя. Поговорить не с кем. Думаю, гадаю, что случилось? Уж не купецкого ли сына окрутила, не замуж ли вышла? А ты всё такая же, весёлая, говорливая. Мужи по тебе сохнут, ты вон, какая лепая.

– Нет у меня никаких перемен.

– Но что же ты так вназвесть оставила меня? Я уже, грешным делом, думала, не с Иваном ли ты блудовство творишь? Ну-ну, не обижайся. Я хоть и немочна, а вот увидела тебя, и воспрянула немного.

– Нет, с Иваном у меня ничего не было. И быть не могло. Понимаешь, Варвара, святой он у тебя человек. Ты лучше скажи мне о причине твоей хворобы, тогда мы и без лекаря обойдёмся. Али сама не ведаешь?

– Чую я, последний раз с тобою видимся. Исповедаться пред кончиной ещё успею. А не успею, так грехи за собой потяну, готова принять вечную муку. Господь одарил меня счастьем быть женой Ивана, и я благодарна судьбе за эти прожитые годы. Мне сейчас не с попом беседовать хочется, а с тобой, Серафимушка. Не оставляй ты Ивана, когда меня не будет…

– Ну, не о том мы говорим. Это я должна перед тобой исповедаться и покаяться. Любила я твоего Ивана. Тайно любила, и теперь люблю, и всегда буду любить, но не как мужа, а как святого человека. А твоя беда мне ведома.

Варвара встрепенулась.

Серафима на мгновение усомнилась: говорить ли теперь? Надо! Это поможет снять неуверенность в своих силах.

– Слухи давно идут, Варварушка, а до тебя ещё только дошли. Значит, слухи верны, коли так тяжко переживаешь?

– Да, – только и могла сказать Варвара.

– Я, грешная, чуть сама не проговорилась Ивану. Зла была тогда я на тебя. Самой близкой подругой меня называла, а свой грех от меня таила. Значит, не доверяла до конца. Как же после этого быть подругой? Вот и решила от соблазна и греха покинуть ваш дом. Пусть, думаю, ежели Иван узнает, то не от меня. Теперь, вижу, не ведает он ничего. А ты переживаешь до изнеможения. Так ведь и впрямь в могилу себя сведёшь. Прости меня, Варварушка, – она склонила голову ей на грудь.

– Ведает Иван всё и с самого начала, – Варвара, тихо плача, гладила её волосы.

– Как, ведает? С какого начала? – встрепенулась Серафима.

– Ещё когда Сысой был во чреве.

– И он тебя взял с пасынком? Боже мой! Иван твой воистину святой!

И подруженьки навзрыд разрыдались.

Клязьменско–яузский волок. Выходя из лодьи и приветствуя хозяина, Иван спросил:

– Волок здесь у тебя зело обустроен, а пошто, ежели по Клязьме купцы не ходят? По всему пути только кочтников и видел.

– Ну, как же не ходят. Булгары иной раз ходят. То ли ещё удивишься, когда увидишь волоки на Яхроме, на Ламе. Посмотришь всё моё имение, потом поговорим. Ты воинство отправил в Муром?

– Отправил, с грехом пополам. Какое это воинство – топоры да рогатины, о доспехах и говорить нечего, зипуны да треухи, на ногах лычницы, вот и все доспехи. Только на моих гридей вся надёжа.

– Погоди, обживёшься здесь, и своей дружиной обзаведёшься. Волостелю нельзя без воинства.

– Теплится надежда, что до сечи дело не дойдёт. Увидит Олег Святославич помощь ратную, присланную Изяславу, и пойдёт на замирение.

– Не тревожься, ты своё дело содеял, с души камень снял. Как в Муроме станут складываться события, от тебя уже не зависит. Не думай сейчас об этом, отдохни у меня, так будет лучше для всех.

Заметил посадник грусть во взгляде Ивана, чего раньше не бывало.

– Здоров ли ты, Иван? Али что случилось?

– Не обращай внимания, – отмахнулся Иван. – Жена у меня хворая, а лечец беспомощен. В лес за ведуном послал, может, отвар какой-нибудь даст. Ты, Симоныч, не смущайся, осматривайся, а утро вечера мудренее, как говорят.

Лодьи вышли на простор Москови, против которой Яуза показалась тесной. Шли встреч течения вдоль левого берега, густо поросшего вековым бором. Впереди из-за прибрежного леса показался отлогий мыс, покрытый множеством построек. Портомойни, бани, винокурни, сгрудились возле деревянных исад, просматривавшихся меж стволов лодейных мачт.

На верху берегового откоса всё отчетливее вырисовывался дубовый частокол с надвратной башней, над которыми, будто стесняясь чего-то, выглядывала маковка деревянного храма. Крутояр, опушённый подлеском, плавно переходил в отлогий берег.

– Это и есть твоё сельцо?

– Оно – кивнул утвердительно Иван.

– Ишь каково, будто и не село, а град.

– Нам здесь иначе нельзя. Окраина волости, вокруг леса тёмные, всякие лихие люди заглядывают, смотрят, нет ли чем поживиться. А для охраны угодий приходится целую дружину держать. Табуны и стада у меня большие, попробуй-ка без охраны, враз без всего останешься.

– Московь как хороша! – любуясь могучей рекой, заметил Симоныч. – Словно Волга широка.

Дорога от исад шла просекой наискосок через бор. По сторонам дороги густо лепились разные срубы – кожевенные мастерские, красильни, кузницы. А на верху холма, над этими слободами, вольготно раскинулось село.

Взойдя к подножию крепости, Симоныч подошёл к частоколу, похлопал ладонью по дубовым брёвнам, поднял взгляд вверх.

– Высоко, однако. С седла копьем до верха не достанешь. И башни рубленые не хуже, чем у ростовской крепости. Вот так село-о!

Прежде, чем войти в ворота, Симоныч обернулся к реке, окинул взглядом округу. Перед ним, насколько охватывал взор, величественно распростёрлась заречная даль. Море леса по всему окоёму, пожни с травяным покровом. Внизу, под крутояром, тянулась огромная дуга реки, огибая отлогий мыс с исадами.

– Лепота божественная! – качал головой Симоныч. – Подобное я видел на Клязьме, возле Владимира. Но здесь шире, вольготнее. В голове невольно мелькнуло: «А кто и когда пожаловал эту землю боярину? Здесь необъятные пастбища, покосы, ловы рыбные, ловы звериные, бортный промысел. Такие угодья любому князю на зависть. Да-а, могуч Кучка, не зря ростовцы перед ним за версту шапки ломают. Каждый считает за честь иметь с ним дружбу. Такой боярин князю добрая опора».

– Покосные угодья у меня богатые – табуны и стада сыты. Проходи, Симоныч, во двор. Что ты такой нерешительный?

– Дай полюбоваться заречьем. Лепота неописуема.

– Ещё успеешь налюбоваться, чаю, не на один день приехал. Чтоб мое хозяйство всё осмотреть, седмицы не хватит.

– Это же кром градской, а не боярский двор! – дивился Симоныч, проходя в башенные ворота.

– Ограда сия вместе с храмом ставлена пять лет назад. Ещё покойный владыка Исайя, царствие ему небесное, дал благословение на устройство нового храма вместо ветхого. Рубили уже после смерти Исайи. Сколько же нам ещё жить без отца духовного? Мартирий мой совсем сирота, – сокрушался Иван.

– О-о, Мартирий твой поп головастый, благомудренный, мы с ним наговорились вдоволь.

В середине огромного двора (по сути, это и был кромник) возвышался шатёр деревянной церкви, точьв-точь, как в Ростове. Рядом, но как-то особнячком, стоял теремной двор боярина. Чуть поодаль – дом священника. Ближе к ограде теснились избы дворовой челяди, амбары, погреба, кладовницы.

– А там что, предградье? – с усмешкой спросил Симоныч, всё ещё не веря глазам своим, и кивнул головой в сторону ограды, из-за которой выглядывали тесовые и гонтовые крыши построек.

– Возле моего двора много слободок притулилось. Отовсюду ко мне разный люд идёт. Есть новгородцы цокающие, есть полоротые кривичи, есть меря и чудь, вятичи, голядь. Всех к себе сманиваю. Живут мои смерды лепше, нежели у иных бояр, но и потяжбу спрашиваю в полной мере. Трудолюбов привечаю, помогаю встать на ноги, а лентяев, тунеядцев не держу. Мой суд короток: не хочешь трудом жить – скатертью дорога, и чтоб духу не было возле села. Ограду вокруг посада содеял, чтоб спокойнее жили мои трудолюбы.

«Вона как!» – восхищался про себя посадник.

– Настоящий хозяин, радетель имения своего! Это как раз то, чего нет у князей! Вот, оказывается, почему к нему работный люд тянется – каждый свою корысть здесь находит, кто землицы клок получает, кто избу ставит, чтоб семьёй обзавестись, а кто просто добрый прокорм получает. И все разноязыкие иноверцы уживаются, соседствуя друг с другом. Занятно. Надо к нему поближе приглядеться. Зело крепок хозяин Иван Кучка».

– Такое обширное хозяйство одному держать не по силам. У тебя, должно быть, помощников много?

– Тиунов хватает. Но ведь и за ними догляд нужон. Сыновья у меня подрастают, скоро помощниками станут, тогда полегче будет. На тиунов надейся, да сам не плошай. У этой породы на роду написано: вор. Сколько их не меняй, все они одинаковы, каждый из них чувствует, куда хозяйский глаз не доходит, там и воруют.

Вся челядь дворовая собралась посмотреть на посадника с княжичем. Снимали шапки, отвешивали поклоны, радушно улыбаясь. «Видно, боярин научил, как надо встречать и кланяться волостелям», – подумал Симоныч, и сердце его, чуть было не очерствевшее от препирательств с ростовцами, начинало понемногу оттаивать.

– Не взыщи, Симоныч, что Варвара не вышла тебя встречать.

– Ладно, ладно, ты не раскланивайся: ужель я не понимаю?

Вечером к застолью Варвара вышла в сопровождении Серафимы, поклонилась гостям, пожелала всех благостей и, извинившись, удалилась в свои покои.

– Ты, Серафима, останься вместо хозяйки, укрась мужское застолье, – попросила она подругу. – И мне оттого будет легче.

– Удостой нас, Серафимушка, честью быти за трапезой, а то без хозяйки и стол сирота, – поддержал жену Иван.

Серафима только этого и ждала. Она с удовольствием взялась за роль хозяйки.

– Для меня честь великая, служить тебе, Иван Степаныч, и гостям твоим, – кланялась Серафима с тёплой улыбкой.

– Чаю, ведаешь, что у меня за гости? Впервой за всю жизнь у меня в гостях волостели земли Ростовской.

– Слышала, как же. Мои поклоны княжичу Гюрги Владимеричу, посаднику Гюрги Симонычу, – отвесила она каждому троекратный поклон.

– Ты изрядно-то не раскланивайся, не смущай, пусть почувствуют себя, как дома.

Серафима сразу расположила к себе гостей. Потчевала, ухаживала без суеты, без заискивания. И Симоныч действительно почувствовал себя по-домашнему. Ему так этого сейчас не хватало!

Серафима по манерам – прямо-таки боярыня, и не подумаешь, что вдовая попадья. С живостью поддерживает любой разговор. Черты лица без изъянов, нос прямой аккуратный, улыбка скромная, обаятельная. От взгляда тёмных глаз мужи млеют.

– Варвара и Серафима неразлучны, – говорил Иван. – Вдове нельзя одной быть, ибо много нашего брата, охочих до молодых вдовиц. Обидеть всяк может, а вот чтобы пригреть, приласкать… – Иван поперхнулся, закашлялся неестественно, смущенно перевёл разговор на другую тему: – Вижу, княжич утомлён. Замучил ты его поездками, всюду с собою берёшь. Послал бы его по травке побегать, пусть порезвится с моими дробниками. Сысою десятое лето идёт, отроче разумное растёт, не задирист, но спуску не даст. Нечего княжичу слушать наши скучные разговоры. Покормили, насытился, и пусть себе гуляет. Когда будем объезжать моё хозяйство, ты его не неволь, пусть здесь на дворе остаётся. Как ты видел, у меня ещё Степан подрастает, он чуток моложе княжича. Пусть все вместе играют, отроки за ними присмотрят.

Симоныч помялся в нерешительности, но согласился.

– И впрямь княжичу не по силам столь долгие и частые поездки. Пусть остаётся. Он за последнее время зело окреп, но отдохнуть ему надо.

Дядька что-то шепнул Юрию, и тот вприпрыжку удалился, радуясь полученной воле.

Радушие хозяина, простая ненавязчивая обстановка, придали Симонычу новые силы и уверенность в своих замыслах. С каждым днём он всё больше удивлялся хозяйству Ивана Кучки.

Заметил Симоныч и то, как Серафима чуть дольше, чем на других, задерживала на нём свой взгляд. Естественно, он муж видный. Однако Серафима становилась настойчивее. Сначала это его забавляло, потом стало настораживать.

А хозяин имения не давал скучать гостю.

Осмотрел посадник слободы местных мастеров. Каких только мастерских здесь не было! Главная слобода расположилась в два ряда от ворот ограды села до самых исад тычком в берег. Здесь дворы ткачей, кожевенников, гончаров. Чуток в сторонке сгрудились дворы скобяных дел мастеров. Ближе к берегу, вкривь и вкось соседствуют кузни. А дальше, сколь глаз емлет, склады сплавленного леса.

Прошёлся Симоныч по торжищу из конца в конец. Осматривая, чем лавки заполнены, удивлённо разводил руками.

– Ты будто первый раз на торжище пришёл? У меня здесь нет ничего необычного, всё тот же товар, что и в Ростове, – просто, без подвоха, заметил Кучка.

– Я не видывал такого сельского торжища. В Суждале и то скуднее, чем у тебя в селе. Не пойму одного: кому на селе, кроме, конечно, боярина, нужен дорогой товар? Ну, вот, хотя бы, юфть, стеклянная посуда, почто смерду этот товар? В амфорах, небось, вино заморское? А воинские доспехи, да ещё лужёные, кому нужны на селе? Такой дорогой товар только боярину по цене. Или у тебя смерды в юфтяных сапогах ходят? Челобитные на пергаменте пишут? Торжище сие есть твоя, боярин, причуда, ублажение души. Кому нужны здесь диковины заморские, кроме тебя? Ну, вот, к примеру, сей блестящий сосуд с рисунчатым узорочьем. Пригоршня голубца, коим он расписан, равна стоимости вон той книги в кожаном переплете с серебряными застёжками, или стоимости твоего коня. Это нужно смерду? Разве может такой сосуд, белый, чистый, звонкий, тонкий, стоять рядом с местными глиняными горнецами и окринами в домилище смерда? Всё это ты мог бы купить в Ростове, али в Новом Торге. Чудишь ты, Иван.

– Вот! – торжествующе произнес Иван.

– Что «вот»? – не понял посадник.

– Вот ты и затронул самую суть нашего разговора, пошто я тебя сюда и пригласил. Но прежде тебе надо ещё посмотреть погосты, лодейные и тележные дворы, волоки, мосты, дороги, табуны, угодья – вот тогда и поговорим.

Симоныч многозначительно посмотрел на Ивана, но ничего не сказал, ни о чём не спросил.

– Ты, Симоныч, видел здесь товары заморские и удивился. А в Новгороде есть два иноземных гостиных двора, в Смоленске иноземные купцы тоже обосновались крепко, и никто тому не удивляется. Там постоянно обитают купцы готландские и немецкие. Теперь и к нам, видишь, заглянули. Киевские купцы редко сюда ходят, но и они побывали с греческими, армянскими, бухарскими товарами. Булгары иной раз приходят с хлебными лодьями, а с ними идут хорезмийские, аварские купцы. Плохо ли это? Одно худо: покупателя нет! В Киеве, в Новгороде народу всякого много, потому и мало там одного торжища: окромя главного, ещё и на каждом конце свой малый торг. К нам купец идёт неохотно, так что содержание всего хозяйства, кое я затеял, себе в убыток. Вот и хотел я с тобою поговорить, как нам купца заманить. Готов ли ты к сему разговору?

Симоныч потупил взгляд, задумался.

– Ну ладно, ладно, вижу, ещё не созрел плод. Поживи у меня, осмотрись, подумай. – И вдруг круто повернул разговор: – А Серафимы ты не чурайся, она баба пылкая, а ты молод, полон сил. Размякни сердцем-то. Вишь, как она к тебе ластится. Сколько ж можно молодому мужику жить без женской ласки. В Священном Писании сказано: плоть желает противного духу, а дух противного плоти. Живи, как птица, сегодняшним днем, и не думай о завтрашнем. Хотя бы эти дни, пока ты у меня гостишь.

– Священное Писание ты уж совсем ни к чему вспомнил. Сию книгу надо уметь читать внутренним зрением, не каждому это дано.

– Священное Писание можно вспоминать на все случаи жизни, на то оно и Священное, что учит нас, невегласов, мудрости.

– Это верно. Однако там же сказано: мужья должны любить своих жён, как свои телеса.

– Схиму ты ещё успеешь принять, а пока люби, яко свои телеса. Посмотри, какой князь али боярин обходится без наложницы. Особливо на чужбине, в походе.

– И ты не обходишься без наложницы? – улыбался Симоныч, прищурясь.

– Не обо мне разговор! Невеглас ты молодой! О тебе забочусь. Ужель не можешь позволить малую шалость? – Иван уловил укоризну во взгляде Симоныча. – Ну ладно, не буду лезть в твои дела сердечные, у тебя своя голова на плечах.

Симоныч гостил у Ивана, отдыхая душой. Побывали на Ламе, что в шестидесяти верстах от Кучкова села. Шли на лодьях, сначала двадцать верст по Москови, потом тридцать верст по Истре, затем на лошадях к верховью Ламы, где Иван обычную заимку расширял в погостный двор.

– Вот, лучшего пути из Новгорода в Рязань и Муром не найдёшь. Обустраиваю волок. Здесь у меня потруждается молодший боярин, Зубцом его кличут. Он всеми делами распоряжается, а я куны даю. От этого волока два пути: один – в верховье Волги, через Селигер по реке Поле в Ильмень озеро и Новгород; другой – вниз по Волге до Ярославля, и по Которосли в Ростов.

– Хочешь с новоторами потягаться? – с ухмылкой спросил посадник.

– А почему бы не потягаться? Сотворим купцам лепшие условия, они и потянутся через Вазузу. Через Ростов в Белоозеро рукой подать.

– Но ты же сам говоришь, малолюдна наша волость, не идёт сюда купец. А в Белоозеро тем паче не пойдёт. Что там с чудью заволоцкой торговать? Чем? – недоверчиво спросил посадник. – Не пойдёт туда купец, нет там торговли. Чудишь, Иван, блаженный ты человек. В Новгород гостинец веками наторён, там выход к Готскому берегу, в варяжские страны.

– Вот ты смеёшься, а не ведаешь, что в краю чуди заволоцкой несметные богатства. Мягкая рухлядь – это же гривны серебра, злата! В Белоозере купец возьмёт её без посредников. Опричь того, путь по Москови через Яузу в Клязьму и Оку, а из Оки – прямой путь вниз по Волге к булгарам, черемисам, кои хлебом торгуют, красной рыбой, то бишь осетром, мёду у них несметные борти. Сей гостинец не только прямиком в низовья Волги, но и далее, к Хвалисскому морю. Ходили же туда наши предки. – Иван пристально посмотрел на Симоныча, пытаясь понять, какое впечатление на него произвели его слова. – Что молчишь? Али не по сердцу мои помыслы?

– Не просто мне уразуметь всё, тобою сказанное. Ты здесь родился, живёшь почти четыре десятка лет, а я всего лишь второе лето живу. Не ведома мне Клязьма. Прошёл по ней один раз от погоста Владимира до Яузы, и вижу, река норовистая, быстрая, поворотов много. Не пойдут по такой реке купцы, разве только нужда заставит. А помыслы твои велики и заманчивы, но для их осуществления жизни не хватит. У меня же одна печаль-забота, и ты это ведаешь: блюсти княжича, да полетную подать собирать, – посадник своим несогласием и сомнением хотел вызвать боярина на большую откровенность. Потому и не спешил соглашаться, хотя в душе чувствовал: нашёл единомышленника. – Вот слушаю тебя и думаю, завидую я тебе али нет? Человек должен жить великими помыслами. Нельзя человеку без мечты, иначе жизнь его серая, яко у сторожевого пса на цепи. Иной раз смотришь на птицу и думаешь, сколько всего она видит с высоты, всё ей доступно, куда захотела, туда и полетела, а мы, люди, яко черви в земле ковыряемся, чтобы выжить. Мои предки тоже были яко вольные птицы. Но то была судьба воинов-скитальцев. Кроме удачливости в добыче на чужой стороне о другом и не мечтали. А я родился в Руси. Там, на Днепре, на Трубеже, на Десне, не было у меня такого чувства, какое впервые ощутил здесь, в Ростовской земле. Появилось желание осесть, превращать лядины в опольные земли, свой дом иметь. Насмотрелся на вас, ростовских бояр, и вижу, как вы тщитесь на своей земле, и мне такая жизнь по душе. Но не всё в местном быте мне приемлемо.

Иван насторожился.

– Говори, говори, у нас с тобою днесь разговор откровенный.

– Смердов вы закабаляете нещадно, целыми деревнями за долги в холопов превращаете. Как же может смерд расплатиться с долгами, ежели вы его лишаете возможности получить прибыль? Даже молодших бояр под себя подминаете.

– Но такова жизнь. Так повсюду. Каждый стремится иметь для себя большую выгоду. Не тягаться же смерду с боярином в богатстве.

– Я понимаю и согласен: каждому – своё. Смерд должен жить своими заботами, боярин – своими. Зело мудры были предки, ибо в Ярославовой Правде о том и записано. Думаю, князь Владимир не будет согласен с вашими обычаями. Жить по праву сильного – это путь в тупик. Кто есть холоп? Раб подневольный, потому и к потяжбе нерадив, потруждается лишь ради того, чтоб не получить наказание. Вольный же смерд, имея землицу, поле своё с любовью обрабатывает, богатое гобино собирает, и владельцу земли, то бишь боярину или князю, от такого потщания прок и корысть немалая, и смерд доволен своей жизнью. А ежели смерд – отчинник, то землю он пуще жёнки лелеет. Вы, вятшие мужи, порабощаете вольных поселенцев и думаете только о своей корысти. Такой уклад противен князю Владимиру. Он говорит, что отсюда все беды на земле, нельзя человеку жить по звериным повадкам.

Иван внимательно смотрел на Симоныча и подоброму улыбался.

– Что ты смеешься? Ужель глупость говорю? Ужель меня не понимаешь?

– Говоришь ты умно. А улыбаюсь я потому, что молод ты, а уже успел набраться такого благоумия, которое и не каждому мудрецу дано.

– Князь Владимир зело благоумен, а, как говорят, с кем поведёшься, от того и наберёшься.

– Может, ты и прав. Надо жить человеку не силой, а законом. Но я же помышляю о благости земли Ростовской, а не только о своей корысти думаю. А что касаемо рабов, тут ты не прав. Да, холоп подневолен, но не раб. Разве сравнишь холопа с семечем? Холопа нашего Правда защищает. Но, несмотря ни на что, торжища в Тавриде кишат невольниками.

– От ростовских бояр ты, особняком стоишь и, всё же, они к тебе с почтением относятся.

– Дружбой с ростовскими мужами я дорожу. Однако ты верно подметил, приходится мне чуток в сторонке быть, ибо не все меня разумеют. Много своих сбережений в затеянное дело вкладываю. Пока только одни убытки. Но верю – пойдут купцы, и я для них создам все блага, и пусть говорят, что у Кучки наилепшие волоки и гостинцы. Ежели останешься в Ростове, Симоныч, присоединяйся к моим делам, на свою долю будешь иметь свой прибыток, и полетное для князя возрастёт с мытного. Ежели мы не увидим сей благодати, то детям своим дело наше по завету передадим.

Что мог ответить посадник, если сам не ведал, как сложится его судьба.

– Сколько же земли ты прихватил без княжьей воли? – вдруг напрямик спросил Симоныч.

– А где он, князь-то? Я, чаю, увидит он сие своими глазами и останется доволен моим хозяйством. Разве не благодать я воззидаю в его волости? А ты за меня слово молви. Я в собину землю не прошу, мне своей отчины достаточно. Дал бы князь мне сию землю во владение без срока – и мне благо, и ему прибыль. Ежели в собину пожалует – не откажусь, но ведь он тогда служить принудит. Э-э, да чего о том рассуждать, ведь князья до Ростова не доходят, а уж мою отчину в сих дебрях непролазных, тем более обходят стороной. А неверные вятичи и голядь, как сидели в сих лесах, так и сидят до сих пор. Что я могу с ними сделать с одним моим попом? Вот и приходится дружину содержать. Меня бы здесь давно сожгли вместе с ним на одном кресте, ежели б не моя стража. Хочешь, верь, хочешь, не верь, но мне до сих пор приходится воевать с язычниками. Погнали их из Ростова и Суждаля, так они в леса подались. Некоторые из них в зловредных татей превратились, тем и промышляют. Без надёжной охраны купец в такие края не пойдёт. И попу тяжко в такой глубинке. Ни архиереям, ни князьям до нас дела нет. Вот прислал тебя князь в Ростов, так и бери дело в свои руки, испросил бы архипастыря в Ростов, тебе была бы опора духовная, и попам было б легче. Земле нашей нужна крепкая рука хозяина. Худо ли бедно ли, но Бута всё-таки держит какой-то ряд, иначе разбрелись бы все, как стадо овнов без овчаря. Пока княжич подрастёт, сколько времени-то минет, так что бери поводья в свои руки. Только не иди поперёк воли ростовских бояр, напрямую их не прошибёшь. Надо изловчиться так, чтоб распрю не допустить в земле нашей. Их нужно исподволь направлять

– Я тоже о том думал. Нужен ряд в Ростовской земле, но содеять это не просто. Воля княжья здесь нужна. А я всего лишь слуга княжий.

– Вот и худо! А ты сам направляй княжью волю, куда надо.

Симоныч опешил от такой прямоты. Но в словах Кучки узнал свои потаённые помыслы.

– Легко тебе говорить, ты княжью службу не несёшь. Князь Владимир советы слушает, но никогда ни у кого на поводу не идёт. Кроме одного случая… на Стугне… – Симоныч замялся. – Да и я никогда не предам заветы моих предков верно служить волостелям Руси.

– Ну, что ты, ужель думаешь, супротив князя тебя наущаю? Не так ты меня понял. Подсказать князю надо во время, как поступить. Ужель в том есть грех? Ведь ты же лучше знаешь здешние обычаи и людей. Вижу: ты человек чести, тебе можно доверять. А потому хочу поведать тебе свои сокровенные помыслы. Пойми, мне надо укрепиться в своих замыслах, а с ростовскими мужами так, как с тобой, не поговоришь, не хотят они меня понимать, разные мы с ними люди, хоть и русичи все, славяне. Это даже не замыслы, а лишь мечты. Но знать о них не должна ни едина душа. Так вот, слушай. Ростов древнейший град в волости. Там столы князя и владыки. Но град сей в стороне от гостинцев стоит. Потому и жизнь здесь захудалая.

– Пока не пойму, к чему ты клонишь, но согласись, каждый стольный град должон быть, как пуп, в срединном месте земли, а порубежные пригороды должны быть его надежной охраной.

– Конечно. Но послушай далее. Подумай-ка, почему Новгород и Киев стали в Руси первейшими градами, и населены более всех остальных градов?

– Почему?

– Они на главном гостинце стоят, на пути из варяг в греки. Это еще Рюрик домыслился, потому и перенёс свой стол из Ладоги в Новый град, то бишь в Новгород. Хоть Ладога гордится своим «первородством», но хиреет год от года, а Новгород процветает. Так и Ростову суждено хиреть. Посмотри-ка, Ярославль скоро обгонит Ростов по величине, ибо стоит он на волжском торговом пути.

– А почему же князь Олег Вещий ушёл из Новгорода в Киев?

– Он хотел взять под свою волю весь путь из грек в варяги, изгнать кочевников с низовьев Днепра. И стала Русь обладать двумя великими градами, один на севере, другой на юге. Грады эти полнятся людьми, торговля процветает, грады богатеют. Счастлива была судьба Киева и Новгорода, когда Русь была единой. Сейчас князья рвут Русь на уделы, не разумея того, что Новгород не может существовать без Киева, а Киев – без Новгорода. Что головой-то качаешь, посадник?

– Жутко становится. И не столько оттого, какую судьбу прочишь Руси, а потому, что говоришь ты правду, очевидную для всех, но все будто разом ослепли. Смотреть правде в глаза не каждый может.

– Слушай далее. Теперь Смоленск и Новый Торг становятся населёнными и богатыми градами. Почему? Да потому, что стоят они на средокрестии великих торговых путей.

– Но это давно известно. В чем же сокровенное?

– Ростов, как ни смотри, остаётся в стороне от гостинцев, и никогда ему не сравняться ни с Новым Торгом, ни со Смоленском. А я хочу перенести свой двор на Ламу…

– Эко ты как! Ужель хочешь стать вровень со Смоленском? Тебе же не позволят сего содеять ростовские мужи. Вроде говоришь ты всё верно, но что-то не то затеял.

– Да, да, на Ламе узелок торговых путей! – восторженно утверждал Иван. Но вдруг как-то смяк, и неуверенно произнёс: – Вот только не ведомо, чья там земля, то ли Смоленска, то ли Ростова. Одно радует: теперь Смоленск и Ростов отчинные земли князя Владимира.

– Ишь ты! Уже всё за князей решил. Святославичи иначе думают. Ты, Иван, воистину мечтатель. Доживём ли мы с тобою, когда по всей Руси воцарят мир и спокойствие?

– А ты слушай, слушай, потом будешь меня укорять и нарекать мечтателем. На таких мечтателях земля держится. Понимаешь, в чём незадача: ростовские мужи не хотят мне помогать, видя суть не в бесполезности моей затеи, наоборот, они боятся возвышения моего села. Помех не творят, но и не помогают. А одному мне с моей затеей тяжко приходится. Вот ежели б ты меня понял, да князю слово за меня молвил, глядишь, с княжьей помощью дело-то скорее пойдёт. Поперёк Ростова я не встаю, но ежели бояре не хотят, не могут видеть далее своего носа, то пусть и живут себе, как жили. Котороваться с ними не собираюсь. Моё село ближе к средокрестию главных гостинцев и, как бы ни упирались ростовцы, но я буду причастен к движению товаров. Надо лишь дать толчок сему делу. Почему Смоленск и Новый Торг могут пользоваться таким положением, а я не могу? Всё было б иначе, если б ростовцы поддержали меня. Давно бы уже переклюкали и Новый Торг, и Смоленск. Нынче Ростов в руках тысяцкого Буты Лукича и его ближайшего советника протопопа Иакова. Но против воли передних мужей они не пойдут.

– Это я уже почувствовал, матёрые в Ростове вятшие мужи. К ним нужен особый подход.

– Днесь у меня дружба с Бутой. Дай Бог, чтобы она не кончалась. Будет ли такая дружба между нашими детьми? Как они будут жить, когда мы уйдём в мир иной? Вот и хочется, чтобы моя отчина, моё Кучково меньше зависело от Ростова. Ростовцы это чувствуют, потому и приходится мне особняком стоять.

Симоныч досадливо покачал головой.

– Как бы ты ни тщился, а всё одно будешь зависеть от ростовцев. Ростов – стольный град волости, и этим всё сказано.

«Однако Иван перед трудностями голову не склонит. Не будет он ни из страха, ни по доброте души гнуть выю перед сильными мира сего. И во мне он желает видеть лишь сподвижника. Но это не от гордыни, а от потребности творить дела великие. Если б не было на земле таких неуёмных, скучно было б жить. Благорасположенностью Ивана ко мне надо дорожить», – думал Симоныч, глядя на вошедшего в азарт Ивана.

– Вот и не хотят ростовцы мне помогать. Словом, ни себе, ни людям.

– Может, плохо объяснил? Не увидели они своей корысти в твоих помыслах.

– Тут и разъяснять нечего, любому невегласу ясно, как пойдут непрерывно купецкие обозы через Ростовскую землю, будет богатеть наша отчина. В каждом селе храмы поставим, а в каждом граде-пригороде по каменному храму. Святой край Ростовский под десницей Богородицы! Чего ещё надо ростовцам!

– Эко, размечтался.

– Ну, что ты смеёшься? Видно и впрямь тебе, варягу, без отчей земли, без племени не понять русича. Ты же, Симоныч, благоумный муж, не разочаровывай меня своим показным равнодушием.

– Ладно, ладно, не обижайся, я же от чистого сердца. Прямо скажу: не хотелось бы мне быть скитальцем здесь, в Руси. Глядя на жизнь ростовской чади, и мне хотелось бы осесть крепко на земле, вот как ты, например. Но как это сделать, не ведаю. Видишь, и у меня есть мечта. Потому и близки мне твои помыслы.

– Лестно ведать, что у меня есть единомышленник, – с лица Ивана постепенно исчезала мечтательность, взгляд посуровел. – Ты, Симоныч, не иди поперёк воли ростовских мужей, не ломи в лоб, ищи другие пути. Дружину они тебе не отдадут, хоть земля разверзнется. Уж коли нас с тобой свела судьба, то надо потщиться понять друг друга. Прежде, чем являть свою и княжью волю, помни о том, и тогда у тебя всё будет ладно и добро. Не обессудь за поучение, но я от души хочу помочь тебе. Ежели ты изъявишь волю, то будем всем миром челом бить князю, чтобы оставил он тебя с княжичем в Ростове. У нас в том есть своя корысть, и ты это знаешь. Думаю, с князем сумеем сладиться. Говорят, он человек твердоумный. Остальное будет от тебя зависеть.

– Есть о чём поразмыслить, – чесал за ухом посадник. – Как князь на это посмотрит…

– Что ты всё на князя киваешь. Князь далеко, у него своих забот хватает. А общую кашу хлебать с нами – тебе, а не князю. Княжич зело млад, а подрастёт – наш князь будет. А тебе за верную службу князь село пожалует.

Приятно было Симонычу слышать эти слова, но он не обольстился и, блюдя достоинство, молвил в ответ:

– Помыслы твои, Иван, изрядны, и я с тобою единомышленник. Но пойми, не хозяин я судьбы своей.

Иван только укоризненно посмотрел на него и ничего не сказал.

Симоныч понимал, что перед ним встаёт противоречие: либо он примет волю и уклад жизни ростовцев, либо он должен встать на путь преодоления кондового мышления бояр. Но с какой силой он будет покорять ростовцев? Ласковым словом их не купишь, тут и надеяться нечего. Силой? У них дружина чуть ли не в тысячу воев, у него – сотня гридей и отроков. Худо без князя, нет опоры. Что днесь происходит в Переяславле? Неужели в Муроме свершится ратное столкновение? Нет ничего, хуже безвестия. Как быть?

Посадник испытывал чувство разверзшейся перед ним пропасти, и он должен либо перепрыгнуть её, либо топтаться на месте. От его решения зависела не только его личная судьба, но и всей чади ростовской. Оставить всё, как есть, и ждать, пока подрастёт княжич? Нет, плыть по течению – это не в характере Симоныча. Сколько воды утечёт, пока княжич вырастет, разве можно упускать это время в бездействии! Многое можно успеть сделать. Главное же – воспитать княжича, не допуская влияния на него ростовских бояр. При поддержке суздалян и такого влиятельного боярина, как Кучка, можно жизнь в Залесье изменить, да так, чтоб Ростов встал вровень с лучшими землями Руси. Симоныч представил мысленно низко кланяющихся ростовских бояр.

Нет, это не пустые мечты. Да, он может стать могущественным боярином: стоит только увеличить опольные земли возле Суздаля в два-три раза, и будет у него с княжичем дружина не менее и не хуже ростовской. А ежели ещё увеличить распашку под яровые и озимые… О-о, при таком богатстве и князья соседних земель будут почтительно кланяться волостелю Симонычу.

Он, ежели останется в Ростове, никогда не будет в воле ростовских мужей. Но как при этом не допустить распри? Не хотелось думать об этом, он гнал от себя эту мысль, но от неё не убежишь, она живёт в голове помимо его воли. Хватит ли у него мудрости найти то единственно правильное решение, сохраняющее его честь – как посадника, как наследника кровей шведских конунгов, и не ввергнуть в омут раздора ростовскую чадь? Разве можно убежать от этих мыслей?

Понимал Симоныч и то, что для свершения такого судьбоносного замысла, меняющего весь уклад жизни, нужно обладать твёрдой волей, нужен душевный порыв на совершение задуманного. Ему почему-то казалось, что князь может согласиться и оставить его в Ростове. А далее что? Не в его характере жить, гадая: либо – либо. Тут должен быть расчёт. Говорят, русич задним умом крепок. Может быть, правильно говорят, но только не для Симоныча это. Ему надо видеть, хоть немного, каковы могут быть последствия поступка. Жить вслепую он не умел и не хотел. Он понимал интерес князя Владимира в пребывании сына и посадника в Ростове. При нынешнем положении дел в Руси для князя есть прямой смысл иметь крепкую отчину на севере, наравне с Новгородом и Смоленском.

Ежели Русь есть родина Симоныча, то почему он не может иметь маленький кусочек этой родины, чтобы стала она для него ещё роднее? Ему часто грезились безымянная речка с осоковыми берегами и песчаными отмелями, светлая берёзовая рощица на берегу, село на взгорке, пусть не такое богатое, как у Кучки, но своё! Храм посреди села с крутой крышей и крестом, колодец, мельница… Милый кусочек родины, где растут дети среди мирной лепоты. Как-то незаметно для себя Симоныч успел полюбить Залесский край с его ласковой природой, побуждающей человека к щемящей сердце мягкости, приглушающей дикость нравов людей в южных землях.

«Велик и дерзок замысел Кучки, – часто вспоминал Симоныч. – А ежели мы с ним станем сообщниками, глядишь, и другие мужи присоединятся. Тогда вполне осуществимо поднять Ростовскую волость за короткое время вровень с Новгородом, ежели всем миром навалиться! Иван – достойный муж своей земли, так и надо дерзать. Для великого замысла нужен и размах во всю ширь, мелочиться тут нечего. Только теперь заручиться бы поддержкой князя. Ведь от него и помощи не требуется никакой, кроме согласия. Не может он не согласиться, ведь корысть от сего дела очевидна».

Возвращаясь в воспоминаниях к прожитым годам, Симоныч всегда ощущал какую-то пустоту, будто душа потоптана копытами половецкой конницы. Прожитая жизнь не оставляла чувства незыблемости, опершись на которую, можно было уверенно шагнуть в будущее. Да, прожита всего лишь треть жизни. Немного можно вспомнить добрых дел, но никто не может его упрекнуть, что жил не по совести. Он, наконец, понял, что он не воин, не разрушитель, что душа его стремится к созиданию. Откуда это? Конечно же, от отца! Сколько доброго сделал варяг Шимон-Симон для своей новой родины! Князьям сравниться ли? Будут ли таковые устремления у потомков, далеких потомков? Подсознательно Симоныч улавливал в себе жажду деятельности во благо, а не на разрушения. И только после встречи с игуменом Даниилом, после разговора с Иваном Кучкой, он уверовал в свою стезю и почувствовал причастность к большим делам. Впереди вся жизнь, и прожить её хотелось ярко.

А сейчас он, гость кучковского хозяина, наслаждается окружающей чарующей природой и своим бездельем. Этот отдых был ему совсем не лишним, и он понимал это.

От Симоныча не ускользнули натянутая улыбка и грусть во взгляде, скрываемые приветливостью Варвары. Он сочувственно смотрел на неё, гадая, какая же хворь её одолевает?

А у Серафимы в глазах появлялась горделивая лукавинка, дескать, знаю, что привлекательна, вижу, что любуешься, а я себе на уме. Но если уж заговорит, то открыто, непринуждённо, излучая ум, словом, сущее обаяние. И Симоныч млел перед ней, чувствовал, как между ними возникает душевная близость.

В тот год осень никак не хотела уступать свои права и была на удивление тёплой. Дожди перепадали изредка и несли с собой ещё большее тепло. Стоял тихий осенний вечер. Солнце вот-вот уплывёт за дальний заречный лес, раскинувшийся тёмной неровной полосой по всему горизонту. А здесь, в бору, тени от вековых сосен становились гуще, плотнее. Косые лучи бросали последний всплеск света между стволами, пронизывали насквозь кроны деревьев. Симоныч, следуя привычке Ивана, иногда прогуливался в одиночестве по берегу реки. Он брёл, любуясь заречными далями, предаваясь раздумьям. За рекой на заливных лугах стога сена отбрасывали длинные тени. Пытался их сосчитать, но на второй сотне сбился, а глаз охватывал ещё в два раза более того. Вот оно, могущество Кучки! И угодья безмерные, и люда работного достаточно. Хлеб и скот – это главное для жизни, а уж потом всё остальное, и мягкая рухлядь, и борти, и рыбные ловы, и всякое рукоделие. Не будет хлеба – не будет скота, не будет и всего остального. Хлеб, и только хлеб, может дать толчок развитию волости. Не-ет, что ни говори, а суздальское Ополье – это дар Божий.

Симоныч успел проехать Ростовскую волость вдоль и поперёк. Повсюду взор его радовали необъятные просторы лугов и полей, светлые берёзовые рощи, тенистые таинственные дубравы, приветливые при солнце вековые боры, неисчислимые малые и большие озера и реки. И вся эта земля кишела жизнью полевых, лесных, водных обитателей!

Симоныча охватило ощущение полноты жизни. Он присел на подмытые весенним паводком корни старой сосны. Взор радостно скользил по заречной дали, уплывающей вместе с закатом в густую пелену наступающей ночи. Он поднял голову, глянул в темнеющую синь неба. Там робко одна за другой появлялись первые звёзды. «Есть ли край мироздания? Что есть в нём Русь? Крошечный островок? А земля Ростовская – песчинка? Однако от одного края сей «песчинки» до другого надо ехать две седмицы! – он мысленно представил ширь от села Кучкова до устья Клязьмы, и от Клязьмы до Белоозера. – Ведь в каждую сторону по триста с лишним вёрст. А где край сей земли к востоку от Белоозера? Гдето в устье Сухоны? А что дальше? Вот и получается, что Ростовская земля бескрайняя. Новгородцы неспешно, но упорно продвигаются в Заонежье. Ростовцам тоже не худо бы покорить и обложить данью чудь заволоцкую. Днесь земле Ростовской и её волостелю нужно силы копить, – и опять мысли унеслись в далёкий Переяславль. – Что там происходит? Видно, половецкие ханы крепко держат князя Владимира, ежели до сего времени не приехал в Ростов, как обещал. Как там жена, дочка? Не хворают ли?»

Вечерние зори стали короче. Симоныч не заметил, как землю окутала тьма и, будто радуясь ей, на небе всё ярче высвечивалась звездная россыпь. Пора возвращаться. Глаз пока ещё различал в лесу тропинку, ставшую такой знакомой за столь краткое время. Тишина. В нагретом за день воздухе парил стойкий травяной запах.

У ворот дворовый пёс, доверчиво виляя хвостом, узнал гостя, не раз его прикармливавшего. Симоныч потрепал пёсью холку, закрыл за собой на засов калитку, услужливо оставленную привратником открытой, и направил стопы в опочивальню. Хозяева и дворовые слуги уже привыкли к поздним прогулкам гостя. Бродит в одиночестве по берегам Неглинки и Москови, думает о чём-то, ну и Бог с ним, он никому не мешает. Кто может запретить волостелю исполнять его привычки?

Миновав сени, он шёл по узкому проходу к своей опочивальне. Всё, как обычно, повсюду тишина. Обитатели, сотворив молитвы, давно уже возлегли и видят сны.

Вдруг тихо скрипнула дверь женской половины. Послышался вкрадчивый голос:

– Гюрги Симоныч!

Он обернулся.

Серафима, словно привидение, в белой сорочке, свеча в руке. Вместо того чтобы возлечь, она долго прислушивалась, не скрипнут ли половицы под ногами возвращавшегося Георгия.

«Только этого мне не хватало, – пронеслось в голове, но не откликнуться на зов он не мог. – Может, ей нужна моя помощь? Может, она не ради возблажения зовёт?» Он на мгновение застыл, но тут же решительно направился на зов. А она поняла это по-своему.

– Иди же ко мне! Давно тебя поджидаю! – шептала она. Кинулась ему на шею, приникла всем разгоряченным телом.

Отступая мелкими шажками, она влекла его за собой в опочиваленку. Он повиновался.

Скоротечен любовный порыв. Неминуемо и беспощадно отрезвление.

– Ты опечален? Я понимаю, – шептала она.

Симоныча охватывало чувство вины перед беззащитной вдовой. Потеряв волю, он воспользовался её добротой, а ощущение такое, будто отобрал подаяние у нищего. Ему нечего было сказать в ответ. Казалось, он потерял в себе что-то чистое, человеческое, будто звериный инстинкт овладел им, и вдруг исчез.

– Не печалься, любый. Всё между нами останется втайне. Любовь приходит в сердце, не спрашиваясь, без стука, к любому человеку, даже к монаху. Так и с нами случилось.

Но не так-то просто было отделаться от чувства греха перед женой, и, будто бы обиженной, вдовой.

– Грешно это, – неуверенно произнёс он.

– Ну, довольно казнить себя, – голос Серафимы звучал резко, отчего ему стало не по себе. – Уж так ты безгрешен, прямо-таки святой угодник. На Страшном суде и вспомнить будет нечего. Тоскливо твое житие. В княжьих и боярских термах о грехе едва вспоминают, молясь походя.

– Животина не имает чувство греха, а я – человек!

– Эх, ты, человек! Муж блаженный. Приголубил бабу, и грех его мучает. Ты пойми, плоха та баба, коя, обладая красотой, молодостью, не может ими воспользоваться в полной мере. Я, однако, не из смердьего племени. Это у смердов жёны измотаны тяжким трудом, ходят как стельные коровы. Не волнуйся, не казни себя, ничего твоя жена не узнает, ежели сам перед ней не исповедуешься. Совестливый зело.

– Боль в душе потому, что обидел тебя, вдовую.

– Обидел? – она отшатнулась от него. – Глупый ты, глупый. Люб ты мне. Но не бойся, отбирать тебя у твоей жены не стану, ибо вижу, как ты тоскуешь по семье. В том твоё счастье, а нешто я могу покуситься на него.

Эту ночь ему не спалось. Да разве уснёшь после такого…

На рассвете он соскочил с постели и, не одеваясь, в исподнем выскочил в сени. Прохлада раннего утра освежила, вернула спокойствие, придала новые силы. Однако ему казалось, на него смотрят не так, как вчера. Но это было лишь его воображение, он видел то, что ожидал увидеть. За утренней трапезой сказал Ивану, поблагодарив за гостеприимство, что пора возвращаться.

– Как же так? – удивился Иван. – Мы ещё на ловы не ездили. Собирайся, заутре с рассветом едем. Мои выжлецы выследили лежбище вепрей. Потешим себя вмале с борзыми. Вон они заливаются лаем. Не кормлены второй день, чуют, что их готовят к большой облаве.

«И то верно, – подумал Симоныч, – может, ловы приглушат сомнения и тревоги? Я уже и забыл, когда был на ловах».

После полудня из Ростова прибыл гонец. Он сообщил весть, потрясшую всех: в битве под Муромом пал князь Изяслав. Войско черниговского князя движется в направлении Ростова.

«Вот и кара мне Господня, – подумал Симоныч. – Неужели кончилась безмятежная жизнь в Ростовской земле? Как хрупок мир даже здесь в глухой окраине Руси. Пошто идёт сюда Олег Святославич?»

– Корми, Иван, своих борзых, какие теперь ловы. Немедля отправляюсь в Ростов, – угрюмо сказал Симоныч

– Я, разумеется, с тобою. Пойдём кратчайшим путём.

Симоныч недоверчиво посмотрел на Ивана.

– Что так смотришь? Ты же видел мои волоки на Яузе и Яхроме.

– А может, старая поговорка нам верный путь покажет: напрямую ближе, а вокруг быстрей?

– Не веришь, – усмехнулся Иван. – Летом у моих волоков всегда лодьи наготове, а зимою сани с упряжью, бери хоть днём, хоть ночью. Всего два стана на пути.

– Как же, два стана? Столько вёрст, и всего два стана? – Симоныч прикидывал, загибая пальцы: – От Кучкова до Углече Поле сто двадцать верст. Далее по Волге до Ярославля, потом по Которосли ещё сто сорок вёрст.

– Не сто сорок, а сорок. От Углече Поле мы пойдём не Волгой, а напрямик к Ростову в возках. Теперь разумеешь? На всём пути в три дня два стана.

– Три дня, – задумчиво повторил Симоныч. – Такое расстояние конной рати за седмицу одолеть, дай-то Бог.

– Конная рать не бывает без пешего ополчения, без обоза. Идут не торными путями, а напрямую. Сами мосты наводят, броды ищут, просеки прокладывают. Вот и подумай, ужель купцам нет корысти воспользоваться налаженными волоками и дорогами?

– Верхом, налегке можно и за два дня. Помню, в своё время князь Владимир выезжал на рассвете из Чернигова и до заката приезжал в Киев. Правда, без подставного коня не обойтись, шутка ли, сто верст за день.

Спешно собравшись, Симоныч покидал гостеприимный двор Кучки. Благодарил хозяев, взгляд метнул в сторону Серафимы. Она стояла в сторонке, дожидаясь удобного момента попрощаться.

Иван уловил их взгляды. Подтолкнул локтем Симоныча.

– Попрощайся, да не мешкай, нам до заката надо быть на первом стане, – предупредительно повернулся и ушёл, чтоб не мешать.

В бездонных тёмных глазах Серафимы Симоныч увидел неподдельную грусть.

– Бог знает, когда теперь свидимся. Вон события, как поворачиваются. Благости тебе и счастья, Серафима. Прости, ежели…

Она кинулась ему на шею. По её щеке скользнула слеза.

– Радость не вечна, и печаль не бесконечна, так люди говорят. Свидимся, Бог даст. Удачи тебе, Гюрги.

Прислонившись к воротному столбу, она проводила его долгим печальным взглядом.

Мимо плыли слегка всхолмленные луговины. Глаз радовали убранные поля.

– Лепота! – радовался посадник.

– Чему радуешься? Вести худые, а ему лепота, – недоумевал Иван.

– Я радуюсь, что нивы не потоптаны конями степняков, что по обочинам дороги не белеют в траве кости человеческие. Не бывал ты, Иван, в степях, не гонялся за половцами. Для тебя жатва – дело обычное, а для меня праздник, ибо редкое лето в Поднепровье, когда нивы зреют до полноты зрелости. А здесь, оглянись вокруг: гобино спокойно собрали и в закрома уложили – это ли не радость! Одно только щемит душу: много пустошей. А какое богатое гобино с них можно было бы собрать! Сколько земли невозделанной пропадает! Сколько в ней затаилось богатства в дремотном ожидании сохи оратая!

– Ишь, как тебя Серафима-то приласкала, душа воспарила. Но, но, ты на меня глазами-то не стреляй грозно. Что тут особенного, будь мужиком. Теперь поговорим о деле. Посмотрел ты, Симоныч, моё имение, изъездил всю землю Ростовскую, скажи, какая жизнь тебе по душе, там, на юге, или здесь?

– На Днепре, на Десне, на Трубеже жизнь была бы лучше, ежели б не соседство с погаными. Зимы там мягче. Но с такими соседями жизнь зело тревожна, много горя люди там переживают. И несть числа поганым. И откуда только они берутся? Были хазары, были печенеги, теперь их потеснили куманы, то бишь половцы. Племя за племенем идут и идут без конца. Ужель и вправду записано, что с восьмым племенем конец света придёт? Собраться бы всем землям Руси во един кулак, и прогнать степняков за Дон, за Яик, и там рубежи Руси утвердить. Но князья не доверяют друг другу, обнимаются, похлопывая дружески по плечу, а на уме злокорыстные помыслы. Клятвы ничего не значат, целованные кресты заменяют другими, при том, улыбаясь лукаво, безбожно. Ростовская чадь пока ещё не заражена такой скверной, и защитить её может тот, кто осознал пагубность пути, избранного внуками Ярослава. Князь Владимир не устаёт призывать братьев к единению, но, увы. – Симоныч помолчал минуту, потом продолжил: – Земля там плодородна. Однако соседи хищным взором смотрят на сии богатства. Угры, ляхи не упустят случая, чтоб от Волынской земли не урвать кусок пожирнее. И, не смотря ни на что, южные земли обильно заселены людьми. Вот если б столько народу было здесь, всю землю можно было бы превратить в сплошное ополье. Но главное богатство Ростовской земли – это спокойствие и уверенность в будущем. Что ещё человеку нужно для счастливой жизни? Величавая тишь над Ростовской землёй, и народ здесь приветлив, покладист. Ростовцы чужого не хотят, но и своё берегут.

– Ты забыл, Симоныч, пошто мы сорвались с ловов и спешно едем в Ростов? Черниговский князь устроит нам величавую тишь! Пошто он идёт сюда с войском?

Восторженность исчезла с лица посадника.

– Да-а, не ведаем мы ничего. Что там происходит? Ужель Ростовской волостью захотел овладеть Олег Святославич?

– Ужель Владимир Всеволодич отдаст ему Ростов, как отдал Чернигов? Вот и все наши мечты об устроении Ростовской волости развеялись, как туман.

Симоныч почувствовал жгучую тоску. То, что вносило смысл в его жизнь, теперь куда-то исчезало, становилось призрачным. Ему не хотелось сейчас об этом говорить, знал: разговоры – пустое, надо, прежде всего, выяснить, куда и зачем идёт князь Олег. А может быть, он вовсе и не в Ростов направляется?

Мишнево – Владимир. 2008

СЛОВАРЬ

Агаряне – потомки Измаиловы от рабы Аврамовой Агари.

Аксамит (оксамит) – плотная ворсистая ткань, как бархат.

Бретьяница – род амбара.

Бирюч – глашатай.

Болоние – низменное место, заливной луг.

Болонь – пространство между внешними и внутренними валами.

Вапница – кисть изуграфа.

Вежи – шатры, становища кочевников, крепостные башни.

Вереи – столбы воротные, часто вырезные.

Вечина – закон, судебное постановление, высшая воля.

Вира – штраф.

Волоух – пастух коровий.

Вощага – дубина, жердь.

Вощаница – дощечка, покрытая слоем воска для записей.

Выть – участок земли.

Выя – шея.

Глота – толпа.

Гнесь – нечистоты, грязь.

Гобино – урожай, хлеб.

Гойтан – повязка для волос в виде шнурка.

Грабарь – землекоп.

Графья – контур рисунка.

Дробник – родной сын.

Еловец – завершение шлема с флажком или без него.

Емцы – сборщики налогов.

Жизнь – часто в контексте: богатство, имение.

Жиковины – кованые дверные навески, часто узорчатые.

Зажитье – добыча продовольствия для войска.

Закуп – наёмный работник.

Здень – глина.

Ирий – сад, рай.

Исады – пристань.

Клеврет – товарищ по общему делу.

Колты – женские височные подвески.

Комары – кирпичные или каменные своды.

Корзно – род плаща, накидка.

Котора – разлад, ссора.

Куколь – капюшон.

Лещадь – каменные плиты для выстилки пола, площадки у входа.

Лотыга – негодяй.

Лядина – участок земли, поросший сорной травой.

Мусия – глазурь, полива для керамики.

Налезе – найти, обрести.

Напы – наёмники.

Невеглас – невежда, неуч.

Обез – грузин.

О двух жильях – двухэтажный сруб.

Озадок – завещание, наследство, приданое.

Омельнив – охотник по найму, промысловик.

Ополье – обработанная, ухоженная земля.

Орать – пахать.

Осыпь – сбор зернового хлеба в пользу землевладельца.

Отарица – 1) плата наёмным землепашцам; 2) земельный надел.

Отрочник – наследник.

Отчич – наследственный арендатор.

Павороза – шнурок с петлёй на рукояти боевого топора.

Пардус – леопард.

Переклюкать – превзойти, перехитрить.

Плинфа – плоский кирпич в виде плитки.

Подольный – нижний (ярус).

Поземь – земельный налог.

Полеватися – искать в поле приключений.

Полетное – ежегодный выход дани.

Полстница – покрывало, накидка.

Помочное – судебная пошлина.

Посягати – женить, выдать замуж.

Расседины – трещины в стенах, в сводах.

Ротник – клятвопреступник.

Русленый (квас) – цеженый.

Скала – прослойка из берёзовой коры.

Скора – мех, шкура.

Скотница – казна.

Сопель – свирель, дудка, флейта.

Список – копия.

Сулица – короткое копьё.

Сыновцы – племянники.

Чадь – люди разных сословий.

Челядь – домочадцы, дворовые слуги.

Чёрные клобуки – северо-кавказские народы.

Ярига – ветхая одежда.

1

По археологическим данным селение Кучково имело к 90-м гг. XI века двойную линию укреплений. Вокруг селения располагались слободы, населённые кожевенниками, сапожниками, прядильщиками, кузнецами.

2

Храмозданная грамота под 1089 г. с печатью митрополита Иоанна II обнаружена при археологических раскопках.

3

1095 от Р.Х.

4

Кто такие?

5

В 1970-х гг. на территории Музея деревянного зодчества, находящегося на месте бывшего Дмитриева монастыря в Суздале, при археологических раскопках обнаружен жилищно-кузнечно-литейный комплекс XII в.

6

Филиппов день – начало Рождественского поста 15 ноября. Мясопуст (Масленица) – неделя перед Великим постом.

7

Золотая гривна (змеевик) Мономаха найден археологами на речке Беловосе. Известен под названием «Черниговская гривна».

8

История оскопления Ефрема неизвестна. В молодости он был ключником киевского князя Изяслава Ярославича. Затем – инок Печерского монастыря. Жил много лет в Византии, побывал в разных местах Средиземноморья. С возвращением в Русь, возведён в сан епископа, а с 1089 г. рукоположен в сан митрополита.

Content

Валерий Анисимов, Иван Анисимов
Суздальский варяг Книга 1 Том 1

ГЛАВА 1. ДОМОВЛАДЫКА

ГЛАВА 2. СЕРДЕЧНЫЕ МУКИ

ГЛАВА 3. ДОМОВЛАДЫКА

ГЛАВА 4. НА ВОЛЖСКИХ ПРОСТОРАХ

ГЛАВА 5. СУЖДАЛЯНЕ МЫ

ГЛАВА 6. РОСТОВСКИЕ ПРИГОРОДЫ

ГЛАВА 7. РАЗВЕТ

ГЛАВА 8. НАДЕЖДЫ И ОЖИДАНИЯ

СЛОВАРЬ

1