Александр Койфман

Русский израильтянин на службе монархов XIII века

© Койфман А. А., 2017

© Художественное оформление, «Издательство Альфа-книга», 2017

* * *

Пролог

Этот текст передал мне на флешке один исследователь истории католической церкви. Мы были знакомы еще в Москве. По некоторым причинам он хотел сохранить инкогнито. Я его, безусловно, понимаю и не укажу его фамилию. В основном его интересуют взаимоотношения папского престола и мусульманского мира. К нему с доверием относятся в папской курии, то есть разрешают работать в архивах Ватикана. Когда я прочитал несколько первых страниц – рассмеялся и удивился, почему серьезный исследователь показывает мне такую чепуху. Сразу же закрыл файл и забыл о нем. Когда он позвонил мне через две недели, сказал ему, что фантастикой не интересуюсь. Но историк с непонятной для меня горячностью стал говорить, что это не фантастика и не мистификация. Пообещал показать некоторые материалы при встрече. Я удивился, но вынужден был прочитать весь текст, чтобы при встрече не выглядеть глупо.

К моему изумлению – а я неплохо знаком с этим периодом, по крайней мере, в части, относящейся к Леванту, – я не обнаружил в тексте серьезных ошибок. Нормальный фантаст делает грубые ляпы чуть ли не на каждой странице, подгоняя «исторические события» под свою схему. Некоторые детали меня смутили, так как противоречили мнениям именитых специалистов, но таких деталей было слишком мало. Что это, забава профессионального историка? Я стал ждать встречи.

Еще через две недели мой знакомый приехал в очередной раз из Рима. Встретились у меня дома. После обмена общими фразами он вынул из портфеля еще одну флешку и стал показывать мне на экране латинскую рукопись. Я не знаю латинский язык, не приходилось работать с такими текстами. Но он вызвал на экран перевод на английский язык. Оказалось, это докладная записка начальнику архива, где некто скупо отмечал, что в секретной части архива, в ящике с номером таким-то, он обнаружил рукопись, которая, безусловно, должна быть признана враждебной Святому учению. Неизвестный автор предположительно в XIII или XIV веках написал невероятные вещи. Он утверждает, что прибыл из очень далекого будущего в Египет XIII века. Он описывает Пятый и Шестой крестовые походы христианского воинства с неподобающим пиететом к мусульманским безбожникам. Кроме того, он описывает борьбу святейших пап с нечестивым императором Фридрихом II, оправдывая его действия и ставя под сомнение правомерность деяний Святого престола.

Но, главное, в авторе совершенно не чувствуется приверженность Святому учению. Текст написан с использованием шифра, на каком-то славянском языке. Подателю сей записки с трудом удалось расшифровать лишь незначительную часть текста.

В связи с вышесказанным податель записки настоятельно советует перенести этот скандальный материал в отдел крамольных рукописей, не подлежащих прочтению никогда. Еще лучше было бы уничтожить рукопись.

Записка датирована 12 июля 1713 года от Рождества Христова.

На оригинале докладной записки сохранилась резолюция:

«Передать в отдел крамольных рукописей, не подлежащих прочтению». Неразборчивая подпись и та же дата.

Я пожал плечами:

– Ну и что это доказывает? Какая связь с вашим текстом?

Собственно, я давно уже подозревал, что именно он автор этого текста. Для этого у него было более чем достаточно знаний.

Но он вызвал на экран фотографии рукописи. Она выглядела не очень хорошо, бумага разная, частично написано на пергаменте, углы и края истрепаны, некоторые страницы даже имеют изъяны. Но в целом рукопись читается. Меня поразило, что она была написана достаточно четким почерком и современным русским языком. Любой нормальный мистификатор представил бы текст на латинском языке. Или на арабском. Современный русский язык на потрепанной рукописи выглядел совсем несуразно. И это вводило в смущение. Но на первой странице рукописи четко видна та же резолюция, что и на записке. Я с изумлением смотрел на своего собеседника:

– Как вам удалось сфотографировать рукопись?

– Очень просто. Сейчас в руководстве курии есть вполне современные прелаты. Я получил разрешение ознакомиться с отделом крамольных рукописей. Смею сказать, что там очень много интересных вещей, но это – самое невероятное.

Действительно невероятное. Совсем недавно проходила операция «Несокрушимая скала», упоминаемая чуть ли не на первой странице рукописи. Если кто-то видел рукопись в XVIII веке, то это совершенно невообразимо. Я проверил в Интернете информацию о пропавших без вести во время операции «Несокрушимая скала». Действительно, Израиль через посредников запрашивал несколько раз о судьбе Романа Клопова, но «Хамас» каждый раз утверждал, что не имеет о таковом солдате сведений.

Мой знакомый тем временем потерял всякий интерес к упомянутому тексту и увлекся очередной находкой, разрешив мне поступить с текстом рукописи по своему усмотрению.

После тщательного изучения рукописи я обнаружил, что состояние ее части, относящейся к событиям после 1227 и до 1246 года, значительно хуже, текст местами читается совсем плохо. Дело в том, что события 1228 года и всех последующих лет записаны совсем на другой, временами очень плохой бумаге, произведенной, вероятно, в Средней Азии. Имелось даже с десяток листов пергамента из кожи, с которого прежний текст был плохо счищен. Я решил опубликовать только первую часть рукописи, оканчивающуюся прибытием участников Шестого крестового похода в Акру, оставив публикацию второй части на будущее.

Понимаю, что буду подвергнут насмешкам и убийственным отзывам, но это не останавливает меня. Пришлось только исправить явные грамматические ошибки и поработать над примечаниями, которые получились весьма объемными. О некоторых упомянутых в тексте лицах я не нашел в литературе сведений, поэтому они оставлены без примечаний.

Часть I

Левант

Глава 1

Раб

1214 год

В голове шум, перед глазами какие-то круги, во всем теле тяжесть. Пытаюсь открыть глаза – это очень трудно, долго ничего не получается. Кажется, левый глаз приоткрылся, но по-прежнему ничего не вижу, перед глазами только эти фиолетовые круги и мрак. Пытаюсь подтянуть левую ногу, чтобы приподняться, но она меня не слушается. И снова погружаюсь ни во что. В клубящееся пустое пространство. Силюсь преодолеть его. Наконец это удается. Приоткрываю глаза. Где я? Это снова мерцающее сознание? Или действительно вокруг меня только песок? Ноги, руки не хотят слушаться, снова и снова посылаю им сигналы: вставать. С трудом приподнимаю голову. Нет, это не мерещится, кругом песок. И мрак реальный. Почти мрак, то есть это предутренний мрак. Когда ночная тьма, кажется, сгущается перед первым проблеском света. В горле сухо – пить. Но это только мечта. Снова кладу голову на песок. Да, голову, на голове нет моего шлема. Я четко знаю, что на голове должен быть шлем. Где он? И где я?

Еще несколько минут, еще полежать. Надо вставать. Сейчас открою глаза и увижу, что я в палатке. Нет, рядом с палаткой. Просто устал и свалился спать рядом с палаткой. И снял перед этим шлем. Ведь все остальное на мне. Снова приподнимаю голову. Нет, палатки рядом нет. Вокруг только песок. И вспоминаю то, что минуту назад мой мозг отказывался вспоминать: я стою, высунувшись из моего бронетранспортера, смотрю вперед, смотрю в прибор ночного видения. Транспортер продвигается вперед, и вдруг удар. Еще ничего не осознаю, но лечу куда-то. И все. Дальше клубящееся пространство и мрак.

В голове еще шум, но уже могу открыть глаза и приподняться. Тьма понемногу расплылась, светает. Практически все вижу, но смотреть не на что. Поблизости нет ни моего бронированного медико-санитарного транспортера на базе «Ахзарита»[1], ни его обломков. И нет следов гусениц. Ничего нет, один песок. Этого не может быть. Меня не могло отбросить так далеко. Если эвакуировали бронетранспортер, то почему меня не подобрали. И где все-таки следы гусениц? Ветра нет, их не могло засыпать так быстро. Собрался с силами и сел. Хорошо, в теле слабость, но руки и ноги меня слушаются. Я живой и, по-моему, даже не ранен. Ссадины на щеках и лбу не в счет, это ерунда. Встаю, и солнце просыпается, почти. Понятно, где запад, а где восток. Вокруг, кроме песка, ничего нет, значит, мне идти на восток, в Израиль. Там, где-то рядом, кибуцы и мошавы[2]. Делаю несколько шагов, ноги слушаются, я был просто оглушен. Хочется пить, но фляги с водой нет. Ничего, пару километров пройду без воды. А если потребуется, то и больше.

Иду уже полчаса, солнце встало, безжалостное августовское солнце печет, хочется пить, но вокруг ни деревца. Где же эти тенистые кибуцы? Я же помню, мы много раз проезжали через них. Они через каждый километр. Идти все тяжелее, сейчас лягу и немного отдохну.

Прихожу в себя от сильных толчков в бок. Это даже не толчки, это удары. Открываю глаза, передо мной толстый бедуин. Бесцеремонно тычет палкой в мой бок. Что-то говорит. Говорит по-арабски, я не понимаю. Говорю ему, что не понимаю. Но он с удивлением прислушивается к моим словам и снова говорит что-то по-арабски. И говорит странно. Я не знаю арабского языка, но в больнице приходится слышать разговоры арабов и даже перекидываться с ними отдельными словами: в нашей больнице Западной Галилеи половина пациентов и многие из персонала арабы. Совсем другие интонации. Толстый бедуин злится, бьет меня своей палкой. Он что, с ума сошел? Сейчас встану и задам ему по первое число. С трудом поднимаюсь, голова кружится, но я сжимаю кулаки и надвигаюсь на него. Он отскакивает в сторону, из-за него выскакивает молодой бедуин и тычет мне в бок копье, настоящее копье. Больно, они что, с ума все посходили? Оглядываюсь – сзади меня тоже стоит молодчик с копьем. Хватаюсь за пистолет, благо он у меня сохранился, но сильный удар по голове сбивает меня с ног. Снова теряю сознание.

Когда пришел в себя, обнаружил, что связан, одет в какой-то драный, вонючий халат и лежу животом на вьюке поперек спины верблюда. Медленно качаюсь вместе со спиной верблюда. Все тело болит, кажется, я ранен, по крайней мере, бок, куда мне ткнули копьем, мокрый от крови. Так я еще истеку кровью. Кричу, кричу несколько раз. Верблюд останавливается. Ко мне подходит какой-то старик в чалме и смотрит на меня. Глазами показываю на кровоточащий бок и кричу, что истекаю кровью. Удивительно, он, кажется, понимает меня. Старик говорит на иврите, на каком-то ужасном иврите, что ничего страшного, что он смазал мой бок мазью. Еще удивительней, что я не разбираю его слов, они очень странные, но понимаю, что он говорит. Он опять говорит:

– Придем на место, я еще раз посмотрю.

И снова качаюсь на верблюде. Пытаюсь все вспомнить по порядку. Вчера было первое августа две тысячи четырнадцатого года. Я в Газе, наш санитарный бронетранспортер временно придан танковому батальону, который уже вторую неделю воюет в Газе. Нас вызвали забрать раненного снайпером солдата. Вероятно, из какого-то туннеля выскочил палестинец и саданул в нас противотанковой ракетой. Все просто и понятно. Но откуда здесь, в полосе боев, бедуины? Кто их пропустил? Почему нет ни наших солдат, ни палестинцев? Ничего не могу понять. Очень хочется пить.

Очнулся или проснулся? Кругом шум, крики. Мы идем в каком-то городе или деревне? Поворачиваю голову и осматриваюсь. Господи, какое убожество. Глухие, без окон дома, впрочем, это не дома, а какие-то каменные и глиняные лачуги. Навстречу нашему каравану по узкой улочке пробирается тележка, запряженная осликом. Теперь я вижу, что мой верблюд практически в хвосте каравана. Сзади видны стены, высокие стены. Зачем деревне такие высокие стены? Наконец мой верблюд останавливается. Меня частично развязывают и стаскивают с верблюда, вернее, с тюков. Ноги отказываются идти, но громкий окрик и удар палкой заставляют меня передвигаться со связанными ногами в сторону каменного сарая. Там мне развязывают руки, но оставляют связанными ноги.

В сарае у стен на полу солома. Присаживаюсь на нее и прислоняюсь к стене. Вытягиваю вперед ноги. Все-таки лучше, чем лежать на верблюде. В сарае нас с десяток. Да, пять негров, три непонятных мужика восточного типа и один явно европеец. Лицо грязное, заросшее волосами неопределенного цвета. Но на голове они рыжие. Наверное, поэтому я сразу решил, что это европеец. Он сидел у стены напротив меня, и я его спросил:

– Говоришь по-английски?

Он недоуменно посмотрел на меня и ответил на ломаном английском:

– Да, я гел, немного говорю по-английски. Меня зовут Гордон.

Он увидел, что я не понимаю, и добавил:

– У нас, в нашем клане не говорят по-английски, но я почти два года был в армии Ричарда[3]. И вот уже больше двадцати лет мучаюсь в этой Богом проклятой стране.

– Обожди, какого Ричарда?

– Как какого? Благородного Ричарда Львиное Сердце. Мой хозяин Фергюс[4], четвертый граф Бухана из Мормеров Бухана[5], передал нас, пятнадцать мальчишек из Бухана, Ричарду, когда он собирал армию для похода в Святую землю. И вот теперь я остался один из пятнадцати. Все умерли здесь. Ричард не взял нас с собой, когда собрался возвращаться в Европу. Просто передал своему племяннику Генриху[6], графу Шампанскому. Мы сопровождали его, когда он поехал в тысяча сто девяносто втором году в Тир[7] сообщить Конраду Монферратскому[8] о его избрании королем Иерусалимским. И вместо этого попали на похороны. А через восемь дней Генрих женился на беременной вдове Конрада и получил корону. А потом я воевал несколько лет в его войске, до самой его смерти. Хорошее было время, особенно после смерти Саладина[9] в тысяча сто девяносто третьем году. Потом стало хуже. В тысяча сто девяносто седьмом году умер король Генрих, и на его вдове женился Амори[10], брат Ги де Лузиньяна[11]. И тоже стал королем. Я перешел в его армию и служил ему до тысяча двести пятого года, когда он умер. Все надеялся получить землю во владение. А вместо этого – ты видишь сам. Все пришло в упадок.

– Обожди, Гордон, этого не может быть! Это было так давно!

– Да, давно. Я здесь с тысяча сто девяносто первого года.

– Боже, и какой сейчас год?

– Сейчас тысяча двести четырнадцатый год от Рождества Христова. Второе августа, если я правильно помню. Но у вас, у евреев, кажется, сейчас четыре тысячи девятьсот семьдесят пятый год?

– Да, но я точно не помню. Мы живем в Галилее по христианскому календарю.

– Ты что-то не так говоришь. Я ведь в Галилее бывал не раз. И в Акре[12] и в Сафаде[13] приходилось бывать. Это наши ближайшие соседи. И говоришь ты совсем не так, как там говорят.

Уже не знаю, что думать. Это сплошная фантасмагория. Ну не может этого быть. Это, наверное, сумасшедший: лучше с ним не спорить. И я начал говорить немного по-другому:

– Да, я не совсем оттуда. Прожил там несколько месяцев. А сам издалека, с Крайнего Севера. Может быть, ты слышал про такой город Москва. Там живут русские. Вот я и приехал оттуда поклониться Святой земле. Немного выучил язык евреев.

– Тогда понятно. Я ведь тоже с севера. У нас тоже все христиане, правоверные христиане.

Гордон ненадолго замолчал. Возможно, удовлетворил свое любопытство. Остальные восемь человек не участвовали в нашем разговоре. Кто-то уже уснул, зарывшись в солому, кто-то просто сидел, уставившись в противоположную стену. Гордон еще хотел что-то сказать мне, но в этот момент дверь открылась и вошел здоровенный малый с копьем в руке и старичок, подходивший ко мне, когда я лежал на верблюде. Он бесцеремонно приказал мне встать, задрать халат и осмотрел рану в боку. Кровь уже не сочилась, рана почти не болела, но ныла. Он еще раз смазал рану дурно пахнущей мазью и удовлетворенно покачал головой. Я понял, что передо мной местный лекарь. Он заставил меня полностью снять халат. Потом осмотрел со всех сторон и снова удовлетворенно покачал головой. Я вдруг понял, что выше всех здесь присутствующих. Даже малый с копьем, который показался мне таким высоким, когда я сидел на полу, был более чем на полголовы ниже меня. Во мне метр семьдесят семь, не так уж много, но рост лекаря был не больше полутора метров.

Лекарь спросил меня, откуда я. Уже опасаюсь говорить, что из Галилеи, и повторяю, что родом из дальних стран, с севера. Приехал поклониться Святым местам и научиться здесь врачебному искусству.

– Тогда понятно, почему ты так плохо говоришь на языке евреев. С севера – это из Болгарии или из Киева?

– Нет, из Москвы, это маленький городок, почти на Крайнем Севере. Это очень далеко.

– К нам приезжают с севера. Много рассказывают. Про Киев я слышал, про Прагу, про Краков. Про Москву не слышал. И чему ты научился во врачебном деле?

– Могу сделать повязку, могу отмочить ее, если она пристала к ране. Могу поправить вывих. Пытался лечить спину. Но настоящему врачебному искусству меня еще не учили.

Даже если это все во сне или в сумасшедшем доме, нужно играть по правилам обитателей. Старику явно нравятся мои слова, может быть, это мне поможет.

Несколько слов обо мне. Приехал в Израиль шесть лет назад. По существу, еще оле хадаш[14]. На иврите говорю не очень хорошо. Приехал сразу же после окончания медицинского института в Твери. Теперь он называется Медицинской академией. Но как был провинциальным вузом, так им и остался, хотя когда-то был организован на базе одного из факультетов ленинградского института. В школе учился не очень усердно. Ехать куда-то поступать в вуз не хотелось. Баллов на вступительном экзамене набрал мало и смог поступить только на специальность «сестринское дело». Там ребят брали всех подряд, не обращая внимания на оценки. Обучение проходило в медицинском колледже. Изучать профилактику заболеваний, предоставление психосоциальной помощи и ухода лицам, имеющим физические и психические заболевания, было не очень интересно. Хорошо хоть, что учили и приемам первичной обработки ран: в порядке мобилизационной подготовки. Прослушал еще и заинтересовавший меня курс мануальной терапии. В программе нашей специальности соответствующего курса не было, но меня это очень интересовало, и я регулярно ходил на лекции. Жаль только, что совсем не было практики. Чисто теоретический курс с подробной критикой приемов знахарства. Естественно, что основной учебе уделял мало времени: только бы не лишили стипендии. Жил и питался дома, так что стипендия оставалась у меня полностью. Мама работала продавцом в продовольственном магазине, а отчим слесарем в ремонтном цехе завода. За низкие оценки они ругали меня мало, так как рады были и даже гордились, что я получу высшее образование.

Все свободное время отдавал спорту. В школе ходил на занятия фехтовального кружка в Доме пионеров. В старших классах занимался вольной борьбой. В институте тоже увлекался спортом. На первом курсе продолжал заниматься вольной борьбой и занял второе место в своем весе на соревнованиях институтских команд города. Потом увлекся парусным спортом и проводил все время, кроме зимы, на Волге. Зимой было скучно, поэтому вспомнил свое детское увлечение, стал ходить в группу саблистов. В группу, занимающуюся фехтованием на рапирах, меня не приняли, так как там было слишком много желающих, а я подрастерял свои детские навыки.

В общем, институт окончил и получил полагающийся мне диплом. Обязательное распределение в России отменили давно, и мне самому нужно было устраиваться на работу. Но идти работать в больницу или в какое-то заведение для стариков совершенно не хотелось. И тут мама вспомнила, что она еврейка. Обычно мы на эту тему не разговаривали. Я на еврея похож совсем мало, так как отец – он работал токарем на том же заводе, что и отчим, – был русским. После работы он частенько поддавал (разгружался, как он заявлял) и однажды, будучи весьма пьяным, попал под машину. Мне тогда было всего пять лет, я его почти не помню. Мама через год вышла замуж за его дружка, который пил значительно меньше. Только по праздникам и в субботу вечером. Жили они в общем дружно, отчим не пытался стать главным в семье, полагаясь в большинстве случаев на маму. Отчим зарабатывал больше, чем мама, но у нее были связи во многих магазинах, и у нас не было недостатка в чем-то существенном. Я не помню больших скандалов в нашей семье.

И вот мама говорит:

– Мне очень жалко расставаться с тобой, но ради твоего счастья и будущего твоих детей тебе нужно уехать в Израиль.

– Мама, каких детей? Ты о чем? И сдался мне этот Израиль. Что я там буду один делать?

– Дети у тебя все равно будут. Куда ты денешься. А в Израиле будешь жить. Специальность у тебя есть, найдешь работу, купишь квартиру, женишься, заведешь детей. Может быть, и я к тебе приеду повидать внуков. А здесь что тебе светит? Всю жизнь жить с нами? Квартиру ты никогда не сможешь купить. Жену некуда будет привести.

Вот так, она все разговоры сводит к жене, детям. Зачем они мне? Что, девушек мало на свете?

Отчим тихо проворчал:

– Здесь тоже можно жить. Можно устроиться в охранную фирму. Роман вон какой здоровенный. Там больше платят, чем на заводе. И женщину можно подыскать с квартирой. Рома у нас симпатичный. На него девки заглядываются.

– Далась вам эта квартира. Мне и в нашей хорошо.

Но если маме что-то пришло в голову, она уже не оставит это просто так. Через неделю принесла мне кучу бумаг, сказала, что все узнала в консульстве Израиля в Москве. Нужно заполнить эти бумаги и ехать в ОВИР за разрешением на выезд. Попробовал еще сопротивляться, но она была неумолима. Так я и оказался в Израиле.

В аэропорту, после того как были выполнены все формальности и я получил документы, деньги и чеки, женщина-волонтер, беседующая с новыми израильтянами, посоветовала ехать на крайний север Израиля, так как мне, по ее мнению, будет тяжело выдержать жаркий и влажный климат юга. А в центре дорого стоит жилье. Поэтому я поехал аж в городишко Шломи. Это в полутора километрах от границы с Ливаном. Там мне удалось дешево снять комнату у пожилой женщины, которой, вероятно, скучно было одной жить в большом одноэтажном доме. Пять месяцев учебы в ульпане[15], потом работа в мошаве, где я помогал хозяину ухаживать за несколькими вольерами с курами: рассыпать по кормушкам зерно и убирать куриное дерьмо. Вонь там потрясающая. А гигантские летающие тараканы – это что-то с чем-то. И наконец, служба в армии. Новых израильтян из России призывают в армию только через год после приезда и только на один год. Учитывая мои документы об образовании в России, меня определили после тиранута[16] в санитарную часть. Мои абстрактные знания, полученные в колледже, не пригодились здесь. Ну если только приемы первичной обработки ран. И то все пришлось осваивать заново. Не те лекарства, не те перевязочные средства. Разве что раны сходные, но в колледже нам настоящих ран не показывали. Чему-то меня здесь все-таки научили, хотя во время моей непродолжительной действительной службы не было инцидентов ни на северной границе, ни в Газе. Я служил рядом с Хайфой. В субботу, когда почти всех отпускали домой, ходил по Хайфе, рассматривал магазины. Именно рассматривал, так как денег, которые давали солдатам, едва хватало на оплату моей комнаты в Шломи. Хорошо хоть, что хозяйка сжалилась над одиноким солдатом и понизила плату еще в два раза. В книжных магазинах очень много литературы на русском языке. И продается она буквально за гроши. Я нашел две книжки по мануальной терапии и одно старое «Пособие костоправу», выпущенное еще до революции. Эти книги штудировал много раз, благо на службе делать было почти нечего. Парни здоровые, а если заболевали, то сразу же смывались домой, лечиться у своих врачей.

После демобилизации вернулся в Шломи, нашел работу в большом госпитале в Нагарии[17]. Несмотря на мои документы об образовании и армейский опыт, меня не взяли работать медбратом. Пришлось идти подсобным рабочим: таскать кровати с больными по кабинетам. Два раза призывали в милуим[18]. Я сразу же пошел учиться на медбрата. Во время учебы удалось прослушать курс, связанный с мануальной терапией. Была даже небольшая практика, если так можно назвать наблюдение за действиями врача над реальным пациентом. Было тяжело из-за незнания языка, но как-то я выкрутился и через два года получил свой диплом.

Знаний, полученных на курсах, мне показалось недостаточно, пошел еще на вечерние курсы массажистов. На них нам действительно удалось попрактиковаться. Кроме того, это дало мне возможность позднее подрабатывать массажем. Меня приглашал иногда помочь преподаватель курса, когда у него было много работы.

Нужно сказать, что медбрат в Израиле это совсем не то, что медицинская сестра в России. Мы делаем практически всю лечебную работу в палатах. Не отвлекаемся ни на уборку помещений, ни на перемещение больных. Врачи только проводят осмотры, консультируют и назначают лечение. Меня взяли медбратом в гериатрическое отделение того же госпиталя. Конечно, тяжело, но сразу зарплата выросла более чем в два раза, и я смог снять нормальную квартиру в Нагарии. Работа, опять призвали в милуим, и как раз во время операции «Несокрушимая скала».

А теперь я сижу в каменном сарае. Дух от всех нас десятерых – весьма тяжелый. Наверное, можно вешалку вешать на то, что осталось здесь от воздуха. Как только выдерживает этот аромат старичок-лекарь, который пытливо смотрит на меня и что-то соображает, пока я вспоминаю всю свою историю. Он спрашивает:

– Как тебя зовут?

– Роман, но все зовут меня Рувим.

Собственно, мое имя Роман, но местные в госпитале и в армии действительно зовут меня Рувим, так им удобнее. Но старичок решил звать меня настоящим именем.

– Роман, как ты оказался в этой пустыне? Ты идешь из Акры?

Вероятно, ему не верится, что я дошел сюда по своей воле из Галилеи. Я тогда не мог даже подумать, что он подозревает во мне шпиона крестоносцев, пришедшего от правителя Акры. Не могу же я рассказать ему, что был на бронетранспортере. Придется что-то выдумывать на ходу. Я уже мысленно согласился, что мы говорим о каких-то отдаленных временах. Но что я помню о них? Меня никогда не интересовала абстрактная история. В ульпане мы мельком обсуждали древнюю историю Израиля. Что-то о царе Давиде и Соломоне. Но это совсем другое время. Акра – это, наверное, Акко. А что еще было в то время? Нельзя отклоняться от того, что я уже сказал. Старичок умный.

– Да, наш парусник довез меня до Акры, а потом я с паломниками шел в Иерусалим, чтобы поклониться Святым местам. И еще хотел поучиться лечебному делу. Но в Иерусалиме мне не удалось пожить. Мне посоветовали идти в Газу, там, говорят, еще много евреев и имеются хорошие лекари.

– Хорошие лекари имеются везде. Многому можно научиться в Фустате[19]. Там еще живут и лечат ученики Мусы бин Маймуна[20]. Я тоже когда-то учился у него, но это было давно. Жалко, что тебе вряд ли придется учиться там. Тебя продадут, и неизвестно кому.

– Почему продадут? Я ведь свободный человек.

– Это тебе так кажется. Кто это может подтвердить перед судьей? Сейчас ты раб уважаемого торговца Ибрахима ал-Курди. Через неделю будет большой базар, и тебя выставят вместе с остальными рабами Ибрахима на продажу. Ибрахим хвастался, что получит за тебя много денег. Поэтому он просил меня позаботиться о тебе, чтобы ты выглядел хорошо при продаже. Ладно, у тебя все хорошо заживает. Моли своего Бога, чтобы ты достался хорошему хозяину.

Молчавший все время Гордон неожиданно сказал:

– Да, разбросают нас в разные стороны.

Я ответил:

– Но мы и пришли с разных сторон.

Собравшийся уже уходить лекарь остановился и спросил меня:

– Ты понимаешь английский язык?

– Да, я в Константинополе лечил одного англичанина. Он и оплатил мой проезд до Антиохии[21]. А потом нанялся на небольшое судно, доплыл на нем до Акры.

Врать так врать. Я это все сказал спонтанно, нужно же было как-то оправдать знание английского языка.

– А чем англичанин болел?

– Он не болел. Но у него были постоянные боли в пояснице. Я попытался ему помочь, и у меня получилось. Через три дня боли прошли.

Я инстинктивно пытался заинтересовать лекаря и развеять его опасения.

Лекарь ушел, сопровождавший его парень закрыл за ним дверь, а я впервые задумался по-настоящему о своем положении. Это не сон, не дурацкая шутка. Я действительно раб, и меня через неделю продадут неизвестно кому.

Дверь снова открылась, и в сарай вошел все тот же парень с копьем и хлыстом. За ним другой мужик, постарше, принес котелок и глиняные миски. Миски раздал всем десятерым рабам. В миски налил из котелка какое-то густое варево и насыпал в него травы. После этого вышел из сарая. Все начали жадно есть, захватывая варево руками. Я понюхал варево, и меня чуть не вырвало от тошнотворного запаха. Только теперь понял, что есть очень хочется, ведь я не ел со вчерашнего утра. Но это варево есть невозможно. Отставил миску в сторону. Парень что-то крикнул мне. Но я не понял и никак не отреагировал. Он подскочил ко мне и ударил хлыстом по плечам. В этот момент негр, сидевший справа от меня, схватил мою миску и начал быстро пожирать ее содержимое. Парень хлестнул и его, но тот не выпустил миску, пытаясь быстро съесть все. Парень хлестнул его еще раз, плюнул в нашу сторону и тоже вышел, закрыв за собой дверь.

Гордон сочувственно сказал:

– Зря ты так. Сегодня больше кормить не будут. Если не будешь есть, умрешь. Да еще каждый день бить будут.

– Значит, умру. Но эту бурду есть не буду.

– Почему? Еда, конечно, не очень, но есть-то можно.

– Нет, не буду.

Я начал осторожно развязывать веревку на ногах. Ослабил и оставил только так, чтобы сбросить ее сразу.

Минут через десять в сарай вошли двое парней и потащили меня во двор. Там стоял тот самый толстый бедуин, которого я увидел первым, когда очнулся, и лекарь. Бедуин – я уже понимал, что это мой хозяин, – что-то сказал лекарю. Лекарь спросил меня:

– Почему ты не ел пищу? Хозяин злится, говорит, что так ты умрешь, а он не хочет терять свои деньги. Он заставит тебя есть.

– Эту бурду есть не буду. Ее свиньи даже не станут есть.

Лекарь перевел мои слова хозяину. Тот обозлился и крикнул что-то своим двум парням. Тот, который хлестал меня в сарае, двинулся ко мне, выставив вперед пику. Но я уже заметил у второго парня саблю, висевшую на боку. Он стоял недалеко. Я уклонился от пики, сбросил с ног веревку, кинулся к нему и выхватил саблю из ножен. Он не ожидал нападения и отскочил, когда увидел саблю у меня в руках. Я развернулся к парню с пикой и отбил ее. Парень побледнел и тоже отскочил от меня, но пику не выпустил. Поняв, что мне терять больше нечего, я в три шага добежал до хозяина и крикнул лекарю:

– Переведи этому бедуину, что, если он не прикажет парню положить пику, разрублю его на месте.

Лекарь сказал что-то побледневшему хозяину, и тот выкрикнул приказ. Парень положил пику на землю, но не отошел от нее. Теперь лекарь спокойно обратился ко мне:

– И чего ты добьешься? Даже если перебьешь здесь нас всех, никуда не уйдешь. Ворота закрыты. Да и без ворот сейчас набегут люди и убьют тебя. Чего ты хочешь?

– Не хочу жрать это месиво, которое дают рабам.

– Но ты ведь раб.

– Лучше умру, но не стану это есть. И с удовольствием захвачу с собой на тот свет эту жирную тушу.

Лекарь усмехнулся и коротко перевел хозяину мои слова. Тот немного успокоился, но стал размахивать руками и кричать на высоких тонах. Лекарь опять стал что-то втолковывать ему. Хозяин совсем успокоился и буркнул несколько слов. Лекарь опять обратился ко мне:

– Положи саблю, хозяин обещает кормить тебя по-человечески. Но грозится продать тебя самому паршивому покупателю.

– Он обманет.

– Нет, он обещал мне. Я тебе гарантирую, что он не разрешит и пальцем тебя тронуть. Разрешит ходить без веревок, если ты дашь слово, что не будешь пытаться убежать. Будешь рядом со мной. Бежать не советую. В пустыне тебя сразу поймают. И тогда позорная смерть обеспечена.

Я поглядел на лекаря и поверил ему. Поверил его спокойствию. Пообещал, что не сбегу, и положил саблю рядом с собой. Второй парень сразу схватил ее, но не пытался сделать что-нибудь без приказа.

Потом лекарь увел меня в свою комнату. Комнатой это можно было назвать только с большой натяжкой. Это такой же каменный сарай с единственным окном около двери. Но на стенах и на полу были ковры. Не бог весть какой чистоты, но ковры. У дальней стены невысокая деревянная лежанка, тоже покрытая ковром. На ковре лежали подушка и одеяло. Вероятно, это было место для отдыха или сна. С правой стороны около двери приютилась табуретка, на которой стоял кувшин с выгнутым носиком. Рядом на полу – тазик. С левой стороны вдоль стены лежали вьюки. Лекарь развязал один из вьюков и вытащил еще один коврик, чем-то набитый мешочек, одеяло, вполне приличный халат и набедренную повязку. Халат и набедренную повязку передал мне. Все остальное бросил около правой стены и сказал:

– Старый халат оставь. В нем ты пойдешь на продажу. А это будет пока твое место. Меня зовут Ахмад из Феса[22]. Я надеюсь, что мне удастся купить тебя у Ибрахима ал-Курди. Зови меня при людях ал-Саид табиб Ахмад. Наедине можешь называть меня Абу Сахат.

Я уже писал, что иногда говорил в больнице с арабами. Поэтому сразу понял, что Абу Сахат означает «отец здоровья».

– Хорошо, как скажете. А сколько Ибрахим потребует за меня?

– Просить он будет четыреста – пятьсот дирхемов[23], но больше чем двести пятьдесят я не дам ему. За обычного раба он не получит сейчас больше ста пятидесяти – двухсот дирхемов. Недавно из Нубии привезли очень много рабов. Так что цены снизились. А теперь ополоснись, прежде чем наденешь этот халат.

Меня удивляло, почему он так доверительно говорит со мной. Только спустя две-три недели я понял причину.

Через полчаса мы вышли из этого большого двора и зашли в соседний, значительно меньший. Под навесом были расстелены несколько ковриков, на некоторых из них сидели люди и ели, ведя тихие разговоры. Мы с хозяином тоже сели на корточках на ковриках. Подбежал мальчишка, и они с хозяином стали что-то обсуждать. Потом нам принесли еду. Еда была почти одинаковая: овощи и солидный кусок баранины. Но Абу Сахату принесли дополнительно чашку гранатового сока и кувшин воды со льдом. А мне только кувшин с холодной водой. Но я все равно был благодарен хозяину. После той мерзости, которой собирался кормить меня Ибрахим, баранина, нормальные, чисто вымытые овощи и, главное, много воды показались мне райской пищей. Только теперь я понял, как хочу пить и есть. Я, наверное, выпил бы всю воду, но хозяин предупредил меня:

– Остановись, иначе пища не пойдет впрок. Никто у тебя воду не отберет. Ешь медленно, ты давно ничего не ел.

Жирную баранину непривычно и даже тяжело есть, особенно после такого количества холодной воды, но с зеленью, приправленной чем-то острым, мне удалось с ней справиться. После обеда хозяин посмотрел на мой пустой кувшин, заказал еще один и приказал взять его с собой. В нашей комнате – я ее уже называю комнатой, а не сараем, – хозяин переоделся в другой халат и устроился отдыхать. Мне он приказал тоже спать, но закрыть сначала дверь на засов.

Сон не шел. Я лежал на своем коврике и думал. Мысли были тяжелые. Неужели я действительно раб и все это мне не снится? Хорошо, если Абу Сахат меня действительно купит. А если нет? Что делать? Конечно, я могу убежать, но куда потом идти? Ведь ничего здесь не знаю. И снова одно и то же, одни и те же мысли. Проворочался на своем коврике почти час. Наконец Абу Сахат встал, переоделся в повседневную одежду. Я тоже встал. Он порылся в одном из тюков, вынул две сабли в кожаных ножнах и бросил одну мне.

– Защищайся!

Я в недоумении подхватил на лету саблю, вытащил ее из ножен и замер, не вставая в позицию. Абу Сахат снова крикнул мне:

– Защищайся!

И начал медленно наступать на меня. Ничего не могу понять, но автоматически встал в позицию, выставив саблю немного вперед. Он сделал ложный выпад и смотрел мою реакцию. Я не вышел из занятой позиции, так как видел, что сабля даже близко не пройдет около меня. Он передвинулся еще на шаг и снова сделал выпад. Наверное, сказывался возраст, или он в действительности не хотел напасть на меня, но движения были замедленные, и я, подняв саблю, легко отклонил его клинок. Он несколько ускорил движения и попытался провести атаку с финтом по моему правому боку. Но это тоже было слишком очевидно. Отодвинувшись на мгновение влево, парировал его удар, отклонив саблю вверх. Он еще и еще пытался достать меня, применяя один за другим разные приемы. Но сказался автоматизм моих рук: оказывается, они помнили все или почти все. Наконец он сдался, отошел в сторону и сказал:

– Ты не ученик лекаря, ты солдат.

– Нет, я не солдат, просто меня тот англичанин немного учил разным приемам.

– Не играет роли, кто тебя учил. Но ты можешь сражаться.

Никогда не думал, что мои кратковременные институтские занятия могут пригодиться в реальной жизни. Просто не принимал их всерьез. И тут Абу Сахат добавил:

– Никому больше не показывай, что ты умеешь обращаться с оружием. Это важно.

А кому я смогу это показать? Я раб. Абу Сахат посмотрел мою уже почти совсем зажившую рану, удовлетворенно хмыкнул и заставил меня выйти во двор:

– Ты должен каждый день бывать на воздухе, двигаться, укреплять мышцы.

Почему он так заботится обо мне? Я ничего не мог понять. Вечером мы еще раз поели, после чего Абу Сахат начал показывать мне разные травы, вытаскивая их из тюка. Он пытался объяснить, против каких болезней помогает каждая трава. Но у меня все путалось в голове, никак не мог ничего запомнить. Абу Сахат быстро понял, что я совсем не разбираюсь в травах. Он печально покачал головой и сказал:

– Ладно, ты запомни хотя бы, какие травяные настойки нужны, чтобы остановить кровь, какую мазь нужно использовать для того, чтобы рана не загноилась. Другому пока тебя учить не буду.

И он снова начал показывать мне некоторые травы, но в очень медленном темпе. Потом мы опять поупражнялись на саблях. Но теперь Абу Сахат не пытался поймать меня сложным маневром. Он сказал, что это упражнение нужно, чтобы мышцы не застаивались. Он быстро устал и сел на свою постель, но заставил меня еще некоторое время махать саблей, имитируя бой. Каждый день мы (вернее, в основном я) упражнялись, и так до дня продажи на рынке.

С утра Абу Сахат заставил меня надеть старый, грязный халат, в котором я прибыл в Газу. Он немного намазал мне лицо и тело какой-то мазью, чтобы я не выглядел таким белым. Потребовал от меня вести себя на рынке вызывающе и все время хмуриться. Объяснил, что это нужно, чтобы не понравиться старым матронам, которые могут заплатить большие деньги за симпатичного раба. Потом передал меня Ибрахиму.

И вот я на площади, стою на возвышении вместе с остальными рабами. Но мы все не связаны. Ибрахим сначала предлагает на продажу своих негров на выбор по цене в двести дирхемов. Но желающих купить нет. Тогда он выставляет на продажу молодого парня восточной наружности. Я вгляделся в него, он совсем еще мальчишка. И за него начинается яростный торг. Цена – Ибрахим назначил за него сначала триста дирхемов – быстро поднимается. Сначала в торге участвовали пять мужчин, но потом, когда цена поднялась до четырехсот дирхемов, остались только двое. К моему удивлению, цена быстро достигла пятисот дирхемов. И только после этого оба покупателя замедлили темп. Но наконец старик, заплативший почти шестьсот дирхемов, увел его с собой. Остальные двое мужчин (я так и не понял, они тюрки или нет) были проданы по первичной цене, по двести дирхемов. Ибрахим снова выставил своих пятерых негров, но уже по цене в сто восемьдесят дирхемов. Опять не нашлось желающих. Какой-то мужчина предложил за них оптом семьсот пятьдесят дирхемов. И Ибрахим согласился. Оставались мы с Гордоном. Ибрахим хотел получить за него двести пятьдесят дирхемов. Но единственный покупатель предлагал только сто восемьдесят, говорил, что он очень старый. Наконец они сторговались на двухстах дирхемах. Когда Ибрахим выставил меня и потребовал четыреста дирхемов, покупателей не нашлось. Он очень удивился, начал расхваливать меня, показывая мой рост, мышцы. Проговорился, что я владею саблей. Но желающих купить меня по-прежнему не было. Но вот какая-то старушка от имени матроны, полностью закутанной, так что даже лица не было видно, предложила за меня сто восемьдесят дирхемов. Ибрахим разразился проклятьями, начал кричать, что лучше убьет меня, чем продаст за такую мизерную сумму, но никто не откликнулся. Позднее Абу Сахат объяснил мне причину: оказывается, он предал широкой огласке историю с моим отказом есть подаваемую бурду и о том, как я выхватил саблю во дворе караван-сарая. Наконец, когда старушка предложила двести дирхемов, Абу Сахат выступил вперед и поднял цену до двухсот пятидесяти. На этом торг кончился. Я теперь раб почтенного ал-Саид табиб Ахмада.

Глава 2

Ученик лекаря

1214 год

Когда мы оказались в комнате Абу Сахата, я сразу же переоделся в свою прежнюю одежду, выбросил рваный халат и смыл мазь, которой он намазал меня перед продажей. Абу Сахат объяснил:

– Пятерых негров взяли на работу в поле. Двоих тюрок…

Все-таки это были тюрки.

– …купил представитель одного из эмиров. Из них сделают мамлюков[24]. Через некоторое время из них получатся хорошие солдаты, и через десяток лет, если они будут нормально воевать и не погибнут в боях, их ждет хорошее будущее. Мальчишка – кастрат, поэтому за него заплатили так много. А из Гордона сделают сторожа. Он старый и не годится уже быть солдатом.

Потом он перешел к главному:

– Ты будешь у меня не рабом, но учеником и охранником. Я заплатил за тебя двести пятьдесят дирхемов, и ты должен отработать их. Буду списывать с твоего долга десять дирхемов в месяц и предоставлю еду, одежду и кров. Если у тебя появятся деньги раньше и ты сможешь уплатить долг, ты совсем свободный человек.

Я поблагодарил Абу Сахата за все, что он для меня сделал. И добавил:

– Постараюсь научиться у вас всему, что вы знаете. Вы можете во всем положиться на меня.

Мы пробыли в Газе еще около недели. Каждый день не меньше чем по часу я делал упражнения с саблей. Потом добавились упражнения с пикой, которую Абу Сахат однажды принес откуда-то. Два раза к нему приходили люди из нашего караван-сарая с жалобами на недомогание. Он выдавал им порошки, а потом подробно объяснял мне, чем болели люди и какие вещества входят в порошки. Он принес мне свиток, чернильницу и калам[25], чтобы записывать его слова. Сначала у меня плохо получалось писать, тем более что я писал на иврите, который знал слабо. Но потом, когда я научился правильно держать калам, стал записывать все по-русски. Абу Сахат долго вглядывался в мой рукописный текст и признал, что не понимает, на каком языке я пишу. Он с сомнением покачал головой и заметил, что в Киеве и в Болгарии пишут совсем не так. Пришлось объяснять, что так пишут в Москве, из которой я приехал на Святую землю. Его очень удивила скорость, с которой записывались его слова.

Однажды к нам пришел человек, жалующийся на боли в спине. Он, как и мы, жил в этом караван-сарае. Абу Сахат велел мне осмотреть больного. Я положил его на лежанку учителя, заставил снять халат и начал ощупывать позвоночник. Довольно быстро нашел позвонок с небольшим смещением диска. Показал это место учителю. Он тоже пощупал и кивком подтвердил мое мнение. Вначале я провел разогревающий массаж этого места и прилегающих мышц. Абу Сахат внимательно следил за движениями моих рук. Потом я заставил больного сменить положение, чтобы нижняя часть тела как бы свисала с лежанки и создавался эффект слабого вытягивания позвоночника. Наконец снова провел непродолжительный массаж и резко толкнул позвонок в сторону. Пациент вскрикнул, глаза учителя расширились, он хотел что-то сказать, но промолчал, так как больной успокоился. Я снова передвинул все его тело на лежанку, прощупал позвонки, провел дополнительный успокаивающий массаж и прикрыл халатом. Обернулся к Абу Сахату и сказал, что больше ничего не смогу сделать для больного. Он сам прощупал позвоночник больного и разрешил ему потихоньку одеваться. Больной с сомнением сполз с лежанки, осторожно повернулся корпусом вправо-влево и сказал, что боли вроде нет. Он полностью оделся, еще раз проверил свои ощущения и полез за своим кожаным кошельком. Из кошелька вытряхнул восемь дирхемов и протянул Абу Сахату. Тот взял из них половину, а половину отдал мне. Больной еще несколько раз поблагодарил нас и ушел, прислушиваясь к своим ощущениям.

Я ждал реакции учителя. Он помолчал и сказал:

– Дефект был небольшой, но ты почти все делал правильно, хотя и рискованно. Я волновался, когда ты заставил его спустить ноги с лежанки. Это не всегда можно делать. Тем более что он лежал у тебя косо. Это неправильно.

– Но нельзя было положить его правильно, лежанка слишком узкая.

– Не спорь, когда тебя учат. Слушай и запоминай.

Больше больные к нам не приходили. В Газе имеются свои врачи, ревниво относящиеся к работе посторонних.

Мы уже приготовились отправиться в путь. Абу Сахат купил ослика, так как не хотел ехать на верблюде. Тюки он собирался водрузить на одного из верблюдов каравана, с которым мы должны были двигаться в Каир. Мне предстояло всю дорогу идти пешком. Смею заверить, что это лучше, чем валяться связанным на спине верблюда. А за два дня до того, как мы должны были выйти с караваном, моего учителя пригласили в замок к хозяину крепости и всего района Газы эмиру Мухаммаду бин Ахмаду. Оказывается, ему доложили, что в караван-сарае остановился известный лекарь ал-Саид табиб Ахмад Абу Сахат. Уважаемый эмир Мухаммад бин Ахмад Мансури[26] не принадлежал к семье султана, но происходил из известной курдской семьи. Он с мальчишеских пор был гулямом[27] ал-малик ал-Мансура Ширкуха ибн Шади[28] – дяди Салах ал-дина, а потом воевал в армии Салах ал-дина, когда тот завоевывал Египет. Год служил в Дамаске ал-Афдалу ибн Юсуфу[29] (когда он еще не был султаном) и после возвращения в тысяча сто восемьдесят седьмом году Газы правоверным был назначен ее правителем (наибом). Я называю тысяча сто восемьдесят седьмой, хотя Абу Сахат, естественно, назвал пятьсот восемьдесят третий год по Хиджре[30]. Я и дальше буду приводить даты от Рождества Христова, расстояние в километрах, а вес в килограммах. Теперь наибу семьдесят лет. Наверное, у него много старческих хворей.

Рассказал мне Абу Сахат и историю Газы. Новейшую историю, так как город Газа существовал с древнейших времен. По крайней мере, во времена египетских фараонов он был большим городом. Когда крестоносцы хотели окружить город Аскалон[31] крепостями, чтобы никто не мог без их разрешения ни войти, ни выйти из него, они обратили внимание на старинное местечко, называемое Газа. Большое заброшенное городище: это был один из пяти древних городов филистимлян[32]. Крестоносцы обнаружили высокие стены, здания в руинах, разрушенные водоемы, колодец с чудесной живительной водой. Руины раскинулись на довольно высоком холме, но так как кольцо стен было слишком широким, крестоносцы поняли, что снова восстановить все эти стены – дело нелегкое. Поэтому они построили только замок. За оказанную Иерусалимскому королю Балдуину III помощь и поддержку, а в основном благодаря соблюдению храмовниками нейтралитета в борьбе за трон между молодым королем и его матерью Мелисендой, тамплиеры[33] в тысяча сто пятидесятом году получили в пользование замок и превратили его постепенно в город Газу. А в тысяча сто восемьдесят седьмом году после славной победы Салах ал-дина над неверными около Хаттина[34] многие крепости сдались мусульманам без боя. В том числе и Газа.

Пока Абу Сахат рассказывал мне все это, наступило время идти к Мухаммаду бин Ахмаду. Мне не показалось, что замок стоит на высоком холме, но вид у него был солидный. Впрочем, чувствовалось, что его давно не обновляли: ров перед воротами наполовину засыпан всяким хламом, мост через ров, вероятно, давно уже не поднимали, да и в обшарпанном караульном помещении перед мостом никого не было.

Но в воротах нас все-таки остановили, спросили, кто мы и куда идем. Абу Сахат назвал себя, и командир, высунувшись из боковой комнаты, приказал пропустить нас и проводить к наибу. Миновав ворота, мы попали во дворик, заканчивающийся еще одними открытыми воротами. Проводник уверенно провел нас в следующий большой двор. Здесь перед нами открылся замок во всей его красе. Справа и слева, примыкая к обеим высоким стенам, тянулся ряд жилых и подсобных помещений. Впереди возвышался донжон[35] и дом владельца замка. Дальше нам пришлось пройти по извилистому ходу, внезапно расширившемуся и упершемуся в полукруглую стену с тремя одинаковыми дверями. Через правую дверь и небольшое помещение мы прошли в просторный зал, на стенах которого было живописно развешано оружие: копья, сабли, щиты, шлемы и вещи, которые мне не удалось опознать. В зале мы простояли несколько минут, пока наш провожатый ходил и разговаривал с кем-то в следующей комнате. Наконец он вернулся, провел нас до двери и передал пожилому мужчине в богато расшитом халате.

Мужчина назвал себя Мурадом, и рассыпался перед почтенным ал-Саид табиб Ахмадом в извинениях, что не встретил нас у моста через ров. Я понял только несколько слов. Абу Сахат тоже что-то цветисто отвечал. Они говорили минут пять, причем Мурад несколько раз произнес полное имя Мухаммада бин Ахмада, но я его не запомнил. Потом Мурад проводил нас в покои наиба. Мухаммад бин Ахмад – полный пожилой человек, явно не блещущий здоровьем. Мухаммад бин Ахмад и Абу Сахат оказались давними знакомыми. Они начали оживленно разговаривать, а мне учитель переводил только тогда, когда речь шла о здоровье Мухаммада бин Ахмада. Остальное учитель пересказал мне позднее, весьма лаконично.

Наиб Газы жаловался на болезненные ощущения в спине, пояснице и в шее. Кроме того, его беспокоило, что с недавно приобретенной невольницей – «ах, какая гурия» – у него ничего не получается. Учитель посоветовал сначала ослабить болезненные ощущения, которыми займется его ученик. Тут же успокоил наиба, сказав, что я талантливый ученик, но он будет наблюдать все время. Просто у него недостаточно сил самому провести процедуры. Я прощупал весь позвоночник наиба. Никаких нарушений ни на позвоночнике, ни в шейном отделе не было. Учитель тоже проверил и ничего не нашел. Мы решили провести общеукрепляющий массаж. Продавить эту массу жира, чтобы добраться до мышц, было действительно непросто. С меня семь потов сошло, пока я закончил эту процедуру. Потом добавил расслабляющий и успокаивающий массаж. Вроде помогло, по крайней мере, наиб встал, прислушался к своим ощущениям и заявил, что никогда за последнее время не чувствовал себя таким бодрым. Учитель снова уложил его на ложе и начал тихонько массажировать, смазывая кожу какими-то маслами, источавшими приятный сложный аромат. Потом он показал наибу коробочку, в которой лежал камень, и посоветовал открывать его в спальне за полчаса до свидания с женщиной. Камня хватит на месяц. Затем он заторопился, посоветовав наибу скорее отправляться на свидание со своей «гурией», и церемонно распрощался.

В зале нас встретил Мурад. Он передал Абу Сахату кожаный мешочек с монетами и в цветистых выражениях от имени наиба поблагодарил нас за визит. Меня удивило, что мешочек был совсем небольшим. Подумал даже, что за такую работу можно было бы дать нам и побольше дирхемов. Но когда я высказал это учителю, он рассмеялся:

– Такой вельможа, как Мухаммад бин Ахмад, не платит дирхемами. Здесь динары[36].

И дал мне подержать мешочек.

Когда я спросил, какое масло он втирал в кожу наиба, учитель ответил:

– Это сложный состав, включающий сандал, кипарис, имбирь, гвоздику и рог носорога. Я тебе позднее расскажу рецепт. Пока это тебе рано.

Кстати, на следующий день рано утром нас посетил Мурад. Он снова витиевато говорил что-то учителю и вручил мне поводья жеребца. Как передал мне потом учитель, наиб благодарил его за все и, главное, за то, что он спас его от позора немощности. Учитель посмотрел на жеребца и сказал:

– Если хочешь, можешь вести жеребца за узду, но, если сможешь, садись на него верхом. Я поеду на ослике.

Он дал мне совсем другую одежду для езды на лошади и помог не запутаться в ней.

Честно говоря, я опасался садиться на жеребца, но Абу Сахат привел араба, который придержал жеребца, пока я садился на него, а потом провел его несколько раз по кругу во дворе караван-сарая. Собрались люди, мне стало стыдно, и я попросил его оставить нас. Араб отошел, мы продолжали ходить по кругу, вроде ничего не случилось. Возможно, жеребец был хорошо выучен. Он совсем не боялся людей, только удивленно поворачивал голову, когда не мог понять, чего от него хотят.

На следующий день наш караван вышел из Газы.

От Газы до Дамиетты[37] около ста пятидесяти километров. Для каравана это три-четыре дня пути, если не останавливаться на длительные стоянки. Но мы вечером первого дня остановились в маленькой деревушке. И это было благом для меня. Я лихо ехал на своем жеребце первые два часа. Но потом понял, что внутренняя сторона бедер стерта и ноги очень болят. Пришлось спешиться и вести весь оставшийся день жеребца под уздцы. Абу Сахат посмеивался надо мной, но вечером на стоянке в арабской деревне смазал стертые места мазью. Три раза во время остановок все, кроме меня, расстилали коврики и молились, глядя в сторону востока. Кроме того, молились утром перед выходом каравана и вечером. Дальше я не буду упоминать об этом. Вообще, Абу Сахат не показался мне чрезмерно усердным мусульманином. Более того, по некоторым признакам подозреваю, что мусульманином он стал уже в зрелом возрасте. Вероятно, был из еврейской семьи.

Ноги еще поболели, но на следующий день боль прошла. Мы остановились в практически заброшенном караван-сарае. Не было ни хозяев, ни постояльцев. Одни стены. На следующий день в деревне был торг. Купцы развязали тюки и выложили товары на продажу. Местные жители вынесли на базар продукты. Прошелся по базару, рассматривая товары и покупателей. Ассортимент был скудный: кое-что из домашней утвари, дешевые ткани, какое-то оружие. Спросом пользовались только ткани. Деревенские модницы, укутанные в свои одеяния, рассматривали их, щупали, горячо обсуждали между собой. Изредка покупали. Деревушка, вероятно, бедная.

На медные деньги, которые мне дал учитель, купил немного свежих овощей, небольшой круг козьего сыра и домашние лепешки. Свежего мяса на базаре не было. К моему приходу Абу Сахат вскипятил котелок воды и приготовил чай. Мы перекусили сушеным мясом, сыром с овощами и вдоволь напились горячего душистого чая, настоянного на травах. Потом учитель лег отдохнуть, а я еще немного поупражнялся с саблей.

Делать до ужина было нечего, можно посмотреть деревню. Она маленькая, не более сотни домов, да и из них часть явно нежилые. В центре мечеть. Деревня окружена забором из необожженного кирпича. Единственные деревянные ворота охраняет старик с саблей. Ни забор, ни ворота не являются препятствием не только для армии, но даже для небольших отрядов. Но как защита от нападения мелких шаек разбойников, возможно, этого достаточно.

Вернулся в караван-сарай. Учитель уже проснулся и спросил, как я себя чувствую. Я пожал плечами и ответил, что ноги совсем не болят, завтра поеду верхом. Он посоветовал время от времени слезать с лошади и идти пешком. Потом он снова разжег костер, над которым подвесил котелок с водой. Мы поужинали остатками сыра и лепешками. Абу Сахат вытащил из тюка сушеную рыбу. Со сладким чаем она показалась очень вкусной. Впрочем, мне, наверное, любая еда показалась бы вкусной. Я здорово проголодался за день, а обед был весьма скромный. Мы рано легли спать, так как здесь быстро смеркается, а завтра вставать рано: караван выходит в путь с рассветом.

Утром снова чай с лепешками, сыр уже съели. Абу Сахат встал значительно раньше меня и вскипятил котелок воды. Тюки были упакованы с вечера. Собственно, мы вчера распаковывали только один тюк, где были съестные припасы. Верблюд, мой конь и ослик учителя уже скудно накормлены и вволю напоены. Мы навьючили верблюда тюками и были готовы занять свое место в караване. Выход немного задержался, так как перед нами выпускали через единственные ворота несколько стад коз и большую отару овец местного раиса[38]. Наконец подошел и наш черед. Мы вышли из ворот и свернули на дорогу, ведущую параллельно морскому побережью в Египет.

Через пару километров дорога совсем изменилась. Вернее, изменилась не сама дорога, больше похожая на разъезженную тропу, а ее окрестности. Еще позавчера мы шли вдоль бесконечных фруктовых и оливковых рощиц, временами около дороги были поля, засеянные какими-то зерновыми. Иногда у дороги или в отдалении на холмах были видны скопления домиков. А теперь вокруг нет ничего, кроме сухой земли, из которой торчат пучки запыленной травы. И это еще хорошо. Временами вокруг только песок. И так километр за километром. Наученный горьким опытом, я периодически слезал со своего коня и шел минут двадцать пешком. Груженые верблюды идут не спеша, к обеду мы отшагали километров двенадцать. Остановились около невысокого холма. У подножия холма рощица, из которой вытекает ручеек.

Остановка необходима, чтобы напоить животных, вскипятить воду для бесконечного чая и перекусить. Я уже знаю, где у нас запасы продовольствия. Вскрываю один из тюков и достаю вяленое мясо, сухари и сверточек сахара. Сыр и лепешки кончились, но с чаем у нас почти нормальный обед. После еды Абу Сахат умудрился вздремнуть, но мне не спится. Пошел на вершину холма посмотреть, что там и что виднеется впереди. На вершине холма только развалины. Возможно, когда-то здесь была одинокая ферма, а совсем давно здесь могла быть вилла римлянина или византийца. Впрочем, мечтать можно о чем угодно, но реально здесь пара разрушенных домиков, поваленная и разбитая колонна и редкие кусты, выросшие рядом с развалинами.

Спустился вниз, и вовремя. Караван собирался выходить дальше. Абу Сахат, уже подготовивший к выходу нашего верблюда, сердито сказал, что нечего мне бродить по развалинам. Там нет ничего интересного. Возможно, он по-своему прав. Он видел тысячи таких заброшенных строений. Но для меня все в новинку. Неожиданно он сказал мне немного задержаться, набрать в роще хвороста. Потом верхом я могу быстро догнать караван. Не очень понял, зачем нам хворост, но не стал возражать. Караван ушел, а я еще минут двадцать искал в роще хворост, которого там почти не оказалось. Караван догнал быстро, и мы подвязали небольшую связку хвороста к тюку на верблюде. И опять несколько часов движения. Заночевали в караван-сарае очередной деревни. Деревня обширная, много домов, мечеть солидная. Чувствуется, что деревня процветает.

Мне удалось купить в лавке заднюю часть барана, а в других лавках несколько больших плоских лепешек и много зелени. На сегодня и завтра мы едой обеспечены. Абу Сахат разжег уже костер, вскипятить чай. Он собирался пойти со мной поужинать в харчевню, расположенную недалеко от караван-сарая, но увидел у меня в руках баранину и решил никуда не ходить. Мы поджарили на угольях разрезанную на четыре части заднюю часть барана, от души наелись жареной баранины, зелени и лепешек. Напились чая и спокойно легли спать. Утром опять ранний подъем, чай с лепешками, и вот мы снова едем по бескрайней, покрытой редкими кустиками чахлой травы степи, которая быстро сменилась песчаной пустыней. Вероятно, сказывается близость моря. Во время обеденного отдыха я понял, зачем учитель потребовал от меня собрать хворост. Вокруг не было ни единого деревца, только песок и песок. Мы съели остатки вчерашней жареной баранины с лепешками и зеленью, выпили по две чашки чая и готовы были продолжать путь с караваном. Остаток пути прошел без происшествий: не было ни песчаных бурь, ни налета бандитов. Возможно, я даже был немного разочарован таким мирным, спокойным путешествием. Мне казалось, что обязательно должно произойти что-то чрезвычайное. Но Абу Сахат объяснил, что в это время года песчаные бури бывают очень редко, а разбойников пустыни давно уничтожил грозный Салах ал-дин. К вечеру мы пришли в Дамиетту.

Дамиетта меня поразила. Мы подошли к городу и крепости с востока. Ее высокие стены были видны издалека. Никакого сравнения с устаревшей крепостью Газа. Мощные круглые башни соединены между собой стенами такой же высоты. Разбросанные вокруг крепости дома выглядят по сравнению с ней почти игрушечными. Издалека я не мог разобрать детали, но по мере приближения увидел бойницы в башнях, защитные парапеты с узкими промежутками для стрельбы на стенах. Это действительно крепость. Абу Сахат объяснил мне, что Дамиетта защищает Египет от нападения с востока и моря. Она стоит на восточном берегу самой важной протоки Нила. Здесь можно было бы по Нилу пройти к самому сердцу Египта. Но крепость полностью контролирует этот речной путь. На острове напротив крепости стоит высокая башня, от которой через Нил протянуты в обе стороны цепи, перекрывающие все русло. Если враг захочет пройти по Нилу, он должен сначала на кораблях с реки захватить эту башню, к которой нет пути по суше. В то же время восточнее Дамиетты на протяжении десятков километров нет места, удобного для высадки с кораблей. Если кто-то захочет осаждать Дамиетту, он должен сначала высадиться на левом берегу Нила, захватить башню на острове и только потом пытаться начинать высадку с кораблей на высоком правом берегу Нила.

Наш караван не вошел в крепость и остановился в караван-сарае одного из селений около Дамиетты. На следующий день мы с Абу Сахатом пешком пошли в крепость. Внутри я понял, что это не просто крепость. Это большой, густонаселенный город. Абу Сахат сказал, что в нем живет не меньше семидесяти тысяч человек. Мы прошли мимо крытого рынка, мимо домов знати, мимо грандиозной мечети, увенчанной сферическим куполом. У дворца вали[39] города нас остановил вооруженный охранник, которому Абу Сахат назвал свое имя. К моему удивлению, минут через десять нас пригласили к вали. Им оказался молодой энергичный мужчина – Абу Дауд Исхак бин Умар. Абу Сахат сказал мне, что вали друг наследника престола благородного ал-малика ал-Камила Мухаммада бин Абу Бакра[40]. Я, конечно, не обратил внимания на цветистое полное имя наследника престола, но значительно позднее мне приходилось с ним встречаться, тогда и запомнил его титулы. Остановился в отдалении, чтобы не мешать беседе. В помещении никого не было, никто не мог слушать их разговор, который к тому же велся почти шепотом.

К моему удивлению, после завершения их беседы я был представлен Абу Дауду. Он внимательно посмотрел на меня и что-то коротко сказал Абу Сахату. На этом аудиенция завершилась. Но когда мы вышли из дворца, Абу Сахат сказал мне:

– Ты заинтересовал Абу Дауда. Он забирает меня и тебя в поездку в Каир. Выезжаем завтра.

Ничего не могу понять. Почему столь высокая особа заинтересовалась мной? Может быть, учителю просто не на кого оставить меня здесь? И почему такая спешка с отъездом? Ехали не спешили, спокойно следовали с караваном. А теперь поедем в кортеже вельможи. Еще больше я удивился, когда вечером учитель развязал один из тюков, вытащил из него два свертка, положил в седельную сумку моего коня и спрятал ее под своей подушкой. Тюки мы сдали хозяину караван-сарая на хранение.

Следующим утром, когда мы собрались, выпили в спешке чай, взнуздали моего коня и прикрепили седельную сумку, к нам приехали двое мужчин. К моему удивлению, один из них был Абу Дауд. К удивлению – так как одет он был в совсем простую дорожную одежду. Второй мужчина придерживал за повод запасного коня. На этого коня сел Абу Сахат, и мы быстрой рысью поехали на юг вдоль Нила. От Дамиетты до Каира около ста пятидесяти километров. Первую непродолжительную остановку сделали в деревушке километров через двадцать пять. Напоили коней, дали им немного отдохнуть. Абу Сахат спросил меня, не болят ли ноги. Но я уже привык к езде, и, хотя мы ехали значительно дольше, чем раньше, с ногами было все в порядке. Через полчаса двинулись дальше.

Еще через три часа мы остановились в другой, значительно большей деревне. Наш второй спутник пошел куда-то и вернулся в сопровождении другого мужчины, ведшего четырех коней. Трех коней мы оставили в этой деревне, но своего коня я не решился оставить незнакомым людям, в незнакомой деревне. Я уже привык к нему, да и он ко мне явно питал хорошие чувства. Поэтому пересел на другого коня, взяв с собой седло и седельную сумку, а своего коня пустил без седла. Он ни разу не отстал от меня. Мы немного отдохнули в этой деревне, поели и выпили по паре чашек горячего чая. Я не думал, что поедем снова, так как день клонился к вечеру, но Абу Дауд скомандовал подъем, и мы двинулись дальше. Еще два раза останавливались ночью отдохнуть, напоить лошадей, размять ноги. И снова отправлялись в путь. Бешеная, непонятная мне гонка.

Утром в каком-то городишке (или большой деревне) мы еще раз сменили лошадей. Удивительно четкая организация поездки. Но Абу Сахат сказал мне, что нечего удивляться, если едет такой уважаемый человек, как Абу Дауд. Мы немного отдохнули, даже поспали с полчаса, но потом пришлось снова сесть на коней. Еще раз отдохнули в пути и до захода солнца приехали в Каир. Абу Дауд практически не сдержал ход коня: на окраине города мы почти скакали по улицам. Но ближе к центру он все же замедлил движение, и к его небольшому дворцу мы подъехали мелкой рысью. Слуги сразу схватили коней под уздцы, хотели взять коня и у меня, но я сначала снял свою седельную сумку, перебросил через плечо и пошел с ними в конюшню, проверить, где и как будет стоять мой собственный конь. В глубине души я уже не считал его конем Абу Сахата. Меня знаками заверили, что с конем все будет хорошо, что мне не нужно беспокоиться. Потом проводили в комнаты, отведенные моему учителю. Это были две комнаты и чуланчик с принадлежностями для умывания. В дальней комнате было ложе для Абу Сахата, в первой комнате на возвышении лежал ковер и были свернуты постельные принадлежности. После того как сопровождавший меня слуга вышел и за ним закрылась дверь, Абу Сахат впервые обругал меня:

– Ты почему ушел от меня? Кто тебе разрешил?

– Я пошел проверить, где и как поставят нашего коня.

– И забрал с собой седельную сумку?

– Но ведь наш конь дорогой. Вы сами говорили мне о его ценности.

– Твоя сумка в десятки раз дороже любого коня.

Он отобрал у меня сумку, вытащил оба свертка и бросил пустую сумку на пол.

– Больше без моего приказа не отходи от меня ни на шаг. Понял?

– Конечно, понял. Что здесь непонятного. Не отходить ни на шаг.

– И не передразнивай. Я пока твой хозяин.

– Да, учитель. Все понятно.

Мне показалось, что инцидент исчерпан, но Абу Сахат долго не мог успокоиться и не разговаривал со мной, как обычно. Я недоумевал, но помалкивал. Подумаешь, какие-то свертки. Не бриллианты же там.

Нас хорошо накормили. Честно говоря, впервые за все эти дни я наелся до отвала, причем очень хорошей пищи. Это не сухие лепешки жевать. Так бы каждый день. Мы легли рано – хотелось отоспаться за тяжелую дорогу – и спали очень крепко, по крайней мере я. Утром меня разбудил Абу Сахат, велел переодеться в новую одежду. Сам он тоже был одет в новенькую одежду с богатым золотым шитьем. Где он только это все взял? Наверное, принесли слуги Абу Дауда. Он передал мне в небольшой сумке один из свертков, приказав нигде не оставлять его. Я удивился его тяжести. Если там даже не бриллианты, а лишь золото, то это совсем неплохо. Длинный маленький сверток он засунул себе за пазуху.

Мы позавтракали, и нас повели к хозяину дворца. Абу Дауд еще раз посмотрел на меня и спросил что-то у моего учителя. Но тот успокаивающе ответил ему. Вероятно, сказал, что я надежный и не понимаю арабскую речь. Мы вышли на улицу и сели на выведенных нам коней. Слуги не спутали моего коня, чему я, конечно, обрадовался про себя. Не прошло и четверти часа, а мы уже стояли во дворе прекрасного дворца, передав коней слугам. Учитель сказал мне, что это один из дворцов наследника престола благородного ал-Камила Насира ал-дин Мухаммада.

Не знаю, как ал-Камил, но придворный, который нас встретил, мне совсем не понравился. Я не мог понять, в чем дело: очень уж он странно смотрел на меня. Да, больше на меня, чем на Абу Дауда или моего учителя. Но наконец он опомнился и начал длинную речь, из которой я ничего не понял, кроме упоминания имен и титулов моих спутников. Потом он повел нас по переходам и привел в небольшой зал, где мне велели остаться. Абу Дауд и Абу Сахат прошли за придворным в следующее помещение. Теперь были слышны только голоса: то учителя, то Абу-Дауда, то еще какой-то мужской голос. Придворный вышел ко мне в зал и сделал вид, что не слушает эти голоса. Правда, дверь за ним захлопнулась, и голоса стали не слышны.

Прошло не больше получаса. Из дверей вышел пятясь, спиной вперед Абу Сахат. Абу Дауд вышел еще через пять минут. Мне не показалось, что они в хорошем настроении. Хотя, может быть, они были просто серьезны и чем-то озабочены. Придворный опять начал что-то говорить, но они, ничего не ответив, пошли к выходу. Я бросился за ними. Мы в молчании сели на коней и так же молча доехали до дворца Абу Дауда. О результатах поездки к наследнику престола я не стал спрашивать.

После обеда мы вышли с Абу Сахатом погулять по городу. Верхом мало что увидишь. Да и не в любое место можно попасть на коне. Он сразу же повел меня к Цитадели. И это было величественное зрелище. Цитадель была построена Салах ал-дином на склонах горы Мукаттам. Так объяснил мне учитель. Гору я не заметил. Вряд ли горой можно было назвать холм, на котором неправильным многоугольником, следуя контурам холма, построены высокие крепостные стены. Мы не обошли всю Цитадель, это около трех-четырех километров. Но и то, что видели, внушало почтение. Большие круглые башни выступают из стен, так что защитники могут направить свой огонь на тех, кто захочет притаиться у самых стен. Сами стены десяти метров в высоту и толщиной три метра. Видно было, что Цитадель постоянно укрепляют. Рядом со стенами, вне их, строились гигантские квадратные башни. Судя по их размерам, они должны быть очень высокими. Действительно, когда я позднее, уже во время царствования ал-Камила приезжал в Каир, они достигали в высоту двадцать пять метров. Строились и какие-то новые стены. Но я больше смотрел вокруг, на толпы людей. Не думал, что около дворца султана будет так много народу. Ведь Цитадель вмещает не только оборонительные сооружения, дома для гарнизона, хозяйственные постройки, но и главный дворец султана. Правда, учитель объяснил мне, что ал-Адил никогда не любил этот дворец, предпочитая свой неприступный замок Карак[41].

Абу Сахат показал в воротах какой-то документ, выданный Абу Даудом, и нас пустили в Цитадель, но дали сопровождающего. Мы прошли лабиринт проходов, маленьких площадей и вышли к главной достопримечательности – дворцу султана. Опять проверка в воротах, и мы выходим на гигантский внутренний двор, окруженный тридцатью двумя колоннами из розового гранита. Пол выложен красивой повторяющейся мозаикой, а в центре двора павильон «Купол ветра», сооруженный еще при Аббасидских султанах четыреста лет назад. Учитель начал рассказывать какие-то легенды, связанные с этим павильоном, но я пропускал их мимо ушей, покоренный этой красотой. Запомнил только, что всем этим правителям нравился ветерок, обдувающий их в этом павильоне даже в жару. Почему султан не хочет здесь жить? Позднее это стало понятно.

Мы еще погуляли в Цитадели и вернулись в город. Красота красотой, но есть тоже нужно. Абу Сахат быстро нашел харчевню, в которой нам предложили традиционную баранину, зелень, гранатовый сок и воду со льдом. Мы спокойно посидели, учитель рассказал мне еще много легенд про аль-Кахир – так по-арабски звучит название Каира. Прямо «Тысяча и одна ночь», только не в Багдаде, а в Каире. Потом мы снова гуляли по городу, и я вдоволь насмотрелся на бесчисленные лавки торговцев, на разносчиков мелочовки, холодной воды, сладостей. Зазывные крики торговцев, шум тележек, прыгающих по булыжным мостовым, цоканье копыт лошадей многочисленных всадников. От всего этого я даже немного ошалел и предложил Абу Сахату вернуться в дворец Абу Дауда. Он посмотрел на небо, заметил мне, что действительно поздно, и мы отправились в обратный путь. Не знаю, как он ориентировался в этой путанице улочек, проулков, площадей.

По-южному быстро темнело. Мы уже почти подошли к дворцу Абу Дауда, как вдруг из проулка наперерез нам выскользнули две фигуры. И я и Абу Сахат были с саблями, поэтому я не испугался даже тогда, когда незнакомцы выхватили сабли и устремились к нам. Я преградил дорогу одному из них и легко отбил прямой удар. Но второй незнакомец обошел меня, сильным ударом сразу же выбил саблю из рук моего учителя, угрожающе что-то крикнул ему, но не стал его рубить. Мой противник попытался еще раз ударить меня, теперь по правому боку, но я легко отвернулся влево и рубанул его по открытой правой руке. Он выронил саблю и схватился левой рукой за правую. Мне некогда было возиться с ним, и я просто полоснул его саблей по шее. Все, с этим покончено. Даже не осознал, что это первый убитый мной человек. До этого я только лечил людей. И конечно, я не подозревал, что это только начало, что мне еще придется убивать, даже не зная за что и почему.

Но жизнь учителя в опасности. Второй незнакомец, вероятно, не ожидал, что я окажу сопротивление и тем более что запросто расправлюсь со своим противником. Он стоял и спокойно наблюдал. Но когда я ринулся к нему, он автоматически встал в позицию и отбил мой первый удар. Мы начали кружить, выжидая подходящий момент, когда один из нас раскроется. Я не видел учителя, но чувствовал, что он где-то рядом. Некогда было смотреть на него. Мой противник внезапно бросился в атаку, понимая, что если он не покончит со мной быстро, то из дворца Абу Дауда прибегут люди. Атака была несколько сумбурной и прямолинейной, но заставила меня отступить на несколько шагов. Финт справа, финт слева. Слишком однообразно. Когда я увидел, что он их просто чередует, понял, что он у меня в руках. При очередной атаке не стал вставать в позицию после отражения его удара, а просто ткнул саблей в грудь. Он успел немного сместиться, и мой удар пришелся в левое предплечье. Это его разозлило, боли, возможно, он даже не успел почувствовать. Хотел ударить меня сверху и раскрылся. Стандартный удар снизу с выносом сабли вверх для отражения его возможного удара. Но это уже не потребовалось. На нем не было никакого панциря, и мой удар распорол ему не только одежду, но и живот. Он свалился, пытаясь удержать выпадающие внутренности. Все кончено. Подскочил к нему, занеся над его головой саблю, но меня остановил окрик учителя:

– Мы должны узнать, кто его подослал.

Он сказал что-то поверженному, но тот только плюнул в его сторону, вернее, попытался плюнуть и захлебнулся кровью. Учитель подошел еще ближе, посмотрел на его рану и сказал мне:

– Помоги ему умереть. Пусть больше не мучается. Все равно он уже не сможет ничего сказать.

Пришлось помочь противнику. Потом Абу Сахат проверил пояса и пазуху убитых. У первого ничего существенного не было, но у второго он нашел мешочек с золотыми монетами. Во дворце уже что-то увидели, и к нам бежали взволнованные слуги. С первым не стали возиться, но второго Абу Сахат попросил внимательно рассмотреть. Один из слуг узнал его и начал что-то говорить моему учителю, но он сразу же остановил его. Мы пошли во дворец. Я спросил учителя:

– А что будет с телами этих?

– Слуги сбросят их в ближайший канал.

Мне не понять такое равнодушие. Да, когда идет борьба не на жизнь, а на смерть, вероятно, все дозволено. Но такое неуважение к телу… Непонятно.

Когда мы пришли в наши комнаты, учитель повернул меня к свету лампады, зажженной в наше отсутствие, и сказал:

– Нет, ты не ученик лекаря. Ты воин.

– Да нет, учитель. Какой я воин, просто меня немного поучили. А эти двое только умели махать саблями.

– Первый действительно слабый, но второй – испытанный боец, мамлюк. Его хозяин принц Фаиз[42], сын султана. Его узнал один из слуг. И это очень печально.

– Почему?

– Ал-Фаиз не только влиятельный, но и очень мстительный человек. Кто-то донес ему о нашем приезде, и он велел захватить меня и выяснить, зачем я приехал.

– Поэтому вас не убили сразу?

– Да. Я нужен был живым. Но они не ожидали, что ученик лекаря сможет справиться с опытным мамлюком. Иначе они послали бы больше людей. Или этот мамлюк пожадничал взять больше людей. Ты знаешь, сколько в этом кошельке?

– Нет. Откуда мне знать?

– Здесь тридцать динаров. Так оценили мою голову. И половина из них твоя.

– Учитель, зачем мне деньги? Что я с ними буду делать?

– Ну хотя бы отдать свой долг. Это даже больше, чем двести пятьдесят дирхемов, которые я заплатил за тебя.

– Так возьмите их себе. Но позвольте мне остаться рядом с вами. Без вас я все равно пропаду. Я ничего здесь не знаю.

– Хорошо. Но я больше не буду учить тебя лекарскому ремеслу. Это бесполезно. Ты хочешь быть у меня охранником? Я буду платить тебе тридцать дирхемов в месяц и кормить. Но одежду будешь покупать сам.

– Учитель, как вы скажете, так и будет. Я не знаю, сколько стоит одежда, не знаю, сколько стоит еда. Все равно вы мой хозяин.

– Хорошо. Но я обязан тебе жизнью. После того как меня заставили бы говорить, за мою жизнь нельзя было бы дать и гнутого фельса[43].

Он не успел продолжить, так как пришел слуга и сказал, что Абу Дауд просит зайти к нему.

Глава 3

Охранник

1214 год

На этом наш разговор не закончился. Учитель довольно быстро вернулся и немного прояснил мне ситуацию:

– Мой хозяин – ал-малик ал-Муаззам Иса бин Абу Бакр[44]. Второй сын султана, наиб Дамаска. Он получил угрожающее письмо от главы церкви Рима, в котором тот требует вернуть Иерусалим, иначе он призовет все воинство христиан к новому походу. Принц не обратил бы на это внимания, тем более письмо написано не в тех выражениях, в которых принято обращаться к равному владыке. Но корреспонденты из Рима и некоторых других столиц христиан подтвердили, что такие речи действительно ведутся. К тому же уже завершился объединенный поход против еретиков в Южной Франции, не подчиняющихся владыке Рима. Крепости их разрушены, а область полностью разграблена.

– А почему папа римский писал твоему хозяину? Ведь султан – ал-Адил.

– Наш благоверный султан, да продлится его правление, передал почти все реальные дела своим трем старшим сыновьям. В Египте сидит ал-Камил, в Дамаске – мой хозяин ал-Муаззам, а на севере – ал-Ашраф[45]. Кроме того, в Халебе[46] всем распоряжается племянник султана ал-Захир[47]. И есть еще более мелкие владетели. Иерусалим подчиняется моему хозяину. Поэтому письмо было направлено ему.

Абу Сахат помолчал и продолжил:

– Сначала я поехал с копией письма и всеми сведениями в Карак, где обычно проводит время наш султан. Но он не заинтересовался, велел доложить все старшему сыну в Египте, но так, чтобы молва не разнеслась. Иначе младшие сыновья, не имеющие владений, начнут плести интриги. Поэтому я ехал так скрытно. Но теперь мы сможем вернуться.

– Куда? Куда мы теперь поедем?

– В Дамаск. Но через Карак, так безопаснее. А до Дамиетты поедем с отрядом, который эмир ал-Камил направляет на усиление северных рубежей Египта. Думаю, что от Дамиетты до Газы нас тоже кто-нибудь проводит. А там мы присоединимся к каравану, идущему до Карака или даже до Дамаска. Это обычная дорога.

– А почему нельзя от Газы пойти в Дамаск через Иерусалим?

– Такая дорога и хуже и опаснее. Сейчас, конечно, мир с крестоносцами, и он может продлиться еще долго, но шайки баронов время от времени нападают на караваны на этом пути. Лучше не рисковать.

Он снова немного помолчал, а потом продолжил:

– Мы не договорили о твоем долге. Я выкупил у Ибрахима ал-Курди твои вещи. Все, что было при тебе, когда они нашли тебя в пустыне. Я заплатил за это двести дирхемов. Почти как за тебя. Одежду я оставил в Дамиетте, а все остальное у тебя в сумке. Возвращаю тебе все. Только расскажи: что это?

Ошеломленный, я не знал, что сказать. Вытащил тяжелый сверток, развязал веревку, которой он был перевязан, и развернул его. Выложил все на свою постель и молча глядел на это богатство. Да, для меня это было богатством. Эти вещи были свидетельством, что я действительно не сплю, что я не сошел с ума, что у меня было прошлое. На постели лежал мой разряженный служебный пистолет, пачка патронов, остановившиеся, еще советские механические часы с компасом, простенькая авторучка (с засохшими, как позднее выяснилось, чернилами), медицинская сумка со всем необходимым для первой помощи. Неоценимое богатство в моем теперешнем положении. Я не обратил внимания на бумажник с деньгами, банковскими и прочими карточками, какими-то записками. Это мне здесь совсем не понадобится.

Абу Сахат напряженно ждал моего ответа. Придется врать. Никогда не смогу объяснить ему, как стреляет пистолет, откуда у меня такие странные лекарства. Поднял пистолет за скобу дулом книзу и просто сказал:

– Амулет. Амулет на счастье. Мама подарила его мне. Он в нашей семье очень давно.

Про патроны небрежно сказал:

– Игрушки: красивые, люблю их перебирать, когда мне тоскливо.

Я понимал, что мою медицинскую сумку он открывал, поэтому заострил внимание на ней:

– Это мои лекарства и перевязочные средства.

Открыл сумку, вытащил пакет с бинтом, вскрыл его и немного размотал бинт.

– Видишь, это перевязывать раны. А это вата, очень чистая, чтобы рану не загрязнять.

Про не начатые упаковки с антибиотиками, болеутоляющими и прочими лекарствами ничего не хотел говорить. Но Абу Сахат взял вскрытую упаковку с таблетками акамоля[48] и спросил:

– А это что? Как такое можно сделать? Где?

– Это лекарство от головной боли.

Упаковку вскрывал, когда один из солдат пожаловался на головную боль. Я не знал, что мне врать дальше. Боялся, что Абу Сахат перестанет мне верить. Нужно сказать что-то похожее на правду, любую невероятную ложь, но похожую на правду. И чем более невероятной она будет, тем больше надежда, что он смирится с такой «правдой».

– Учитель, я говорил не всю правду. Действительно, я с севера. С Крайнего Севера. В Москве был, и в Киеве тоже был, но пришел туда из более далекой страны. Моя страна находится за дальними горами. У нас там все не так. Люди живут по-другому. Совсем по-другому. И не хотят ходить в ваши страны. Но я хотел увидеть не только нашу страну. Был молодой и глупый. Долго перебирался через горы. Потом сплавлялся по рекам. Жил на самой окраине вашего мира – в Москве. Прошел с местными жителями до Новгорода, а оттуда с варягами сплавился до Киева. Это было трудно, мы перетаскивали в одном месте наши корабли волоком по суше. Потом плыл с купцами до Константинополя. А дальше я уже тебе рассказывал.

– Я слышал о вашей стране. Один человек из Византии рассказывал мне очень давно, что на далеком севере есть страна Гиперборея[49]. Счастливая страна, где люди живут очень долго. Это ваша страна? Расскажи о ней.

Мне оставалось только чесать затылок. Я слышал такое слово. Что-то в школе нам говорили об этом. Но что?

– Учитель, когда мне исполнилось десять лет, с меня, как и со всех остальных детей, взяли клятвы: никогда не выходить за пределы гор, никогда никому ничего не рассказывать о нашей стране. Страшные клятвы. И одну из них я уже нарушил. Теперь мне никогда не вернуться на родину. Ты хочешь, чтобы была нарушена вторая клятва? А если я умру, как мне тогда сказали?

– Нет, я не хочу твоей смерти. Но ты покажешь, как действуют твои лекарства?

– Покажу, но только в крайнем случае. Ты ведь видишь, их немного. Их делают наши мудрецы, и мне никогда не сделать что-то подобное. Я только знаю, как их применять.

Снова собрал все свои вещи, завернул их, перевязал и спрятал в сумку. Мне так хотелось зарядить пистолет и сунуть его в карман. Но этого делать нельзя. По крайней мере, нельзя при Абу Сахате. Он слишком умный.

Странно, но моя чудовищная ложь успокоила Абу Сахата. Он ушел в свою комнату и лег в постель. Устроился на ночь и я. За всеми этими разговорами мы забыли поужинать, но есть мне не хотелось. Снова и снова вспоминал все, что сказал Абу Сахату. Теперь понятно, почему он так внимательно относился к ничтожному рабу, почему уделял мне столько времени. Он ничего не мог понять обо мне, и это его смущало. У него прекрасная память и светлая голова. Нельзя ничего перепутать, я должен говорить одно и то же. Кстати, откуда он? И что мне делать дальше? Мысли начали повторяться, и я уснул.

Абу Дауд – человек действия. Утром нас рано разбудили, мы быстро позавтракали вместе с ним. Он внимательно посмотрел на меня во время еды несколько раз. Вероятно, пытался понять, как мне удалось вчера справиться с двумя нападавшими. Но ничего не сказал. Солнце только встало, а мы уже ехали с внушительным отрядом конников в Дамиетту. Ехали не очень спешно. Сменных лошадей не было, и мы давали нашим животным возможность отдохнуть. В Дамиетту приехали только на четвертый день.

В Дамиетте встретили наиба Газы Мухаммада бин Ахмада. Оказывается, он ехал в Каир просить об отставке. Позднее учитель сказал мне, что посоветовал ему уйти в отставку, так как впереди тяжелые годы и лучше ему насладиться тихой жизнью в своем отдаленном поместье, вдали от бурь, гнева и милостей султана, в окружении детей и прекрасной «гурии». Мурад не сопровождал хозяина, оставшись в Газе следить за порядком в гареме.

Я дивился знакомствам учителя. Казалось, что он знаком со всеми влиятельными лицами империи Айюбидов. Впрочем, если он начинал свою деятельность как врач при Мусе бин Маймуне, в армии великого Салах ал-дина, то это неудивительно. Нынешнего султана он знал совсем молодым, молодые принцы выросли на его глазах, а некоторых он лечил.

В Дамиетте мы оставались два дня. За это время я посетил знаменитую башню на острове, которая защищает фарватер Нила, меня даже пустили посмотреть на окрестности с самой высокой точки башни. Действительно, с башни виден и берег моря. Я подивился обширным запасам продовольствия и оружия, хранящимся в подвалах и на первом этаже. Объехал почти всю крепость. Почти всю – так как рядом с рекой было место, где нельзя проехать на лошади. Крепость построена на изгибе Нила. Абу Сахат прав: она почти неприступна. Любая организованная армия сможет удержать этот берег от значительно превосходящих сил противника. Первоклассная крепость, охраняющая восточный подход к Египту.

Через два дня Мухаммад бин Ахмад уехал в Каир с оказией, а сопровождавшие его из Газы конники вернулись в Газу. Вместе с ними уехали и мы. Абу Сахат купил верблюда, на которого мы погрузили наши тюки, переданные когда-то на хранение. Учитель хотел отдать мне мою армейскую одежду, но я сказал, что она мне сейчас не нужна, пусть лежит в тюке. До Газы спокойно и неспешно доехали без приключений за три с половиной дня. Да и кто нападет в этой пустыне на хорошо вооруженный отряд. С крестоносцами строгий мир, а мелкие баронские шайки так далеко к югу не добираются. В Газе нам пришлось ждать неделю, пока соберется большой караван в Карак.

От Газы до Карака расстояние примерно такое же, как и до Дамиетты. Но путь, особенно на последнем этапе, более тяжелый. Наш караван шел не спеша шесть дней, включая дневку около Беэр-Шевы[50]. Верблюды шли медленно. Небольшие группы всадников передвигались по бокам и впереди каравана. Во-первых, не просто идти на лошадях шагом верблюдов, во-вторых, нужно остерегаться нападения разбойников. Я тоже присоединился к одной из групп. Мы все время шли на километр впереди каравана, но не выпуская его из виду и стараясь видеть боковой дозор, который шел немного севернее. Почему-то глава каравана не опасался нападения с юга. Я бывал в этих местах во время призыва в милуим, изъездил на джипах все проселочные дороги. Но сейчас не мог узнать ничего. Там, где когда-то были (вернее, будут) бесконечные поля, орошаемые движущимися поливальными машинами с гигантскими крыльями, разбрызгивающими на поле воду, сейчас только жалкие кустики засохшей травы.

Мы так и прошли бы весь путь без приключений, но однажды глава передового дозора крикнул нам что-то и указал на север. Там к нашему боковому дозору приближалась на большой скорости группа всадников. Мы были недалеко, нам даже были видны сабли, которыми размахивали на скаку всадники. Естественно, мы сразу же поскакали к нашим товарищам. И тут мой конь впервые показал, на что он способен. Раньше я ни разу не пускал его в галоп без ограничения. А теперь он скакал, далеко опередив всю нашу группу. Боковому дозору приходилось туго, в нем только четыре всадника, а нападавших было не меньше восьми – десяти. Они пытались окружить наших ребят, а те отступали в нашу сторону.

Удалось отвлечь двоих из нападавших, и это была хорошая подмога. Мы крутились втроем, я отбивался и не мог видеть другую часть битвы. Но через пять минут прискакали остальные всадники нашего разъезда, и ситуация полностью изменилась. Я ранил одного из своих противников в правое плечо, так что он выронил саблю и поспешно ретировался. Второй пытался сделать хоть что-нибудь, но быстро понял, что перевес уже на нашей стороне, и предпочел последовать за товарищем. Остальные тоже ускакали. Предводитель каравана запретил преследовать их. Мне достался первый трофей – сабля нападавшего (в Каире мы с Абу Сахатом ушли, не захватив оружие мамлюка и его напарника). Прошло не менее получаса, пока мы успокоились. Мне объяснил потом Абу Сахат, что это были степные разбойники, не признающие ничьей власти.

Вечером четвертого дня мы увидели далеко внизу долину Арава. Всем надоела бесконечная полупустыня. Начали движение вниз по извилистой узкой дороге. Внезапно наша передовая группа увидела впереди небольшой конный отряд. Глава дозора отправил одного человека к каравану, и мы стали осторожно подъезжать к всадникам, готовые или вступить в бой, или сбежать к каравану. Они тоже не спешили, медленно продвигаясь. Наконец мы остановились метрах в пятидесяти друг от друга, и старший нашего караульного отряда прокричал что-то второй группе. От нее отделился всадник и поехал нам навстречу. Наш командир тоже выехал вперед. Они остановились на расстоянии пяти метров и что-то обсуждали. Потом наш командир радостно помахал нам. Вероятно, это не враги. Действительно, навстречу шел караван, двигающийся в Египет из Аравии.

Но нужно спешить, чтобы стать на стоянку около воды. Еще полчаса, и мы спустились в долину Арава. Это не голая степь, это рощицы, заброшенные сады, старицы, оставшиеся после смены русла реки. Старший каравана доехал с нами, с передовым дозором, до своего привычного места стоянки и начал командовать, размещая всех. Разожжены костры, напоены верблюды и лошади, животным дан корм, поставлена греться вода для бесконечного чая. Караван ужинает и наконец отдыхает. Не спят только дозорные, разместившиеся в трех ключевых точках вокруг каравана. Мне не спится, еще переживаю недавнюю стычку. Но мысли сбились совсем на другое. Моя спокойная жизнь в Нагарии и непрерывные приключения теперь. Боюсь самому себе признаться, что эта новая, непрерывно меняющаяся жизнь мне больше по душе, чем бесконечные уколы несчастным старикам. Такого чувства, которое испытывал, когда мой конь как бешеный скакал навстречу противникам, я никогда в жизни не ощущал. Возможно, это радость от ощущения полноты жизни… но, возможно, это просто выброс адреналина. Жалко только, что уже никогда не увижу маму. А ей, наверное, пришлют извещение, что я пропал без вести. И еще долго будут требовать от палестинцев хотя бы информацию о моей судьбе.

Утром, после того как мы перешли вброд мелководную в это время года речку и прошли за полчаса все долину, начался медленный подъем на плато. Издали плато кажется неприступным, но на самом деле вдоль высохшего ручья по не очень широкой долине идет хорошо наезженная дорога. Это не тропа, это действительно дорога, по которой уже тысячелетия идут в обе стороны караваны. Это царская дорога из Египта в Месопотамию. Слева виднеется голубизна Мертвого моря. Сколько раз я бывал там с ребятами. Сколько раз мы мазались этой грязью, изображая негров. Все это было, и уже не будет.

К обеденному отдыху поднялись к горной котловине, из которой до вечера шли по другому извилистому ущелью на плато. Еще одна ночевка со скудным количеством воды, запасенной в вади[51] ал-Хаса. И начинается последний этап. Последние тридцать километров, и мы подходим к стенам крепости Карак. Здесь у каравана двухдневный отдых, а мы с Абу Сахатом, вероятно, прибыли на место, так как люди из очередного встречного каравана сказали, что наиб Дамаска ал-Муаззам Иса приехал к отцу в Карак.

Я был в Петре[52] вместе с парнями из нашего взвода, мы отправились однажды после милуима полюбоваться городом в скалах. Но в Караке я никогда не был, честно говоря, даже и не подозревал о его существовании. Поэтому с интересом рассматривал все. Крепость расположена на высоком плато треугольной формы, вытянутом к югу. С трех сторон плато ограничено крутыми склонами вади Карак. Собственно, основное русло вади проходит севернее, но и с запада и с востока крепость и лежащая севернее ее часть города окружены спускающимися к вади ущельями. Узкая южная часть плато дополнительно ограничена рвом. Но он так широк, что я заподозрил его естественное происхождение. Возможно только, что строители за много веков расширяли и углубляли его, делая склон, прилегающий к крепости, совершенно неприступным. Южнее этого рва еще одно возвышение, даже более высокое, чем то, на котором стоит крепость.

Наш караван обошел крепость и вошел в город, направляясь к караван-сараю. А мы с Абу Сахатом проследовали дальше, в цитадель. От города цитадель тоже отделена рвом, явно искусственного происхождения. Через ров перекинут мост. Нас остановили только на пару минут, вероятно, Абу Сахата здесь хорошо знают. С верблюдом, осликом и конем, которого я вел на поводу, мы прошли к гигантским подземным конюшням, в которых оставили своих животных. Тюки нам помогли нести трое слуг, появившихся неизвестно откуда. Абу Сахат повел меня бесконечными, как мне показалось, переходами в южную часть цитадели, где, оказывается, находятся и главная мечеть, и резиденция султана. Он провел меня в помещение, которое открыл нам один из слуг. Наконец можно сбросить с себя пыльную дорожную одежду, умыться и переодеться в чистое.

Мы провели в этой цитадели чуть больше недели, поэтому я не успел изучить ее. Конечно, запомнить весь этот лабиринт залов, коридоров, проходящих на трех уровнях, из которых только один был над землей, за это время невозможно. Но основные помещения внутреннего двора, особенно принадлежащие наибу Дамаска ал-Муаззаму Исе, я хорошо запомнил. Я говорю о внутреннем дворе, так как за мощной внутренней стеной был второй двор, из которого шел единственный подземный выход наружу, к мосту через северный ров. Возможно, он был когда-то наземным выходом, но ведь прошли века, и он оказался под землей. В этом внешнем дворе размещалась основная часть войска крепости. Здесь, в его многочисленных помещениях, в случае опасности могли укрыться жители города.

Ближе к вечеру за нами зашел слуга, и мы с Абу Сахатом отправились ужинать. В помещении было не очень много людей, мне показалось, что это придворные ал-Муаззама, солдат не было. Еда была обильной, хотя, на мой вкус, слишком жирной. Правда, на столе было много острых солений, и это исправляло ситуацию. После ужина не стал бродить по цитадели, так как учитель ушел докладывать наибу о результатах своей поездки в Египет, а я побаивался неприятных инцидентов, ведь практически еще не говорил на арабском языке. Абу Сахат учил меня понемногу, но успехи были пока слабые. Нужна непрерывная практика, а мы с ним говорили в основном на какой-то смеси иврита современного с древним. Я даже подозревал, что его иврит очень похож на арамейский.

Достал свое армейское обмундирование и проверил карманы. Смутно помнил, что в одном из моих многочисленных карманов должна была быть небольшая, но подробная карта Западной Галилеи. По ней мы ходили из Нагарии в пешие прогулки по окрестностям, добираясь в том числе до крепостей крестоносцев Монфор[53] и Ехиам[54]. Ходили мы и дальше, до горы Мерон[55] и Цфата, но в этом случае предпочитали проехать основную часть пути на автобусах. Действительно, в одном из внутренних карманов, то есть под подкладкой левого нижнего кармана брюк, лежала карта, в целости и сохранности. Кроме того, я нашел еще несколько мелочей: пластиковую плоскую коробочку с десятком иголок, записную книжку, почти чистую, складной перочинный ножик с многочисленными лезвиями, лежавший в самом нижнем карманчике левой штанины. Я со смехом смотрел на нож для открывания консервных банок. Где я теперь найду консервные банки? Все эти богатства я спрятал в тот же сверток, который передал мне Абу Сахат.

Наконец пришел и он, коротко рассказал, что наиб остался доволен реакцией ал-Камила. Заинтересовался и моей персоной. Правда, мне это показалось неприятным. Опять придется изворачиваться, лгать. Но Абу Сахат строго предупредил меня придерживаться первой версии моего появления на Святой земле. Ни наиб, ни придворные наверняка ничего не слышали о Гиперборее. Они не видели мои странные предметы. Поэтому их вполне удовлетворит версия о приезде из отдаленного города Москва.

На следующее утро, после завтрака, пришел один из придворных ал-Муаззама и пригласил нас с Абу Сахатом к наибу. Мы не знали цели приглашения, поэтому пошли в нарядной одежде. Вместе с провожатым оказались в небольшом зале, где уже ждал наиб, одетый весьма спортивно. На нем были легкие шаровары, шелковая рубашка с широкими рукавами и что-то вроде жилета. Я с изумлением посмотрел на учителя, взглядом спрашивая: это наиб? Наиб сказал мне что-то. Абу Сахат перевел:

– Светлейший эмир предлагает тебе сразиться на мечах.

– Но я не умею сражаться на мечах. Никогда не держал меч в руках.

Короткий обмен мнениями, и учитель снова перевел:

– Тогда на саблях. Светлейший эмир владеет любым оружием.

Ал-Муаззаму Исе в это время было тридцать четыре года. Возраст расцвета всех сил. Он с юных лет участвовал в походах отца, уже несколько лет практически бесконтрольно владеет всей Южной Сирией и большей частью Палестины. Горячий, своевольный, он много крови попортил своему отцу, всегда настаивая на своем мнении. Все это я узнал от Абу Сахата позднее, а пока передо мной стоял крепкий мужчина, улыбающийся в предвкушении очередного проявления своей силы и отваги. Я, конечно, выше его почти на пятнадцать сантиметров, и руки мои длиннее. Это безусловное преимущество. Но он уже не менее пятнадцати лет постоянно держит оружие в руках. А я?

В зале кроме наиба и нас с Абу Сахатом было еще несколько человек. Придворные и слуги. Слуга подал нам две одинаковые сабли с полностью затупленными лезвиями. Хорошо, что хоть так. Я сбросил одному из слуг стесняющую меня верхнюю одежду и встал в позицию. Немного прижал правую руку к телу, чтобы не так была заметна разница в длине рук. Наиб, улыбаясь, сделал обманное движение, чтобы проверить мою реакцию. Я не спеша приподнял клинок, чтобы показать реакцию. Последовало несколько стремительных атак, которые мне пришлось отбивать тоже в хорошем темпе. Наиб продолжал улыбаться, но глаза его стали серьезнее. Мы немного походили по кругу, изучая друг друга и демонстрируя ложные атаки. Я услышал перешептывание придворных, сбившихся у дальней стены. Раньше они молча, со скучающим видом ждали скорого конца этой комедии. Теперь заинтересовались нашей схваткой.

Но кружение не может продолжаться бесконечно. Первым не вытерпел наиб. Он бросился вперед, заставляя меня отступать под градом его сильных ударов к стене. Чувствовалась та же школа, что и у убитого мной мамлюка. Выждав подходящий момент, я проскользнул под его саблей ему за спину, оставив наиба в невыгодной позиции с малым пространством за спиной. Но он все так же продолжал атаку. Я подивился, откуда в этом не слишком большом теле столько сил. Однако нужно было прекращать этот поединок. К этому моменту я уже понимал, что наиб сбит с толку, несколько потерял способность к анализу ситуации, надеясь только на свое стремление к победе. И тут подвернулся удобный момент. После мощного удара рука ослабляется, я это хорошо усвоил еще в своей группе сабельного боя. Наиб в очередной раз рубанул меня. Наткнувшись на мою саблю, его сабля немного отскочила. Если бы у нас были руки одинаковой длины, я не достал бы ее, но я полностью вытянул руку и ударил снизу по его сабле ближе к чашечке. Я уже представлял, как его сабля взлетит вверх и со звоном упадет на пол… Нет, не ударил. В последний момент вспомнил, что передо мной принц, хозяин моего учителя. С трудом умудрился остановить саблю, только чуть коснувшись сабли наиба. И отпрянул назад, так как практически подставил себя под удар, который мог бы для меня плохо кончиться. Но наиб остановился, бросил свою саблю слуге и сказал что-то. Абу Сахат перевел мне, что принцу надоело сражаться. При этом он смотрел на меня с явным удивлением. Я тоже отдал саблю служителю. Принц вышел из зала вместе с придворными и слугами. Мы с Абу Сахатом остались одни.

По дороге он сказал:

– Я волновался все время. Сначала, что наиб быстро расправится с тобой, а потом, что ты опозоришь наиба. Виноват, что не предупредил тебя. Но я вообще не знал, зачем нас вызывает принц. Все было так внезапно. Аллах велик. Он все делает всегда как лучше.

Впервые Абу Сахат так искренне говорил о величии Аллаха. Нет, он всегда призывал его имя. Он всегда поминал, что надеется на его милость. Но это были просто дежурные слова правоверного мусульманина.

Мы немного отдохнули в помещениях учителя. Он долго не мог успокоиться, считая себя виноватым. Оказывается, вчера он между делом рассказал, как его охранник (он уже не называл меня учеником) расправился с двумя убийцами в Каире. Наиб рассмеялся и, когда Абу Сахат сказал, что один из убийц был опытным мамлюком принца ал-Фаиза, ответил, что этого не может быть. Вероятно, после этого у наиба появилась мысль развлечься боем со мной. Я тогда не знал еще, что принц, с одной стороны, всегда прислушивается к советам Абу Сахата, который был при нем с ранней молодости, но, с другой стороны, бунтует против его советов так же, как и против приказов отца. Потом в глубине души признает правильность советов, но раздражается на советчика и ищет возможность сделать что-нибудь неприятное ему.

Наверное, нужно объяснить дополнительно, почему мне удавалось справиться с достаточно грозными противниками. Несколько месяцев занятий в группе саблистов вряд ли могли дать мне такое преимущество. Да, я успел позаниматься в группе только одну зиму. Потом наш руководитель скоропостижно умер. «Несчастный случай» – написали в газете. Но мы знали, что он пил горькую. Именно за неумеренное употребление спиртного он был когда-то исключен из сборной России по фехтованию на саблях. А потом работал сразу в нескольких институтах, ведя разные группы, в том числе рапиристов и саблистов. После его похорон вдова пригласила нас помянуть наставника. Мы впервые сидели в его квартире, говорили о нем хорошие слова, рассматривали в его кабинете полученные когда-то награды. Потом я заметил полку с книгами по фехтованию. Это была замечательная библиотека. Наш тренер, оказывается, собирал ее много лет. С волнением раскрыл одну из книг и стал разглядывать иллюстрации. Вдова обратила внимание на мой интерес и с горечью заметила, что теперь эта библиотека никому не нужна. Я возразил, что такие интересные книги – это просто клад. Вдова, ее звали Валентина Сергеевна, сказала, что я могу вечерами приходить и читать эти книги. Она обычно работает в городской библиотеке до шести вечера. Она добавила:

– Муж хвалил тебя и надеялся довести до всероссийских соревнований.

Я стал регулярно приходить к Валентине Сергеевне по вечерам, а иногда и в воскресенье. Валентина Сергеевна старалась, чтобы я читал не только книги по фехтованию, но и серьезную художественную и историческую литературу. Валентине Сергеевне было всего тридцать один год, она рано вышла замуж за нашего тренера. Мне было девятнадцать. Наверное, естественно, что однажды, когда я засиделся у нее допоздна, читая интересную книгу, она сказала:

– Автобусы, вероятно, уже не ходят. Оставайся у меня ночевать.

С тех пор я стал частенько оставаться у нее на ночь. Родители не очень ругали меня, так как понимали, что у меня такой возраст. Да и не знали, что моей избраннице тридцать один год. Позднее она подарила мне на день рождения всю библиотеку мужа. Когда я собрался уезжать в Израиль, мы беседовали до поздней ночи. Но она так и не решилась последовать за мной. Вероятно, была права. Я должен был через год вернуться в Тверь, расписаться с ней, и только тогда она могла переехать в Израиль. Она была реалистка и не поверила в такой вариант. Бросить работу, квартиру и ехать неизвестно куда – это было ей не под силу.

Часть книг я забрал в Израиль, так как мне нечего было везти с собой. Частенько читал их, изучал позиции, фантазировал, как я сражаюсь с врагами. Возможно, это позволило мне не забыть полученные когда-то навыки. Читал не только книги по фехтованию на саблях. До корок зачитывал и приемы обращения с рапирами и даже с мечами. Была в библиотеке и такая книга.

Возможно и другое объяснение. Тренер постоянно говорил нам, что хорошим фехтовальщиком может стать только тот, кто чувствует движения противника. В пример он ставил меня. По его словам, у меня слабая техника и недостаточная воля к победе, но есть «чувство противника». Тогда я не очень понимал, что он имеет в виду.

Но вернемся к действительности. После обеда нас снова вызвали к наибу. Принц сидел в одной из своих комнат, в походном одеянии. Абу Сахат переводил все, что касалось меня. Принц сказал, что великий султан через неделю возвращается в Каир, сам он едет в Дамаск и забирает с собой Абу Сахата. Мне велено сопровождать его, а пока учить пять молодых новобранцев. Все это заняло не больше пяти минут, и мы с Абу Сахатом, пятясь, вышли из комнаты. Абу Сахат ушел было к себе, но потом спохватился и пошел вместе со мной и сопровождавшим меня слугой. Мы втроем вышли во внешний двор, где нас ждали пять молодых парней, уже одетых в стандартную форму солдат ал-Муаззама Исы и получивших оружие.

Мама моя. Это мне теперь придется исполнять роль той молоденькой солдатки, которая муштровала нас в тирануте? Но приказ есть приказ. Я спросил слугу, где мы можем потренироваться. Он провел в довольно просторное помещение недалеко от конюшен. Находившийся в этом помещении служащий выслушал сопровождавшего нас слугу и выдал пару тупых сабель. Я попросил двух новобранцев взять сабли и показать, что они умеют. Переводил, конечно, Абу Сахат.

Новобранцы начали стучать саблями. Именно что стучать. Видно было, что с саблями они хорошо знакомы, так как держали их правильно, успевали отреагировать на взмахи противника. Много силы, много энергии, но никакой инициативы, никакого понимания действий противника. Просто удары сабель. Я остановил бой и предложил драться следующей паре. Опять то же самое. Нужно будет начинать обучение с простейших вещей. Я предложил последнему новобранцу саблю и тоже встал в позицию.

– Нападай.

Парень засмущался, но тоже скопировал мою позицию и взмахнул в мою сторону саблей. Я безучастно остался на месте. Он удивился, приблизился на один шаг и более смело напал на меня. Я уклонился от удара, но снова не стал отбивать нападение. Он еще приблизился и попытался рубить сверху. Я ответил ударом сабли снизу, отклонив его саблю вверх, и мгновенно перенес направление удара, стукнув его по правому предплечью. Наверное, было очень больно, так как он даже выронил оружие. Он покраснел, но быстро наклонился поднять свою саблю. Однако не успел. Я уже отбросил ее кончиком сабли в сторону. Бой окончен.

Не знаю, зачем расправился с ним так быстро, наверное, чтобы сразу внушить почтение. Потом снова поставил пару и начал комментировать их движения. Абу Сахат не успевал переводить. Тогда я попросил их делать все движения замедленно. То есть после каждого удара останавливаться, чтобы я мог прокомментировать, а Абу Сахат перевести мои слова. Затем выбрал парня посмышленее и стал обмениваться с ним ударами в медленном темпе, тоже сопровождая каждый удар комментариями. Парня звали Мухаммад. Назначил его старшим, и учеба началась. Я не профессиональный тренер. Мог только поделиться своими соображениями относительно боя. Но оказалось, что все это помогает им. А потом мы каждый день на каждой остановке нашего каравана посвящали не менее часа тренировкам. Я не смог передать им свои ощущения, свое мгновенное предвкушение следующего движения противника. Это, наверное, нельзя передать обучаемому. Или я не умел. Но простой технике сабельного боя обучил. Через пару недель они уже дрались прилично. Иногда я даже разрешал драться боевыми саблями, но, конечно, в панцирях.

С конями было все наоборот. Они все были прирожденными конниками. С детства скакали на лошадях без всяких седел. Они не только следили за своими конями, но и присматривали за моим. В первый же день, когда мы выехали из крепости тренироваться в поле, Мухаммад с восхищением посмотрел на моего коня и сказал:

– Великолепный конь, аравийский. Где вы такого купили?

– Подарок. У меня нет таких денег.

Не стал вдаваться в подробности. Да это и не было нужно.

Через некоторое время мы начали учиться конному бою. Впрочем, это было уже значительно позже, после нашего приезда в Дамаск. А пока мы выехали с большим караваном принца. Ехали почти в конце каравана, так как место поближе к началу каравана нам не доверили. Дорога до Дамаска может быть спокойно пройдена за четыре-пять дней, но с нами был небольшой гарем наиба, и мы двигались медленно. К тому же свернули к Байсану[56] и остановились там на два дня. Принц после завтрака объехал укрепления города и остался недоволен ими. Он приказал начальнику гарнизона срочно заняться укреплением башен, очисткой рва. Заодно приказал снести все строения, находящиеся слишком близко к стенам. Наша группа следовала за его немногочисленной свитой, в которой был и Абу Сахат. После того как мы все вернулись к воротам, принц подозвал меня и спросил:

– Ну как? Получатся из этих туркменов нормальные мамлюки?

– Да, господин. Они прирожденные конники, сейчас я занимаюсь с ними сабельным боем. Но я думаю, нужно проверить, как они стреляют из лука. Я сам это никогда не делал. Нужен хороший стрелок хоть на несколько дней.

– Напомни мне об этом в Дамаске.

Я был удивлен, что принц помнит обо мне и моей группе. Но когда я спросил об этом Абу Сахата, он просто ответил:

– Принц хочет иметь людей, которые обязаны лично ему. И не связаны ни с другими принцами, ни с эмирами. Ты и туркмены для этого подходите идеально.

– А откуда у него эти туркмены?

– Он их выменял у младшего брата, принца ал-Ашрафа Мусы. Принц захватил в плен много молодых туркмен, когда воевал с эмиром сельджуков Рума.

– Но почему он считает, что они будут ему верны?

– В войске принца лучше, чем в своем племени. Здесь их кормят, одевают, платят им деньги. У них прекрасные перспективы, если они останутся живы. И они это хорошо понимают. Так было всегда. Предки принцев тоже были когда-то пленными воинами.

Мне это трудно пока понять, но Абу Сахат всегда прав.

После обеда опять появился слуга и сказал, что принц требует, чтобы я его сопровождал со своими людьми. Он едет в Кайкав ал-Хаву[57]. Не знаю, где это и далеко ли. Но через десять минут мы вшестером уже ждали принца у его резиденции. К моему удивлению, он вышел в сопровождении только одного слуги, который, оказывается, немного знал иврит. Принц был налегке. Ему и слуге подвели коней, и мы хорошей рысью пустились в путь. Я спросил слугу:

– Далеко нам ехать?

– Нет, за два часа доедем.

Мы ехали чрезвычайно быстро. Временами принц пускал коня в галоп, но потом сдерживал и переходил на рысь. Проехали одну из проток реки Харод[58] с ее болотами. Дальше еще одну речушку с болотами, а потом дорога пошла по водоразделу: справа, далеко внизу, пробегали бесконечные изгибы Иордана. Я хорошо помнил эту дорогу. Несколько раз проезжал по ней на автобусе и на машинах. Тогда она была (будет?) значительно прямее и не следовала всем изгибам местности. Но сейчас вокруг все было дико и красиво. Через полтора часа езды мы свернули влево и двинулись по дороге вверх. Впереди красовалась внушительная крепость. Теперь понял, куда мы едем. Оказывается, это неприступная крепость Бельвуар. Там я тоже бывал. Это одна из знаменитых достопримечательностей Израиля. Прекрасно сохранившиеся нижние этажи крепости, ее стены – все дает представление о былой мощи. Но теперь я вижу ее во всей красе.

Перед крепостью принц опять поднял коня в галоп, и мы проскочили, не остановленные, мимо изумленных охранников в ворота. На самом деле это даже не ворота, а довольно узкий проход в стене. Перед нами возникла глухая стена, но принц уверенно свернул влево, и мы следом за ним въехали в неширокий двор между внешними и внутренними стенами. Еще один поворот вправо, еще один узкий проход в мощной стене, и мы проникли во внутренний двор цитадели. Принц спрыгнул с коня, которого подхватил под уздцы подбежавший слуга. Мы тоже спешились.

Принц был в ярости. Увидев его сверкающие глаза, прибежавший начальник гарнизона упал на колени. Вероятно, хорошо знал нрав своего повелителя. Принц рычал:

– Почему я проскакал в самый центр крепости и меня никто не остановил? Чем ты здесь занимаешься? Тебе место на конюшне, а не во главе моей любимой крепости. Почему молчишь?

– Мой принц, дозорные издалека увидели вашу группу. Кто еще мчится с такой скоростью, как не наш высочайший повелитель. Для своего принца они открыли все ворота, а я еле успел переодеться, чтобы лицезреть и приветствовать моего повелителя.

– Не ври. Если я сейчас спрошу дозорных, тебе будет хуже. Где твой заместитель?

Из окружившей нас группы вооруженных людей выступил вперед довольно молодой мужчина и низко поклонился принцу.

– Как тебя зовут?

– Ахмад, мой принц.

Ал-Муаззам Иса внимательно посмотрел на Ахмада:

– Ты воевал в моих войсках?

– Да, мой принц. Я участвовал в сражении с неверными в Ливане, когда мы разбили войско Боэмунда[59], графа Триполи[60].

– Да, хорошее было сражение, но давно. Я не помню тебя.

– Я был всего лишь командиром пятидесяти конников, когда мы атаковали правый фланг рыцарей графа.

– Хорошо, назначаю тебя временным комендантом крепости. Этого, – он показал на прежнего коменданта, – отправить в Дамаск. Но отнесись к нему с уважением. Он когда-то храбро сражался в войске нашего величайшего султана. Наверное, ему пора уйти на покой в свою деревню. Я потом это решу. Все.

Я подумал, что мы отправляемся назад, в Байсан, но принц прошелся по крепости, посмотрел на кухне, чем кормят солдат, сам поел солдатскую еду и приказал накормить нас. Потом он наедине поговорил с новым комендантом крепости, выслушал мужчину, заведующего финансами, и поднялся на самую высокую башню, чтобы оглядеть окрестности. Затем отдал приказ новому коменданту, который сразу же отправил солдат что-то делать в окрестностях крепости. Естественно, мы всемером следовали везде за принцем.

Больше он не стал задерживаться в крепости, и мы выехали за ворота. У всех ворот стояли солдаты: по три-четыре человека. Нагоняй принца сделал свое дело. Надолго ли. Они здесь чувствуют себя в далеком тылу, хотя это одна из важнейших крепостей Палестины. Назад мы ехали не так быстро. Принц думал о чем-то о своем. Только когда проехали болота около протоки Харода, он поднял своего скакуна в галоп и помчался так быстро, что я едва успевал за ним. Остальные шесть человек растянулись в цепочку далеко за нами. Он внезапно приостановил коня, обернулся и, увидев меня на полтора лошадиных крупа сзади, спросил:

– Почему ты не выбил саблю из моих рук?

– Мой принц, я не мог сделать это с вами.

– В следующий раз, если замахнулся, бей. Не смотри, кто перед тобой.

Он снова поднял своего коня в галоп. Я уже понимал немного современный арабский и поэтому смог объясниться без переводчика.

Вечером Абу Сахат долго расспрашивал меня о поездке, о словах принца. Он долго молчал, но потом сказал:

– Все хорошо. Принцу ты нравишься. Кстати, ты уже служишь у меня больше двух недель. Тебе полагается жалованье.

Он передал мне двадцать пять дирхемов. С недоумением я смотрел на эти дирхемы с именем ал-малик ал-Адил. Я уже мог читать. Но я не знал, что мне с ними делать.

– Меня кормят, поят, дали одежду. Зачем мне деньги?

Абу Сахат рассмеялся:

– Я тебя понимаю. Но деньги все равно бери. У тебя нет ни жилища, ни женщины. Все это придется покупать. Возможно, это последние деньги, которые я тебе плачу. Уверен, что принц заберет тебя у меня окончательно.

– Учитель, но я всегда буду спрашивать у вас совета.

– Хорошо, всегда отвечу на вопрос, если смогу.

Глава 4

Солдат

1215 – 1217 годы

Действительно, на следующий день меня вызвали к принцу. Он сказал всего несколько фраз:

– Я беру тебя на службу. Будешь получать пока восемьдесят дирхемов в месяц. Завтра ты отправляешься в крепость Табор[61]. В Таборе передашь письмо и деньги, которые тебе вручит казначей. С тобой будут пятьдесят солдат, в том числе твои пять. Тридцать из них оставишь в крепости, но выберешь себе еще пятнадцать. Внимательно посмотри на обстановку в крепости, но не задерживайся там. Возвращаться не в Байсан. Поедешь после Табора в Сафад. Если меня там уже не будет, поедешь в Дамаск. Не задерживайся нигде. Все, иди.

Легко сказать – иди. Где письмо, где деньги, где, в конце концов, солдаты? Но все оказалось проще, чем я думал. Как только вышел от принца, ко мне подошел один из слуг принца и отвел к казначею. Тот сказал, что передаст мне утром в запечатанных мешочках тысячу динаров и пять тысяч дирхемов. Потом пошел к Абу Сахату, и тот отвел меня к секретарю принца. По дороге он предупредил:

– Стоит опасаться людей из крепости Мегидо[62]. Недаром принц выделил для сопровождения денег полсотни солдат. Старайся пройти незамеченным. Тебе ни к чему терять людей в стычках с франками.

Секретарь вручил мне запечатанное письмо. Теперь к коменданту. Комендант послал со мной своего заместителя. Вместе мы отправились в казарму. Там уже были собраны сорок пять солдат. Меня познакомили с их командиром, которому, оказывается, были отданы устные распоряжения. Командира звали Абу Исхак. Командир удивленно и даже неприязненно смотрел на меня, когда нас знакомили. Но я его успокоил, сказав, что мы идем вместе только до крепости Табор. Не знаю, понравилось ли ему назначение в крепость, находящуюся в непосредственной близости от крестоносцев, но приказы не обсуждаются.

На следующее утро собрал своих пятерых солдат, зашел с одним из них к казначею, получил деньги. Тысячу динаров – это больше четырех килограммов золота в одном мешочке – я взял с собой. А пять тысяч дирхемов в двух мешочках весом более чем по шесть килограммов передал своему солдату. Мешочки опечатаны печатью казначея; я расписался за них и получил бумагу, в которой должен был расписаться казначей крепости Табор. Кроме того, казначей выдал мне пятьсот дирхемов на дорожные расходы. Формальности окончены. Мы пошли в казарму, где нас ждали все мои солдаты. Еще полчаса на подготовку, и мы отправляемся в путь.

Честно говоря, не понимаю, почему меня назначили командиром экспедиции. Рядом опытный командир, знающий дорогу и своих солдат. Наверное, принц проверяет меня. Но что ему нужно? Что он хочет проверить?

К крепости Табор идут две дороги. Одна более короткая, по левому берегу реки Харод. Я ее знаю, в мое время это было прекрасное шоссе, по которому мне довелось проезжать не меньше двух раз. Другая дорога идет по хребту Гильбоа[63]. По ней я тоже проехал однажды на автобусе с экскурсией в первый год после приезда в Израиль. Абу Исхак предложил двигаться по берегу Харода. Но я предположил, что там много болот. Кроме того, не очень люблю прямые дороги. Мне на них чудятся опасности. Конечно, пятьдесят солдат – сила. Это большой отряд. Но, вероятно, Абу Сахат не зря предупреждал меня об опасности. К неудовольствию Абу Исхака, выбрал дорогу через Гильбоа.

По почти незаметной дороге мы за час прошли долину, несколько раз пересекая мелкие ручьи и протоки, и углубились в лес. Гильбоа почти всегда был покрыт лесами. Это значительно позднее козы съели всю растительность, и пришлось в двадцатом веке заново сажать все леса. По неглубокой лощине мы пересекли хребет и на другой его стороне нашли дорогу. Теперь нам предстояло пройти километров двенадцать до северного конца хребта и выйти в долину перед крепостью. Выслал вперед Мухаммада с двумя конниками, приказав им не высовываться на открытых пространствах. Двенадцать километров по горной дороге, которая петляет не только влево-вправо, но и вверх-вниз, это более двух часов даже для конников.

Около развалин города Изреель[64], бывшей резиденции израильских царей, дорога вышла из леса. Мы оказались как на ладони, но и нам стало видно все вокруг на много километров. Приказал всем спешиться и не высовываться. Вместе с Абу Исхаком стали рассматривать окрестности. Особенно меня интересовал отрезок пути, который предстояло пройти после Гильбоа. Там совершенно открытая местность, только временами прерывающаяся отдельно стоящими фермами с окружающими их полями. А совсем рядом, в десяти километрах, Мегидо с сильным гарнизоном крестоносцев. Вдруг Абу Исхак указал мне на цепочку людей, двигающихся немного впереди, по низкому левому берегу Харода. Мы пригляделись внимательнее. Было видно, что в авангарде идет полсотни конников, за ними следуют пять рыцарей, а дальше не менее сотни пеших солдат. Они обогнули Гильбоа и под прикрытием деревьев переправились на левый берег реки. Теперь перед ними многочисленные фермы окрестностей Байсана. Раздолье для грабежа и взятия пленных. Раздумывать некогда. Я послал Мухаммада и еще одного всадника из людей Абу Исхака в крепость предупредить о движущейся колонне и ее составе. Приказал не жалеть лошадей, чтобы успеть до крепости за полтора часа. Потом вместе с караваном принца ехать в Сафад и ждать нас там.

Я мысленно порадовался. Если бы мы поехали по основной дороге, сейчас пришлось бы сражаться с этим отрядом. Ладно, пешие и даже конники. Но ведь там были пять рыцарей, которым у нас практически нечего было бы противопоставить. А теперь мы спокойно можем проскочить в крепость Табор. Но нужно ли теперь спешить? Принц пошлет достаточно сильный отряд, чтобы отразить нападение этой группы. Им некуда будет отступать, кроме той дороги, по которой они пришли. А это у нас как раз на пути. Мои посланцы попадут в крепость через полтора часа. Если учесть, что на сборы потребуется еще полчаса, то встреча отрядов должна произойти через три с половиной часа, не раньше. Отряд франков будет отступать еще не меньше часа, а то и больше. Следовательно, у нас в запасе четыре с половиной часа минимум. Можно дойти до крепости Табор, вызвать подмогу, но можно самим дождаться бегства франков и устроить им засаду.

Посоветовался с Абу Исхаком. Неожиданно для меня он поддержал второй вариант. Главный аргумент был простой: незачем делиться славой и добычей с солдатами из крепости. Что ж, аргумент веский. Приказал всем спрятаться в ближайшем лесочке, отдыхать, но костров не разжигать. А мы с Абу Исхаком продолжали наблюдать за франками. Благо вся долина, чуть ли не до Байсана, была у нас перед глазами. Отряд крестоносцев разделился на несколько групп, каждая группа с рыцарем во главе выбрала территорию и начала методично грабить хутора. Я даже подумал, не спуститься ли нам и напасть на ближайшую группу. Нас разделяло восемь километров, но пришлось бы преодолевать не только Харод, но и большое озеро с болотами вокруг. А объезжать озеро и болото с запада было бессмысленно. Мы только подошли бы к моменту основного сражения. Предпочитаю возникнуть перед отступающими франками внезапно, когда они в панике будут бежать.

Прошло два часа, и я увидел движение вдали у Байсана. Мне было видно плохо, слишком далеко. А франки… Почему я их так называю? Все здесь зовут их франками. Так вот, франкам они еще не видны. Еще через полчаса мы увидели, что конники принца столкнулись с первой группой франков. Они просто смяли их. Численно, а их было не меньше двух сотен, они превосходили маленькую группу франков в несколько раз. Мы увидели, что остальные группы франков спешно бросают пленных и награбленное и отступают по дороге вдоль Харода.

Все, наступило наше время. Нам до места встречи ехать в два раза ближе. Кроме того, их лошади устали, они их гонят беспощадно, а наши лошади хорошо отдохнули. Мы неспешно поехали, стараясь не показываться тем, кто внизу в долине. Остановились у последней рощи, прямо у дороги, по которой франкам придется обязательно ехать, и ждем. Минут через сорок появилась первая группа франков. Она уже побывала в бою, лошади устали, взмылены, всадники злые, но довольные, что хоть и без добычи, но смогли оторваться от преследующих мусульман. И тут неожиданно перед ними появляемся мы. Франков не больше пятнадцати. Это такие же, как мы, легковооруженные конники. У них нет шансов спастись. Небольшая группка пытается уйти в сторону Табора, за ними я послал десяток всадников. Наши лошади свежее. Завязался скоротечный бой, в котором половина франков полегла, а остальные сдались. Остальные даже не пытались сопротивляться.

Приказал пятерым солдатам Абу Исхака отвести пленных и их лошадей вглубь рощи. С остальными стал около деревьев ждать следующую группу франков. Действительно, минут через десять появилась еще одна группа всадников с рыцарем во главе. Видно было, что эти побывали в бою. Рыцарь, когда увидел нас, выхватил меч левой рукой. Правая была у него подвязана шарфом. Бросился ему наперерез. Скажете, тоже, мол, храбрость, драться с раненым. Но, если бы он не был ранен, у меня с моей саблей не было бы шансов противостоять его длинному рыцарскому мечу. Наши кони почти столкнулись, но отпрянули друг от друга. Мы успели только скрестить оружие. Он попытался обойти меня, чтобы прорваться на дорогу, но я снова оказался у него на пути. Левой рукой он работал слабо. Кроме того, наверняка ослабел из-за потери крови. По крайней мере, защищался он вяло, почти безнадежно. Еще два-три раза мы скрестили наше оружие, и я смог выбить меч из его ослабевшей левой руки. Рыцарь сдался. К этому моменту почти все франки были либо убиты, либо взяты в плен. Только двое смогли ускакать в сторону Мегидо.

Из-за поворота показались всадники принца. Оказывается, остальные франки были уже перебиты или взяты в плен. Нам досталась последняя уцелевшая группа. Ко мне подъехал всадник, командовавший группой. Я немного знал его, так как мы пару раз встречались в крепости и меня с ним знакомили. Старый служака, из бывших мамлюков, он не был знатным придворным, и я чувствовал себя с ним на равных. Он был удивлен, что мы остановились в засаде и взяли много пленных. Я спросил его:

– Что мне делать с пленными? Мне ведь нужно ехать дальше, в Табор.

– Можешь их взять с собой или передать мне. Но рыцарь – это твой пленный. Ты можешь взять за него хороший выкуп.

Он поговорил с рыцарем. Я не понимал их разговор, так как они говорили по-французски. Наконец он сказал мне:

– Это маркиз Монтебелло из Италии. Он готов выплатить тебе выкуп в пятьсот динаров. Больше он не сможет собрать.

– А что мне с ним делать? Как получить деньги?

– Можешь захватить его с собой и послать кого-нибудь из его солдат с письмом о выкупе.

– А можно отправить его самого? У меня нет времени возиться с ним.

– Можно, если он даст честное слово, что заплатит выкуп в указанном тобой месте.

– Но я не знаю, где буду через неделю.

Догадался спросить рыцаря, понимает ли он английский язык. Оказалось, что он немного говорит по-английски. Тогда я ему сказал:

– Я отпущу вас, если вы дадите честное слово, что выплатите мне выкуп при следующей встрече.

– Хорошо, но как мне называть вас?

Это ввело меня в смущение. Вообще-то фамилия моего батюшки Клопов. Но я настолько не любил свою фамилию, что старался никогда не называть ее. Попытался выкрутиться и на этот раз.

– Меня зовут барон Роман Клопофф.

– Господин барон Клопофф. Даю честное рыцарское слово, что при следующей встрече, но не ранее чем через четыре месяца, передам вам в качестве выкупа пятьсот динаров.

– Господин маркиз Монтебелло. Я принимаю ваше рыцарское слово и возвращаю оружие и коня. Вы свободны.

По выражению лица маркиза я понял: он удивлен тому, что ему возвращают не только свободу, но и оружие с конем. Он недоверчиво посмотрел еще раз на меня и пошел к своему коню, которого держал под уздцы один из моих солдат. Даже когда он уже сел на коня и получил все свое оружие, снова недоверчиво посмотрел в мою сторону и только тогда хлестнул отдохнувшего немного коня и поскакал к Мегидо. Всех остальных пленных мы передали подошедшему отряду, но оружие и коней мои солдаты оставили себе. Они стоят денег, и немалых.

Меня беспокоило, что двое франков уже давно ускакали к Мегидо. Да и солнце начало клониться к горизонту. Поэтому скомандовал строиться, и мой маленький отряд двинулся дальше к крепости Табор. Чуть больше чем через час мы без всяких приключений были уже в крепости. Я успел до вечера вручить письмо начальнику крепости и рассказать про стычку около Харода. Не знаю, что было в письме, но, вероятно, в нем были последние новости из Ливана. Там началась очередная заваруха, о которой мне успел рассказать Абу Сахат. Формально срок действия мира, заключенного когда-то на шесть лет, истек почти четыре года назад. Но все стороны продолжали придерживаться его условий. И вот в конце прошлого года неожиданно вспыхнула война в прибрежных районах. В Тортозе[65], в церкви Святой Марии, ассасины[66] убили Раймунда[67], молодого триполийского графа. Отец убитого, Боэмунд, двинулся мстить, осадив ал-Хаваби[68], один из важнейших замков ассасинов. И весь восток начал приходить в движение. На помощь ассасинам отправилось небольшое вспомогательное войско, высланное племянником султана ал-Захиром из Халеба. Знатные лица королевства франков тоже начали прощупывать соседние владения Айюбидов. Возможно, что наш принц продвигался к северу, чтобы быть поближе к месту основного конфликта.

Мешочки с деньгами я передал казначею крепости. К моему удивлению, он не стал пересчитывать деньги, а просто взвесил мешочки и молча подписал расписку, которую я ему предъявил. Все, делать мне больше в крепости нечего. Мы с Абу Исхаком отобрали пятнадцать человек, которых я мог взять в свой отряд. Вернее, четырнадцать, так как одного я уже отослал с Мухаммадом в Байсан. Перед сном я немного побродил по крепости, впечатление осталось вполне положительное. Чувствовалось, что все прекрасно понимают свое положение наиболее выдвинутой в сторону Акры крепости. Понимают, что за расхлябанность и отсутствие дисциплины могут быть чрезмерно наказаны внезапным наступлением франков.

Ночью мне приснился один из снов, которые время от времени досаждали мне. Приснилось, что сильно опоздал на работу, начальник отделения выговаривает мне, что из-за меня старый тяжелобольной репатриант пропустил очередной укол и чуть не отправился к праотцам. Недоумеваю, почему медсестра, которую я должен был сменить, ушла, не дождавшись моего прихода, но начальник продолжает обвинять меня и грозить увольнением. А ведь у меня нет еще квиюта (права на постоянную работу). Меня действительно могут уволить без согласования с профсоюзом. Проснулся, как всегда в таких случаях, с чувством облегчения. Попробуй, уволь меня! Неужели я действительно так врос в новую жизнь, что прошлое – только страшилка для меня?

За ночь солдаты отдохнули, и утром мы вышли из ворот крепости по направлению к горе Фавор[69]. Комендант вручил нам утром письмо принцу. Я еще с вечера тайком внимательно рассмотрел свою карту и решил, что мы без пехотинцев и обоза пройдем полсотни километров за один день, в крайнем случае за два дня. Меня смущал только один из перевалов, находящийся как раз на полпути между крепостью и Кармиэльской долиной[70]. Я знал, что там будет через восемьсот лет хорошая дорога, но что там теперь?

В любом случае нужно идти, хотя у меня нет ни одного человека, знакомого с дорогой. Мы довольно быстро обошли гору Фавор с востока и углубились в очередную холмистую долину. Слева и справа видны хутора и отдельные строения. Мирная жизнь, которая нас никак не касается. Первый перевал прошли без проблем. Да и высота его составляла всего двести – триста метров. Но на подходе ко второму, значительно более высокому перевалу заметили группу вооруженных людей на конях, которые направлялись в нашу сторону. Небольшую, девятнадцать всадников, колонну видно издалека, и, возможно, наше появление встревожило местных жителей. Нас эта группа тоже встревожила. Не ясно, сколько там за ними скрывается других людей, а их вооружение ничем не уступает нашему.

Один из всадников приблизился к нам и спросил, кто мы и куда идем. Я уже раньше наметил солдата, который немного понимал как местный арабский язык, так и иврит. Велел ему сказать, что мы солдаты принца ал-Муаззама и идем по приказу принца в Сафад. Всадник-парламентер заявил, что их деревня держит нейтралитет и не разрешает проходить через перевал ни франкам, ни войскам Айюбидов. Вот тебе на. Я знал, что другая дорога проходит рядом с Тивериадским озером. А между этой и той дорогой нет пути через горный хребет. Возможно, что какая-нибудь тропа имеется, но кто покажет ее нам? Попытался договориться о том, что мы пройдем перевал, не останавливаясь ни на минуту. Даже намекнул, что мы заплатим за эту возможность. Но парламентер был непреклонен. Мы увидели, что к группе местных жителей все время прибывают новые всадники, в том числе лучники, и поняли, что прорваться с боем у нас тоже не получится. Что ж, придется отступить. Обидно возвращаться почти на пять километров, до дороги на Табарию[71], да и непонятно, не ждет ли нас там где-нибудь такой же прием, но делать нечего. Повернули коней назад.

К счастью, на дороге к Табарии нас не ожидали новые преграды. Эти места уже давно находятся под контролем войск принца. Мы прошли двадцать километров за два двухчасовых перехода. Задолго до захода солнца были в Табарии. Оказывается, караван принца тоже находился там. Я нашел Абу Сахата и коротко рассказал обо всех приключениях. Поинтересовался, разгневается ли принц на то, что я не смог пройти в Сафад? Но Абу Сахат, смеясь, сказал, что на славного солдата, помогшего отразить грабительский набег франков, принц не рассердится. Мы пошли к принцу, но нас к нему не пустили, он был занят. Письмо из крепости передал его постоянному секретарю, с которым меня познакомил Абу Сахат. Меня нашел Мухаммад и сказал, что всех солдат устроили на ночлег вполне прилично и накормили. Это было очень кстати, так как мы с утра толком ничего не ели.

Хотел было выйти в город и погулять по нему, но Абу Сахат посоветовал оставаться недалеко от принца, так как он вполне может вызвать меня для личного доклада. Поэтому я отправился к казначею, передал ему расписку казначея крепости и хотел вернуть пятьсот дирхемов, которые он вручил перед поездкой. Но он только рассмеялся и сказал, что это деньги на текущие расходы. Принц в любой момент может дать новое приказание, поэтому лучше, чтобы деньги оставались у меня. Кроме того, он намекнул, что неплохо было бы что-то сделать на эти деньги и для солдат. Намек я понял. Передал восемьдесят дирхемов крутившемуся рядом Мухаммаду и сказал, что на эти деньги нужно порадовать солдат. Мухаммад мгновенно исчез с деньгами, а я не стал интересоваться, на что солдаты потратили деньги.

Так и не удалось поесть, так как меня вызвали к принцу. Абу Сахат не пошел со мной – его не позвали. Принц сидел за столом и ужинал. Больше в комнате никого не было. Я сразу же извинился, что не выполнил его приказ и явился в Табарию вместо Сафада. Но он просто отмахнулся от этого. Не заинтересовала его и деревушка, не позволившая моему отряду перейти перевал. Вероятно, он прекрасно знал о нейтралитете горных кланов и их нежелании участвовать в кровопролитных войнах. Но он захотел узнать, почему я вместо того, чтобы воспользоваться ситуацией и просто пройти в крепость Табор, сидел и ждал несколько часов возвращения франков. Мне было трудно отвечать, так как рядом не было переводчика, а я плохо говорил по-арабски. Пришлось взять нож и чертить на столе: где были франки, где собирался встретить их, почему они не могли миновать мою засаду. Принц внимательно слушал и смотрел на мою схему. Потом рассмеялся, сказал, что хватит об этом, и спросил:

– Почему ты отпустил под честное слово маркиза и даже вернул ему оружие и коня?

Вероятно, комендант крепости написал ему и об этом. Я смешался, не знал, что говорить. В конце концов ответил:

– Он мне не нужен был, пленный помешал бы выполнять поручение. Но главное, я не чувствовал, что победил его в честном бою. Он был ранен, сражался левой рукой. И рядом были мои солдаты, ожидавшие, чем кончится наш «поединок».

Принц помолчал задумчиво и сказал:

– Это было красиво. Да, красиво. Так поступал мой дядя Салах ал-дин.

Потом добавил:

– Если он не заплатит тебе, я заплачу за него пятьсот динаров.

Потом он заметил взгляды, которые я бросал на стоявшие перед нами блюда, и снова рассмеялся.

– Ты, наверное, голодный, а я тебя мучаю расспросами. Ешь.

Признался, что с утра ничего не успел поесть, и с благодарностью взялся за прекрасные кушанья, стоявшие на столе. Жалко, что на столе не было вина, принц был не слишком религиозен, но этого завета Мухаммада он придерживался. По крайней мере, на людях. Принц заметил еще, что помнит мою просьбу о хорошем стрелке из лука.

– Зачем он тебе?

– У меня только легковооруженные всадники. Мы совершенно беззащитны перед рыцарями. Хорошие стрелки, возможно, уравновесят шансы.

– Хорошо, завтра тебе передадут двух стрелков с несколькими тяжелыми луками.

Принц поднялся. Я хотел тоже встать и уйти, но он приказал мне остаться и, по возможности, уничтожить все, что имеется на столе. Потом он ушел, а я продолжил этот роскошный ужин.

На следующий день мы оставались в Табарии. Ко мне прислали двух опытных стрелков из лука и пять тяжелых луков, из которых можно было пробить не очень толстую броню. Я сразу же организовал проверку всех своих конников и отобрал из них еще трех, показавших сравнительно неплохие результаты. Выяснилось, что стрелков мне передали на постоянной основе. Так мой отряд увеличился до двадцати двух человек, если не считать меня. Своим заместителем по-прежнему оставил Мухаммада. Он уже свыкся с этой ролью, да и солдаты негласно признали его своим начальником. По-моему, те восемьдесят дирхемов придали ему дополнительный авторитет.

Попросил Абу Сахата заказать мне учебник арабского языка, так как не знал, где можно купить такой учебник. Но у него везде знакомые, и мне уже к вечеру принесли рукопись, по которой учат детей в школе. Абу Сахат показал, как читаются буквы, и я стал читать каждый день по несколько страниц. В учебнике было слишком мало слов, поэтому через несколько дней я попросил купить мне еще и Коран. Абу Сахат очень удивился, спросил меня, не собираюсь ли стать мусульманином. Но я ответил, что просто хочу хоть немного понять учение Мухаммада и заодно узнать еще много слов. Тем более что в Коране все слова написаны наверняка без ошибок. Через несколько дней в Дамаске он принес мне новенькую, скромно оформленную рукопись Корана. В рукописи не было изящно написанных букв, всяких картушей на полях. Вся она была написана черными чернилами, без разноцветных излишеств. Но это был полный канонический текст. Заодно принес потрепанный сборник стихов. Вручил осторожно, сказал, что это подарок от него, но просил никому не показывать, так как многие осуждают эти стихи. За рукопись Корана и за учебник я расплачивался сам. Когда через несколько дней открыл сборник, то, к своему удивлению, обнаружил, что это рубаи[72] Омара Хайяма[73]. Я слышал раньше это имя, но ни в Твери, ни в Израиле мне не приходилось сталкиваться с переводами его поэзии. И вот теперь я вечерами иногда мог пытаться прочитать и прочувствовать эти мудрые строки, переведенные с фарси на арабский язык.

Но все это было потом. А пока я солдат принца ал-Муаззама. А быть его солдатом не просто. Нам постоянно давались поручения. И по дороге в Дамаск, и позднее, когда он двинул армию в сторону побережья, где солдаты его двоюродного брата, правителя Халеба ал-Захира потерпели поражение. Уже через два дня после начала движения войск стало известно, что войска триполийского графа Боэмунда поспешно отходят от осаждаемой крепости ассасинов. Мне пришлось с сопровождающим меня отрядом ездить и в Халеб, и к брату принца в далекую ал-Джазиру[74]. Даже в Каире пришлось снова побывать. Почему-то принц предпочитал доверять свои послания мне.

Уже в середине тысяча двести пятнадцатого года я свободно говорил по-арабски и более или менее свободно читал. Начал изучать латынь и французский язык. Этого от меня настоятельно потребовал принц. С маркизом Монтебелло я не встретился до тысяча двести двадцать восьмого года, а деньги он переслал мне в тысяча двести восемнадцатом году в Лидду[75]. Поэтому принц после очередной удачной поездки подарил мне летом тысяча двести пятнадцатого года пятьсот динаров. На эти деньги я купил в Дамаске домик с садиком и средних лет рабыню с труднопроизносимым именем, которое я быстро заменил на удобное мне имя Мария. Мария убиралась по дому и готовила еду в те редкие дни, когда мне удавалось быть дома. В конце лета тысяча двести пятнадцатого года принц отправил младшего брата и Абу Сахата к брату на север, так как тот просил помощи в войне с эмиром Менгли[76], восставшим против установившегося порядка. С братом и Абу Сахатом принц направил корпус солдат, где-то около тысячи конников. Естественно, что я с моим отрядом, разросшимся до полусотни, тоже сопровождал Абу Сахата. Экспедиция была непродолжительной, так как объединенные силы Айюбидов и вассальных эмиров Северной Сирии и Джазиры значительно превосходили силы восставших. Уже в конце сентября мы покончили с восстанием.

На базаре в Диарбакире[77] я стал случайным свидетелем продажи рабынь, захваченных на севере. Мое внимание привлекла молодая, совсем молодая гречанка, вероятно захваченная в одном из городов Западной Турции. Она стояла без головного покрова. Светловолосая, невысокого роста, она с ужасом смотрела широко раскрытыми голубыми глазами на торговавшихся за нее двух стариков. Хозяин непрерывно подбадривал стариков, напоминая, что у него никогда не было такой красавицы, что девушка еще не была с мужчиной. Несколько минут наблюдал за этим торгом. Уже давали за девушку пятьсот дирхемов. Продавец готовился объявить окончание торга, когда я неожиданно даже для себя заявил, что плачу тридцать пять динаров. Сумма запредельная для этого базара. Старики отошли в сторонку, приглядываться к следующей рабыне. А хозяин радостно объявил окончание торга по гречанке. Я не знал, что мне делать с этой почти девочкой. Ведь меня постоянно ожидали дела в армии. И ее нельзя просто отпустить на волю. Куда она пойдет? Все равно пропадет или попадет в новое рабство. Привел ее к Абу Сахату и, как всегда, попросил совета. Учитель пообещал, что присмотрит за Зоей, так звали девушку, привезет ее в Дамаск и поселит среди своих женщин. Кстати, он одобрил мой выбор, хотя удивился цене, которую я заплатил за Зою.

Впоследствии, когда снова оказался в Дамаске, я забрал ее у Абу Сахата и поселил в своем домике. Зоя быстро привыкла к новому дому, перестала бояться меня и не забивалась в угол, когда я неожиданно оказывался дома. Не обращал на нее внимания, даже когда был в Дамаске продолжительное время. Для меня тогда продолжительное время это было три-четыре дня. Обычно бывал в отъезде одну-две недели. Бегает по дому малолетка, напевает какие-то свои песни. Слава богу, что меня это почти не касается.

Так прошло с полгода. Но однажды Мария заметила, что если мне не нравится Зоя, то, может быть, ее выдать за кого-нибудь замуж? Ей скоро будет семнадцать, не оставаться же ей старой девой. Меня это поразило, я никогда не смотрел на Зою как на женщину. Но она, вероятно, действительно уже не ребенок. А тут еще масла в огонь подлил Абу Сахат. Он однажды ужинал у меня, за столом с нами сидела и Зоя. Абу Сахат внимательно посмотрел на Зою и спросил:

– Что, у вас ничего не получается с ребенком?

Я не понял, а Зоя вспыхнула и убежала из комнаты.

– Учитель, ты о чем?

– Я о вас с Зоей. Я смотрю, она до сих пор не беременна.

– Учитель, что ты. Она еще совсем девочка.

– Почему девочка? Она уже взрослая. Разве вы не спите вместе? А зачем ты ее тогда купил?

– Мне стало жалко ее на базаре.

– А остальных продаваемых тебе не было жалко?

Я смотрел на Абу Сахата и ничего не мог ответить. Действительно, какая роль у Зои в моем доме?

– Мария говорит, что ее нужно выдать замуж. Но где найти ей мужа?

– Ты действительно ничего не понимаешь или притворяешься? Иди посмотри, как там Мария готовит чай, и пришли Зою ко мне. Я сам с ней поговорю.

Когда я вернулся, они уже молчали. Раскрасневшаяся Зоя не поднимала глаз, а потом снова выскочила из комнаты. Этой же ночью она пришла и легла в мою постель. А уже через месяц уверенно распоряжалась Марией, чувствуя себя почти хозяйкой в доме.

Мы с писарем составили бумагу, по которой в случае моей смерти или продолжительного, более года отсутствия домик должен был перейти в собственность Зои. Эту бумагу, заверенную местным кади, я приказал ей бережно хранить. Больше я для нее ничего не мог сделать. Просто не знал, куда еще меня может забросить судьба.

Кстати, лето тысяча двести шестнадцатого года прошло спокойно, даже количество поездок резко снизилось. Начал привыкать к семейной жизни, стараясь не оставлять надолго беременную Зою. Но после смерти правителя Халеба ал-Захира в октябре тысяча двести шестнадцатого года все резко изменилось. Угрозы династии Айюбидов возрастали со всех сторон. С востока все ближе придвигались армии великого султана хорезмшаха Мухаммада[78]. Сельджукский правитель Кейкавус бин Кейхосров[79] воспользовался неурядицами в Халебе, где за престол конфликтовали младший сын ал-Захира ал-Азиз[80] и старший сын ал-Салих Ахмад. Из Европы приходили все более грозные вести о подготовке франков к новому походу.

Принц теперь предпочитал оставлять Абу Сахата около себя, посылая меня то на север к младшему брату, то на юг к отцу. Я даже не присутствовал при рождении Максима. Максим, так я назвал мальчика, родился в январе тысяча двести семнадцатого года. Как раз в это время я был на крайнем северо-востоке империи с посланием к эмиру Мосула[81].

Летом тысяча двести семнадцатого года напряженное ожидание разразилось конкретными действиями. Султан покинул Каир и после непродолжительного визита в Карак появился в Палестине. Пока он маневрировал с небольшими силами через Рамле[82], Лидду и Наблус[83] к Байсану, венгерский король Андреас[84] в ноябре прервал сообщение через Палестину между Египтом и Сирией. Запаниковавший султан приказал сжечь Байсан и отступить всеми силами за Иордан. Но принц ал-Муаззам отказался бросить свое владение Палестину и отступил к югу, прикрывая Иерусалим. Естественно, что я был с войсками принца.

Султан отходил правым берегом Тивериадского озера к Сирии, закрепившись южнее Дамаска. Отсюда он разослал письма ко всем мелким правителям империи с требованием выслать войска и деньги. Крестоносцы разграбили Байсан и его окрестности, преследовали султана почти по пятам, но не решились напасть на Дамаск. Осада такого города, как Дамаск, дело затяжное, на годы. А денег для длительной осады у крестоносцев не было. Ведь войску в поле нужно платить, и платить немалые деньги. Поэтому они свернули к богатому Баниасу[85], но не смогли его взять, поживились неплохо в его окрестностях и через Табарию вернулись по Кармиэльской долине в Акко. Почти сразу после возвращения в Акко крестоносцы попытались взять штурмом крепость Табор. Они простояли у крепости неделю, предприняли два штурма, но крепость выдержала осаду. Непогода, отсутствие денег, начавшиеся болезни – и армия крестоносцев отступила. Я пишу «крестоносцы», когда речь идет о прибывших из Европы рыцарях и просто солдатах, принявших на себя «крест», то есть обязательство воевать за возвращение Гроба Господня. Местных рыцарей и их войско принято называть франками, так как большинство рыцарей здесь происходят из Франции и имеют там многочисленные родственные связи.

В это время я получил приказ провести подкрепление к Табору. Довольно внушительные силы: четыреста солдат, в том числе около двухсот всадников, не считая мою старую группу в полсотни клинков. Предстояло пройти почти полсотни километров. С всадниками я прошел бы это расстояние за полтора дня. Но нужно было тащить за собой двести пехотинцев и большой обоз с припасами для крепости. Меня смущало, что последний этап придется делать на виду у крепости Мегидо, где, как я знал, гарнизон был серьезно усилен крестоносцами. Можно было идти западнее Гильбоа, этот путь короче, но там мы обязательно встретили бы превосходящие силы франков. Можно идти севернее Гильбоа, через Байсан, который уже оставлен крестоносцами, и дальше по левому берегу Харода, но это путь значительно более дальний. Мы его не смогли бы пройти даже за четыре дня. И пришли бы к открытому пространству перед Табором измученными. Поэтому я принял совсем другой вариант. Свою группу, под командованием Мухаммада отправил через Байсан и далее по основной дороге, по левому берегу Харода. Их цель привлечь внимание франков, выманить из Мегидо достаточно большую группу всадников и подставить их под удар моим основным силам. Пехотинцы, включающие полусотню лучников, должны были занять позицию у северного окончания Гильбоа, около дороги. Они должны расстреливать в первую очередь рыцарей, которые будут во главе войска франков. Завершить разгром предстояло оставшимся у меня двумстам всадникам.

Я долго инструктировал Мухаммада, договаривался с ним о знаках, которые мы ему подадим, когда займем исходные позиции. Наконец все двинулись в путь. До Гильбоа моя основная группа дошла к утру следующего дня, но потом началось мучительное шествие по мокрой, скользкой горной дороге. Восемь километров прошли до места, где смогли обменяться первыми знаками с группой Мухаммада, только к вечеру. Всю ночь люди и лошади отдыхали. Было холодно, но костры я не разрешил зажигать. На следующий день прошли последние два километра за полчаса. У оконечной рощи обменялись знаками с группой Мухаммада, и я разрешил им выехать на долину и сделать ложное движение в сторону Мегидо. Мухаммад не спеша, чтобы не замучить коней, прошел пару километров в сторону Мегидо и по дороге поджег несколько снопов возле ферм франков. Через полчаса из Мегидо выехала большая группа всадников, погнавшихся за Мухаммадом и его людьми. Мухаммад медленно отходил, давая возможность франкам догнать его. Сразу же после того, как его люди проехали мимо нас, появились франки. Их было не меньше сотни, причем возглавляли колонну три рыцаря.

Первые всадники франков уже проскакали мимо нашей рощи, когда я отдал приказ лучникам стрелять. Расстояние между лучниками и приближающимися рыцарями было совсем небольшим. Буквально через минуту все трое были испещрены стрелами, кони пали, и еле живые рыцари с трудом попытались выбраться из-под них. Лучники перенесли огонь на других франков. Еще через несколько минут я отдал приказ конной группе. Увидев моих выскакивающих из рощи всадников, группа Мухаммада тоже развернула коней, и несчастные франки оказались зажатыми между двумя несущимися на них лавинами лошадей и людей. Несколько минут отчаянной рубки, и все было кончено.

Пока всадники и подоспевшая пехота собирали оружие и все ценное, что могли найти, я отправил обоз в сопровождении нескольких солдат по направлению к Табору. Они могли пройти не меньше пары километров, прежде чем в Мегидо решат, что им делать. Я не верил, что в Мегидо осталось достаточно сил, чтобы перехватить наш обоз. Но на всякий случай через полчаса приказал пехоте догонять обоз. Еще через некоторое время следом отправилась практически вся конница. Только десятка два всадников я оставил сопровождать телеги с ранеными. Среди них были и все три рыцаря. Из Мегидо выдвинулась небольшая конная группа, но, увидев внушительную колонну пехоты и догоняющих их всадников, франки замедлили движение, просто наблюдая за нашим передвижением. Через два с половиной часа мы уже были в крепости, где нас с нетерпением ожидали изрядно измученные после осады защитники. Привезенный нами провиант и деньги были очень кстати. Я не стал разбираться с плененными рыцарями, оставив их коменданту крепости. У меня был приказ принца немедленно вернуться после Табора к основным силам, стоявшим по-прежнему в Наблусе. На это ушло еще два дня, и мы, смертельно усталые, смогли наконец отдохнуть в нормальных условиях.

Глава 5

Командир

1217 – 1218 годы

Но принц дал нам отдохнуть только два дня. Утром третьего дня я был вызван к принцу. У него сидели приближенные вельможи, среди которых и богато одетый Абу Сахат. Секретарь принца ознакомил нас с письмом принца ал-Ашрафа, в котором тот писал о новой опасности, нависшей над империей Айюбидов. Хорезмшах Мухаммад приготовил гигантскую армию, не менее четырехсот тысяч солдат, для завоевания Ирака, Джазиры и, в конце концов, Сирии. Пятнадцатитысячный передовой отряд уже находится на границе владений халифа[86] в Хулване[87]. Остальное войско сосредоточено в северо-западном Иране. Официально войско двигалось для захвата Багдада. И до Багдада основному войску оставалось пройти около двухсот километров. Но все понимали, что хорезмшах, захвативший к тому времени всю Среднюю Азию, Иран, Афганистан, Азербайджан и часть Индии, не успокоится, захватив Багдад и сменив там, как он обещал, халифа. Недаром он уже отчеканил монеты привычного в Сирии типа. Ал-Ашраф просил прислать ему на помощь войска.

Положение ал-Ашрафа действительно было затруднительное. С северо-запада ожидается наступление давно уже готовящегося к войне властелина сельджуков Рума[88], на западе – всегда готовые к набегу или захвату городов франки. А теперь еще и непобедимый хорезмшах. Сановники решили, что помощь, безусловно, нужно выслать. Выступивший последним принц ал-Муаззам высказал свое решение. Немедленно выслать отряд в пятьсот всадников, следом готовить экспедиционный корпус из трех-четырех тысяч солдат. Передовому отряду срочно передвинуться к Баальбаку[89] и быть готовым совершить пятисоткилометровый марш для соединения с основными силами ал-Ашрафа. Командиром отряда, к моему глубочайшему удивлению, был назначен я. Одному из младших сыновей султана было поручено нанять несколько тысяч туркменов для основного экспедиционного корпуса. Деньги на трехмесячную кампанию были выделены.

Так я впервые был назначен командиром довольно крупных сил. Однако кто передаст мне всадников? Это в решении принца не прозвучало. Но после общего собрания принц оставил меня и младшего брата и дал более конкретные указания. Он не был уверен, что нашим войскам придется действительно идти на восток. Он хотел и откликнуться на призыв брата, и держать войска недалеко от границ франков, чтобы в случае необходимости предпринять отвлекающий маневр, поэтому он приказал мне идти трудной дорогой через Ливан. Пройти через Байсан, Табарию, Сафад, перейти через перевалы в Ливан и остановиться на отдых в крепости Тебнин[90]. Посмотреть там обстановку и пройти дальше через очередной перевал в долину реки Литани[91]. Дальше по долине, избегая стычек с местными кланами, двигаться к Баальбаку.

Я прикинул. До Тебнина примерно сто десять – сто двадцать километров. От Тебнина до Баальбака столько же. Это два раза по двое-трое суток. Мы идем без обозов, но по горам. Плюс отдых в Тебнине, не менее одного дня. Следовательно, в Баальбаке мы в лучшем случае будем через неделю. Принца это устроило. Я спросил:

– Почему такой странный путь, не лучше ли было бы пройти через Дамаск?

– Если ты пойдешь через Дамаск, султан заставит тебя присоединиться к его основным силам. И ты простоишь там несколько месяцев. Он сейчас ни на что не может решиться. Деньги тебе будут выданы на месяц. Я не думаю, что ты простоишь в Баальбаке больше чем две недели.

– Ясно, мой принц. Но где взять солдат? У меня только шестьдесят человек.

– Я дам письма. В каждом из городов: Байсане, Табарии и Сафаде и крепости Кайкав ал-Хава – возьмешь по семьдесят – восемьдесят человек. Остальных наймешь и обучишь по дороге. В горных деревнях шейхи всегда готовы предоставить за деньги людей на месяц-два. Учись искусству нанимать солдат получше и подешевле. На покупку коней деньги тоже будут даны.

– Хорошо, как прикажете. Но если я буду торговаться в каждой деревне и добиваться в каждой крепости, чтобы выполнили ваше распоряжение о солдатах, я не попаду в Баальбак даже через две недели.

– Это не так уж важно. Важно, что я смогу отписать брату о посланных к нему на помощь пятистах всадниках. Важно и то, что франки узнают о коннице, гуляющей у них под боком.

– Хорошо, как прикажете.

– Да, старайся по дороге не ввязываться в большие сражения. Людей нужно беречь. Но если увидишь легкую возможность потревожить франков, бей не задумываясь.

Принц отпустил меня и остался с братом, которому тоже стал давать указания. Меня всегда поражала четкость и требовательность принца. Удивляла и его канцелярия, выполнявшая поручения принца точно в срок. По крайней мере, утром я уже получил письма к комендантам всех городов, через которые должен был пройти. У казначея были готовы мешочки с двумястами динарами и пятью тысячами дирхемов. В то же утро мой отряд двинулся знакомой дорогой к Байсану. К вечеру мы уже разговаривали с комендантом разоренного и сожженного города. Он клятвенно божился:

– Клянусь памятью моего деда, я не могу дать тебе восемьдесят конников. Они нужны мне для защиты ферм, восстанавливаемых после прошлого набега крестоносцев.

Но я настаивал на своем:

– Принц знает все лучше, чем мы. Я понимаю твои проблемы, но должен выполнить распоряжение принца.

– Я могу дать тебе несколько десятков пехотинцев.

– Мне не нужны пехотинцы, они меня будут только задерживать, а у меня приказ принца как можно скорее прийти на помощь его брату.

Кончилось тем, что он дал мне сорок вооруженных всадников, десять запасных лошадей и несколько дополнительных комплектов вооружения. Удалось получить и продовольствие на три дня, так что запасные лошади очень пригодились. Лошадьми у нас в группе заведовал Мурад. Он осмотрел всех лошадей, перевел несколько из них в запасные, но все равно остался доволен. Утром мы двинулись дальше. Меньше чем за два часа дошли до крепости Кайкав ал-Хава. Здесь мне удалось выторговать еще полсотни конников, пятнадцать запасных лошадей и много оружия. До Табарии добрались только поздно вечером. Расположив солдат на ночевку, я отправился к коменданту, показал письмо принца и затеял обычный спор о конниках. Табария тоже разорена, но, к моему удивлению, комендант после долгой беседы выделил семьдесят конников и дополнительно десяток лошадей. Это можно было считать удачей. Утром мы потеряли несколько часов на прием и осмотр передаваемых солдат и лошадей. Опять пришлось ругаться, требуя некоторых замен. Хотели уже выходить из крепости, когда появился всадник с новым приказом принца. Оказывается, армия хорезмшаха попала в снежную бурю на Асадабадском перевале[92]. Армия практически погибла, поход прекращен, и помощь ал-Ашрафу не нужна. Но получено известие, что крестоносцы совершили набег из Тира к Баниасу, разграбили всю округу. Нашему отряду предлагалось выйти в долину Бекаа[93], контролировать ее, чтобы мелкие отряды крестоносцев не вышли по долине в тыл к Дамаску. До Баальбака отступать только в том случае, если франки пойдут на Дамаск основными силами. Все понятно. Наконец мы выходим из ворот и движемся вдоль озера, по направлению к Капернауму[94].

Отряд вырос до двухсот десяти конников, в том числе у нас не менее двадцати тяжеловооруженных конников и пятнадцать стрелков из тяжелых луков. Нам уже не страшна встреча с отрядом франков, возглавляемых рыцарями. Но отряд слишком громоздок для управления. Нужно разделить его на группы по пятьдесят человек. Получатся четыре неполные группы легковооруженных всадников и группа тяжелого вооружения. У меня только простые солдаты, нет ни одного знатного вельможи. С одной стороны, это хорошо, но, с другой стороны, это затрудняет назначение командиров.

До Капернаума мы не дошли. Через два часа остановились около сохранившейся церкви[95], посвященной, кажется, святому Петру, и я при участии моего постоянного помощника Мухаммада сформировал пять групп, взяв в каждую группу десяток моих испытанных солдат и добавив новичков. Десяток моих конников оставил в запасе, поручив их непосредственно Мухаммаду. На все это потратили еще два часа. Заодно и перекусили.

Двадцать километров до Сафада преодолели к вечеру. Люди устали, только успели приготовить еду, поели и все легли спать. С комендантом крепости я разговаривал уже утром. Представил письмо принца, и снова началась затяжная торговля. Я аргументировал, что Сафад в тылу, он хорошо защищен дружественными деревнями. Комендант подчеркивал, что именно имеющийся отряд кавалеристов позволяет поддерживать горные деревни в подчинении. В конце концов он пообещал сорок всадников и шестьсот дирхемов для найма людей в деревнях. Пришлось согласиться и на это. Зато я выторговал дополнительно двадцать лошадей и бесплатный провиант на двое суток. Обещанных тридцать баранов мои ребята зарезали и разделали мгновенно. Но пришлось остаться на сутки, чтобы прокоптить мясо. Правда, половину баранов съели в тот же день, не дожидаясь копчения.

Вместе с комендантом, Мухаммадом и моим знатоком лошадей мы поехали в соседнюю большую деревню, в пяти километрах от Сафада. Комендант продемонстрировал мне технологию найма солдат. Молодых парней спрашивали в последнюю очередь. Все решал местный шейх. Комендант пообещал ему по пятнадцать дирхемов за каждого парня и по одному дирхему в день солдатам, а в дни сражений два дирхема. За потерянную в бою лошадь была обещана полная компенсация для приобретения новой лошади. За погибшего в бою солдата его товарищи получают полный расчет по день гибели и дополнительно двадцать дирхемов. Деньги должны быть переданы семье погибшего. Время найма до двух месяцев. Если парень захочет остаться в строю после двух месяцев, его жалованье повышается до пятидесяти дирхемов в месяц. Солдат питается за свой счет, но во время похода или в день боя питание за счет армии. Кроме того, мы знали, что каждый солдат по возвращении домой отдаст четверть своего заработка шейху. Мне была интересна вся эта кухня переговоров. Детали важны, и их нужно твердо знать. Шейхи очень внимательны к малейшим деталям договора и могут возмутиться, если к этим нюансам отнесутся несерьезно.

После часа переговоров, сопровождаемых тремя чашками чая, мы получили наконец десять вооруженных молодцев на конях, заплатив за них сто пятьдесят дирхемов. Какое-никакое, но пополнение. Я не стал парней разделять и присоединил их целиком к одной из групп. День отдыха сказался на настроении людей. Утром мы вышли из Сафада бодренькие и смогли пройти пятнадцать километров только с одним четвертьчасовым перерывом. Но потом начались настоящие горы. Конечно, это не Альпы и не Кавказ, но идти тяжело. Поэтому, когда попали в очередную деревню, которая показалась мне бедноватой, но многолюдной, я скомандовал большой привал.

Шейх, к которому меня с Мухаммадом привел один из встречавших нас вооруженных жителей, смотрел на нас хмуро. На мой вопрос, сможет ли он выделить для нас человек двадцать конников, он сразу сказал, что лошадей в деревне мало. Причину он не стал объяснять. Меня это приободрило. Следовательно, в принципе он не против передачи нам солдат. Я сразу же перечислил наши условия. Но за безлошадного солдата предложил только десять дирхемов, сказав, что коня мы дадим. Шейх придирчиво переспросил все условия. Возможно, они показались ему справедливыми, и он сказал, что уважает принца и будет рад возможности поучить своих людей воевать в армии. Дополнительно я попытался договориться о закупке продовольствия. Но шейх сказал, что помимо десяти – пятнадцати баранов он ничего не сможет дать. Получив за все триста двадцать дирхемов, шейх повеселел. Более того, сказал, что пошлет с нами и своего среднего внука. Пусть учится воевать. Действительно, через час у меня появились дополнительные двадцать солдат, из которых десять были со своими лошадьми. Я посмотрел на внука шейха. Он оказался не таким уж молодым. По крайней мере, двадцать лет ему уже было. Естественно, я назначил его старшим над остальными девятнадцатью молодыми парнями и укомплектовал ими полностью еще одну группу. Безлошадным выделили коней из запасных. Пока мы торговались с шейхом, мои люди пообедали, немного отдохнули и готовы были выйти в путь.

Я посоветовался с шейхом. Он сказал, что за перевалом, километров через восемь, имеется горная деревушка. Его сын может показать дорогу. Он дополнил, что сын знает дорогу до долины Бекаа. Прекрасно, это то, что нам нужно. Я вызвал его внука. Шейх приказал ему вывести нас самой короткой дорогой до долины Бекаа, и я вручил шейху дополнительно три динара. Восемь километров оказались очень тяжелыми. Хорошо, что с нами не было никакого обоза. Обоз не прошел бы по этим тропам. Оказывается, внук пунктуально выполнил указание деда и вел нас кратчайшим, очень тяжелым путем. Но после перевала мы почти сразу оказались в той самой горной деревушке. Здесь нечего было взять: ни продовольствия, ни людей. Хорошо хоть, что нам выделили несколько пустых хижин и дворы около них. Нашлись дрова и немного сена для лошадей. Люди расположились во дворах. Все же защита от горных ветров. Разожгли костры, приготовили и съели пятнадцать баранов, которые нам дали в предыдущей деревне, напились чая и легли отдыхать около костров.

Я хорошо заплатил шейху этой очень бедной деревни за сено, дрова и гостеприимство. Поинтересовался, почему так много пустых дворов. Шейх ответил, что года два назад на них напали жители прибрежной долины. Погибло много мужчин. Много молодых женщин увели в плен. А совсем недавно здесь прошел один из отрядов франков. Забрали продовольствие, увели с собой несколько юношей. Печальная картина. Я сказал, что принц не может держать здесь солдат и деревня слишком далеко от ближних городов принца. Но наш отряд будет некоторое время в долине Бекаа. Возможно, сюда будут время от времени направляться отряды солдат для охраны ближайших деревень.

Утром наш проводник объяснил, что можно пройти еще три километра по горной цепи, но зато потом будет хорошая дорога до Тебнина. Можно пойти по более хорошей дороге, но это большой обход, и тогда мы не успеем до вечера дойти до Тебнина. Я предпочел трудную, но короткую дорогу. Позавтракали остатками копченой баранины, напились чая и снова отправились в путь по горным тропам. Три километра прошли за полтора часа. Расстояния здесь определяют на глазок. Мне не показалось, что это были только три километра. Но потом была действительно дорога. Хоть плохая, но дорога. Мы не стали устраивать большой привал для обеда, так как мяса не было, а варить только крупу не хотелось. Предпочли потерпеть до Тебнина и ограничились чаем.

В Тебнине нас встретили радушно: слишком тревожные сведения были о намерениях крестоносцев. Совсем недавно большой отряд крестоносцев прошел мимо. Они не пытались взять крепость, но разорили окрестности по дороге к Баниасу. Информаторы с побережья донесли, что племянник венгерского короля Андреаса, вдохновленный удачным набегом на окрестности Баниаса, планирует ограбить горные деревни. Готовит большой отряд в Сайде[96]. Поэтому дополнительные двести восемьдесят солдат – это большая помощь. У меня не было приказа принца брать солдат в Тебнине. Были неопределенные инструкции о деятельности в Ливане. Я понял принца так, что он хочет показать наличие в Ливане серьезной армии, способной противостоять крупным набегам на города Южной Сирии. Поэтому согласился с предложением коменданта Тебнина действовать согласованно. Тем более что мой наспех сколоченный отряд далеко не достиг определенной принцем численности в пятьсот бойцов. Комендант Тебнина сам предложил мне полсотни опытных кавалеристов для усиления и посоветовал передвинуться на север, чтобы быть готовым оказать помощь дружественным горным деревням. Мы все обговорили, и он послал сообщение в большую деревню Джазиз[97].

Нас снабдили на три дня продовольствием. Полсотни новых солдат составили еще одну группу. Я мысленно называл эти группы эскадронами, хотя им более подходило название неполные сотни. На следующий день мы продвинулись на двадцать – двадцать пять километров к северо-востоку и остановились у дороги, ведущей из долины Бекаа (мы были в самом ее начале) на горное плато. Я не хотел слишком измучить солдат, поэтому на следующий день мы прошли еще двадцать пять километров и остановились в первой же большой горной деревне. Здесь мне удалось на две недели нанять еще пятьдесят конников. Триста восемьдесят солдат, это уже сила, с которой придется считаться любому отряду крестоносцев. Прибывшие из Джазизы посланцы сообщили нам, что отряд племянника короля Андреаса численностью в пятьсот человек уже вышел из Сайды и движется по дороге к Джазизе. Ополчение нескольких горных деревень встретило их около перевала, примерно в десяти километрах от Джазизы, и после короткого боя отступило к очень хорошо защищаемой позиции в трех километрах от деревни. Крестоносцы не смогут пройти узкое дефиле. Им придется или отступить на побережье, или пойти по плоскогорью на юг. Там мы должны их встретить.

Собственно, так все и получилось. Мы прошли еще восемь километров на север и заняли неплохие позиции по обеим сторонам дороги. Возможно, я слишком растянул сотни, но иначе они не могли быть укрыты. Утром появилась первая группа крестоносцев. Небольшой отряд, наверное, разведчики. Приказал не выдавать наше присутствие. Они прошли мимо, не заметив нас. Через какие-то триста – четыреста метров от них шли главные силы: десять рыцарей с оруженосцами и полсотни тяжеловооруженных всадников. За ними легкая конница, а дальше нестройно шла многочисленная пехота. Следом тянулся обоз. С восточной стороны дороги, за возвышающимися над дорогой скалами, у меня сидел небольшой отряд лучников. Они смогли в упор расстреливать рыцарей, оруженосцев и кавалеристов. Отряд остановился и попятился. Но пятиться было некуда, мешала пехота. Шедшие в конце пехоты лучники крестоносцев сомкнулись и начали обстреливать скалы, за которыми укрывались наши лучники. Я подал знак дальней сотне, занимавшей самые передовые позиции, и они внезапно обрушились на хвост колонны, на лучников. В ближнем бою лучники беззащитны. С ними было покончено за пять – десять минут. Тогда я скомандовал общий штурм. Одновременно на дорогу выскочили вместе со мной еще почти две сотни моих всадников, включая сорок тяжеловооруженных. Передовой отряд крестоносцев, который уже прошел через наши позиции, развернулся и поскакал назад. Но был встречен огнем лучников. Только несколько человек смогли снова ускакать от них. Пехота пыталась организовать каре, выставив против всадников свои пики, но часть моих конников дальней сотни уже были внутри массы пехотинцев и не давали им возможность полностью сомкнуть ряды. Одновременно продолжалась схватка всадников. И в этот момент появились группы всадников Джазизы. Они уничтожили арьергард крестоносцев, только подходивший к месту боя, и полностью переломили ход сражения. Крестоносцы поняли, что дальнейшее сопротивление бесполезно, и начали группами сдаваться. Сдался в том числе и племянник венгерского короля.

Я был рад, что несколько всадников ускакало. Выполнено одно из заданий принца. Крестоносцы узнают, что сильное подразделение войск Айюбидов охраняет горный Ливан. С пленными мы разбирались долго. Пара десятков пехотинцев, нанятых крестоносцами на побережье, согласились пополнить мой отряд. Я сразу же пересадил их на коней. Пехота мне не нужна. Небольшое количество солдат, имевших при себе деньги, мы отпустили сразу. Остальных отправили в Джазизу, ждать выкупа. Моим трофеем оказался племянник венгерского короля, пожелавший сдаться командиру нашего войска, то есть мне. На этот раз я не отослал его, и ему пришлось провести в нашем плену больше двух месяцев, пока дядя не выкупил его за приличную сумму в полторы тысячи динаров. Собственно, дядя уплыл из Акры уже в конце января, но оставил деньги на выкуп племянника. Просто доставка выкупа всегда занимает много времени, и я получил деньги уже на юге, в городе Лидда.

В обозе мы обнаружили много интересного. Там были как личные вещи племянника короля и всех рыцарей, так и большое количество съестных припасов. Казна, тоже находившаяся на одной из повозок, была весьма тощая. Я полностью отдал ее шейху Джазизы. Продовольствие мы поделили почти поровну, но моему отряду досталась лучшая часть. Об этом позаботился Мухаммад. Досталась нам и большая часть коней. Кроме того, мы здесь же, на месте, пополнили войско тридцатью парнями из горных деревень, которым понравилось воевать, понравилось получать часть трофеев. Полсотни парней, нанятых нами на две недели, тоже заявили, что готовы служить два месяца. Что ж, денег у нас пока вполне хватает, а заменить десяток погибших солдат совсем неплохо. Мы почти дошли до состава, определенного принцем: пятьсот солдат. Впрочем, я уже давно сомневался, что он действительно надеялся на полный состав моего отряда. Да и назвать теперь это отрядом нельзя. Четыреста двадцать солдат – это по местным понятиям целый отдельный корпус.

Мы немного передвинулись с поля боя в более удобное место, разожгли вместе с местными ополченцами костры и приготовили хороший ужин. Благо припасов было достаточно. А утром я отправил гонцов с донесением к принцу. С шейхом Джазизы мы обсудили положение дел и решили, что в ближайшие дни из Сайды больше не придут крестоносцы. Следовательно, моему отряду здесь больше нечего делать. Мы можем отступить в долину Бекаа и ждать распоряжений принца. Я уже немного понимал характер принца и был уверен, что новое распоряжение появится очень быстро. С ополченцами Джазизы мы сердечно распрощались, уверяя друг друга, что еще повоюем вместе.

До долины Бекаа и ближайшей деревушки в долине конница добралась к вечеру. Спускаться с горы оказалось легче. Но обоз с припасами и ранеными пришел только на следующий день. Мы спокойно отдыхали в долине почти неделю. Мои гонцы за два дня добрались до Дамаска. Оказалось, что принц тоже в Дамаске. Вместе с султаном они обсуждали план действий на ближайшее время. Строить долгосрочные планы было бессмысленно, так как ситуация могла измениться каждый день. Султан по-прежнему настаивал на сосредоточении всех сил около Дамаска, ал-Муаззам не хотел подвергать опасности свои владения в Палестине и отказывался отводить войска за Иордан. Ал-Ашраф в каждом послании выражал свое почтение отцу и повелителю, но боялся слишком далеко уходить от своих владений, понимая, что сразу же возникнут мятежные настроения у вассальных владетелей. Его войска и войска вассалов сосредоточились недалеко от крепости Сафита[98], прикрывая выход с побережья к Северной Сирии.

Мои гонцы сразу же встретились с Абу Сахатом, который, как всегда, сопровождал принца. Он очень быстро организовал их встречу с принцем, и они доложили ему детально всю историю нашего похода. Как написал мне Абу Сахат, принц порадовался нашей победе. Ведь это было первое настоящее сражение с войском крестоносцев. И закончилось так удачно. Но больше всего принца поразило то, что численность отряда возросла до четырехсот двадцати человек. Он этого не ожидал, хотя и требовал от меня подобное. Канцелярия принца оформила его приказ письмом, которое мои посланцы привезли к концу недели нашего отдыха. Приказ был простой. Не вступая в схватки, следовать к Наблусу, на соединение с основным войском принца.

На следующий день мы выступили и не торопясь, за полторы недели добрались до Наблуса. Я не хотел чрезмерно утруждать людей, да и отрываться от обоза не хотелось, так что мы пришли в Наблус готовыми к новым действиям. По пути я нанял еще несколько десятков солдат, и в Наблус мы пришли солидной колонной, состоящей из пяти полных сотен. Принц уже был в Наблусе и принял мой доклад почти сразу после прибытия нашей колонны и ее размещения на постой.

Я понимал, что принцу не терпится послать войска, и меня в том числе, в сражение, но обстоятельства не позволяли этого. Было известно, что на смену уехавшему к себе в Венгрию королю Андреасу в Акру прибыли под предводительством Георга Видского[99] и Вильгельма Голландского[100] многочисленные войска из нижнерейнских земель и Голландии. По-прежнему разбросанные по всей Сирии, Палестине и Египту войска принцев не могли дать крестоносцам генеральное сражение. И это бесило ал-Муаззама. Все как будто застыло. Я воспользовался моментом и отпросился у принца в Дамаск. Хотелось посмотреть на годовалого Максима. Я не видел его уже несколько месяцев.

Когда я неожиданно появился на пороге дома, Зоя на мгновение замерла, а потом прильнула ко мне. Закрыв глаза, она вдыхала мои запахи. Ну что в них хорошего: в запахе давно не мытого тела, в запахе неоднократно промокавшей от пота дорожной одежды. А потом, пока я сметал со стола все, что было приготовлено в доме на вечер, Мария нагрела много воды. И я с удовольствием забрался в бочку с горячей водой, как будто смывая с себя усталость, кровь и боль похода. А потом Зоя и ее жадное, истосковавшееся тело.

В моем домике ничего, кроме быстро взрослеющего Максима, не изменилось. Он уже радостно улыбался мне, как будто что-то понимал. Он уже встал на ноги и быстро бежал ко мне, когда я протягивал к нему руки. Смешно, но я, видевший за последнее время только солдат, то злых и голодных, то с искаженными лицами во время сражений, то смертельно уставших после трудных переходов по мокрым горным тропам, умилялся, когда видел эти пухлые ручки, безмятежные глазки, гладкую, нежную кожицу. У меня было только три дня на то, чтобы наиграться с Максимом, привести в порядок некоторые дела. Я понимал, что предстоят тяжелые бои с крестоносцами. Кто знает, что со мной будет. Взял четыре сотни динаров, все, что у меня было, закопал в укромном месте горшок с этими деньгами, показал это место Зое и сказал:

– Это вам с Максимом, на случай если я погибну.

Она расплакалась:

– Не говори такие слова. Зачем мне тогда жить?

– Не говори глупости, у тебя Максим. Просто подумай, что ты будешь делать, если я погибну. Этих четырехсот динаров даже при скромной жизни тебе хватит только на несколько лет. А потом? Конечно, тебе может помочь Абу Сахат, но через десять лет, возможно, и он уйдет в лучший из миров.

– Если с тобой что-то случится, я уеду с Максимом в родной город, к родителям.

– Наверное, это будет правильно. В семье этих денег хватит на более долгое время. Да еще продашь домик. Это тоже неплохие деньги.

Было неприятно говорить на эту тему, как будто меня уже действительно нет. Но что поделаешь. Нужно предусмотреть если не все, то многое. Три дня быстро пробежали. Последние слезы Зои, и я в седле. Впереди, как всегда, неизвестность.

За это время в Наблусе ничего не изменилось. Каждый день ждали голубиную почту, но она приходила не часто, принося каждый раз вести о все новых и новых кораблях, привозивших в Акру рыцарей и солдат. Я озаботился о сроках службы моих солдат, ведь многие из них были наняты только на два месяца. А уже прошел январь, быстро пролетали дни февраля. Но казначей принца, когда я высказал ему свои сомнения, четко заявил, что деньги имеются. По крайней мере, ему указано полностью обеспечивать деньгами мой корпус. И очередные деньги, на февраль и март, были выданы. Я собрал командиров сотен и приказал выяснить, сколько человек уходят со службы. Оказалось, что мои тревоги напрасны. Только пара десятков человек по разным, в основном семейным, причинам не хотели продлевать срок службы. Действительно, после двухмесячной службы их оплата значительно повышалась, появлялась надежда начать экономить деньги. А это для многих означало возможность жениться после возвращения в свою деревню. Потенциальную убыль быстро восполнил Мухаммад, проехавший по соседним деревням.

Интересный казус произошел со мной в конце января. После возвращения из Дамаска меня стали часто приглашать к принцу не на совещания, а просто на застолье. Сидели, ели, курили кальян, рассматривали танцовщиц, кружащихся перед нами, вспоминали яркие события или смешные истории. Однажды принц сказал, обратившись ко мне:

– Я ведь тебя не наградил за поход в Ливан. Ты очень обрадовал моего отца. Приободрил его, в последнее время не часто приходят хорошие вести. Посмотри, какой подарок я тебе делаю.

И он приказал привести свой подарок. Я с удивлением смотрел на молоденькую девушку, кутавшуюся в свои одежды, так что видны были только глаза и лоб.

– Поверь, она прекрасна. Так сказали мне мои женщины, а они в этом хорошо разбираются.

Принц подтолкнул ее ко мне.

– Мой принц, зачем она мне?

Все присутствующие разом расхохотались.

– Ты не знаешь, для чего воину нужна хорошая девушка?

И снова общий смех.

– Но у меня уже есть одна женщина. Зачем мне вторая?

– Она в Дамаске, а ты здесь. Что в этом непонятного.

– Лишняя женщина – лишняя головная боль. Что, я ее буду таскать за собой по горам? Зачем мне еще проблемы?

– Роман, – принц всегда называл меня так, – женщина это не проблема, это отдых для настоящего мужчины.

– Спасибо, мой повелитель. Я ценю вашу щедрость и заботу. Но поверьте, мне в походе ничего не нужно, кроме хороших солдат и хорошего оружия.

Принц смотрел то на меня, то на остальных командиров и придворных, не зная, рассмеяться ему или разгневаться. Все тоже напряженно молчали. Наконец он рассмеялся:

– Как хочешь. Тогда, раз ты любишь оружие, я подарю тебе меч. Помни, это из моих мечей, он выкован был в Дамаске старыми мастерами много лет назад. Говорят, что он принадлежал Кафуру[101], одному из последних эмиров Ихшидидов. А до него он почти триста лет назад принадлежал эмиру Мухаммаду бин Тугдж ал-Ихшиду[102]. Говорили, что он его получил, когда в девятьсот тридцатом году захватил Дамаск. Кто знает, какой великий мастер и когда его сделал!

По его приказу один из слуг принес меч в богато убранных ножнах. Принц выхватил его из ножен и с гордостью показал всем. Это был длинный тяжелый простой меч, без драгоценных камней и украшений. Но принц сказал:

– Этим мечом я перерубал любое вражеское оружие, когда в войсках отца еще участвовал в битвах. Храни его, и он будет хранить тебя.

Я с почтением поцеловал меч и принял его из рук принца.

– Постараюсь быть достойным вашего подарка, мой повелитель.

И продолжались будни, я муштровал солдат, вернее, следил, чтобы командиры сотен не давали им расслабиться. Конники совершенствовали владение саблей, стрелки осваивали тяжелые луки, полученные Мухаммадом дополнительно от оружейников. А я пытался вспомнить странички из учебников моего тверского учителя, которые когда-то читал в далекие двухтысячные годы. Работа с мечом сильно отличается от упражнений с саблей. Меч значительно тяжелее сабли, рука должна привыкнуть к этой тяжести. Сначала я мог выдержать непрерывное упражнение с мечом только в течение десяти минут. Но постепенно привыкал к нему. Собственно, я тренировался сначала не с подаренным принцем мечом. Купил такой же, но простенький меч, позаботившись только о том, чтобы он был такой же длины и веса. Но, когда попытался работать с дамасским мечом, понял, что он ведет себя совсем по-другому. Другой звук, другое сопротивление воздуха. И еще что-то неуловимое, но другое. Пришлось переучиваться заново. Через месяц я уже сносно владел мечом, но не представлял, как реально поведу себя в бою.

А в середине февраля неожиданно новый поход. На этот раз на юг. Приказ простой. В течение трех дней подготовиться и направиться к крепостям Лидда, Рамла, Явне[103], взять под контроль крепость Лидду, укрепить ее и быть готовым препятствовать любым операциям крестоносцев в направлении от Акры к Египту. При личной встрече принц добавил:

– Приказ не очень конкретный, но у тебя сильный корпус. Я выделю тебе деньги, можешь увеличить его состав, можешь производить любые работы в крепости. Покупай лояльность местных арабов. Если сможешь, договаривайся сам с баронами франков. Я даю тебе полную волю. Срочные донесения высылай голубиной почтой. Раз в две недели присылай гонца для координации действий. Если я или ты получим донесения о продвижении крестоносцев или франков, мы должны не допустить их дальше Лидды. Но, возможно, будут операции крестоносцев, связанные с Яффой[104], Ашдодом или Аскалоном. Твой корпус должен контролировать и это направление. Не забывай и о Газе, хотя это не мое владение. Поэтому основным опорным пунктом у тебя будет крепость Явне или Лидда. Оттуда ты легко за один день продвинешься до любого из этих городов.

Мне оставалось только сказать, что сделаю все, что смогу. Я развернулся и пошел к казначею. По дороге недоумевал, почему принц посылает именно меня. Не младшего брата, не своих испытанных командиров. Справлюсь ли я с этим не совсем понятным заданием? Как мне пятисотсабельным корпусом удержать лавину крестоносцев, если она действительно двинется через мои города? К моему удивлению, казначей заявил, что получил приказ передать мне пять тысяч динаров и двадцать тысяч дирхемов. Деньги он подготовит к завтрашнему вечеру, но советует забрать их утром, перед выходом обоза. В канцелярии принца мне выдали письма к комендантам всех подопечных крепостей. Мне была также передана грамота от имени принца, провозглашавшая, что наиб крепостей Лидда, Рамла и Явне эмир Роман Клопофф имеет право от имени принца ал-Муаззама (дальше следовали все его титулы) заключать соглашения с представителями войска христиан о мирных действиях и сотрудничестве. Этого я совсем не понял и удивился, что меня впервые назвали в документе эмиром.

Боясь, что читаю неправильно, отправился к Абу Сахату. Он, как всегда, был в курсе решения принца. Подозреваю, что он и подготовил такое решение. По большому секрету он рассказал мне, что принц решил не защищать больше крепость Табор, так как она слишком далеко отстоит от главных сил. Серьезной осады крестоносцев она не выдержит. Но он хочет обязательно сохранить коммуникации между Сирией и Египтом. Мой учитель спокойно объяснил, что принц считает меня благоразумным и удачливым. Он надеется, что в этом сложном положении я найду правильные решения. Право заключать соглашения – это документ, оправдывающий меня, если потрачу деньги на подкуп местных баронов. Столь крупные деньги даются мне также, чтобы я имел возможность оплатить любые работы, которые потребуются для укрепления крепостей. Титул придан, чтобы вести переговоры с франками как равный с равными. Я напомнил Абу Сахату о Зое и Максиме и попросил позаботиться о них, если со мной что-то случится.

А потом Абу Сахат рассказал мне, что роды Зои были очень тяжелые. И она не сможет больше иметь детей. Почему он сказал мне это только сейчас, я не понял.

Следующие два дня прошли в хлопотах, связанных с подготовкой обоза, пополнением запасов продовольствия, выделением из сотен отрядов охранения, было много и других важных и мелких дел. Солдаты прощались с женщинами, которыми всегда обрастают во время стоянок в лагере, подгоняли амуницию, свою и лошадей, проверяли оружие. Беготня, суета, головная боль у начальника, то есть у меня. Неожиданно принц передал мне еще одну группу только что набранных пехотинцев численностью в сто человек. На этот раз меня не смутило, что движение замедлится. Мы и так были обременены обозом. Утром третьего дня, получив у казначея взвешенные и опечатанные мешочки с деньгами и поставив у повозки с деньгами серьезный караул, мы отправились в путь. Мой корпус – я с гордостью мог сказать, что мой отряд численностью в шестьсот человек это отдельный корпус, – шел не очень быстро. Я не хотел, чтобы люди и лошади уставали. За первый день мы прошли только двадцать пять километров. Дорога была не очень простая, но все же не горная. Впереди и с боков растянувшейся колонны двигались конные разъезды. Передовая группа выбрала и подготовила место для отдыха и ночлега. День и ночь прошли спокойно. Я не пошел сложным путем через Иерусалим. Он был бы не длиннее и безопаснее, но мне не хотелось двигаться по горным дорогам. А нападения противников не боялся. Мелкие отряды не посмеют напасть на столь серьезное войско, а о передвижении крупных сил крестоносцев я получил бы своевременно сведения от разведчиков и успел бы уйти в сторону.

К вечеру третьего дня мы добрались до Лидды. Большая остановка еще не была нам нужна, но я решил провести хотя бы один день в Лидде, чтобы познакомиться с гарнизоном и общим состоянием крепости. Я не знаю, что хорошо и что плохо в состоянии крепости. Не увижу огрехи в подготовке крепости. Единственный мой опыт заключался в том, что когда-то наблюдал, как принц наводит порядок и дисциплину в крепости Кайкав ал-Хава. И все. Учиться нужно будет на ходу.

На следующий день показал письмо принца коменданту Лидды эмиру Шаддаду. Ему было уже за шестьдесят лет. Он много лет воевал вместе с султаном, когда тот еще был эмиром Халеба, потом Баниаса, Эдессы[105] и Диарбакира. Безусловно, заслуженный воин, пользующийся доверием султана, но отнюдь не принца. Он скептически отнесся к моему назначению, но старался ничем не выдать себя. Мы поговорили о ближайших соседях – франках, о состоянии крепости. Комендант сердито жаловался:

– На укрепление крепости не дают денег, количество солдат недостаточное. В случае начала военных действий мои сто пятьдесят солдат не смогут оказать достойное сопротивление даже не очень большому войску франков.

Я постарался успокоить его:

– Принц понимает важность вашей крепости. Именно поэтому он послал меня с шестьюстами солдатами на укрепление южного рубежа. В случае серьезных военных действий он придет на помощь со своими войсками. Но если крестоносцы пойдут всей армией сухим путем в Египет, придется уничтожить все крепости, вывести, по возможности, население за Иордан, сжечь фермы, поселки, засыпать водные источники, срубить фруктовые деревья и уничтожить мосты. Чтобы перед армией противника была безжизненная пустыня. Без источников снабжения, без удобных мест отдыха.

Комендант не мог понять необходимость тотальной войны. Видно было, что это не укладывается в его голове. За многолетнее сидение в крепости он сроднился уже с прекрасным пейзажем окрестностей. Но он согласно кивал. Назначенный начальник, даже если к нему нет никакого уважения, все равно начальник. Я поинтересовался, что он считает необходимым сделать в крепости в первую очередь. Комендант вызвал своего заместителя, и тот долго рассказывал о необходимости укрепления обветшавших башен. Пришлось прервать его:

– Вы оценивали, сколько это займет времени, сколько нужно людей и сколько это будет стоить?

– Нет, такую оценку не делали, так как предполагали, что денег все равно не дадут.

– Прошу вас к моему следующему приезду, то есть через несколько дней, детально оценить все необходимые работы.

Потом мы поговорили о вооружениях и припасах. Оказывается, на складах достаточные запасы всего, что необходимо во время длительной осады. Когда султан проезжал летом через Лидду в Наблус, чтобы организовать оборону Сирии и Палестины, он для ускорения движения оставил часть обоза в Лидде. И теперь это было весьма кстати.

Мы прошли по всем башням. Впечатление не удручающее, но неприятное. Действительно, многое нужно ремонтировать. Потом прошли по стенам. Рвы вроде в порядке, но вокруг вырос кустарник, который, конечно, нужно полностью вырубить. И никаких денег для этого не нужно. Достаточно на пару часов выйти гарнизоном с топорами. Я постарался аккуратно посоветовать это коменданту, чтобы не обижался. Все, больше в крепости пока ничего не смогу сделать. Я взял конвой и поехал смотреть окрестности. Мне запали в душу слова принца: «Мы должны не допустить их дальше Лидды».

Проехали четыре километра на север. Передо мной распростерлось большое поле, обрамленное рощами, прильнувшими к руслам речушек. Я еще подумал: «Кажется, здесь будет аэропорт «Бен-Гурион»[106].

Но на самом деле это поле показалось мне очень подходящим местом для столкновения двух армий. Поле с двух сторон ограничено руслами притоков Аялона[107]. Восточнее и юго-восточнее, не далее трех километров – невысокие холмы, позволяющие видеть все поле и в то же время дающие возможность скрыть часть войск. До крепости Рамла не больше шести километров. Для конницы меньше часа езды. Если сюда завлечь войско крестоносцев, то оно вынуждено будет идти в междуречье притоков Аялона на юго-восток и выйдет почти к холмам. Идеальное место для бокового удара конницы. Я объездил все поле, посмотрел, где можно преодолеть притоки Аялона, составил схему поля, ручьев и окрестностей и, наконец, успокоенный вернулся в крепость. Как раз к ужину.

За ужином эмир Шаддад рассказал мне массу историй о династии владетелей этих мест сеньорах Рамлы, Лидды и замка Ибелин (Явне). Я слушал вполуха, пока он перечислял бесконечных графов Ибелин[108]: Гуго, Петр, Балдуин, Томас. И только когда он упомянул Балиана II Ибелина[109], защищавшего Иерусалим во время осады его Салах ал-дином и сдавшего его на относительно почетных условиях, встрепенулся и стал вслушиваться. Я внезапно вспомнил кинофильм «Земля обетованная», главным героем которого является Балиан д’Ибелин.

Комендант рассказывал, как году в тысяча сто семьдесят седьмом Балиан II взял в жены Марию Комнин[110] – вдову короля Амальрика[111] и племянницу императора Мануила[112]. Я не очень хорошо помнил фильм, но то, что рассказывал комендант, совсем не было похоже на сюжет фильма. После поражения армии Иерусалимского королевства в битве при Хаттине Балиан II избежал гибели или пленения. В начале июля тысяча сто восемьдесят седьмого года он вернулся в Иерусалим и оказался фактическим правителем королевства. Командовал обороной Иерусалима во время штурма города войсками Салах ал-дина осенью тысяча сто восемьдесят седьмого года. Сдал город на относительно почетных условиях, после того, как пригрозил Салах ал-дину разрушить мусульманские святыни. Комендант несколько раз подчеркнул благородство великого эмира Салах ал-дина, однако меня удивила сумма выкупа, который получил эмир, выпуская жителей Иерусалима на свободу. Оказывается, он брал с каждого выпускаемого жителя десять динаров. Немало. А двадцать тысяч жителей, которые не смогли заплатить эту сумму, попали в плен. Правда, из них он отпустил за относительно небольшой выкуп на свободу шесть тысяч стариков – мужчин и женщин. Но остальные были проданы или использовались на строительных работах в Египте и Иерусалиме.

Глава 6

Эмир

1218 – 1219 годы

Большую часть конников и всю пехоту я оставил в Лидде под командованием Мухаммада, а сам с полусотней всадников отправился дальше. Солдаты и лошади отдохнули, и мы через двадцать минут скачки уже были в стенах Рамлы. Нас встречал комендант, молодой мужчина по имени Ахмад, бывший мамлюк султана ал-Адила. На меня он произвел хорошее впечатление. Деловой, не суетливый. Происходил откуда-то с Кавказа. Собственно, он и сам не мог сказать, где его родина, так как был захвачен в плен и продан в Египет пяти лет от роду. Потом долгая муштра в мамлюкской воинской части, походы по всей Сирии, Палестине и Египту. И вот теперь сидение в заштатном гарнизоне.

Положение Рамлы очень удобное: до Яффы – восемнадцать километров, до Иерусалима – тридцать шесть километров, до Наблуса немного больше. Я с печалью смотрел на протяженные стены Рамлы, разрушенные когда-то Салах ал-дином и слабо восстановленные за прошедшие почти тридцать лет. Я понимал, что сделать город неприступным не удастся. Бесполезно тратить деньги. Но гарнизон в нем был нешуточный. Более двухсот пехотинцев и пятьдесят всадников. Мы провели с Ахмадом смотр гарнизона. Солдаты тоже произвели на меня хорошее впечатление: сытые, довольные, амуниция в порядке, лошади отличные.

Вечером, когда я попросил Ахмада рассказать о Рамле, он охотно поделился своими не слишком обширными знаниями. Рамла – молодой город. Один из немногих городов Палестины, не имеющих долгой истории. Он основан был омейядским принцем Сулейманом, будущим халифом Сулейманом[113]. Приехав в Палестину, куда он был назначен отцом, он не захотел жить в разрушенном и обезлюдевшем Иерусалиме. Некоторое время держал ставку в Лидде (тогда носившей имя Лудд), но решил построить совершенно новый город Рамлах. В первом десятилетии восьмого века он перенес в новый город свою резиденцию и жил в нем до восшествия на халифский престол. Рамла была в то время цветущим городом, самым большим городом Палестины. Но позднее многочисленные восстания, междоусобица и, наконец, непрерывные войны с франками привели город в упадок.

У меня сразу же возникла мысль, что лучше бы перевести Ахмада комендантом в Лидду, а заодно направить вместе с ним и половину его солдат для укрепления гарнизона Лидды. Все равно в случае серьезной войны Рамлу невозможно оборонять. Однако при всех моих формальных полномочиях самочинно сменить коменданта в Лидде мне вряд ли удастся. Это вызовет неудовольствие султана. Но всему свое время. Посмотрим, может быть, серьезной войны с франками в ближайший год не будет. Или не будет похода франков в этом направлении.

Я не стал задерживаться в Рамле, осматривать детально его укрепления и достопримечательности. На следующее утро мы двинулись к Явне. От Рамлы до Явне четырнадцать километров. Солдаты и кони хорошо отдохнули за последние два дня, и мы прошли это расстояние до обеда. В отличие от Рамлы, замок Явне был в прекрасном состоянии. Он всегда рассматривался айюбидскими султанами как форпост, противостоящий франкам побережья. Стены укреплены, рвы чистые, подъемный механизм единственного моста работает без сбоев. Не очень большой гарнизон – пятьдесят пехотинцев и чуть больше двадцати конников – весь состоит из солдат с большим стажем службы. Я порадовался, глядя на их уверенный строй. Здесь у меня проблем не будет. Комендант, тоже мамлюк, с детства служащий в армии, рассказал мне, что ближайшие прибрежные города Ашкелон и Ашдод разрушены. Франкских гарнизонов там нет. Основные силы франков собраны в Акре.

В Явне я не стал задерживаться. На следующий день со своим эскортом вернулся в Лидду.

Прошло несколько дней, наступил март. Заместитель коменданта представил мне расчеты по ремонту крепостных сооружений. Я посмотрел их и санкционировал затраты. Ремонтными работами не стал заниматься, все равно в них мало что понимаю. Сказал, что буду проверять результат. В первых числах марта к нам в Лидду явился греческий купец с выкупом за племянника венгерского короля. Я с удовольствием избавился от моего пленника, которого приходилось везде таскать за собой. Мы с ним иногда разговаривали во время еды, если у меня было время, но лучше не иметь такую заботу. К моему удивлению, купец привез и пятьсот динаров, которые мне когда-то пообещали за маркиза Монтебелло. Оказывается, весть о том, что барон Роман Клопофф прибыл в Лидду, дошла и до Акры. Я и не подозревал, что мои три стычки с франками и крестоносцами уже создали вокруг моего имени какую-то легенду. Маркиз рассказал в Акре о нашей стычке и о пленении бароном Романом Клопофф. Кстати, мои подчиненные всегда упоминают обо мне как об эмире Романе. Придется со всем этим мириться.

Пришло известие, что принц приказал разрушить крепость Табор. Было немного жалко. Я вспомнил, как два раза ездил туда, доставляя деньги и подкрепление. И эти удачные поездки сыграли очень важную роль в развитии легенды о бароне Романе Клопофф.

Март запомнился еще тем, что неожиданно из Кейсарии[114] прибыл посланник с приглашением посетить в первых числах апреля Кейсарию, в связи со свадьбой графа Вальтера[115], владельца Кейсарии, и Маргарет, дочери Балиана II Ибелина, которая назначена на второе апреля. Для Маргарет это был уже второй брак, она была не так уж молода. Но граф Вальтер, вероятно, считал, что родство с такой знатной фамилией перевешивает все другие резоны при выборе супруги. Посланец рассказал, что приглашены все многочисленные родственники, а также официальные лица как Иерусалимского, так и Кипрского королевств. Я немного недоумевал, но эмир Шаддад подтвердил, что это обычное дело – приглашать в гости потенциальных врагов, если не идет объявленная война. Приглашающий лично отвечает за то, что с приглашенным ничего плохого не случится. Граф Вальтер очень заинтересован в мирном соседстве с айюбидскими городами. Мне показалось это интересным, и я сказал посланцу, что почту за честь приветствовать соседа.

Когда посланец ушел, эмир снова начал рассказывать о запутанных династийных связях семейства Ибелин. На этот раз я слушал более внимательно. Эмир подсказал, что детали такого визита очень серьезно рассматриваются всеми. Особенно это касается людей, которые попадают на подобные мероприятия в первый раз. Необходимо не уронить честь империи, раз я являюсь ее представителем. Дальше зашла речь о подарке, об одежде и вооружении. Я недолго размышлял о подарке графу. Эмир Шаддад предложил мне купить у него прекрасного трехлетнего жеребца. Посмотрев на жеребца, я понял, что это действительно хороший подарок, и не задумываясь заплатил требуемую сумму.

О подарке для невесты разговаривали с представителем известного дамасского купца. Мне понравилось нагрудное украшение, состоящее из золотого сканого нагрудного ожерелья, в центр которого вмонтировано золотое распятие. Ожерелье украшено ярко-голубыми камешками хорасанской бирюзы[116]. Крест опирается на череп Адама, тоже выполненный из бирюзы, но большего размера. За ожерелье просили двести пятьдесят динаров. Мне это показалось чрезмерным. И я впервые начал торговаться, хотя понимал, что, может быть, в моем положении это и неуместно. Торговец клялся, что это одно из лучших изделий знаменитого ювелира – христианина из Дамаска, который не сделает уже ничего лучше, так как два года назад он скончался. А я парировал, что вес ожерелья всего двести пятьдесят граммов. Торговец хватался за голову, говорил, что хозяин накажет его, но я-то знал, что здесь, да, пожалуй, и во всей империи он не найдет покупателя на украшение с христианской символикой. Все же сто восемьдесят динаров он от меня получил. И, по-моему, был очень доволен.

Я спросил у эмира, нет ли у него рыцарского вооружения. Он с сомнением посмотрел на мою фигуру. Действительно, мой рост всегда вызывал проблемы. Очень редко среди мусульман, да и у франков встречались люди такого роста. Но после некоторых поисков кое-что для меня нашлось. Правда, оружейнику крепости пришлось повозиться, подгоняя доспехи, но в конце концов меня прилично снарядили. Если вы думаете, что это были сплошные металлические доспехи, как обычно показывают в рыцарских фильмах, то вы здорово ошибаетесь. Шлем действительно был сплошной и хорошо защищал голову. Но корпус защищался только кольчугой, к которой были пришиты металлические пластины. Были и отдельные элементы, защищавшие ноги и плечи, но я их сразу отверг, так как они сковывали движения и мешали быстро передвигаться.

У меня еще оставалось время привыкнуть к этим доспехам. Я почувствовал, что могу при необходимости сражаться. А прикрывать от ударов ноги и руки можно мечом, если им владеешь. Почему задумался о возможном поединке, не могу сказать. То ли это подсказал Шаддад, то ли эта мысль зародилась во мне интуитивно? Не помню. Относительно одежды пришлось разговаривать с купцами. Опять были проблемы, связанные с моим ростом, но за три дня все это было решено. Смены одежды на три дня были подготовлены. Я не знал, имею ли я право делать покупки за счет государства, поэтому все эти приготовления обошлись мне в копеечку. Так что полученные за рыцарей выкупы оказались очень кстати.

От Лидды до Кейсарии примерно пятьдесят километров. Важная персона не должна лететь сломя голову, поэтому мы решили, что путь займет два дня. И за два дня до моего выезда в Кейсарию должна отправиться часть свиты, чтобы подготовить достойный шатер для меня и два шатра для сопровождающих.

Ближе к концу марта я отправился с небольшим эскортом в Яффу. По дороге мы с Шаддадом долго разговаривали. Он снова уделил большое внимание соблюдению этикета, пытаясь научить меня хотя бы простейшим вещам. Мне это очень понравилось, так как сам я был в этих вопросах полный профан. Даже подумал, стоит ли отсылать его в почетную ссылку в Рамлу. Я попытался разговаривать с эмиром по душам. Посетовал:

– Впереди тяжелые месяцы боев. Как эмир смотрит, если я попрошу принца прикрепить его ко мне для оказания помощи в дипломатических вопросах?

Эмир сначала с недоумением и недоверием отнесся к моим словам, заподозрив желание отделаться от него. Но я постарался рассеять его подозрения, сказав, что его знание руководителей франков и их обычаев мне будет очень полезно. Заодно поинтересовался:

– Почему у вас такое редкое имя – Шаддад?

– В моем курдском племени когда-то был славный эмир Шаддад бин Куртак[117], потомки которого двести – двести пятьдесят лет назад были эмирами независимых государств Шаддадидов в Джанзе, Бардаа, Ани и других городах в Азербайджане и Армении. Я получил свое имя в честь этого эмира.

– Интересно. Почему из курдских племен выходят такие государи, как Салах ал-дин и Шаддад бин Куртак?

– Наверное, потому, что мы все воины от рождения. И верные сыны ислама.

– Хорошо. Но подумайте над моим предложением. Я не тороплю.

– А кого вы хотите рекомендовать на мое место? Мой заместитель хороший хозяйственник, но в ратном деле он не силен.

– Какого вы мнения о коменданте Рамлы Ахмаде? Я думаю, что Рамле, в отличие от Лидды, ничто пока не угрожает. Да и защищать ее мы не смогли бы. Думаю, целесообразно перевести большую часть гарнизона Рамлы в Лидду. Вместе с гарнизоном можно было бы перевести и Ахмада. Он молодой, но опытный.

– Да, я воевал вместе с ним. Слишком горячий, но с возрастом это проходит. Давайте подождем, как на это посмотрит принц.

Больше мы на эту тему по дороге не говорили, сосредоточившись снова на вопросах этикета.

Яффа производила жалкое впечатление. Шаддад рассказал, что укрепления Яффы были уничтожены ал-Адилом, чтобы у франков не могло возникнуть желания снова поставить здесь гарнизон. Но порт понемногу функционировал. В порту стояло два торговых судна. На берегу к бывшей стене укреплений порта пристроены какие-то бараки, в которых купцы могут хранить товары. От цветущего города сохранилось лишь несколько благоустроенных домов. Остальные или разрушены, или находятся в плачевном состоянии. Я с сожалением оглядел эти следы запустения. Жалко, что из-за непрерывных войн страдают люди, города, торговля. Нужно будет проверить, что происходит с Ашкелоном и Ашдодом.

В порту разговорился с купцами, приехавшими из Греции. Купцы жаловались, что неизвестные люди требуют от них именем султана деньги при разгрузке и погрузке судов. При этом нет никакого порядка. Могут требовать деньги два раза за одно и то же. Я возмутился, вообще непорядок: что за люди, почему действуют от имени султана? Спросил эмира:

– Почему здесь нет нормальной таможенной службы?

– Официально порт не работает. Немного неясно, принадлежит ли он франкам или султану. По существу, это все контрабанда.

– Считайте, что порт признан мной работающим. В течение недели найти помещение и организовать здесь таможню. Направить пару чиновников и десяток солдат для их защиты. Деньги на организацию таможни я выделю. Разобраться с людьми, незаконно обирающими купцов. Запросить диван султана о разрешении на сбор таможенных сборов и размерах ставок. До получения ответа установить временные ставки.

– Хорошо. Будет выполнено.

Купцы повеселели, сказали, что передадут знакомым в портах, что в Палестине, помимо Акры, появился новый действующий порт. Ведь отсюда удобнее и безопаснее перевозить товары в Иерусалим, Аравию, Йемен.

Шаддад поинтересовался:

– Но стены не будем восстанавливать?

– Нет. Дорого, да и нельзя привлекать внимание крестоносцев. Султан не зря уничтожил здесь все укрепления. Нам достаточно держать под контролем сухопутный путь из Сирии в Египет.

Мы еще постояли немного, глядя на тихо плещущиеся волны, и повернули коней домой. В Лидде я сразу же послал коменданту Явне приказ проверить еще раз состояние Ашкелона и Ашдода и прислать мне доклад. Пора готовиться к отъезду в Кейсарию. Пять солдат, двое слуг, что-то похожее на карету (где только ее Шаддад нашел?) с моей парадной одеждой, три повозки с оборудованием для шатров и моей броней уже отправились в путь. Я решил ехать верхом, чтобы не затягивать поездку. Жалко терять время.

На дорогу ушло, как мы и предполагали, два дня, так как мы не торопились. По дороге Шаддад снова рассказал мне многое о семействе Ибелин, их связях с королями Иерусалима и Кипра. Рассказал, что Кейсарию только недавно стали обустраивать, там еще мало полностью восстановленных строений, поэтому свадьба будет проходить в шатровом городке. Главное, что я запомнил, что наиболее важным гостем на свадьбе будет старший брат Маргарет – Джон Ибелин[118], лорд Бейрута. Джону тридцать девять лет. Он с пятнадцати лет, после смерти в тысяча сто девяносто третьем году своего отца Балиана II принял на себя старшинство в семье и стал констеблем (главнокомандующим) Иерусалимского королевства. В тысяча сто девяносто седьмом году стал лордом Бейрута, затем в тысяча двести шестом – тысяча двести десятом годах регентом Иерусалимского королевства. Теперь, после смерти короля Кипра Хуго[119] он, по слухам, должен заменить своего брата Филиппа[120] и стать байли[121], то есть фактически регентом Кипрского королевства при королеве Алисе[122] и малолетнем Генрихе[123]. Среди гостей должен быть также архиепископ Тира Симон – канцлер Иерусалимского королевства, то есть лицо, отвечающее за внешние сношения королевства.

По приезде в Кейсарию мы немного отдохнули в шатре, переоделись и отправились в карете представляться графу.

На большом поле недалеко от Кейсарии уже был построен целый городок из шатров. В гости к графу съехалась почти вся старинная знать Иерусалимского королевства. На самом деле королевство только формально называется Иерусалимским, так как Иерусалим уже много лет принадлежит Айюбидам. Но титулы остались. А некоторые знатные гости даже сохранили свои владения.

Граф Вальтер оказался крепким мужчиной примерно тридцати лет. Эмир Шаддад предварительно договорился о церемониале с представителем графа, и он вышел нам навстречу из своего шатра, приветливо протягивая мне руку. Церемониймейстер представил нас, почти не переврав мою фамилию и долго перечисляя реальные и мифические титулы графа. У каждого из франков, помимо титулов, приобретенных когда-то на родине, имеются титулы Иерусалимского королевства. Как по владениям, настоящим и бывшим, так и по должностям в королевстве. Все эти сенешал[124], констебль[125], байли, маршал[126], чемберлен[127], канцлер… В общем, достаточное количество.

Граф пригласил нас с эмиром Шаддадом в шатер, где представил своего главного министра. Здесь состоялась официальная часть встречи. Министр графа долго говорил об уважении графа и его подданных к правительству султана и лично принцу ал-Муаззаму. Эмир Шаддад витиевато начал свое выступление с почтения, которое эмир Роман Клопофф испытывает к императору Священной Римской империи Фридриху II[128], королеве Кипрской Алисе и ее сыну Генриху, королеве Иерусалимской Иоланте[129]. Потом последовали слова уважения к достославному графу Вальтеру и пожелания дружбы между венценосными властелинами и их уважаемыми вассалами.

После всего этого мы попросили оставить нас одних. Нам подали шербет и фрукты. Я высказался за хорошее соседство, сказав, что нам с графом нечего делить в этой пространной стране. Пожелал будущей чете мирной и спокойной жизни в окружении детей и внуков. Граф ответил, что он польщен вниманием, которое представитель принца ал-Муаззама оказывает его маленькому семейному торжеству. Его истинным желанием является всегда встречаться с бароном Романом Клопофф только за праздничным столом или на рыцарском турнире.

А потом я без обиняков спросил, когда я смогу вручить мои маленькие подарки графу и его прекрасной невесте. Оказывается, на следующий день в девять утра назначена официальная процедура встречи почетных гостей и вручения подарков. Потом венчание в церкви и праздничный стол. На следующий день состоится рыцарский турнир в трех видах соревнований: стрельба из лука, пеший бой на мечах и конный поединок рыцарей. Ни фига себе мероприятие. Как при приличном дворе. И это при ведущемся восстановлении города. Во сколько же это обойдется графу? И сколько лет после этого он будет расплачиваться с банкирами? Наверняка будет очень нуждаться в дотациях. Как это использовать? Хорошо, что я захватил с собой некоторое количество золота.

Мы еще сказали друг другу по несколько любезных фраз и расстались с симпатией. По крайней мере, так показалось мне. На следующий день я надел самый роскошный костюм. На самом деле это была смесь европейского и мусульманского наряда. Никогда и нигде я не притворялся правоверным мусульманином. И это сходило мне с рук. Все принимали меня таким, какой я есть. Я категорически отказывался носить чалму. Вместо этого надевал европейскую вельветовую шапочку или, в непогоду, шапку из плотного материала. Остальная одежда была обычной для мусульманина – шаровары и кафтан, а к ним широкий пояс и сапоги. Естественно, что на этот раз все это было богато украшено золотым шитьем.

К девяти часам, в сопровождении эмира Шаддада и двух кавалеристов, я прибыл к трибуне, установленной у открытой арены. Мы сошли с коней, сопровождающие остались несколько в стороне, а мы с эмиром присоединились к людям на трибуне. После некоторой заминки появились граф с невестой и заняли центральное место на трибуне. Герольд начал вызывать гостей, долго перечисляя титулы и звания. Названный гость подходил, говорил несколько приличествующих событию слов, вручал свои подарки и садился на длинной скамье слева или справа от молодых. Место определялось родством с невестой или женихом.

Первыми были вызваны представители императора Фридриха II и королевы Иерусалимской Иоланты. Третьим неожиданно для меня был вызван барон Роман Клопофф, эмир и наместник султана ал-Адила. На самом деле имя султана сопровождалось длинным списком его почетных титулов, которые я не собираюсь здесь приводить. Шаддад подал знак сопровождающим, и они подвели к графу великолепного коня. Я поблагодарил графа за оказанную мне честь, приглашение на свадьбу, и сказал, что это мой скромный подарок, который, я надеюсь, не подведет графа в бою. Потом повернулся к невесте, протянул ей коробочку из сандалового дерева, открыл ее, показал всем ожерелье с распятием и сказал Маргарет:

– Пусть ваша вера всегда хранит вас и ваш брак.

Маргарет была довольно религиозна, чему способствовал, как я знал, неудачный первый брак, отсутствие детей и отсутствие каких-либо перспектив иметь детей во втором браке. Ведь этот брак был всего лишь династийным предприятием, на котором настоял старший брат Джон Ибелин. Она прекрасно знала, что у графа есть двое детей от женщин из замковой челяди. Растроганная Маргарет протянула мне руку в перчатке, которую я с почтением поцеловал. Вернее, сделал вид, что поцеловал. Я успел заметить, что глаза у графини голубые. Так что бирюза подарка была очень кстати.

Следующим был вызван Филипп Ибелин – представитель королевы Кипра Алисы. А потом пошли ближайшие родственники: Джон – старший брат Маргарет, сестра Хельвис, а за ними многочисленные родственники обширного семейства Ибелин. Я знал, что среди приглашенных значительно больше родственников невесты, которые будут садиться на ее стороне скамьи. Даже представители императора и королевы Иоланты были ее родственниками. Поэтому сразу же сел на место рядом с графом. По-моему, это его порадовало, он получил возможность дать краткие характеристики некоторым гостям. Главное, это создавало какую-то связь между нами.

Представление гостей и вручение подарков заняло почти два часа. А затем наиболее почетные гости пошли следом за молодыми в построенную рядом с ареной временную часовню, где их обвенчал архиепископ Тира Симон. Я не совсем понимал, почему этому не очень-то значительному событию уделили столько внимания такие важные персоны из местной знати. И почему среди гостей отсутствовали практически все титулованные особы прибывшего войска крестоносцев. Мне показалось, что это свидетельствует о разладе между приезжими крестоносцами и местной знатью. Это важно, это нужно будет использовать.

После венчания и повторных поздравлений молодых гости собрались в гигантском шатре, посредине которого были накрыты три длинных стола. Я опять оказался по левую руку от графа. Безусловно, это было предусмотрено его церемониймейстером. По правую руку от него сидела Маргарет. Стол был накрыт весьма прилично. Изобилие мясных и рыбных кушаний. Вина предлагались молчаливыми слугами непрерывно. Граф почти не пил, только приподнимал свой бокал при провозглашении здравиц. Я уже давно не пил вина, так как постоянное общение с правоверными мусульманами не давало для этого повода. Поэтому с самого начала демонстративно взял бокал шербета, и никто этому не удивился.

Граф спросил меня:

– Вы собираетесь участвовать в завтрашнем турнире?

Я с удивлением пожал плечами:

– У меня не было таких мыслей. Кроме того, я никогда не сражался с копьем, предпочитая только саблю или, в крайнем случае, меч.

– Но вы могли бы выступить в поединках на мечах. Я слышал, что вы прекрасно владеете холодным оружием.

– Возможно, вы слышали о моем умении владеть саблей, но с мечом я начал работать совсем недавно.

– Очень жаль. Вероятно, победителем в этом соревновании будет завтра монах ордена госпитальеров[130]. И это для нас всех весьма прискорбно.

– Почему?

– Нам, местным, неприятно, что они только приехали к нам, но пытаются вести себя как хозяева, постоянно напоминают нам о нашем недостаточном благочестии, нежелании идти завоевывать Иерусалим. К сожалению, мы не смогли выставить против него достойного противника. Когда мне сказали, что вы согласились приехать, я подумал, что вы могли бы сбить с него спесь. Я знаю, что правительство султана тоже не радуется их нашествию.

– Да, вы правы. Нас не радует соседство с ними. Более того, мы опасаемся, что они нарушат равновесие, сложившееся между нами и вами, местными владетелями. Что в результате будут кровопролитные сражения, с неясным исходом. Почему-то мне кажется, что мы с вами не враги, а потенциальные союзники. Жаль, если обстоятельства заставят нас обнажить друг против друга оружие. Впрочем, это не тема для разговора за столом. Я с удовольствием продолжил бы беседу завтра, после турнира. Например, совместная верховая прогулка после обеда была бы вполне уместна. Все равно вам ведь нужно опробовать нового коня.

– Да, интересная мысль. Я надеюсь, мы совершим такую прогулку.

– А я подумаю, выступать ли мне. Хотелось бы посмотреть сначала этого монаха в действии.

– Прекрасно. У меня появилась надежда.

На этом наш разговор прекратился, тем более что многие гости заметили наше продолжительное общение и даже стали перешептываться.

Больше во время этого пиршества, затянувшегося до позднего вечера, ничего интересного не произошло. Ведь нельзя интересным считать ссору между двумя перепившими кипрского вина родственниками, которых мирить пришлось на правах старшего Джону Ибелину. Кстати, его еще не называли Джоном Старым, но авторитет у него уже был среди родственников почти непререкаемый. Мне хотелось познакомиться с ним поближе, но во время торжественного пира это было не очень реально. Граф Вальтер только представил нас друг другу.

На следующее утро я очень рано облачился в доспехи, то есть надел кольчугу и шлем, и около часа тренировался с мечом, вспоминая позиции, удары и обманные движения. Шаддад выделил мне как партнера дюжего молодца, который старательно размахивал мечом, стараясь пробиться через мою оборону. Было много моментов, когда я мог поразить его, но это помешало бы тренироваться. Конечно, это слабая тренировка, но хоть такая. Однако Шаддаду тренировка понравилась. Он сказал:

– Главное, вы продержались более двадцати минут, и он не смог прорваться через вашу оборону. За такое время вы найдете слабину в обороне монаха. Я ведь видел, что вы не меньше пяти раз могли поразить партнера.

Я почти твердо решил участвовать в соревновании. Шаддад внес за меня стандартный взнос в призовую сумму.

После завтрака начались соревнования стрелков из лука. Молодежь старалась изо всех сил, но победил старый солдат, прибывший в свите Мелисенды Арсуфской[131], жены Джона Ибелина. Потом начались соревнования рыцарей. На арену выходили по очереди пары рыцарей, с энтузиазмом сражавшихся за право выхода на следующие поединки. Я внимательно посмотрел бой, который провел монах ордена госпитальеров. Ничего особенного. Только ярость и избыток молодой силы. Монах значительно ниже меня, но широкая грудь, мощные руки и ноги позволяли предположить в нем недюжинную силу. Действительно, он десять минут непрерывно махал мечом, не давая даже секундной передышки своему противнику. И тот начал уставать, делать ошибки. Наконец последовал удар, отклонивший меч противника, пролилась кровь, и поединок был остановлен. По правилам турнира поединок длится до первой крови или до знака, что участник признает себя побежденным.

Я подтвердил свое участие в турнире и через одну пару был вызван на арену. Противник был не очень силен, но я затянул поединок. Не хотелось показывать свои возможности, и жалко было молодого парня, явно желавшего покрасоваться перед обществом. Наконец, когда совсем неудобно было не воспользоваться грубой ошибкой парня, я слегка коснулся мечом его правой руки. Кровь, и поединок остановлен. Монах вышиб из соревнования еще двух противников, я разделался с каким-то старым бароном, и наконец остались только мы с монахом вдвоем. Герольд объявил перерыв, чтобы мы могли отдохнуть. Заскучавшие было зрители снова оживились, ведь этого момента ждали давно. Начали заключать пари на исход боя. Потом я узнал, что предпочтение отдавалось монаху. Только граф Вальтер сделал несколько ставок на меня. Возможно, он увидел что-то в моей осторожной тактике боя, но, возможно, он просто жаждал поражения монаха. Я посмотрел на Маргарет. Она перехватила мой взгляд и приветственно взмахнула красивым кружевным платком, предназначавшимся в награду победителю. Пустяк, но такой знак внимания прекрасной дамы весьма приятен. Если бы я был западным рыцарем, возможно, у меня даже забилось бы сердце. Но я барон Роман Клопофф, не очень-то обращающий на дам внимание.

Перерыв окончился, и мы с монахом выходим на арену. Монах начал с яростной атаки. Видно было, что отдых позволил ему восстановить силы. Мы начали кружить по арене. Монах был действительно сильный противник. Я пытался найти ошибочное движение его меча. Но он действовал им так быстро, что у меня почти не оставалось времени на наблюдения или размышление. Я даже начал сомневаться в исходе поединка, так силен был его натиск. Главное, незаметно было, что он хоть немного устает, затрачивая так много усилий на преодоление моей обороны. А я через десять минут такого натиска стану уставать. Это приведет к поражению, поэтому я твердо решил, что бой нужно закончить в течение следующих пяти минут. Я вспомнил слова принца о том, что его меч разрубает любое оружие. Если не сделаю такой удар, мне не поздоровится. Удар, еще удар. Сосредоточившись на поиске момента и точки своего удара, чуть не пропустил косой удар монаха по моему плохо защищенному правому плечу. Но теперь его меч открыт сбоку. Я нанес удар по основанию лезвия, рядом с рукояткой. Принц был прав, меч монаха перерублен. Он ошеломленно смотрит на обломок меча в своей руке, герольд выбрасывает белое знамя. Бой окончен.

У меня от напряжения дрожат руки, ведь я ударил со всей силы. Возможно, вложил в этот удар даже больше сил, чем у меня могло быть. Но теперь подбежавший, несмотря на свой возраст, эмир Шаддад ведет меня к трибуне, где привстала и улыбается мне голубоглазая Маргарет, размахивая платком победителя. Рядом стоит и тоже улыбается граф Вальтер. Еще бы. Он не только утер нос крестоносцам, но и выиграл на моей победе солидную сумму, а деньги ему сейчас позарез нужны.

Маргарет вручает мне свой платок и говорит что-то, я силюсь ответить хотя бы улыбкой. Положено поднести платок к губам. Платок сильно пахнет медовыми духами. Конечно, Маргарет не могла обойти традицию дарить победителю что-то из личных вещей, пропитанных запахами хозяйки[132]. Неужели это ее запах? Я ничего не слышу вокруг. Ни Маргарет, ни Вальтера, ни Шаддада. Но я вижу боковым зрением, что герольд вручает Шаддаду премию победителя – тридцать динаров. Они мне совсем не нужны. Я пересиливаю себя и говорю, что эти деньги отдаю монаху, который, безусловно, является достойным противником. Да, сейчас все на моей стороне. И этот жест тоже воспринят всеми с одобрением. Даже монахом, которого подводят ко мне пожать руку.

Шаддад уводит меня в шатер, а все уже забыли обо мне и ждут с нетерпением самую важную часть турнира – состязание конных рыцарей. У меня нет желания смотреть эту часть турнира. С меня хватит. Я чуть не опозорился перед всей этой титулованной публикой. Нужно отдохнуть, ведь еще предстоит конная прогулка с графом.

После турнира был еще один званый обед, теперь только для знатных гостей. Я, конечно, тоже был приглашен и удостоился беседы с Маргарет. Как ни странно, она вспомнила свои детские годы, когда еще был жив ее легендарный отец. Последний раз она его видела семилетней девочкой. Ему еще не было пятидесяти трех лет, это был мужчина в расцвете лет, по крайней мере, она его запомнила именно таким. Теперь ей тридцать два года, она не скрывала свой возраст. И детство кажется таким прекрасным. Мне было приятно, что такая знатная дама позволяет войти в ее мир воспоминаний. Я думал, чем бы ей ответить, и не мог ничего найти. Не рассказывать же, как мой отец, которого я, кстати, не помнил, или отчим буянили, когда были подшофе. И я начал говорить:

– Любой возраст обладает своими ценностями. Я в молодости не думал, что в тридцать лет буду полон сил и энергии. Когда-то, когда мне было семнадцать, тридцать лет моего наставника казались мне чуть ли не старостью. А вы всегда будете прекрасны для окружающих вас мужчин.

– А кто был вашим наставником?

Этот вопрос ввел меня в смущение. Рассказывать о моем тренере по вольной борьбе? Она не поймет и обидится. И я начал фантазировать:

– В десять лет я был отдан на воспитание монаху. Он мало говорил о бренности бытия, о загробном царстве, о любви к ближнему. Он старался развить мои бойцовские, в широком смысле этого слова, качества. Постоянно заставлял меня плавать, скакать на лошадях, управлять парусной лодкой, сражаться на саблях. И внушал мне преданность и верность тому, кому служишь. Я ему очень благодарен за все, чему он меня научил.

Мои фантазии были понятны Маргарет и, вероятно, соответствовали тому, что она ценила в мужчинах. А может быть, я со своим ростом и победами на полях сражений и на арене просто нравился ей как мужчина. Наш разговор был прерван графом, который сказал, что у него через час после обеда будет время для конной прогулки. Мы извинились перед Маргарет, что не приглашаем ее на эту прогулку, так как испытывать нового коня придется в разных условиях, возможно, даже трудных для дамы. Маргарет понимала, что мужчинам нужно о чем-то поговорить, и не настаивала на своем участии.

После обеда я вернулся к своим людям, подготовил коня и захватил с собой мешочек с пятьюстами динарами. Шаддад хотел было сопровождать меня или хотя бы выделить пару солдат для сопровождения, но я мягко сказал ему, что это будет дружеская прогулка с графом, при которой присутствие других людей нежелательно. Он, конечно, понял все правильно. Как ни странно, граф явился на прогулку с мальчиком восьми лет. Он представил нас:

– Господин барон, это мой сын Жак. Жак, это мой друг барон Роман, запомни эту встречу. А теперь давай скачи вперед. Мы посмотрим, как ты сидишь в седле.

Граф тихо сказал мне:

– К сожалению, у меня нет и, вероятно, не будет законного сына. Это мой старший сын. Сын от горничной моей почившей матери.

– Но он унаследует ваш титул и земли?

– Нет, они достанутся сыну моего двоюродного брата. Нашей семье давно не везет с наследниками. Мой старший брат погиб, не имея детей.

Мы прекратили этот не очень приятный разговор. Потом некоторое время ехали по вечерней степи, вели светский разговор. Но граф остановился и без обиняков сказал мне:

– Мы выехали вместе не для того, чтобы говорить друг другу любезности. Я заинтересован в сохранении нейтралитета. Но боюсь, что горячие головы буквально в ближайшее время ввергнут всех нас в войну. Что вы можете мне сказать?

– Абсолютно уверенно могу сказать, что правительство нашего славного султана не намерено начинать войну, с поводом или без повода. У нас сейчас нет претензий к местным христианским владетелям. Но если крестоносцы нападут на нас, пострадают и ваши города, замки и крестьяне. Мне хотелось бы договориться о том, чтобы наши и ваши солдаты причинили как можно меньше бед простым людям. И это можно сделать, если заблаговременно взаимно извещать друг друга о действиях горячих голов.

– Я думаю, что от меня и вас зависит не слишком многое. Но пытаться что-то сделать необходимо. Особенно это важно для ближайших соседей. Я готов вместе с вами уменьшать ущерб для наших с вами людей.

– Хорошо, будем считать, что мы понимаем друг друга. Но теперь о другом. У вас очень большие расходы на свадьбу. Однако я понимаю, что ради вашей прекрасной невесты вы пошли бы и на большие расходы. Позвольте мне внести маленькую лепту в эти расходы. – Я вытащил из седельной сумки увесистый мешочек с динарами. – Здесь пятьсот динаров. Я сегодня же уезжаю, поэтому передайте привет графине Маргарет. Я навсегда останусь ее и вашим преданным другом.

Граф переменился в лице. Он не знал, как реагировать на мои слова, вернее, на мое подношение. Но потом нашелся что сказать:

– Я передам эти деньги графине со словами вашего уважения.

Мы уже хотели разъехаться в разные стороны, когда он повернул ко мне коня и сказал просто:

– Этот праздник будет в этом году последним. Как только установится погода, крестоносцы отплывают в Египет.

– Вы уверены? Они не пойдут на Дамаск?

– Нет. Они считают, что это опасно. Там придется воевать с объединенными армиями султана и принца ал-Ашрафа. Да еще иметь в тылу армию ал-Муаззама. Поэтому и уехал король Венгрии.

Больше он ничего не сказал, но это было чрезвычайно важное известие. Я поблагодарил графа, и мы распрощались.

В Лидду скакал с одним из солдат и с запасными лошадьми остаток вечера и всю ночь. Прискакав в Лидду, послал в Рамлу за комендантом Ахмадом. Он явился буквально через полтора часа. Я уже спал, но меня разбудили. Я вызвал также Мухаммада и сказал ему и Ахмаду:

– Я срочно уезжаю к принцу и оставляю Ахмада командиром до возвращения Шаддада. Никаких военных действий не предпринимать без указания принца или моего. Подготовьте пять человек и запасных лошадей. Все, я еще посплю часок.

Через полтора часа я выехал из Лидды, сопровождаемый пятью солдатами. Мы торопились и доехали до Наблуса меньше чем за сутки. Через два часа, немного приведя себя в порядок, уже докладывал принцу о своем последнем разговоре с графом Вальтером. Принц заставил меня несколько раз повторить слова графа о том, что крестоносцы отплывают в Египет. Доводы крестоносцев показались ему резонными. Потом он спросил:

– Почему граф выдал тебе такую важную информацию? Нет ли в этом подвоха?

Пришлось рассказать о свадьбе, подарках графу и графине, о настроениях местной знати, которой совсем не улыбается быть втянутыми в кровопролитную борьбу, о пятистах динарах, которые я вручил графу. Принц рассмеялся:

– Теперь более понятен ваш последний разговор. Деньги часто говорят более конструктивно, чем сабли. Да, ведь у тебя были большие траты. Напиши мне список, я подпишу.

Я не собирался требовать эти деньги, но пришлось написать список из трех строк, на котором принц написал: «Оплатить». Потом попросил принца отпустить меня на недельку (плюс дорога) в Дамаск. Принц согласился, но приказал быть готовым ехать на следующий день, так как он хочет переслать со мной письмо султану. Естественно, что в тот же день я явился к казначею, который отсчитал мне по моему списку деньги. Я сдал ему на хранение большую часть их, а также выкуп, врученный за крестоносцев, и получил расписку. А потом отправился наконец отсыпаться после двух суток почти непрерывной скачки. На следующий день получил письмо к султану и инструкции принца. Он сказал, что мне говорить при встрече с султаном, если тот позовет меня, и категорически предупредил не выдавать источник информации, даже если меня будет спрашивать султан. В окружении султана слишком много подозрительных лиц.

Сразу после аудиенции у принца мы выехали с моими немного отдохнувшими солдатами в Дамаск. Если не жалеть себя и лошадей и менять их в каждом городе, то можно доехать из Наблуса до Дамаска за сутки. Но у нас не было такой спешки, мы доехали до ставки султана за два дня. Письмо принца передал министру султана, так как получить у султана аудиенцию не так просто, да я и не жаждал встречаться с ним. На следующий день меня все же вызвали к султану. Я раньше не видел султана даже издали. Но теперь мог рассмотреть его. Султан был уже не молод. Хотя ему еще только исполнилось шестьдесят лет, но это были годы, полные постоянных опасностей, сражений, борьбы как с внешними врагами, так и с собственными многочисленными детьми, которые, вкусив яда и сладости самостоятельного правления гигантскими провинциями, часто не хотели соглашаться с приказами стареющего отца. А тут еще и постоянные инциденты в многонаселенном гареме. Все это подорвало здоровье султана. Кроме того, у него было больное сердце. Я не врач, но даже мне было видно, что его сердце с трудом обеспечивает кровью это заплывшее жиром тело. Нездоровое лицо, отеки под глазами. Ему бы всерьез заняться своим здоровьем, а не решать судьбу империи.

Султан расспросил меня о настроениях в войске, о высказываниях местных христианских вельмож. Полюбопытствовал, как это я сделал такую успешную карьеру в войсках принца. Даже поинтересовался количеством моих жен. На все пришлось давать какие-то ответы. Но я видел, что султан не слушает, витает в мыслях где-то совсем далеко. Значит, он не верит присланному сообщению. Наконец он приветливо улыбнулся в последний раз и отпустил меня. Я еще раз переговорил с министром, который ждал меня в приемной султана, но ничего конкретного он мне не сказал. Главное, ни он, ни султан не поинтересовались источником информации. Я устроил своих солдат в ставке султана и уехал один в Дамаск.

Неделя в Дамаске пролетела слишком быстро. Конечно, меня холили и лелеяли мои дамы. Так приятно несколько дней есть хорошую домашнюю пищу, спать на чистых, благоухающих простынях, обнимать любящую тебя женщину, вдоволь наглядеться на взрослеющего сына, часами ничего не делать. Но все надоедает. Показал Зое и положил в закопанный в саду горшок еще шестьсот динаров. Тысяча динаров – это для нее уже приличные деньги. Наконец неделя кончилась, нужно отправляться в обратный путь.

Я надеялся, что принц сразу же отпустит меня в Лидду. Действительно, он выслушал мой отчет и приказал немедленно возвращаться к войскам. Ни султан, ни старший брат ал-Камил не поверили моему сообщению. Я обратился к принцу с просьбой перевести Ахмада в Лидду, а Шаддада прикомандировать непосредственно ко мне, как советника по отношениям с франками. Но принц не решился лишний раз ссориться с отцом.

В Лидде ничего не изменилось, правда, ремонтные работы в крепости шли полным ходом. Шаддад давно вернулся из Кейсарии, но Ахмад остался в Лидде ждать моих распоряжений. Мы договорились, что общее руководство в крепости остается за Шаддадом, но войска Лидды подчиняются Ахмаду, за исключением городской стражи. Перевел из Рамлы всех опытных солдат, отправив туда несколько ветеранов из Лидды. Вместе с пришедшими со мной войсками, которые разместились в поле в палатках, у меня под началом оказалось более восьмисот солдат. К счастью, солдаты, у которых кончился срок службы, практически все остались еще на полгода, поэтому мне не пришлось озаботиться приемом новобранцев.

Закончился апрель, прошла первая неделя мая, установилась хорошая безветренная погода, а флот крестоносцев все еще стоял в Акре. У меня даже возникли сомнения в верности информации графа Вальтера, и вдруг донесение из Яффы: мимо проплывает на юг гигантский флот крестоносцев. Я сейчас же послал с голубиной почтой сообщение принцу. Он отправил сообщения отцу и братьям. И опять они не поверили. Даже когда крестоносцы высадились в дельте Нила, ал-Камил отказывался верить в возможность такого развития событий, считая это отвлекающей операцией. Но война в дельте началась и продолжалась потом несколько лет. Уже в первую неделю июня я получил приказ принца вернуть свой корпус к основным силам в Наблус.

И султан и принцы считали крепость Дамиетта, около которой крестоносцы поставили свой лагерь, неприступной. Я уже писал, что ее невозможно было даже осадить, пока не будет взята гигантская башня на острове посреди Нила. Поэтому внимание султана и принцев ал-Ашрафа и ал-Муаззама было приковано к нависшей с севера опасности. В первые числа июня сельджукский султан Кейкавус вместе с вассальным айюбидским принцем ал-Афдалом, племянником султана ал-Адила, напал на Джазиру с целью захвата Харрана[133], Эдессы и в дальнейшем Халеба. Ал-Муаззам направил мой корпус и формируемый на севере его младшим братом тюркский корпус на помощь ал-Ашрафу.

Мы прибыли в Халеб в середине июня и сразу же приступили к активным действиям. Борьба сосредоточилась вначале вокруг ряда городов, которые то принимали предложения одной из сторон, то переходили на сторону врагов. Изнурительные долгие переходы, мелкие стычки. Но наконец новый корпус младшего брата ал-Муаззама захватил врасплох сильный отряд сельджуков, входивших в вади Бузаа. Измученные долгим переходом по безводной степи сельджуки не смогли оказать сопротивление и были вырезаны поголовно. После этого началось преследование основного сельджукского войска. Положение сельджуков и ал-Афдала резко ухудшилось, когда султан Кейкавус сильно заболел и уехал в свою столицу. Кстати, там он вскоре умер.

Ал-Афдал успел увести войска к себе в Сумайсату[134], но сельджуков наши объединенные силы разгромили полностью в трех последовательных сражениях, не давая им уйти на свою территорию. К концу первой недели августа с сельджукским войском было покончено. Дальше оставаться на севере не было смысла, и принц прислал нам приказ возвращаться в Палестину. У ал-Ашрафа было достаточно сил, чтобы держать в напряжении франкских правителей в северных землях и удерживать в подчинении вассальные государства.

В Наблус мы вернулись пятнадцатого августа. И сразу же принц отправился вместе с пришедшими с севера корпусами и войсками, сосредоточенными в Наблусе к Лидде. Дело в том, что он получил известие о движении армии крестоносцев, прибывших за последний месяц из Европы, по побережью в южном направлении. Крепость Дамиетту не удавалось не только взять, но даже осадить, и крестоносцы решили попытаться напасть на нее с востока. Их путь лежал из Акры через сеньорию Хайфу и Кейсарию к Лидде, Газе и дальше в Египет. По нашим расчетам, крестоносцы должны были подойти к Лидде в последних числах августа.

Я показал принцу поле, удобное, по моему мнению, для генерального сражения. Вот теперь пригодились схемы, которые я составил в первые же дни пребывания в Лидде. По моему плану мой корпус без пехотинцев должен был, отступая, заманить крестоносцев на поле между двумя притоками Аялона. Для этого нужно было сделать один дополнительный мост через северный приток. Кроме того, вбить в землю недалеко от моста по бокам прохода большое количество кольев, немного выступающих из земли, чтобы часть лошадей сломали себе ноги. Кавалеристы моего корпуса должны были проскочить по проходу. Спрятавшиеся пехотинцы должны имитировать сопротивление, чтобы рыцари развернули строй и попали в приготовленные ловушки. Затем пехотинцы должны попытаться уйти от рыцарей по подготовленному броду и вплавь через притоки Аялона. Мои кавалеристы будут снова дразнить рыцарей, завлекая их все дальше в междуречье и по узкому выходу из него отступать на юго-восток к холмам, удаляя от пехоты. Вот здесь на оторвавшуюся от пехоты легкую конницу и рыцарей должен напасть сзади из-за холмов корпус тюрков, завербованный на севере, а остальные силы принца вместе с моим корпусом преградят им путь вперед и разгромят. Даже если часть отставшей пехоты спасется бегством, мои конники за несколько часов настигнут обозы.

План я рассказал совету, состоящему из принца, его брата и эмиров войска. С некоторыми дополнениями он был принят. И мы начали подготовку. Тридцатого августа разведчики моего корпуса заметили в пяти километрах от намеченного мной поля передовой отряд крестоносцев. Мы сразу же вступили с ним в схватку. Схватка – это десять – пятнадцать минут борьбы с очередными врагами, это радость видеть еще одного убитого, или раненого, или просто сброшенного с коня неприятеля, это адреналин, это сердце, рвущееся из груди. Но через некоторое время подошли основные силы крестоносцев, и мы начали медленно отступать. В течение получаса мы отходили по направлению к подготовленному мосту. Наконец все мои конники перебрались через мост и ускакали по слабо обозначенному проходу. За нами бросились рыцари. Мы рысью ускользнули от них и остановились в полукилометре. Из укрытий выскочили лучники и начали обстреливать всадников. Урон был совсем небольшой, но рыцари развернулись в лаву. И конечно, крайние оказались на утыканном кольями пространстве.

Основная масса рыцарей мчалась за нами, но мои легковооруженные всадники, имея большое преимущество в скорости, держались от рыцарей на одном и том же расстоянии. За два километра преследования строй рыцарей растянулся почти в цепочку. Мы выскочили за пределы узкого пространства между притоками Аялона, и почти сразу сбоку из-за холмов вырвались конники тюркского корпуса. Они разрезали строй рыцарей, и начались отдельные схватки. К сожалению, тюрки не выдержали и включились в борьбу слишком рано, поэтому попали под атаку рыцарей с двух сторон. Но в это время из-за холмов выехали тяжеловооруженные всадники принца и ударили в тыл повернувших было назад рыцарей. Мои всадники тоже повернули коней. Началось избиение. Из двухсот рыцарей, прибывших на поле боя, спаслось не больше пятидесяти. Полсотни рыцарей полегло в бою, а сотню, из которых было много раненых, мы захватили в плен и отослали в Иерусалим. Отставшая пехота крестоносцев почти полностью сумела убежать. Наши пехотинцы и лучники понесли очень большие потери. Обозы мы захватили полностью. И они нас впечатлили.

Это была бы великолепная победа, но в тот же день мы получили известие о том, что крестоносцам удалось захватить неприступную башню на острове около Дамиетты. И это была роковая потеря для мусульман. Принц в тот же день уехал в Наблус, приказав своим войскам и войскам брата отправиться следом за ним. На следующий день я получил с голубиной почтой приказ: взять с собой полсотни всадников, срочно ехать в Карак и ждать там распоряжений. Жалко было расставаться со своими людьми, так как я предположил, что меня направят в Египет. Общее руководство оставил за Шаддадом, а руководство войсками поручил Ахмаду, предложив ему в помощники Мухаммада.

С полусотней солдат отправился в Карак в тот же день. К вечеру достигли Иерусалима, обогнав по дороге колонну повозок, на которых везли пленных и раненых рыцарей. Я даже не стал заезжать в Иерусалим, чтобы не терять время. Когда мы приехали к вечеру третьего дня в Карак, то узнали, что султан ал-Адил скончался от сердечного приступа, узнав о захвате крестоносцами башни у Дамиетты. Так поразило его это известие. На следующий день прибыл гонец из Дамаска с приказом коменданту крепости Карак сдать командование войсками эмиру Роману Клопофф. Мне приказано принять присягу войск эмиру Дамаска, Палестины, Урдуна[135] и прочее. Далее следовало перечисление всех владений ал-Муаззама и его титулов независимого правителя. Кроме того, мне было приказано оказать полное содействие отправляемому в Карак Абу Сахату в его действиях в соответствии с полномочиями, возложенными на него эмиром. Комендант недолго думал. Он признал нового эмира своим повелителем, организовал построение гарнизона, на котором зачитал приказ нового эмира. Мы с ним первыми присягнули новому властелину. Следом присягу приняли все войска. Потом комендант созвал руководителей войск и познакомил их со мной, как с новым командиром.

Два дня я знакомился с войсками, с системой обороны Карака. Вечером вспоминал те уже далекие дни, когда совсем неопытным охранником прибыл с Абу Сахатом в Карак. Прошло ровно четыре года, а я теперь ответственен и за крепость, и за всех людей в ней. Впрочем, я не разрешал себе слишком много времени тратить на воспоминания. Нужно хорошо отдохнуть, вряд ли принц, то есть эмир, оставит меня в Караке на длительное время.

Действительно, на следующий день прибыл Абу Сахат с приказом эмира проверить сокровищницу Айюбидов. Мы с Абу Сахатом, казначеем крепости и прежним комендантом открыли двери сокровищницы. Не знаю, как Абу Сахат, а я был впечатлен открывшимся мне богатством. Еще со времен Салах ал-дина сюда, в хранилища этой неприступной крепости, свозились трофеи. От казны печально известного своими разбоями Рено де Шатийона[136] до выкупов за пленных рыцарей и платежей вассальных княжеств. Иногда из этой сокровищницы брались деньги на очередную войну, но чаще сюда свозилось то, что удавалось захватить в успешных походах. По словам казначея и по представленным им Абу Сахату документам, в сокровищнице было ценностей на два миллиона динаров. В том числе на миллион золотой монетой.

Абу Сахат объяснил мне, что эмир ждет реакцию своих братьев на захват казны отца. Он надеется, что они, занятые своими проблемами, не смогут жестко реагировать на его самочинные действия. Пока он хочет, чтобы мы с Абу Сахатом проследили за сохранностью казны. Мы оставались в Караке еще несколько месяцев. Я ни разу не получил разрешение эмира посетить Дамаск и свою семью.

А из Египта приходили только печальные новости. Время от времени шли сражения, гибли тысячи воинов, но ситуация для ал-Камила не улучшалась. Он непрерывно просил у братьев помощи. Помощи войсками или деньгами. Помощь приходила, но не в тех объемах, в которых он нуждался. В январе тысяча двести девятнадцатого года ситуация ухудшилась настолько, что группа заговорщиков, во главе которой был эмир бин Мастуб[137], решила свергнуть ал-Камила и посадить на престол его совсем молодого брата ал-Фаиза[138]. Струсивший ал-Камил бежал из военного лагеря, поддерживающего осажденную крепость Дамиетту. В результате из лагеря разбежались все солдаты, и крестоносцы смогли наконец полностью осадить крепость. Теперь вопрос стоял не об успехах того или иного брата. Под вопросом могло оказаться существование всей империи.

Эмир ал-Муаззам срочно покинул Дамаск, через Карак проехал в Египет. Меня с моими солдатами он прихватил с собой, вернее, приказал сопровождать небольшой караван с деньгами для египетской армии. Одновременно мой корпус получил приказ двигаться из Лидды в Египет. Туда же был направлен тюркский корпус, следовавший через Наблус и Лидду с отставанием от моего корпуса на несколько дней. Эмир прибыл в Египет семнадцатого февраля. Мой караван отстал от него только на два дня. За одну неделю эмир успел выгнать бин Мастуба в Диарбакир, отправил молодого претендента в Хомс[139] и привел в повиновение мятежных эмиров. Кого угрозами, кого солидным количеством золота, привезенного моим караваном. Привезенные деньги помогли также нанять новую армию. Непосредственная угроза империи была устранена, и эмир в марте уехал в Дамаск, захватив меня с собой. Мой корпус был возвращен в Лидду без меня. Младшего брата с корпусом тюрков он оставил на время в Египте.

Для меня эти несколько недель в военном лагере ал-Камила и ал-Муаззама едва не кончились печально. В одну из первых ночей в мою палатку ворвались трое вооруженных мамлюков. Вряд ли я смог бы отбиться от всех троих, если бы не мое личное оружие. Дело в том, что сразу же после прибытия в лагерь я заметил за собой слежку. И это было неудивительно, учитывая, что я руководил сопровождением и хранением очень большого количества золота из запасов Карака. Мешочки с золотом были сложены в ларе, стоявшем за моей кроватью. Перед моей палаткой постоянно несли стражу три солдата. Мимо меня тоже не просто пройти. Но я все равно опасался чего-то и впервые за четыре года зарядил свой табельный пистолет. И не зря. Проснулся от сдавленных криков моих солдат. Им просто перерезали горло. Не знаю, как мамлюкам удалось их обмануть. Но теперь трое из них стояли в паре шагов от меня, лихорадочно оглядывая в темноте все углы моей палатки в поисках золота. Не задумываясь, выхватил из-под подушки пистолет и сделал три выстрела. Потом выскочил из палатки и увидел еще двух мамлюков, грабящих моих убитых солдат. Еще два выстрела, и все кончено. На непривычный шум выстрелов должны были сбежаться мои солдаты из соседних палаток. Чтобы не было ненужных вопросов, я зарубил дополнительно всех пятерых мамлюков своим мечом. Сбежавшиеся солдаты были потрясены, увидев своего командира с окровавленным мечом и трупы пяти мамлюков. Рождается еще одна легенда о свирепом эмире Романе Клопофф. Кстати, ее рассказали эмиру ал-Муаззаму, который долго не мог поверить в реальность такого события.

Караулы для охраны золота были удвоены, но через пару недель потребность в этом исчезла вместе с остатками золота, переданными казначею ал-Камила.

Глава 7

Дипломат

1219 год

Из Египта мой эмир отправился не в Дамаск, как следовало бы ожидать, а в свой старый лагерь в Наблусе. Все время приходили известия о прибытии новых сотен крестоносцев из Европы. На совете у эмира решили, что завязшие в Египте крестоносцы могут направить свежие силы в Северную Палестину, чтобы, захватив крепости, создать плацдарм для дальнейшего наступления на Сирию с юга. Было принято решение разрушить все крепости между морем и Иорданом. Эмир обосновывал свое решение тем, что нужно сосредоточить все силы, разбросанные по разным крепостям и замкам, в один кулак, чтобы крестоносцы не могли прорваться через Галилею в Сирию, к Дамаску. На мой взгляд, решение абсолютно правильное. Но когда эмир сказал, что защитные сооружения Иерусалима тоже должны быть разрушены, я запротестовал:

– Понятно, что мы сохраняем войска в Наблусе для прикрытия дороги в Заиорданье. Понятно, что мы сохраняем и увеличиваем силы в районе Лидды и близких к ней городов, чтобы прикрыть дорогу на Египет. Но зачем разрушать стены Иерусалима? Мы не собираемся защищать его?

– Да, нам незачем защищать его. И он имеет притягательную силу для крестоносцев. Это символ их похода.

– Иерусалим сейчас не интересует крестоносцев. Они завязли в Египте. Их интересует экономика Египта. Возможность черпать оттуда деньги и продовольствие. В Иерусалиме для них ничего нет. Они не пойдут туда. Тем более если мы планируем иметь у них на флангах две группировки войск: в Наблусе и в Лидде.

– Иерусалим они потребуют по мирному договору. Я не верю ал-Камилу. Братец готов за мой счет договориться с ними, отдав им Иерусалим и полосу земли для сообщения с Яффой. Пусть берут Иерусалим без укреплений. У них не хватит денег на восстановление стен и башен Иерусалима.

Может быть, эмир прав, но я не мог согласиться с тем, чтобы оставить такой город без защиты. Впервые между мной и эмиром возникло недопонимание. Эмир впервые рассердился на меня. Он оставил меня, по существу, без дела, не разрешив вернуться к моему корпусу, но позволил съездить к семье в Дамаск. Я не был в Дамаске уже несколько месяцев и с радостью воспользовался такой возможностью. Возможностью ни о чем не думать, ничего не бояться, ни за что не отвечать. Предаваться тихим семейным радостям. Но отдых продлился всего только десять дней. Абу Сахат сообщил, что наверняка эмир даст мне в ближайшие дни срочное поручение. Дело в том, что коменданты крепостей практически саботировали распоряжение эмира. Нет, конечно, они не отказывались выполнять распоряжения о сносе, но и не делали ничего для этого. Эмир взбешен.

Действительно, я получил распоряжение эмира выехать в Галилею, принять командование всеми крепостями, уничтожить крепостные сооружения в Сафаде, Хунине[140], Тебнине и Кайкав ал-Хаве. Сформировать из гарнизонов этих крепостей корпус и сосредоточить его в Байсане или Табарии для защиты Голанских высот и выхода мимо Тивериадского озера в Трансиорданию и Сирию. Сам эмир выехал в Иерусалим, лично руководить разрушением стен. По дороге в Байсан я задумался, как реально сделать все, что потребовал эмир. Разрушить стены можно. Но дадут ли крестоносцы, или скорее местные владетели, сделать это, не подвергая опасности и солдат и мирное население? Ведь разрушение – длительный процесс, и все это время люди не будут защищены стенами. Я решил, что нужно сначала договориться с местными владетелями.

Сразу же из Байсана послал в Бейрут греческого купца с письмом Джону Ибелину, мы с ним познакомились на свадьбе графа Вальтера и Маргарет. В письме упомянул, что назначен эмиром ал-Муаззамом руководить Галилеей, и предложил встретиться и обсудить приграничные вопросы. Я обращался к нему не как к бальи Кипрского королевства, а как предводителю франкских баронов. Написал, что надеюсь также на встречу с Симоном, архиепископом Тира, Ги де Монфором[141] и Роже II[142], сеньором Хайфы, а также с другими правителями, если он посчитает это нужным.

Пока мой посланец ездил в Бейрут, я объехал ближние крепости. Знакомил с приказом эмира и поручал приготовиться к эвакуации. В Байсане, Кайкав ал-Хаве, Табарии забрал часть солдат во вновь формируемый корпус. Успел доехать до Сафада и Хунина, когда вернулся купец с ответом Джона Ибелина. Оказывается, он находится в Тире и предлагает встретиться у архиепископа Симона через неделю. Он и архиепископ гарантировали мою неприкосновенность. Я не успел заехать в Баниас, но послал к эмиру ал-Азизу[143] посланца с копией приказа эмира и указанием подготовить полсотни солдат для нового корпуса. Сам поехал сразу в Тебнин. Тебнин наиболее далеко выступает из владений эмира. Поэтому я предполагал начать эвакуацию с него. От Тебнина до Тира километров восемнадцать, и, хотя дорога трудная, за полдня кавалерийская кавалькада туда может доехать.

В Тебнине у меня была возможность провести два дня. Обговорили с комендантом детали эвакуации. Мы сформировали первый обоз с семьями солдат и их скарбом, который должен был через Хунин отступить к Баниасу. Для их прикрытия выделили два десятка кавалеристов. К моему отъезду в Тебнин подошли солдаты формируемого корпуса. Пока это были только две полные сотни кавалеристов. Пехотинцев я концентрировал в Табарии.

Встреча в Тире была очень деловая. Нет, конечно, был и обед в резиденции архиепископа, на котором присутствовали только участники переговоров, и ужин с дамами, на котором мы вспоминали свадьбу в Кейсарии. Когда во время обеда я рассказал собравшимся свой план эвакуации крепостей, они мне не поверили. Зачем эмиру уничтожать такие дорогие крепости и замки? По их лицам заключил, что они пытаются понять, в чем состоит хитрость эмира, чем это обернется для них. Пришлось долго объяснять, что не в интересах империи усложнять отношения с местными владетелями. Нам более чем достаточно войны с крестоносцами. Мы хотим исключить возможность пограничных конфликтов. Именно для этого ликвидировали крепость Табор и теперь эвакуируем и разрушаем целый ряд крепостей и замков. Мы хотим создать нейтральную полосу между своими землями и землями местных владетелей. Хотим локального мира минимум на пять лет. Кто может договариваться на более длительные сроки? Но мы надеемся, что войска второй договаривающейся стороны тоже не станут затевать конфликты и не станут мешать эвакуации. В случае нарушения соглашений эмир найдет возможность покарать нарушителя. Я гарантирую, что со всей мощью империи мы ударим по явному нарушителю. Случайные мелкие конфликты, я надеюсь, удастся разрешить полюбовно. Архиепископ уклончиво сказал, что ответ они дадут после ужина.

Большинство участников переговоров почему-то были с женами. Присутствовала на ужине и графиня Маргарет, гостившая у брата в Бейруте, хотя граф Вальтер не мог отлучиться из Кейсарии. Отступившее после поражения у Лидды войско крестоносцев не покинуло территорию южнее горы Кармель и доставляло много хлопот графу. Реально, перед ним все время маячила возможность потерять Кейсарию. Именно поэтому он отправил Маргарет к ее брату, вместе с казной и основными ценностями. Во время ужина деловые разговоры не велись, но когда мы снова собрались после ужина, главный вопрос был простой: а что получат за свое согласие бароны? Они явно намекали на денежные субсидии. Денег на подкуп баронов у меня не было, да и не считал я нужным платить за отступление. Пришлось опять объяснять:

– Если мы отведем свои войска, вы все сможете хорошо сэкономить на солдатах. Отпадет необходимость держать в пограничной полосе военные посты, можно будет уменьшить гарнизоны в крепостях. За пять лет мира это даст серьезную экономию. Для портовых городов это даст возможность расширить объемы торговли.

Я замолчал, ожидая ответ баронов. Все глядели на Джона и архиепископа. Наконец Симон медленно сказал:

– Мы готовы дать честное слово, что не станем мешать эвакуации. Мы готовы объявить мир на один год. Но никакого договора заключать не будем. Нас не поймут наш король и наши друзья крестоносцы. Портить с ними отношения мы тоже не хотим.

Это было меньше, чем мне хотелось бы, но больше, на что я мог рассчитывать, не имея пряника в виде хорошего мешка золота. Я поднялся со своего места, протянул руку и сказал:

– Я, барон Роман Клопофф, эмир и наместник эмира ал-Муаззама в Галилее, даю свое рыцарское слово, что войска эмира не предпримут военных действий против наших друзей, присутствующих сейчас в зале, и друзей, направивших в этот зал своих представителей, во время эвакуации крепостей и в течение года после эвакуации.

Архиепископ тоже поднялся, протянул руку и сказал практически такие же слова. Потом все подняли бокалы (мне налили сок) и выпили за мир и за то, чтобы он был позднее продлен. Договорились также, что ближайшие бароны направят к крепостям своих представителей, чтобы наблюдать эвакуацию и разрушение крепостей.

После этого мы снова присоединились к дамам, которые без нас, по-моему, крепко выпили. Может быть, мне это показалось, но разговоры велись громко, и иногда весьма откровенные. Маргарет улучила момент спросить меня, действительно ли я в Египте расправился в одиночку с дюжиной мамлюков. Я поспешил уверить, что мамлюков было только пятеро, причем они разбились на две группы, так что с ними было легко разделаться. И все равно графиня ахала и широко раскрывала свои прекрасные голубые глаза. Мне показалось, что ей скучно, что она с удовольствием затеяла бы интрижку или хотя бы приняла куртуазное ухаживание с моей стороны. Но мне было не до интрижек. Да и время поджимало. Нужно было собираться в обратную дорогу. И опять не удалось серьезно поговорить с Джоном.

Когда я приехал в Тебнин, многое уже было готово. Крестьян предупредили, что защита снимается, и пообещали земельные наделы в районе Баниаса. Часть нижних камней из стен была вынута или выбита и заменена деревянными вставками, сформированы еще два обоза с замковыми припасами. После моего приезда начали разрушение зданий. Наконец обложили стены дровами и подожгли. Через два часа оставшиеся солдаты гарнизона со слезами глядели на обрушившиеся стены. Все, больше здесь делать нечего. Часть солдат гарнизона ушли с последним обозом к Баниасу. Мои солдаты, усиленные основной частью гарнизона Тебнина, двинулись в сторону Сафада. Одновременно с нами отправились восвояси и наблюдатели.

В Сафаде все повторилось. Только и население, и обозы, и часть гарнизона я отправил в Табарию. Стены и здания разрушали почти две недели. Потом разрушили Хунин, отправив все в Баниас. И наконец я взялся за Кайкав ал-Хаву. Я все надеялся, что получу приказ эмира не разрушать эту прекрасную твердыню, построенную с математической точностью, вершину фортификационного искусства. Но приказа не было, и мы три недели провозились с могучими стенами этого гордого одинокого замка. Ведь разрушать пришлось три ряда крепких стен. Да еще и четыре внешних форта. Но разрушили и этот замок. И перевели часть гарнизона в Байсан. Теперь в моем корпусе было четыре полные сотни и сотня необученных конников, нанятых в горных деревнях. Я расположился лагерем у северного берега Тивериадского озера, на невысоком плато рядом с Иорданом. Отсюда мог быстро передвинуть корпус к любому из оставшихся у меня городов: Баниасу, Табарии или Байсану.

На все это ушло время от апреля до июня. А потом было затишье, омрачаемое только отсутствием хороших новостей из Египта. Мы муштровали новых солдат, направляли разведку в сторону побережья, стараясь не нарушить устный мирный договор. За все это время эмир ни разу не приглашал меня на доклад. Возможно, был еще зол за то, что я осмелился перечить ему на последнем совещании. Но в октябре тысяча двести девятнадцатого года он вызвал меня в Дамаск. Эмир только что приехал туда, занят был формированием новых отрядов в помощь ал-Камилу, непрерывно требующему солдат или денег.

Я отчитался о разрушении крепостей и формировании корпуса. Когда эмир спросил, мешали ли эвакуации бароны, рассказал об устном мирном договоре, заключенном с баронами в Тире. Это его удивило. Он еще раз переспросил о деталях договоренности, возможно, искал что-нибудь, чтобы обрушить на меня свой гнев. Но потом успокоился и спросил, как это я решился на самостоятельные переговоры, не спросив разрешения его правительства. Я ответил, что если эмир назначил меня ответственным за такую сложную территорию, то, следовательно, он дал мне право вступать в сношения с соседями. И напомнил, кстати, о правах, которыми он меня наделил при назначении в область Шфел[144], в города Лидду, Явне и Рамлу.

Вероятно, эмир признал мою правоту или не хотел обострять отношения. Он переменил тему:

– Твоего друга графа Вальтера убили крестоносцы.

– Как? Почему? Я знаю, графиня Маргарет говорила, что у него проблемы с крестоносцами. Но проблемы – это одно, а убивать – совсем другое.

– Убили, он не хотел им подчиняться. У тебя нет желания отомстить им?

– Мой эмир, это приказ? Вы знаете, что ваши приказы я всегда выполняю.

– Нет, это не приказ. Но я ищу, кто может реально возглавить операцию. Я тоже еду, но мне теперь нельзя непосредственно руководить действиями.

Он усмехнулся. Не знаю, чего больше было в этой усмешке: недоумения, иронии или сожаления, что он теперь не может выскочить на коне с саблей в руке перед строем войск. Естественно, я ответил:

– Я готов принять командование своим старым корпусом.

– Нет, ты примешь общее командование. Кроме твоего корпуса я направлю в Лидду корпус пехоты, две сотни лучников и технический отряд. Там придется брать штурмом крепости. Я хочу пройти от Лидды до Кармеля и очистить все это побережье от крестоносцев. Брату скажу, что этот маневр призван отвлечь часть сил крестоносцев от Египта. Я выезжаю на несколько дней к брату в Египет с корпусом, набранным ему в помощь. Но сразу же вернусь.

Я отпросился на пару дней к сыну и обещал через неделю быть в Наблусе. Действительно, через неделю уже принимал в Наблусе солдат пехотного корпуса и остальные части. После знакомства с каждой частью отправлял их в Лидду. На это ушло еще два дня, и я поскакал в Лидду, обгоняя по дороге медленно движущихся солдат. Из Лидды послал по сотне всадников по двум основным дорогам: через Яффу и затем вдоль берега, мимо Арсуфа[145]; и по дороге, идущей в десяти километрах от моря. Они должны были медленно продвигаться, высылая в разные стороны разъезды, чтобы быть уверенными, что в тылу не остаются крестоносцы. Не доходя десяти километров до Кейсарии, они должны остановиться, поджидая остальные части.

С основными силами мы двинулись еще через два дня. Уже были на марше, когда из Египта прибыл эмир со своим двором и конвоем. Пару дней они провели в Лидде, отдыхая от дальней дороги, а затем двинулись догонять войска. Мне непривычен был этот темп наступления, когда пехота и технические части идут со скоростью четыре километра в час и делают днем привалы через каждые три часа. В результате пехота проходила только двенадцать километров в сутки. Но все же она двигалась вперед. За первый день мы продвинулись только до поворота на Яффу. Естественно, к Яффе мы не пошли и двинулись дальше. На пятые сутки соединились с авангардом и выслали его дальше. Остановились в четырех километрах от Кейсарии, разбили лагерь. Через несколько часов к нам прибыли парламентеры крестоносцев с предложением обсудить дела. Я согласился, и на полпути до крепости мои солдаты поставили палатку.

Со стороны крестоносцев на встречу прибыл граф Миклаш из Венгрии, не помню его фамилию, с тремя рыцарями. Я тоже прибыл с тремя нашими воинами. После взаимного представления и официального обмена любезностями я предложил выдать нам убийц графа Вальтера и очистить территорию до Кармеля. В этом случае обещал дать возможность беспрепятственно эвакуировать в Хайфскую сеньорию солдат и всех, кто пожелает уйти с солдатами. Граф Миклаш рассмеялся от такой, как он выразился, наглости. Потом совершенно серьезно заявил:

– Мы сражаемся за святую веру. С нами Господь, и Он даст победу нашему оружию.

Я спросил:

– Вы являетесь руководителем всего гарнизона? Вы решаете все вопросы?

– Да, я командую всеми силами святой церкви в этом районе, южнее Кармеля.

– Я рад вашему желанию сражаться. Не считаете ли вы полезным нам размяться и сразиться прежде, чем начнется общий бой?

Граф немного опешил от такого предложения. Но рыцарская гордость не позволяет отказываться от поединка в присутствии подчиненных. Тем более что он считал себя сильным бойцом и выиграл много поединков, как на турнирах, так и в сражениях. Мы договорились встретиться на следующий день на этом же месте. Ему, как принявшему вызов, предоставлен выбор оружия. И он выбрал меч и щит. Мне предоставлен выбор условий поединка. Я выбрал пеший поединок с окончанием по сигналу секундантов, выбрасывающих белый шарф, или по невозможности дальнейшего продолжения поединка. На этом наша встреча завершилась. А на следующий день в наш лагерь прибыл эмир со всей свитой.

Эмир отрицательно отнесся к идее поединка, даже накричал на меня, что я уже не солдат и не командир отряда, чтобы лично сражаться:

– Ты командующий, от которого зависит исход не только одного сражения, но и всей кампании!

Но отменить поединок уже было нельзя. За вечер и утро солдаты соорудили небольшие трибуны с двух сторон отгороженного для поединка места. Я немного нервничал, так как не видел, каков этот венгр в поединке, как он владеет мечом. К тому же я никогда не пользовался щитом и, откровенно говоря, боялся, что он только помешает мне сражаться. Но выбор оружия – право вызываемого на поединок.

Я встал довольно рано, позавтракал не очень плотно и размялся с одним из моих командиров. Кроме мечей мы взяли небольшие щиты, чтобы понять, будут ли они мешать в поединке. Спросил предварительно партнера, использует ли он обычно щит. Он ответил утвердительно. После нескольких минут обмена ударами я заметил, что правая и левая руки партнера не всегда действуют синхронно. Иногда левая рука, держащая щит, отстает в движениях от правой руки, как будто немного не успевает реагировать. Наверное, и у меня то же самое. Это уже что-то. Если у венгра будет такое же отставание, я смогу это использовать.

Мне удалось еще немного отдохнуть, и мы отправились к месту поединка. Трибуны были уже заполнены, вокруг отгороженного места, чуть в отдалении, собралось очень много людей, как с одной, так и с другой стороны. По земле были прочерчены длинные глубокие борозды, чтобы солдаты вражеских армий не могли смешаться. Мы с венгром вышли в середину очерченного круга, пожали друг другу руки и разошлись. Один из секундантов поднял вверх синий флаг. Мы начали медленно сходиться. Последний, с кем я сражался в поединке более года назад на свадьбе графа Вальтера, был невысокий, очень крепко скроенный монах. Граф Миклаш был ниже меня, худощавый и подвижный. Полная противоположность монаху. Вряд ли он будет так же неутомим, как монах. Действительно, его тактика резко отличалась от тактики монаха. Он умело пользовался щитом, стараясь прикрываться от ударов им, а не мечом. Не всегда ему это удавалось, иногда он чувствовал, что щит не успеет прикрыть его, и отбивался мечом. Но все равно это заставляло меня нервничать, так как после каждой защиты щитом он имел возможность действовать и мечом, а у меня защита щитом требовала больших усилий.

Я понял, что если это продлится, то однажды я пропущу удар. Сосредоточился и после его очередного удара со всего размаха ударил по кромке щита. К удивлению графа, меч прорубил внешний обруч щита и вошел в него довольно далеко. Я с трудом успел выдернуть меч из щита графа и отступил на пару шагов. После этого координация рук у графа нарушилась. Щит работал совсем не так, как было привычно для графа. Он просто стал мешать ему, отвлекая внимание. И я это сразу использовал, начав наступление. Через несколько секунд граф наконец понял, что щит ему действительно мешает. Он отбросил разрубленный щит в сторону и взял меч обеими руками. Явно он хочет окончить поединок одним ударом. Причем ударом смертельным – или хотя бы полностью выводящим из строя. Я тоже отбросил щит, который до этого момента лишь мешал мне. Теперь дело решит только искусство владения мечом. Но для меня это привычный вариант, а для графа, вероятно, экстраординарный. Действительно, через несколько минут он сделал ошибку, и я ею воспользовался, прорубив до тела одну из полос его кольчуги. Он пошатнулся, ожидая заключительного удара, но я остановился, воткнул меч в землю, глядя противнику в глаза. Секундант графа выбросил белый шарф. Поединок окончен.

Командиры сразу начали отгонять своих солдат, чтобы не началась драка или даже битва. Не положено заканчивать поединок общей свалкой. Обе стороны медленно начали расходиться. Эмир позвал меня к себе, попросил всех отойти и негромко сказал:

– Ну и чего ты добился? Добавил еще чуть-чуть к своей славе задиры и дуэлянта? Не забывай, ты не солдат.

– Мой эмир, я не просто так вызвал его на дуэль. Я хотел сбить с него спесь. Теперь на следующих переговорах мне будет легче с ним разговаривать.

– Разве ты у меня дипломат? Ты командующий.

– Каждый командующий должен быть дипломатом, чтобы сберечь людей и деньги. Я учусь у вас.

Не уверен, что эта откровенная лесть была приятна эмиру. Он прекрасно знал, что дипломат из него плохой. Что он взрывается при каждом серьезном препятствии своей воле. Но ему нечего было сказать в ответ. Он еще что-то пробурчал и позвал придворных. Мы все удалились в свой лагерь.

На следующий день началась подготовка к штурму крепости. Солдаты ломали ближние дома, подтаскивали строительные материалы поближе к стенам, чтобы строить позднее из них башни и вал. Мужчин ближнего селения заставили плести корзины и наполнять их землей. Но я ожидал вылазки из крепости. Не могут крестоносцы спокойно ждать, когда мы подготовим материалы и начнем возводить вал. Они должны сделать вылазку, чтобы как минимум уничтожить нашу подготовительную работу. И действительно, на пятый день нашей работы ворота открылись и из них высыпала конница. Это была наемная легкая конница, рыцарей среди них не было. Из заготовленных ночами укрытий поднялись стрелки и засыпали конницу стрелами. Из-за груд строительных материалов выскочила легкая конница и завязала с крестоносцами сабельный бой, отвлекая их от стрелков из лука.

Я спокойно глядел на это сражение с невысокого искусственного холма, гадая, выдвинет граф Миклаш вперед рыцарскую конницу или ограничится небольшой проверкой боем. Нет, не выдвинул. Прозвучал сигнал трубы, и остатки легкой конницы крестоносцев повернули к воротам. И здесь в действие опять вступили стрелки из лука, поражая отстающих. Я не дал команду преследовать конницу, это было бесполезно. Через полчаса из ворот вышел парламентер с просьбой разрешить подобрать убитых и раненых. Не было нужды препятствовать этому. Пусть забирают. Мой стратегический план заключался в том, чтобы создать у противника впечатление безысходности. А для этого он должен проникнуться мыслями, что мы настолько уверены в своих силах, что можем позволить себе милосердие.

На следующий день пехота получила приказ прокопать поперек дороги, ведущей из ворот, не очень глубокий ров шириной три метра. Ров копали на расстоянии от стен, превышающем полет стрелы. В случае выхода новой колонны конницы она должна была бы преодолевать этот ров. Еще через три дня было заготовлено достаточное количество материалов, и мы приступили к строительству вала. Сначала вперед были выдвинуты повозки с высокими деревянными щитами, обтянутыми бычьими шкурами. За щитами в повозках стояли бочки с водой. Со стен тут же начали стрелять стрелами с привязанными горящими факелами. После попадания в стену повозки такой горящей стрелы должен начаться пожар, но достаточное количество воды позволяло сразу же тушить очаг возгорания. Прикрываясь повозками со стенами, придвинули повозки с плетеными корзинами, наполненными песком и землей. Так началось возведение передовых редутов.

Нам достаточно было насыпать небольшой, высотой в два метра полукруглый вал, чтобы начать перестрелку со стрелками крестоносцев. Мы построили три таких укрепления, чтобы вызвать новую вылазку крестоносцев. Все три укрепления были напротив южных ворот. Поэтому я предполагал, что вылазка будет из других ворот. У нас было явное преимущество в численности солдат, но мы должны были их распределять против каждых из ворот, а крестоносцы могли сосредоточить свой наступающий кулак в одном месте, уравнивая этим шансы. Но из трех ворот мы заблокировали южные рвом и укреплениями, а из оставшихся двух ворот северные открывались в противоположную от места нашего строительства сторону. Причем коннице крестоносцев пришлось бы сделать довольно большой крюк из-за отрезка стены, оставшейся еще со времен Римской империи. Поэтому я сосредоточил главные силы конницы и лучников против восточных ворот.

И действительно, крестоносцы вывели свою конницу именно из этих ворот. Началась довольно серьезная стычка. За первым рядом легких конников двигались не менее двух дюжин рыцарей, потом еще несколько рядов легкой конницы. Они двигались под прикрытием стрелков со стен к нашему строительному лагерю. Но им наперерез высыпала лавина нашей легкой конницы, сбившей стройное движение этого отряда. А сбоку ударили по рыцарям лучники. Общая заминка. Крестоносцы поняли, что их маневр опять не удался. Отступление под градом стрел. И снова парламентеры. На этот раз я разрешил забрать только всех убитых и раненых легких кавалеристов. Раненых рыцарей потребовал сдать мне в плен. После некоторого раздумья граф Миклаш согласился с этими условиями. Но в плен попало только четыре рыцаря.

К этому времени технический отряд подготовил две высокие башни на колесах, покрытые свежими шкурами быков. Началось постепенное продвижение их к стене недалеко от восточных ворот. Башни были опять обстреляны горящими стрелами. Шкуры опять поливали водой, а лучники затеяли перестрелку с крестоносцами. Башни удалось продвинуть до самого рва, так что лучники, находящиеся на верхнем этаже башни, не позволяли никому выйти на стену на этом участке. Под защитой башен началось возведение вала прямо за рвом крепости. За этим валом мы могли уже накопить своих пехотинцев. В общем, шла рутинная работа по осаде крепости.

И тут произошло событие, которое подорвало боевой дух защитников. Подошедшую еще одну колонну кавалеристов я направил к замку Атлит[146]. В окрестностях Атлита уже были наши кавалерийские разъезды, которые беспокоили гарнизон замка. Но они были весьма немногочисленные. Вероятно, командир гарнизона решил направить подкрепление защитникам Кейсарии, а заодно очистить окрестности замка от наших разъездов. Из ворот замка вышла группа воинов: человек сорок кавалеристов и пять рыцарей. Они напали на один из разъездов, которые уже знали о подходе нашей новой колонны. Разъезд стал отступать в сторону колонны и вывел крестоносцев прямо на нее. Произошел бой, в котором большая часть легковооруженных всадников противника погибли, только немногие смогли ускакать к замку. Погибли и все пять рыцарей. Тела всех погибших, в том числе и рыцарей, подвезли к крепости и предложили забрать. Это произвело очень сильное впечатление на крестоносцев.

На следующий день из крепости вышел парламентер, сказавший, что граф Миклаш предлагает барону Роману Клопофф встретиться лично, без посторонних, и обсудить ситуацию. Естественно, я согласился. К вечеру мы встретились недалеко от восточных ворот, без сопровождающих. Граф сразу предложил сдать крепость на почетных условиях, которые, как заявил он, я предлагал с самого начала. Я попросил его перечислить условия. Он указал три условия: он сдает ключи от города; все находящиеся в городе получают право беспрепятственного выхода с оружием и перехода в замок Атлит; имущество гарнизона вывозится на тех повозках, которые имеются в крепости.

Я возразил:

– Имеется еще одно прежнее условие: вы выдаете нам убийцу графа Вальтера. Кроме того, обстоятельства изменились, я потерял немало солдат, затрачено много средств. Поэтому я требую дополнительно выдачи всех пленных и захваченных жителей Кейсарии и окрестностей. Вывозиться будет только личное имущество солдат и рыцарей. Выйдут только воины-крестоносцы, члены их семей и слуги, пожелавшие уйти с рыцарями. Все остальные должны быть оставлены. Если хотя бы часть из них будет убита, я не гарантирую неприкосновенность выходящей колонны.

Граф пытался возражать, но я отверг все возражения.

– Я свои условия менять не буду. Или вы принимаете их, или я возобновляю подготовку к штурму. Но тогда пощады не будет никому. Это я могу гарантировать. Ответ вы должны дать сегодня, до наступления вечера.

Граф подтвердил, что ответ будет дан сегодня. Кстати, до захода солнца оставалось не больше двух часов. Но через час из замка снова выехал парламентер, сказал, что гарнизон принимает мои условия. На сборы гарнизон просит время до двенадцати часов следующего дня. Посланный мной офицер подтвердил парламентеру, что я согласен.

На следующий день в девять утра из крепости вывели солдата. Это был простой деревенский парень, не понимающий ни французский, ни английский язык, с ужасом оглядывающий окружившую его толпу. Я спросил его:

– Это ты убил графа Вальтера?

Ему перевели. Он несколько раз кивком головы подтвердил это. Я спросил сопровождавшего его рыцаря, чем он может доказать это. Рыцарь показал на руку солдата и сказал, что тот хвастался кольцом графа. Я потребовал отдать мне кольцо. Это было простое железное кольцо. На нем были герб и девиз. Но я ведь не знал, как выглядит кольцо графа. Я спросил присутствующих, может ли кто-нибудь подтвердить это. Подошел один из слуг замка и подтвердил.

– Граф и графиня были мои друзья. Я не могу оставить в живых убийцу друга.

Взмах меча, и туловище солдата развалилось на две части. Голова и правая рука с плечом отлетели в одну сторону, остальное упало на месте. Кольцо осталось у меня. Я ушел.

С десяти часов утра из крепости потянулась колонна солдат и повозки, на которых сидели женщины и дети, лежал скарб. Мои люди опрашивали каждого гражданского, по своей ли воле он уходит с крестоносцами. Колонна выходила из крепости почти три часа. Следом за слугами в крепость въехал эмир, сопровождаемый моими офицерами и приближенными. Слуги быстро подготовили эмиру резиденцию во внутреннем замке. Хотя графу Вальтеру пришлось почти заново восстанавливать замок, он уже был достаточно оборудован. Потом я ввел в крепость технический отряд и пехотинцев, которых разместили в казармах. Кавалерию отрядил сопровождать крестоносцев. Мне не хотелось раньше времени вводить ее в город, так как я боялся грабежей, насилия, всего того, что бывает, когда кавалерия врывается в город.

А потом началась рутина. Граф сдержал слово, жителей и пленных не тронули в последний день. Я поставил Шаддада разбираться со всеми гражданскими делами, а сам отправился к эмиру. Эмир встретил меня не очень приветливо:

– Почему ты разрешил крестоносцам уйти из города? Даже выкуп не взял?

– Разве они были побеждены? Они могли сопротивляться еще не меньше пары месяцев. Сколько солдат потеряло бы ваше величество? Сколько времени мы простояли бы под стенами? Кроме того, крестоносцы могли бы подвести за это время армию из Акры. А наше преимущество и так не было слишком большим. Мы оказались бы меж двух армий.

– Ты вечно находишь аргументы, чтобы не воевать.

– Мой эмир, вы сами говорили, что я не должен себя вести как командир отряда, желающий только подраться. Вы сами говорили, что я должен заботиться о судьбе армии, о войне, а не только об очередном сражении.

– Да, мне уже рассказали, как ты заботишься обо всем. Мне рассказали, как ты разрубил солдата.

– Он убил человека, который мог быть моим другом. Я не мог это оставить без последствий.

– Ты на все находишь оправдания. Смотри, каким дипломатом ты у меня стал. Я возьму руководство армией в свои руки. А ты поезжай в Египет послом к моему братцу. Посмотри, что там и как. Завтра тебе подготовят грамоты для предъявления ал-Камилу.

– Моя судьба в ваших руках, эмир.

Я попятился к выходу, подчеркнуто низко склонившись. Эмир рассмеялся:

– Обожди. Не переживай, это тоже почетное назначение. Смотри, чтобы братец не вытребовал у тебя слишком много денег. Не будь слишком угодливым там. Конечно, он старший брат и султан, но я независим от него. Не забывай это. Поедешь через Дамаск. Можешь провести там три недели. Не спеши. Ты должен привести свой гардероб в порядок. Деньги на представительство в Египте получишь по дороге в Караке. Выезжаешь послезавтра. Теперь можешь идти.

Следующий день начался с того, что я сдал дела младшему брату эмира, назначенному командующим вместо меня. Потом я прощался с командирами отдельных частей. А затем ко мне неожиданно зашел эмир Шаддад и сказал:

– Тут я нашел среди рабов какую-то женщину. Она уверяет, что ее мальчик сын графа Вальтера. Привести ее к вам?

– Да. Но только с мальчиком. Сколько ему лет?

– Наверное, десять-одиннадцать.

– Хорошо. Но приведи сегодня. Завтра я уже уезжаю.

Через час Шаддад вернулся с каким-то торговцем, женщиной в старой грязной одежде и мальчиком. Мальчик подрос, но я сразу узнал Жака.

Я спросил Шаддада:

– Сколько хочет торговец за этих людей?

– Женщина почти ничего не стоит. Дирхемов пятьдесят – сто. Но за мальчика он хочет триста дирхемов. Клянется, что сам отдал за него такую сумму.

– Женщина меня не интересует, но пятьдесят дирхемов могу за нее дать. А за мальчика, скажи торговцу, дам не больше двухсот дирхемов.

Шаддад объяснял что-то торговцу, но я не понимал. Кажется, разговор шел на армянском языке. Торговец клялся, божился, заламывал руки. Мне это надоело. Я сказал Шаддаду:

– Скажи ему, что, если не продаст эту пару за двести пятьдесят дирхемов, я найду основания посадить его в тюрьму, а всех рабов, в том числе и этих двух, отниму.

Шаддад начал переводить торговцу. Тот ужаснулся, так как прекрасно понимал, что такой большой начальник, как я, действительно может сделать с ним в военное время все что угодно. Да и вид у меня был свирепый, я действительно был рассержен на все и вся. И на эмира, и на себя, что не сдержался при людях и зарубил несчастного солдата, и на этого торговца. И репутация у меня была среди крестоносцев и всех, кто с ними общался, очень плохая. Торговец замахал руками и согласился на все, что будет благородному эмиру угодно. Так перевел мне его слова Шаддад. Я передал Шаддаду, а он торговцу, пятнадцать динаров. Это было больше двухсот пятидесяти дирхемов. Низко кланяясь и пятясь задом, торговец выбрался из комнаты.

Я обратился к мальчику:

– Жак, ты меня помнишь?

– Да, господин барон. Я хорошо запомнил тот день, когда мы с отцом и с вами катались на лошадях.

Женщина бросилась мне в ноги, умоляя спасти сына. Она все время повторяла:

– Спасите мальчика. Он ни в чем не виноват. Он сын графа Вальтера.

– Хорошо, хорошо. Я заберу его с собой. У него есть родственники по отцу?

– Есть, но они не признают его и никогда не согласятся признать. Ведь он для них конкурент.

– А как относилась к нему графиня?

– Графиня Маргарет никогда не упрекала меня. Она не вмешивалась в воспитание Жака, но ни его, ни Франца не обижала.

– Франц – это младший сын? Где он?

– Его убили вместе с графом.

– Ладно, я заберу Жака и напишу Маргарет. Может быть, она захочет воспитать его. У нее нет собственных детей. Жак, ты поедешь со мной?

– А как же мама?

– Маму не захочет, наверное, взять госпожа графиня. Но она получит свободу. Я дам ей немного денег. Она устроится. Я не могу ее взять с собой, уезжаю в Дамаск. Оттуда, может быть, тебя отвезут в Бейрут к графине Маргарет. Если она не захочет тебя взять, ты останешься в моем доме в Дамаске. Решай все сейчас.

Жак посмотрел на мать. Она залилась слезами, но твердо сказала сыну:

– Конечно, поезжай с господином бароном. Граф очень хорошо отзывался о нем. Обо мне не беспокойся. Я останусь здесь или где-нибудь рядом. Вырастешь, приезжай, заберешь меня к себе.

Я попросил Шаддада одеть прилично Жака, передал его матери десять динаров и несколько дирхемов, которые у меня оказались под рукой, и отпустил их всех.

Конец дня прошел в каких-то хлопотах. Шаддад занимался мальчиком, не обременяя меня. Только поздно вечером он пришел ко мне и сказал, что с мальчиком все в порядке. Он накормлен, одет-обут, простился с матерью, которую Шаддад отправляет в услужение своему знакомому в Лидде. Там ей будет спокойно. И Жак сможет написать ей, когда где-то осядет. Хоть эта забота свалилась у меня с плеч.

На следующее утро я попрощался с Шаддадом, Мухаммадом, Ахмадом и другими командирами, с которыми воевал вместе в этих местах. Мне выделили конвой в десять человек, который должен был сопровождать меня до Наблуса.

Дорога до Наблуса заняла два дня. Жак отлично держался в седле, с ним вообще не было хлопот. Пережитые страдания наложили на него отпечаток. Он был молчаливым: не вмешивался в разговор, если его не спрашивали, отвечал на вопросы очень коротко. Я тоже не навязывался ему в друзья. Помню, только раз, в первый же день перехода, когда мы поздно вечером сидели у костра, Жак спросил меня:

– Господин барон, вы действительно разрубили убийцу отца?

– Да, Жак. Я не мог отпустить убийцу графа. Мы с твоим отцом и графиней могли быть хорошими друзьями.

Мальчик придвинулся ко мне. Через одежду я почувствовал его плечо. Потом он задумчиво произнес:

– Отец уважал графиню, но любил только Франца и маму Франца.

– А Маргарет? Маргарет как относилась к вам с Францем?

– Франца она баловала, он маленький. А мы с графиней почти не встречались. Я уже большой, проводил время со слугами отца. Иногда он брал меня с собой, как тогда, когда он познакомил меня с вами. Но это было редко. И ни разу, если приезжали его родственники.

Я не удержался, прижал его к своему плечу и погладил по голове:

– Не переживай, все будет хорошо. Ты вырастешь, станешь воином. Я это чувствую.

Он прижался ко мне и какое-то мгновение всхлипывал. Этого я не ожидал. Я растерянно снова погладил его по голове. У меня не было опыта общения с ребенком. Я не говорю о Максиме. Максим еще слишком маленький. С ним все легко и просто. А здесь быстро взрослеющий мальчик. Через несколько лет это будет уже солдат. Как себя вести с ним? Но Жак быстро успокоился, наверное, ему стало неловко за проявленную слабость. Он отвернулся, отодвинулся от меня и сказал:

– Простите, господин барон. Больше это не повторится.

Я не знал, что ответить, и промолчал. Потом мы улеглись около костра. Солдаты тоже легли спать, почти все, кроме двух дежурных.

На следующий день, к вечеру мы приехали в Наблус. Нас встретил комендант и устроил отдыхать в своем доме. Я отпустил конвой, началась цивилизованная жизнь. Через четыре дня привез Жака к себе домой, представил Зое и Марии. Они захлопотали вокруг него, а я прошел в комнату Максима. Ему уже три года. Он редко видит меня, но ему часто рассказывают о том, что папа на войне, воюет с врагами. Он не знает, к счастью, что такое враги, но гордится папой. Мы с ним сидим, он рассказывает, как он вчера видел черепаху, какая она смешная. Я смотрю на его маленькую комнатку, заставленную дешевыми игрушками, и начинаю смутно понимать, что я что-то недодаю своему сыну. И не только внимание, заботу, общение с мужчиной. Этот домик мал для моей семьи. Нужно купить новый, побольше. Иначе зачем у меня столько денег? Нужно позаботиться, но когда?

Я переговорил с Зоей, но она сказала, что привыкла к нашему домику, что он ее полностью устраивает. Ладно, вернусь из Египта, перестрою полностью нашу жизнь. А пока я дал ей деньги, много денег по нашим прежним понятиям. Ведь теперь я не командир маленького отряда, все время рискующий головой. Теперь я посол великого эмира.

Глава 8

Посол

1219 – 1220 годы

На следующий день я явился к визирю. Визирем был в это время эмир Кутуз, маленький евнух из тюрок. Он был приветлив со мной.

– Мы почти не встречались. Теперь будем чаще видеться или хотя бы переписываться. Мне нужно ввести вас сейчас в курс дел в Египте.

– Да, эмир. Я хотел бы подробнее узнать, как там обстоят дела. Не началась ли подготовка к миру. Ведь война идет слишком долго. Гибнут люди, тратятся деньги.

– Большие деньги, слишком большие. В каждом письме и наш благородный султан, и его визирь постоянно требуют и просят деньги. А наши доходы очень снизились из-за войны. И содержание армии тоже требует много денег. Нам деньги нужны самим.

Чувствовалось, что о деньгах он может говорить бесконечно. Но я прервал его, может быть, несколько бесцеремонно:

– А как идет война?

– Война ведется плохо. Мы только что послали султану хорошее подкрепление: более пятисот всадников. А он сразу послал их штурмовать лагерь крестоносцев, окруживших Дамиетту. Без подготовки, без поддержки. И практически все погибли. Менее десятка всадников добрались до крепости. А мы ведь полностью оплатили всех. Выдали деньги за три месяца.

И опять он о деньгах. Впрочем, наверное, так и должно быть. Кто-то должен думать о деньгах. Но он продолжал:

– И вот Дамиетта пала.

– Как пала? Такая крепость?

– Все просто. Нет продовольствия, болезни, у солдат нет сил сопротивляться. Султан отступил вглубь Египта, основал новый лагерь. По существу, новый город Мансурия[147]. Теперь вам придется ехать в Мансурию.

– С чем я еду? Будут ли со мной войска?

– Нет, только конвой. Но придется снова брать деньги из казны в Караке. Который раз берем там деньги. Султан думает, что у нас бездонная казна?

– Сколько денег я должен получить? На что я имею право их тратить?

– Тридцать тысяч динаров вы можете в два-три приема выдать султану. Пять тысяч – это ваши деньги на представительство. Больше мы в этом году не можем выделить. Конвой, пятьдесят кавалеристов, возьмете частично в ал-Шаубаке[148], частично в Караке. Конвой ни в коем случае не передавайте султану. Он не умеет беречь войска. Сто тысяч дирхемов на содержание конвоя получите тоже в Караке. Этого должно хватить более чем на год. Других денег раньше чем через год вы не получите. Донесения мне посылайте не реже одного раза в месяц. Да, еще. Дом нашего посла находится в Каире. Вы займете его. Вам придется бывать и в Каире и в Мансурии. В Мансурии поставите хороший шатер. Я не знаю, построены ли там уже дома. По-моему, еще нет.

– Понятно.

– Да, я слышал, ваша невольница и сын живут в неподобающем вашему положению доме. Эмир дарит вам в Дамаске дом бывшего посла в Египте. К сожалению, его уже нет с нами. Аллах прибрал его к себе. Бумаги на дом вам выдаст мой секретарь. Он ждет внизу.

– Я благодарен эмиру. Передайте ему мою благодарность. Но я не ожидал этого.

– Вы сами сможете благодарить эмира. Он возвращается на днях. Я думаю, вам стоит дождаться его возвращения.

– Да, конечно.

Я откланялся. На первом этаже меня ждал секретарь с бумагами на дом. Мы поехали смотреть дом. Он мне показался слишком большим. Что там будет делать Зоя с Марией и детьми? Если я уезжаю в Египет, им, а тем более мне, этот дом не нужен. Я решил при встрече с эмиром отказаться от дома. Поэтому попросил секретаря повременить с документами на дом до приезда эмира.

Вечером я написал письмо графине Маргарет:

«Дорогая графиня Маргарет. Я вспоминаю дни Вашей свадьбы, когда я впервые увидел Вас и был покорен Вашей красотой, Вашей мудростью, Вашим благоразумием. Тем более мне было очень тяжело узнать о Вашем несчастье. Мне кажется, что мы с графом Вальтером могли бы быть друзьями, и я имел бы счастье временами видеть Вас. Но рок, увы, иногда наказывает нас, и наказывает незаслуженно. Я скорблю вместе с Вами.

Теперь о делах. Я нашел убийцу Вашего мужа и покарал его. Он не заслуживал жизни. Вина его, в моих глазах, полностью доказана, так как у него было кольцо графа с личной печаткой. Кольцо я верну Вам при встрече, которая, надеюсь, произойдет достаточно скоро. Я узнал, что младший сын графа – Франц убит. Но я нашел старшего сына – Жака, которого собирались продать в рабство. Жак сейчас со мной, в Дамаске. Мне он очень нравится. Вероятно, если бы Вы взялись за его воспитание, из него мог бы вырасти прекрасный рыцарь. Я готов отправить его к Вам или привезти лично, если на то будет Ваша воля. Если Вы не захотите воспитывать его, я оставлю его у себя. Но, боюсь, здесь из него вырастет мусульманин. А я уверен, что граф Вальтер хотел бы, чтобы его сын был правоверным христианином. Я думаю, что Вы тоже хотели бы этого.

Все в Вашей воле. Я сделаю так, как посчитаете нужным Вы.

Остаюсь Ваш преданный слуга барон Роман Клопофф.

P.S. Мать Жака живет в Лидде, ее устроили там служанкой в хорошем доме. Я знаю ее адрес.

Надеюсь, что мое письмо застанет Вас в Бейруте».

Письмо я переправил через Абу Сахата. У него везде знакомые купцы, которые за небольшие деньги с удовольствием выполняют мелкие поручения. Два дня спокойно провел дома. Показал Жаку Дамаск. Он никогда не был в таком огромном городе. Все его удивляло. А знаменитый городской рынок его просто потряс. Туда мы ходили вместе с Зоей. Я говорил ей, что собираюсь отправить Жака к графине Маргарет, поэтому Зоя накупила «нашему мальчику» кучу роскошной европейской одежды. Когда мы пришли домой и Мария переодела Жака в новую одежду, Зоя всплеснула руками:

– Жак, ты просто прелесть. Настоящий принц.

Действительно, это был уже не тот испуганный ребенок, которого привели ко мне когда-то Шаддад и торговец. Спокойный, уверенный взгляд, светлые длинные шелковистые волосы, спадающие на плечи, прелестный костюм. Не хватает только кинжала или небольшого меча. Я спросил Жака:

– Отец занимался с тобой фехтованием?

– Нет, граф считал, что мне еще рано.

– Но я так не считаю. С завтрашнего дня мы начнем тренироваться в саду.

– Хорошо, господин барон. Можно я буду называть вас дядя Роман?

– Конечно, можно. Мне самому «господин барон» не нравится.

Мы дома говорили по-арабски, так как Зоя не знала ни английского, ни французского языка, только арабский и греческий. С Жаком я говорил на французском языке, но арабский он понимал и немного говорил. Дома, в Кейсарии, у него были приятели арабы из детей прислуги. Мария вообще никакого языка, кроме арабского, не знала.

На следующий день мы успели с Жаком пофехтовать саблями совсем немного. Прискакал нарочный из дворца и передал приказ срочно явиться к эмиру. Я быстро переоделся и уже через полчаса стоял перед эмиром. Он был явно взволнован. Естественно, падение Дамиетты – очень неприятное событие, хотя этого давно ждали.

– Роман, отъезд в Египет пока отложим. До новых сведений. Я не могу пока отправлять деньги братцу. Он совсем не умеет управлять своими войсками. Чего стоит хотя бы этот дурацкий приказ кавалерии идти без поддержки через военный лагерь. Любому дураку было бы ясно, что их там перебьют как куропаток. Эмир Кутуз волосы рвет, потратили на корпус двести тысяч дирхемов, и все улетело в дым.

– А какие приказания мне?

– Сразу видна в тебе военная жилка. «Какие приказания». Знаешь, без тебя мы не смогли взять даже замок Атлит. А ведь братец обещал очистить всю территорию до Кармеля.

– Наверное, были причины?

– Да, крестоносцы передвинули новые части не в Египет, а в сеньорию Хайфа. Мы решили отступить от Атлита. Но нужно было действовать более решительно. Тогда они не успели бы что-нибудь предпринять. Ладно, дело прошлое. Меня беспокоит, что прибрежные франки после падения Дамиетты начнут поддерживать крестоносцев не только на словах, но и нападениями на наши территории. Я планирую поехать на север к ал-Ашрафу. Но франки могут воспользоваться этим и напасть на города в Восточной Галилее. Было бы неплохо припугнуть их рейдом в сторону прибрежных городов. Например, на Сайду или Бейрут. Ал-Ашраф этим летом напал на побережье и разрушил один из замков. Может быть, и нам двинуться? Твое мнение.

– Двинуть войска легко. Срок устного мирного договора уже истек. Правда, у нас сейчас нет опорных пунктов на границах с франками. Все разрушили. Для серьезной атаки нужно не меньше двух тысяч солдат. А это крутые денежки. Более полумиллиона дирхемов, даже если мы задействуем войска, которые уже имеем под рукой. Как на это посмотрит Кутуз? Может быть, предпринять дипломатическую атаку, подкрепленную небольшой, но шумной мобилизацией?

– Конкретнее.

– Послать вашего брата за тюрками, у него это хорошо получается. И не поручать ему больше реальных военных действий. Нанять сотни две-три, ведь все равно нужно иметь какой-то запас свежих солдат. Но через купцов раззвонить, что мы намерены нанять пять тысяч тюрок. И под этот шум направить в Тир к архиепископу официального посла с предложением мира еще на год-два. Но посол должен приехать туда с мешком золота. Хоть не очень большим, но мешком. Бароны всегда нуждаются в хорошей смазке.

– Я подумаю, мы обсудим это с Кутузом. Кстати, ты привез сына графа Вальтера из Кейсарии. Зачем?

– Если бы я знал зачем. Просто мне его стало жалко. По франкским понятиям он незаконнорожденный сын. У него убили отца, чуть не продали в рабство. Красивый, смышленый мальчик, что его ожидало? Быть евнухом? Я попытаюсь передать его графине Маргарет на воспитание.

– Думаешь, она возьмет? Ты с ней знаком? Может быть, воспитать его правоверным мусульманином?

– Мой эмир. Я пока не знаю. Я хочу рассмотреть все возможности.

– Ладно, это твои дела. Если мы с Кутузом одобрим твое предложение, в Тир к архиепископу поедешь ты. Да, еще. Моему Дауду[149] тринадцать лет, я хотел бы познакомить его с твоим парнишкой… как его зовут?

– Жак. Но он младше Дауда. Будет ли Дауду интересно с ним возиться?

– Не страшно. Дауд немного стеснительный. Ему легче будет дружить с более младшим. Да и командовать, может быть, научится. Его воспитатель жалуется, что он не хочет учиться сражаться. Совсем большой мальчик, почти мужчина. Ведь ему после меня придется управлять Дамаском.

– Может быть, он захочет поучиться у меня? Вместе с Жаком.

– Попробую уговорить. И хорошо бы съездить с ним на конях куда-нибудь вместе. Тоже не очень любит ездить, предпочитает около мамки в гареме торчать. Стыд и позор. Завтра я тебе сообщу, как мы с ним решим. Не хочется просто приказывать. Да, еще. Почему ты не взял дом, который я тебе подарил? В твоем нынешнем доме ты не сможешь принять приличного гостя. Я не тороплю, но ты должен переехать туда.

Я откланялся.

На следующий день посыльный привез приглашение эмира Абу Мухаммада, воспитателя принца Дауда. Абу Мухаммад и принц Дауд приглашают эмира Романа Клопофф и шевалье Жака из Кейсарии на совместную прогулку. Мы с Жаком оделись соответственно и приехали к дворцу принца в десять утра. Принц Дауд и Абу Мухаммад уже были готовы и присоединились к нам после взаимного представления. Я предварительно объяснил Жаку, что по понятиям мусульманской знати он вполне признается сыном графа Вальтера и имеет определенные права на наследование. Наследование не только имущества, но и титула. Конечно, при условии отсутствия других наследников, имеющих более значимые с точки зрения шариата права. Я просил его держаться соответственно. То есть уважать наследника престола, но и не поступаться своей честью.

Принц Дауд действительно не очень хорошо чувствовал себя в седле. Возможно, сказывалось, что он слишком поздно ушел из-под влияния матери и гарема в целом. Он рос болезненным, и Абу Мухаммад был назначен его воспитателем только два года назад, когда выяснилось, что у эмира ал-Муаззама больше не будет детей. Кто мог знать тогда, что из болезненного застенчивого мальчика вырастет властный боец, который, несмотря на интриги своих могущественных дядьев и племянников, станет героем, прославленным в эпосе как освободитель Иерусалима от франков.

А пока они с Жаком едут рядом, чуть впереди нас, не решаясь оторваться от взрослых. Принц старше на год, но это не очень чувствуется. Он чуть выше Жака, но, когда они сидят в седле, это совсем незаметно. Черты лица Жака, после всех его переживаний за отца и в плену, более жесткие, более взрослые. В Дауде, несмотря на его тринадцать лет, еще чувствуется ребенок. Ребенок, не знавший грязи, лишений, оскорблений. Мы с Абу Мухаммадом любуемся ими. У них все впереди: сила, любовь, ненависть, власть. Мы не торопим их, пусть привыкнут друг к другу. Пусть принц почувствует радость общения со сверстником. В конце концов, хорошо хоть то, что ему нравится сидеть на коне, управлять им. Придет время, он будет радоваться бешеной скачке, приливу адреналина. Ведь он праправнук кочевника, внук великого султана, сын властелина, будущий властелин.

Мы с Абу Мухаммадом договариваемся, что на следующий день он привезет Дауда ко мне и захватит тупые сабли. Мальчики с неохотой возвращаются в Дамаск. Но я им обещаю, что, если эмир не будет возражать, мы с Абу Мухаммадом возьмем их в большое путешествие, подальше от Дамаска, через горы в Баниас.

На следующий день мы первый раз тренировались бою на саблях. Я не хотел начинать с мечей. Сначала мы с Абу Мухаммадом очень медленно показали разные виды стоек. Потом, тоже очень медленно, показали простейшие удары и оборону. Затем на несколько минут устроили почти настоящий бой. Я побаивался за Абу Мухаммада. Все-таки ему уже пятьдесят пять лет. Но он держался прекрасно. Раза два он делал ошибки, и я видел по его лицу, что он их замечает, но в целом это был неплохой бой. Мальчишки смотрели как завороженные. Потом я начал тренировать Жака. Собственно, это было еще трудно называть тренировкой. Просто мы обменивались ударами, и я комментировал каждый удар. Затем пришла очередь Дауда. Я боялся, что он откажется, застесняется. Но он храбро встал передо мной в стойку и старался, как мог, отбиваться и нападать. Я еще раз поменял партнеров. Но не стал ставить Жака и Дауда друг против друга. Еще рано. Они не готовы просто тренироваться. Рано разжигать в них дух соперничества. Я помнил, как меня учили в младших классах школы; никогда не думал, что эти воспоминания мне пригодятся.

Мы еще несколько дней то ездили верхом, то учились драться. Я даже разрешил однажды мальчикам сражаться друг против друга. Один день мы пропустили, так как пришлось все-таки переехать в новый дом. Зоя с ужасом смотрела на все эти покои и говорила мне, что она запутается в комнатах и проходах. Но Мария сразу же почувствовала себя как дома. Кухня и кладовые ей очень понравились. Дом мы получили не пустым. Было очень много вещей посла. Мне приглянулась небольшая коллекция оружия, висевшая на ковре в гостиной. Были и двое слуг, оставшихся содержать и охранять дом, когда посол уехал в Египет. Мария сразу познакомилась с ними и начала командовать. Но Зоя твердо сказала, что если я уеду надолго в Египет, то она вернется на это время в старый дом.

Неожиданно быстро я получил ответ от графини Маргарет:

«Дорогой друг барон Роман Клопофф.

Я рада была получить от Вас известие. Благодарю за все явные и завуалированные комплименты, которые Вы высказали в мой недостойный адрес. Убийца графа Вальтера получил заслуженное наказание. Но все равно я молюсь, чтобы Господь простил его.

О Жаке. Безусловно, я буду рада взять его на воспитание. Мне он всегда нравился. Я тоже надеюсь, что из него вырастет храбрый рыцарь, и приложу к этому все усилия. И, если он будет достойный человек, я его усыновлю, чтобы титул перешел к нему. Граф стеснялся своих сыновей и одновременно гордился ими. В память о нем я постараюсь сделать все, что возможно. Мы с графом были не очень близки, но он был достойный рыцарь, относившийся ко мне с уважением.

Остаюсь Вашей хорошей знакомой, ценящей Ваше внимание ко мне и к моим проблемам. И восхищающейся Вашим мужеством и рыцарской отвагой.

Маргарет.

P.S. До поздней весны я буду жить в Бейруте.

Потом уеду в горный замок».

Все прояснилось. Я показал Жаку письмо Маргарет и сказал, что буду рад, если он полюбит ее или хотя бы отнесется к ней с должным почтением. Жак промолчал, он не знал, что говорить, а я не заставлял его кривить душой.

Вместе с Абу Мухаммадом нас вызвали к эмиру. Он долго расспрашивал, как тренируется Дауд. Поблагодарил нас и спросил, что еще нужно сделать для мальчиков. Он так и сказал «для мальчиков», так как понимал, что успехи Дауда связаны с некоторым соперничеством мальчиков. Я ответил, что хорошо бы отправиться с ними в небольшое путешествие, с ночевкой в степи. Чтобы это воспринималось ими как приключение. Например, съездить через горы в Баниас. Эмир сначала нахмурился, мол, не слишком ли далеко.

– Сколько времени на это уйдет?

– Если не очень спешить, то туда полтора дня, там сутки и назад полтора дня. За четыре дня мы управились бы. Но два раза ночевали бы в степи и в горах. Одни мужчины. У костра. Это же приключение для мальчишек.

– А Дауд согласится?

Абу Мухаммад ответил:

– Да, мы уже об этом говорили. Им понравилась такая идея.

– Хорошо, я соглашусь, но возьмите с собой полсотни солдат. Я не могу рисковать наследником, Роман.

– Можно и с солдатами. Тогда это будет как военный поход. Кстати, совсем неплохо будет показать принца в Баниасе во главе всадников. Я думаю, это быстро дойдет до франков и заставит их тревожиться. А это будет полезно для последующих переговоров.

– Скорее они испугаются, если узнают, что свирепый барон Роман Клопофф появился у них на границе.

Принц рассмеялся.

– Да, и это неплохо. Но важнее, что на границе был принц. Это сразу сообщат всем-всем. Вообще, пора принца показывать иностранным государям. Его уже можно показывать. Пусть привыкают, что ваша ветвь Айюбидов на века.

Мне показалось, что мои последние слова порадовали эмира. Он сказал:

– О твоем посольстве к прибрежным баронам мы пока так и не договорились с Кутузом. Он жалеет деньги. Но я еще раз поговорю с ним на этой неделе. Кстати, я послал брата нанимать тюрок. А Кутуз позаботился раззвонить, что мы набираем солдат для похода на побережье. Когда вы выезжаете с мальчиками?

– Я бы предпочел выехать завтра утром.

– Хорошо. Но конвой возьмите. Абу Мухаммад, позаботься.

– Слушаюсь, мой эмир.

На следующий день мы действительно выехали. Это было великолепное зрелище. Впереди на мощном коне ехал по-походному одетый принц. Рядом с ним Жак. Далее следовали мы с Абу Мухаммадом. А за нами стройными рядами полсотни всадников. Народ сбежался посмотреть на принца, которого до этого никто и не видел. Обыватели радостно приветствовали принца, а он широко раскрытыми глазами смотрел вокруг, впервые оказавшись в центре всеобщего внимания.

Первый короткий привал я сделал через час, когда мы оставили позади Дамаск и его пригороды. Я поинтересовался у мальчиков, все ли у них в порядке, не стерли они ноги? Но они с возмущением ответили, что они не маленькие и не первый раз едут на конях. Прекрасно. Мы еще два раза делали короткие привалы и наконец остановились у ближайшего отрога горы Хермон[150]. И принц и Жак впервые увидели снег на вершине Хермона. Солдаты быстро развели костры, вскипятили воду и заварили чай. Мальчики вместе со всеми нами ели простую солдатскую еду. И она казалась им после многочасовой езды на лошади очень вкусной.

Потом отдохнули полчаса и двинулись в обход Хермона, постепенно поднимаясь на плато. По плато мы тянулись долго. Мы могли бы дойти в тот же день до Баниаса, но я хотел дать мальчикам хоть немного экзотики. И остановился на ночлег километрах в пяти от Баниаса, на берегу чистого ручья. Солдаты поставили для мальчиков палатки, разожгли костры, приготовили ужин и пригласили нас. Мальчики наелись до отвала. Хотел отправить их спать в палатку, но они запротестовали, сказали, что хотят, как все, спать на воздухе. Пытался объяснить, что ночью будет холодно, но они говорили, что солдаты будут спать у костра, и они тоже хотят спать так. Я махнул рукой на все, только постарался укрыть их потеплее и расположился рядом с ними. Абу Мухаммад устроился с другой стороны.

Спал беспокойно, несколько раз просыпался, чтобы подоткнуть мальчикам одеяла, но они спали не просыпаясь. Вряд ли они когда-нибудь спали таким глубоким сном. Целый день в седле – это что-то значит. По-моему, Абу Мухаммад тоже просыпался несколько раз. На следующий день мы попили чая и, не завтракая, поехали к Баниасу. Эмир ал-Азиз знал, что должен приехать племянник, Абу Мухаммад послал к нему нарочного. Поэтому нас встречал не только гарнизон, но и все жители города. Приезд принца – это для города, безусловно, событие. И опять принц гарцевал перед восторженной публикой, направляясь в Субайду[151], к эмиру ал-Азизу.

Я предложил эмиру устроить для принца вне крепости Субайда представление с вольтижирующими конниками. Пусть посмотрит, что может делать хороший всадник. Кроме того, попросил коменданта крепости отправить дозоры к оставленным ранее Тебнину и Хунину. Дозор к Тебнину не должен заходить на земли франков, но нужно пройти так, чтобы франки узнали об этих дозорах. Отправить купца с соответствующим сообщением. Нужно создать видимость нашей активности. Вместе с известием, что в Баниас приезжал принц в сопровождении барона Романа Клопофф и отряда всадников, это должно насторожить баронов побережья. Комендант не понял, для чего нужен такой демарш, но выполнил без лишних расспросов. Вероятно, молва о доверии эмира ал-Муаззама ко мне дошла и сюда.

После званого обеда у эмира ал-Азиза мы все выехали на луг, недалеко от крепости, где для принца действительно устроили представление. Мальчики как завороженные глядели на гарцующих конников, выделывающих на своих лошадях отчаянные финты. Потом наша кавалькада, состоящая из мальчиков, меня с Абу Мухаммадом и офицеров гарнизона, поехала посмотреть развалины римского города, гигантскую пещеру[152] Баниаса, о которой говорят, что она бесконечная, и развалины какого-то древнего храма[153]. Мы напоили лошадей в реке Баниас, чуть ниже мощного десятиметрового водопада. В общем, весь день был насыщен для мальчиков незабываемыми впечатлениями.

А на следующий день отправились с раннего утра в обратный путь. Я снова не хотел проскакать весь путь до Дамаска за один день, поэтому ехали, отдыхая каждые полтора часа. На ночлег Абу Мухаммад предложил остановиться в диком ущелье с маленьким ручейком. Окружающие ущелье каменные стены создавали впечатление крепости с единственным выходом по тропе на лежащую чуть ниже долину. Мы настояли, чтобы мальчики легли спать в палатке, так как собрались тучи, и вполне мог быть ночью дождь. Дождя, правда, не было, но ночью было очень холодно. Зато утром светило солнце, внизу перед нами расстилалось на юг бесконечное плато Голан[154].

Завтрак, двухчасовой переход, и мы возвращаемся в Дамаск. Принца опять встречают толпы ликующих подданных.

На следующий день меня утром вызвали к эмиру. Он, усмехаясь, сказал:

– Не ожидал такого воздействия на Дауда. Весь вечер рассказывал мне свои впечатления. Он не знал, что у нас такая большая и красивая страна. И теперь бредит лошадьми, саблями и мечами. Совсем изменился. Что вы с Абу Мухаммадом сделали с ним?

– Ничего, просто он растет, становится мужчиной. Не нужно только препятствовать этому.

– Вчера мы договорились с Кутузом, что ты отправишься на побережье. Но он больше трех тысяч динаров не дает, так что выкручивайся с этими деньгами. Обговори с ним, что ты можешь обещать баронам.

– Хорошо.

Я откланялся и поехал к Кутузу. Визирь принял меня практически сразу. Он снова плакался насчет денег, пытаясь понять, кого я собираюсь подкупать. Я сказал ему, что, безусловно, деньги придется дать архиепископу. Что нужно давать баронам, это я посмотрю на месте. Но три тысячи динаров это очень мало. Если эмир хочет надолго уехать на север к брату, то нужно заключить мир не менее чем на год. Сейчас, после сдачи Дамиетты, бароны будут более требовательны. На официальный мир они не пойдут, так как в этом случае должны будут получить разрешение короля Иерусалимского. А он, связанный договорами с крестоносцами, такого разрешения не даст. Но на мир «под честное слово» я надеюсь. Нужны только деньги. Нужно пять тысяч динаров.

– Это слишком много. Дешевле нанять солдат и действительно напасть на побережье.

– Хорошо, как скажет эмир. Воевать так воевать.

– Нет, воевать на два фронта нам не нужно. Эмир хочет забрать армию на север.

– Тогда выделяйте деньги.

– Пять не дам. Хватит тебе и четырех тысяч динаров.

– Попробую что-то сделать с четырьмя тысячами. Когда будут готовы деньги?

– Я послал два дня назад требование в Карак. Думаю, что через два-три дня привезут.

– Я думаю, такая сумма в резерве найдется и в Дамаске?

– Думать ты можешь что хочешь, но денег на твое посольство пока нет.

Следовательно, опять сидеть дома. Но у меня в новом доме дела имеются. По-прежнему занимаюсь с мальчиками. Ведь осталось очень мало времени. Я уверен, что прибрежные бароны сами предложат встретиться. И мальчикам придется расстаться. Мы подружились с Абу Мухаммадом. Он так интересно рассказывает мальчикам о прежних битвах, что я тоже с удовольствием слушаю его. Ведь он совсем молодым участвовал в походах Салах ал-дина, видел и его поражения и победы. Обычно он начинал очередной рассказ, когда мальчики уставали тренироваться. Они садились вокруг него и готовы были слушать часами. А его рассказы были бесконечны. Он грозно топорщил усы, рассказывая, как рубились на севере с тюрками, улыбаясь, рассказывал о сказочной красоте цветущих весной полей, о больших и маленьких городах Джазиры, о снежных горах Ирана. Я и не подозревал, что и туда заходили воины Салах ал-дина. И так прошли четыре дня отдыха.

Потом дела навалились как-то сразу все. Привезли деньги из Карака. Пришло послание архиепископа Тира Симона, в котором он предлагал встретиться опять в Тире и попытаться решить миром все спорные вопросы. Пришло еще одно письмо графини Маргарет. Графиня писала, что слышала от брата о возможном новом совещании в Тире. Она тоже поедет с братом в Тир, и, если барон возьмет с собой Жака, она будет рада забрать его с собой в Бейрут.

Я решил, что большой эскорт мне не нужен, достаточно десятка кавалеристов. Мы не будем обременены грузом, так что я планировал доехать за день до Баниаса, там дать лошадям отдохнуть и еще за один день добраться до Тира. Немного беспокоился за Жака, но он сказал, что не устанет.

Мы действительно за один день добрались до Баниаса, останавливаясь только три раза, чтобы перекусить и дать немного передохнуть коням. В Баниасе Жака пришлось снимать с коня, так он устал. Я не смог заставить его хоть немного поесть. Пришлось уложить в постель без ужина. На следующий день мы отдыхали. Я не стал будить Жака, дал ему поваляться в постели почти до обеда. Но после обеда он пришел в себя и даже смеялся, когда я поведал ему, каким он был в конце поездки. Эмира я видел мельком, а комендант рассказал, что за время моего отсутствия не было никаких инцидентов. Но разъезды франков появлялись, вероятно, смотрели, не готовим ли мы наступление. Он взволновался, что мы едем с таким маленьким сопровождением, но я успокоил его, сказав, что еду как посол, имея приглашение архиепископа. Комендант отправил гонца в Тир, чтобы известить, что мы уже в пути.

После целого дня отдыха мы выехали очень рано, быстро проехали развалины Хунина и Тебнина. Через несколько километров от Тебнина нас встретила группа всадников, посланная архиепископом нам навстречу. Вероятно, как почетное сопровождение. К Тиру подъехали уже после захода солнца. Впрочем, оно в это время года заходит очень рано. Представитель архиепископа разместил нас в очень приличном доме, почти дворце. Прислуга успела приготовить к нашему приезду отличный ужин, что было весьма кстати. Жак заявил, что он совсем не устал, и с удовольствием поел. Он спрашивал, где графиня, но я сказал, что графиню Маргарет мы увидим только на следующий день, а сейчас нужно отдыхать.

Следующий день начался с визита каноника, личного секретаря архиепископа. Он сказал, что архиепископ очень признателен за то, что эмир так быстро отозвался на его письмо и прислал для переговоров уважаемого всеми баронами побережья барона Романа Клопофф. Потом от имени своего шефа поинтересовался, как мы добрались, нет ли каких-то проблем. Я тоже вежливо ответил, что эмир ценит добрососедские отношения с подданными Иерусалимского короля и всегда готов к переговорам, позволяющим поддерживать мир и торговые отношения. За все время пути у нас не возникало проблем. Каноник предложил ознакомиться с программой встреч на день и высказать наши замечания. Архиепископ предлагал встретиться за завтраком в узком составе, чтобы предварительно обсудить все вопросы. Потом намечалась встреча со всеми баронами, переходящая в официальный обед без дам. Вечером ужин с дамами, после которого заключительное совещание. У меня было только одно замечание. Я предложил выделить после обеда время для приватных встреч, если кто-то из баронов захочет обсудить конкретные дела, и добавил, что следующий день планирую посвятить личным делам, но, если возникнет потребность в дополнительных встречах, я готов в них участвовать.

Завтрак прошел действительно в узком составе. Кроме нас с епископом был только Джон Ибелин, приехавший незадолго до этого из Фамагусты[155]. Мы обсудили ситуацию в Египте. Причем разошлись во мнениях. Архиепископ утверждал, что падение Дамиетты вызовет панику в Египте и воодушевит войска крестоносцев. Я возражал, что теперь ал-Камил сможет прекратить бесплодные попытки штурмовать лагерь крестоносцев с целью помочь Дамиетте, приводящие только к жертвам в войске мусульман, и сосредоточиться на обороне своего нового укрепленного лагеря в Мансурии. Крестоносцы, не получив никаких запасов в Дамиетте, будут вынуждены на несколько месяцев прекратить активные боевые действия, так как во время зимних штормов не смогут получать помощь из Европы людьми и, главное, продовольствием. Ближайшие окрестности лагеря крестоносцев и Дамиетты полностью разорены. Походы фуражиров вглубь дельты Нила будут пресекаться мусульманами и приведут только к жертвам в лагере крестоносцев. Джон предпочитал отмалчиваться.

Я не уверен, что мне удалось убедить моих собеседников, но они увидели мое спокойствие. Особенно их заинтересовали мои слова о том, что, так как теперь ал-Камил не нуждается в помощи, мой эмир намерен направиться с войсками на север, чтобы лично убедиться в степени опасности, исходящей для всего мусульманского и христианского мира от безбожных язычников – монголов. Но мой эмир откладывает свой отъезд, так как не уверен в позиции прибрежных баронов. Моя задача, как посла светлейшего эмира, заключить мир на два-три года. Иначе эмир вместе с новыми набранными войсками вынужден будет двинуться не на север, а на запад, к морю, чтобы обезопасить Дамаск от угрозы с запада. Я продолжал:

– Эмир считает, что христиане и мусульмане судьбой обречены на сосуществование. Лично он ничего не имеет против христианства. Более того, он поручил мне передать уважаемому им архиепископу посильный дар на обновление собора в Тире.

Я передал архиепископу увесистый мешочек с тысячью динарами. Безусловно, увесистый, так как в нем было больше четырех килограммов новеньких золотых монет с именем султана ал-Адила. Архиепископ давно заметил этот мешочек и бросал временами на него взгляд, пытаясь определить на глаз его вес. После этого мы перешли к более насущным вопросам. Я сказал, что моей целью является подписание договора о мире на два-три года, устанавливающего продление действующего статус-кво. Архиепископ возражал против подписания договора, снова мотивируя, как и в прошлый раз, необходимостью одобрения такого договора со стороны Иерусалимского короля, на что тот, безусловно, не пойдет. Кроме того, заметил архиепископ, среди баронов имеются несколько человек, которые жаждут начала военных действий по причине безденежья и в надежде вернуть свои утраченные когда-то земли. Конечно, у них нет войск, способных на самостоятельные действия, но их голос на совете баронов может сильно затруднить выработку общей позиции. Джон продолжал молчать.

Я отметил, что готов после обеда встретиться с этими баронами и совместно обсудить ситуацию. Проницательному прелату нетрудно было догадаться о цели планируемого обсуждения, и он пообещал предварительно переговорить с этими баронами до официальной встречи, чтобы они не внесли разлад в намеченную дружескую обстановку во время обеда.

Встреча перед обедом проходила как совершенно официальная процедура. Назывались имена и титулы всех участников, которых, к моему удивлению, оказалось почти дюжина. Наверное, всем баронам побережья было интересно посмотреть на посла нового дамасского правителя. Некоторых из них я видел раньше, но человек пять были совершенно незнакомы мне. Например, Ральф из Табарии[156], Шарль[157] – виконт из Наблуса и другие, имена которых я не запомнил. Их титулы и претензии были эфемерными, но голоса учитывались на совете баронов. Меня тоже представили собравшимся. Все говорили красивые слова о веротерпимости и добрососедстве. По лицам выступавших, по интонациям, звучанию голоса я пытался определить их истинные мысли, но бароны, особенно старые, очень опытные политики. Не всегда мне это удавалось. Собственно, меня интересовало в это время только одно: нужно ли платить данному барону, и если нужно, то сколько.

Потом состоялся обед, на котором сначала звучали здравицы в честь действующих правителей: королевы Иерусалимской Иоланты, моего эмира ал-Муаззама, короля Кипрского Генри, императора Фридриха Второго. Потом пили за меня, за архиепископа и всех присутствующих по очереди. Я прислушивался к порядку здравиц, чтобы понять статус всех баронов. Мне, как всегда, подавали соки и шербет. Считается, что я вино не пью, и это мне очень удобно. После обеда, когда я вернулся в отведенный мне дом, началось паломничество баронов. От сеньора Сайды Балиана I де Гранье[158] до Ги де Монфора, упомянутых уже Ральфа из Табарии и Шарля из Наблуса, а также еще нескольких титулованных баронов, давно потерявших свои земли. На всех этих посетителей я потратил в сумме тысячу динаров, но Джон Ибелин ко мне не пришел.

На ужине разговор уже шел не о делах. Многие бароны явились с женами, сестрами и довольно взрослыми детьми. Я тоже взял с собой Жака, представив его как сына графа Вальтера из Кейсарии. Большинство собравшихся были прекрасно осведомлены о реальном статусе Жака, но не захотели нарушать общую благожелательную атмосферу ужина. Кроме того, появившаяся с братом графиня Маргарет и сразу же подошедшая к нам с Жаком явно была расположена к нему. Жак сначала стеснялся Маргарет, скупо отвечая на ее вопросы. Но она старательно избегала тем, которые могли бы ранить его. Ни слова о смерти отца и брата, о судьбе матери. В основном он рассказывал о поездках на лошадях, о сабельных тренировках, о дружбе с Даудом. После того как он несколько раз упомянул о Дауде, Маргарет спросила его:

– А кто этот Дауд?

– Принц Дауд, сын эмира.

Маргарет не поверила и посмотрела на меня. Но я кивком подтвердил слова Жака. И заметил:

– Они хорошо сдружились, даже жалко их разлучать.

Маргарет еще раз посмотрела на меня и снова сменила тему разговора. Она оглядела наряд Жака, не нашла к чему придраться и похвалила вкус какой-то женщины, которая, по ее мнению, с такой любовью одевала его. Вероятно, хотела понять, кто живет рядом со мной. Но я сразу же разочаровал ее:

– Нет, Зоя не очень разбирается в современной мужской одежде. Нам помог один из купцов. Он очень постарался подобрать ему несколько комплектов.

– А кто это Зоя?

– Женщина, которая живет со мной. Мать моего маленького Максима.

Жак вмешался:

– Тетя Зоя тоже участвовала в покупках. Это она нашла грека-торговца, который занялся моей одеждой. Они давно знакомы. Она даже передала один раз через него письмо своему брату в Грецию. А с Максимом мы тоже играем. Я его учу правильно держать саблю. Она у него деревянная, ее сделал Абу Мухаммад.

– Абу Мухаммад? А это кто?

– Дядька Дауда. То есть это не настоящий дядя, но он все время при Дауде. Мы все втроем, а иногда и вчетвером с дядей Романом ездим на конях и сражаемся настоящими саблями.

Не знаю, что еще успел бы рассказать графине Жак, но всех нас позвали к столу. За столом мы с Маргарет сидели в разных углах, но она успела пригласить нас с Жаком завтра в послеобеденное время в дом своего брата Джона. За ужином не произошло ничего интересного. Обычное, почти официальное начало, постепенно, по мере поглощения большого количества вина перешедшее в громкие, весьма фривольные разговоры отдельных групп. Я сослался на усталость после долгого перехода и ушел с Жаком домой.

На следующий день мы с Жаком не торопясь прогулялись по Тиру. В прошлый раз мне не удалось осмотреть его, не было времени. И теперь с интересом рассматривал оживленную жизнь на улицах Тира. Мы вышли к морю. Рассказывал Жаку, какой это был в прошлом важный город, его торговые корабли бороздили все моря тогдашнего цивилизованного мира. Собственно, я только что-то помнил из уроков истории, но расцвечивал это своими фантазиями. Жак тоже вспомнил о Тире из Библии, которую читал ему священник замка. Мы осмотрели перешеек, который построил то ли Навуходоносор[159], то ли какой-то другой восточный царь, чтобы захватить неприступный город на острове. Полюбовались в порту на корабли и, усталые, с удовольствием съели приготовленный дома обед.

После обеда отправились в дом Джона и Маргарет, где мы с Маргарет смогли наконец поговорить более обстоятельно. Я повторил снова, что был бы рад оставить Жака у себя, но ему лучше жить в христианской среде. Маргарет сразу же возразила, что и не подумает оставить мальчика у меня. Он ей дорог в память о муже и вообще очень нравится, но попросила обождать до прихода Джона. Ведь в конечном счете в семье Ибелин все решает старший, то есть Джон. А Джон где-то задержался, но должен вот-вот появиться. Жак вместе с одним из слуг пошел осматривать дом и долго любовался, как он позднее рассказал, оружием на стенах в зале.

А мы с Маргарет смогли немного побеседовать наедине. Она рассказала, что Жак родился от случайной связи Вальтера с одной из служанок в доме отца. Вальтер был тогда еще совсем мальчишкой. Жак родился, когда Вальтеру было всего девятнадцать лет. Поэтому Вальтер много лет не обращал на него внимания, практически забыл о его матери. Начал интересоваться Жаком только тогда, когда тому исполнилось девять лет. В это время у Вальтера уже появился второй сын – Франц. И опять от связи с молоденькой горничной. Брак с Маргарет был чистейшей воды фикцией, семейной сделкой. Маргарет не понимала смысла этого брака и согласилась на него под сильным давлением старшего брата. Вальтер был моложе, уважал ее, никогда не ставил в неудобное положение при посторонних или слугах, но жил с матерью Франциска. Вот и теперь Джон затевает снова какой-то хитрый брак с влиятельным итальянским графом. А жениху уже почти шестьдесят лет.

Я сразу же заволновался:

– Так зачем вы забираете Жака, если вам предстоит ехать в Италию?

– Я уже говорила, это мой долг перед Вальтером. Мы с Вальтером не очень дальние родственники, так что я для Жака тоже родственница. А вы мужчина, все время на войне. Что с ним будет, если с вами что-нибудь случится? У вас есть родственники, которые могли бы позаботиться о нем в этом случае? И я не соглашусь на брак, если мне не позволят забрать Жака с собой.

Я вынужден был признать, что в ее словах много резона, но предложил оставить все до прихода Джона и на усмотрение Жака. Сразу же после прихода Джона Маргарет объяснила брату ситуацию. Джон нахмурился, пытаясь понять, как это скажется на интересах семьи в целом. С одной стороны, это означало ссору с другими родственниками Вальтера, но, с другой стороны, титул мог остаться в семье. Он бы еще долго колебался, но Маргарет набросилась на него с упреками:

– Ты никогда не думаешь о живых людях, ты готов и мной пожертвовать. Но Жака я не отдам.

И Джон в конце концов махнул рукой, сказал:

– Поступай как хочешь. Если он согласится.

Когда Жак, насмотревшись наконец на оружие, появился в комнате, я напомнил ему, зачем мы приехали:

– Графиня Маргарет хочет, чтобы ты воспитывался в ее доме. Мы с тобой уже говорили об этом. Сейчас нужно все решать.

Жак прижался ко мне, не поднимая глаз и не решаясь что-нибудь сказать.

– Я скоро уезжаю на долгое время на север, и ты все равно остался бы в доме без меня. Тетя Маргарет помнит и любит тебя. Она будет учить тебя и воспитает тебя хорошим человеком. А дядя Джон научит всему, что должен знать и уметь рыцарь.

Жак посмотрел на меня, потом на Маргарет, которая улыбалась ему, вздохнул и сделал два шага в ее сторону.

– Не переживай, я через несколько месяцев приеду в Бейрут. Если тебе будет плохо в Бейруте, заберу тебя с собой. Тетя Маргарет отпустит тебя.

Я обнял его.

– Ты остаешься сейчас здесь, так как я выезжаю в Дамаск завтра рано утром. Твои вещи принесут слуги сегодня же. А нам с дядей Джоном еще нужно переговорить.

Я вытащил из ларца, с которым пришел к Ибелинам, мешочек с динарами и передал Маргарет.

– Тут приданое Жака, пятьсот динаров. Это ему на оружие и одежду. Конь у него имеется, вечером его приведут.

Потом мы с Джоном остались вдвоем, и я объяснил ему, что заинтересован не только в сохранении мира, но и в его помощи. Ведь из Бейрута к Дамаску ведет прямая дорога. Эмиру нужно, чтобы случайные авантюристы-крестоносцы не воспользовались этой дорогой и не разрушили наши мирные отношения. Поэтому мой эмир посылает небольшую сумму в качестве компенсации будущих затрат на охрану дороги. Я передал Джону такой же мешочек с пятьюстами динарами. Джон, колеблясь, посмотрел на меня внимательно, но мешочек принял.

Теперь еще одна официальная встреча, и дела будут закончены. Действительно, вечерняя встреча была чистой формальностью. Мы с архиепископом подняли по очереди руки и зачитали текст устного договора о мире на полтора года, заключаемого под честное рыцарское слово. Утром я уехал в Дамаск.

Визирь удивился, когда я вернул ему тысячу динаров, которые у меня остались после поездки. Он рассмеялся и напомнил, что был прав, когда хотел дать мне только три тысячи. Впрочем, тут же сказал, что я могу оставить эту тысячу себе, как жалованье за текущий год. Я не разговаривал раньше ни с эмиром, ни с визирем о своем жалованье. Они уже привыкли, что должны сами напоминать мне об этом. Дело было в том, что расходы у меня хоть и возросли после переезда в большой дом, но оставались по их понятиям незначительными. Я не покупал землю, не устраивал пиршества, не приобретал рабов. А в результате денег, которые периодически давал эмир, мне было более чем достаточно.

Глава 9

Посол

(продолжение)

1220 – 1221 годы

Эмир выехал на север к брату только в конце тысяча двести двадцатого года. Весь год он колебался. Все время ему что-то мешало начать активные действия. Сначала это было отсутствие войска, которое можно было бы взять с собой. Осенью возникло напряжение в Египте. Если всю весну и лето в Египте не велись активные военные действия, то осенью крестоносцы начали было наступление, но оно быстро провалилось. А потом заболел Дауд. Тогда я единственный раз отказался от своего решения не использовать имеющиеся у меня лекарства. Боялся, что если кого-то вылечу, то от меня все время будут ожидать чудесных избавлений от болезней. Но с Даудом все было не так. Я как раз отсутствовал в Дамаске, ездил на очередную встречу с Жаком. Все-таки не мог отказаться от желания видеть его хоть иногда. Потом расскажу об этих встречах.

И вот после моего возвращения домой в начале ноября ко мне поздно вечером приехал Абу аль-Сахат. Он был совершенно подавлен.

– Дауд болеет очень сильно. Боюсь, что мы его потеряем.

– Что с ним? Он последнее время почти не болеет.

– Они ездили с Абу Мухаммадом в Баальбак, на обратном пути заночевали в степи. Был сильный дождь, Дауд промок, а утром, не обращая на это внимания, продолжил поездку. Хотел скорее вернуться домой. Был сильный встречный ветер. И теперь он лежит с высокой температурой. Я ничем не могу ему помочь, мои лекарства не действуют. Мы только даем ему пить и вытираем пот. Это не может продолжаться бесконечно. Я боюсь, что он не выдержит еще сутки. Ты должен помочь.

– Чем помочь, учитель? Что я могу сделать, если даже ты признаешь свое бессилие?

– У тебя есть лекарства твоей страны. Я никогда не просил тебя помочь, но сейчас заклинаю тебя – сделай что-нибудь. Для меня Дауд как племянник, почти как сын. У меня нет своего сына. Я присутствовал при его рождении. Всегда был рядом, когда он болел. Дай твои лекарства!

– Учитель, я боюсь, что они уже не действуют. Прошло слишком много времени. Они могут навредить.

– Ему уже ничто не может навредить. Если мы не сделаем что-нибудь, его организм не выдержит. Завтра к вечеру мы его потеряем. Дай лекарство. Вся ответственность будет на мне.

Я вытащил из ящика сверток с лекарствами. Много лет даже не разворачивал его. Отобрал антибиотики и начал просматривать сроки годности. Все сроки за эти шесть лет прошли. Отобрал одно, срок которого истек год назад, и протянул шесть таблеток Абу Сахату.

– Попробуй это. Нужно раскрошить таблетки и давать вместе с водой. Просто проглотить их он не сможет. Давай по две таблетки три раза за сутки. Но я не уверен.

– Спасибо, Роман. Я тоже не уверен, но мы должны что-то сделать.

– И не говори никому, какие порошки ты даешь.

К моему удивлению, на следующий день уже перед обедом Абу Сахат прислал нарочного сказать, что Дауд открыл глаза, просит пить. Вечером еще один нарочный сообщил, что жар спал, Дауд попросил есть. Я отправил с этим посланцем еще две таблетки и написал, что давать нужно теперь по одной.

На следующий день ко мне приехал Абу Сахат и со слезами благодарности заявил:

– Дауд встал, чувствует себя лучше. Эмир потрясен выздоровлением, сказал, что устроит по этому поводу пир. Но я ничего не сказал о твоих таблетках.

Это осталось нашей тайной.

Вернемся к моим встречам с Жаком и Маргарет. В мае, как и обещал, я поехал с частным визитом к Ибелинам. Я знал, что летнее время, начиная с мая, Маргарет проводит в замке в горах. Джон оставался почти на все лето на Кипре или в Бейруте, обычно не отпускали многочисленные повседневные дела. Но Жак должен был быть с Маргарет. С помощью Абу Сахата мне удалось приобрести прекрасное кольцо с большим пронзительно-голубым тщательно отполированным камнем бирюзы в форме сердечка.

Эмир, узнав, что еду к Жаку, был недоволен моей просьбой об отпуске, но все же отпустил меня на неделю, съязвив, что я слишком близко к сердцу принимаю дела христиан. Дел у меня практически не было: эмир не воевал ни с кем, в Египет меня не отпускал, а к текущим делам с представителями вассальных владений меня привлекали редко. Погода была великолепная, дорога хорошая, и я проехал эти семьдесят километров до замка за полтора дня. Меня сопровождали только пятеро солдат, которых заставил меня взять эмир.

Мы прибыли в замок перед обедом. В замке действительно были Маргарет и Жак с немногочисленной прислугой. Жак радостно бросился ко мне, на вопрос, как ему здесь живется, ответил:

– С графиней мы дружим, а дядя Джон разрешает ездить на лошади сколько я захочу, но только в сопровождении моего слуги Иоанна. Только сражаться не с кем, Иоанн не любит сабли. Говорит, что это баловство.

Видно было, что ему нравится жить у Маргарет. Слава богу. Мог ли я дать ему спокойную жизнь? Я не понимал, почему его судьба, его жизнь меня так волнует. Об этом же спросила меня Маргарет, когда мы гуляли по верхней площадке главной башни замка. Настроение у меня было хорошее, я основательно отдохнул после обеда. Поэтому рассеянно сказал:

– Мы в ответе за тех, кого приручили.

Она не поняла и вопросительно поглядела на меня. Что я мог ей сказать? Что это гениальные слова из детской книги[160], которую напишут через семьсот с чем-то лет? Да и правильно ли я их запомнил? Я не стал развивать свою мысль, а Маргарет не переспросила. Ее мысли были совсем о другом. Она пожаловалась.

– Джон усиленно продвигает сватовство. Он уже согласился на то, что Жак уедет вместе со мной. Он даже согласен, чтобы я его официально усыновила. Ведь у меня нет и не будет детей. А жених прислал свой портрет. На портрете мужчина лет сорока, но я же знаю, что ему скоро шестьдесят.

– Кто он такой?

– Марквард, маркграф Анконы[161]. Когда-то он был знаменит, решал вместе с императором Генрихом VI[162] судьбы Южной Италии. В тысяча сто девяносто седьмом году после смерти Генриха VI был сослан королевой Констанцией[163] в графство Молизе[164]. Но уже в следующем году после смерти Констанции он отвоевал Палермо, освободив, по существу, малолетнего Фридриха II. А потом отставка и прозябание в Молизе, в замке Монфор[165]. Анкону он потерял, там сейчас республика, хотя титул остался за ним. Он не смог удержаться без жесткой поддержки Фридриха II. А Фридрих не захотел ссориться со всеми этими мелкими республиками области Марке.

– А зачем он Джону? Зачем Джон хочет выдать вас за него?

– Спросите лучше у него. По-моему, он надеется выйти через моего жениха на императора Фридриха. Фридриху сейчас двадцать пять лет, он восходящая звезда в Европе. И собирается приехать во главе войска в Палестину.

– Да, я знаю, он уже четыре года обещает Святому престолу возглавить поход на Иерусалим. Но где это графство Молизе?

– Город, в котором он живет, Кампобассо. Это километров пятьдесят от Неаполя, но ближе к Адриатическому морю. Ужасная глушь, говорила мне одна из моих кузин, которая побывала там на предыдущей свадьбе Маркварда.

– А что с его предыдущей женой?

– Умерла полтора года назад. От тоски, вероятно. – Маргарет рассмеялась. – Я думаю, со мной будет то же самое.

– Почему такие печальные мысли? Все меняется. Может быть, ваш жених снова войдет в фавор, и вы будете сиять своей красотой в Палермо или Неаполе. Как эти звезды, которые сейчас над нами.

Маргарет снова рассмеялась:

– Оказывается, ужасный барон Роман Клопофф стал специалистом по комплиментам?

– Перерождаешься, когда рядом такая дама, как вы.

– Это просто комплимент или что-то большее?

– Я не знаю. Я привык все время быть рядом с солдатами: мерзнуть от холода, ехать в вонючей, пропотевшей одежде в жару, скакать навстречу врагам, не зная, что со мной будет через несколько минут, через полчаса.

– Барон, по-моему, вы немного красуетесь перед дамой. Ведь иногда вы отдыхаете дома, рядом с сыном и вашей прелестной гречанкой. Я наслышана о ней.

– Возможно, вы правы. Наверное, нужно прекратить наш разговор, иначе он уведет нас неизвестно куда.

– А разве вам не хочется иногда отправиться неизвестно куда? Туда, куда влечет не разум, а чувство.

– Я чувству доверяю только во время боя, когда уже нет времени для разума, когда обостряются инстинкты, когда глаза и руки сами делают то, что необходимо.

– Мы, женщины, лишены такого «удовольствия». Поэтому доверяем чувству совсем в других ситуациях.

– Графиня, я сдаюсь. Я не силен в таких разговорах.

– Называйте меня просто Маргарет. Мне так обидно, что моим именем меня уже много лет никто не называет. Кроме брата, и то только иногда.

Я никак не мог до этого времени улучить момент для вручения ей кольца. Поэтому остановил ее:

– Мне так хотелось найти достойное вас кольцо. Чтобы оно было цвета ваших глаз. Чтобы вы иногда надевали его и вспоминали вашего поклонника.

Протянул ей колечко с бирюзой в виде сердца.

– И вы еще говорите, что не умеете делать комплименты. А кольцо прекрасное. Оно так подходит к вашему прежнему подарку. Я действительно буду носить его.

Наш разговор прервал Жак, поднявшийся на стену:

– Дядя Роман, посмотрите, как далеко все отсюда видно. И море, и порт, и горы. И солнце. Смотрите, оно тонет в море.

Действительно, мы так увлеклись нашим опасным разговором, что не заметили наступления вечера. Маргарет заторопилась:

– Я посмотрю, что там с ужином.

Мы с Жаком остались вдвоем.

– Тебе здесь действительно хорошо?

– Да, дядя Роман, хотя иногда скучно. Но тетя Маргарет очень хорошо относится ко мне. Она спрашивала, хочу ли я, чтобы она меня усыновила.

– И что ты ответил?

– Я сказал, что посоветуюсь с вами. Моя мама далеко, я с ней не могу посоветоваться. Я боюсь, что, если уеду с тетей Маргарет в Италию, никогда не увижу больше маму.

– Почему? Вырастешь, поедешь к маме и заберешь ее. Но я твердо знаю, что мама сказала бы тебе.

– Что?

– Поезжай, ищи свою судьбу. Мама очень любит тебя и не хочет быть помехой в твоей судьбе.

– Почему помехой?

– Ты помнишь, как относились к тебе в Кейсарии? Тебя любили, но тебя не признавали равным все эти гости отца. И он немного стеснялся тебя. Редко знакомил с гостями. Я не знаю, почему он познакомил нас. Он как будто просил меня защитить тебя. Неизвестно от чего. И он совсем отдалился от твоей матери. Она ему не была нужна. И она это понимала. Она мать, она хочет для тебя лучшей жизни. Поэтому отпустила тебя со мной. И поэтому она отпустила бы тебя с Маргарет.

Жак опустил голову:

– Вы все правы. Вы всегда правы.

– Не переживай. Я уверен, что мы еще увидимся не раз. И потренируемся в фехтовании не только на саблях, но и на мечах. Пойдем ужинать. Наверное, графиня уже ждет нас.

Было непривычно сидеть за столом втроем. Я никогда не сидел напротив Маргарет. После нашего разговора на башне мне было немного неудобно смотреть ей в глаза. А она совсем не смущалась. Казалось, что и не было этого разговора, этих неясных намеков. Наверное, женщины легче воспринимают такой разговор. Или умеют лучше притворяться? Она даже временами поднимала руку и любовалась моим подарком. Хорошо, что за столом Жак и я могу избегнуть многозначительной паузы. А может быть, я зря мучаюсь, переживаю? В конце концов, что я такого сказал? Несколько комплиментов. Возможно, Маргарет потчуют такими комплиментами постоянно.

Я начал расспрашивать Жака, как часто они с Джоном тренируются. Но оказалось, что у Джона редко бывает свободная минута. Он все время занят. С Жаком занимается фехтованием и поездками на лошадях один из слуг. Я спросил Маргарет:

– Может быть, я заберу на неделю Жака в Дамаск? Потом отправлю его назад с парой солдат.

– Жак, а ты хотел бы съездить в Дамаск?

Жак встрепенулся, поглядел сначала на меня, потом на Маргарет:

– Да, конечно, хочу. Я хочу повидать всех: и Зою, и Максима, и Марию, и Дауда.

– Я не против, но спрошу Джона, когда он приедет.

Больше мы на эту тему не говорили, но я видел, как загорелись глаза у Жака. Конечно, дети всегда хотят перемен, хотят увидеть что-то новое или хотя бы просто сменить обстановку. Но ужин почти закончился, мы отправили Жака в его комнату. И сначала за столом на некоторое время повисло тягостное молчание. Но Маргарет прервала его нейтральными словами:

– Как быстро дети растут. Наш Жак за эти месяцы так вытянулся.

«Наш Жак». Это что, намек, или просто оговорка, или признание того, что он и мой хоть немного?

– Да, у меня дома все удивятся. Мария расплачется. Она так плакала, когда я увозил его. Но больше всех обрадуется Максим. Для него Жак непререкаемый авторитет. Когда Жак дома, он бегает за ним как собачонка.

– А кто такая Мария?

– Служанка. Я ее когда-то купил, чтобы было кому убирать дом. Когда у меня еще не было Зои. Мария безумно любит Жака. Он для нее всегда «наш принц».

– А как появилась Зоя?

– Купил ее на рынке, при распродаже рабов. Странная история. Я заплатил за нее слишком много, а сам не знал, зачем купил, что мне с ней делать. Совсем девчонкой была. А теперь хозяйка в доме, меня иногда поругивает.

– Зря ругает. Или есть за что ругать? Я бы вас никогда не ругала.

Маргарет рассмеялась, немного неестественно. Я сделал вид, что не обратил внимания на ее оговорку. Вообще, это сидение за столом начало казаться мне чем-то сюрреалистичным. Чего мы добиваемся, чего ждем? Кажется, и Маргарет поняла некоторое неудобство создавшегося положения. Она поднялась и просто сказала:

– Наверное, не только Жаку, но и вам пора отдыхать.

Взяла подсвечник со стола и пошла впереди меня. Оказывается, хотела проводить меня до моей комнаты. Но в комнату мы вошли вместе. Маргарет поставила подсвечник на пол и обернулась ко мне:

– Барон, можно называть вас просто Роман?

– Да, конечно. Я буду только рад.

– Роман, ваши слова там, на башне, это только комплименты?

– И да и нет. Когда я увидел вас в первый раз там, на свадьбе, и потом, когда вы вручали мне платок, вы были прекрасны, ваши глаза сияли. И я подумал: «Как повезло Вальтеру». Ведь я не знал тогда всю вашу историю.

– А может быть, мои глаза засияли, когда я увидела вас? Вас, в кольчуге, с мечом. Вас, победителя, о котором я уже слышала рассказы.

– Боже мой, что вы говорите!

Я не выдержал, подошел к Маргарет совсем близко, заглянул в ее голубые глаза. Она закрыла их и потянулась ко мне…

Мы лежали в постели, было не по-майски тепло, свечи по-прежнему горели в подсвечнике, распространяя аромат ладана и еще каких-то благовоний. Маргарет что-то непрерывно говорила мне, но я запомнил только одну фразу:

– Я имею право хоть одну ночь в жизни быть любимой и желанной. Хоть одну ночь.

Утром она выскользнула из постели, поцеловала меня, забрала подсвечник и вышла, тихо закрыв за собой дверь. Она думала, что я сплю. А я лежал с закрытыми глазами и думал. О чем думал? Нет, не о Зое и Максиме. Я не чувствовал какой-то вины перед Зоей. Да, она мать моего сына, и все. Наши отношения очень ровные, никаких взрывов, выяснений отношений. Мы просто живем вместе, воспитываем сына.

Максим. Да, мне приятно разговаривать с ним, приятно, когда он прижимается ко мне, заглядывает в глаза и говорит, говорит что-то свое, во что я обычно не очень вслушиваюсь. Мне действительно приятно быть рядом с ним. Но это бывает так редко. И, когда уезжаю из дома, редко вспоминаю и о Максиме, и о Зое, и о доме вообще. Я думал о несправедливости. Отзывчивая, добрая, может быть, слишком поддающаяся влиянию брата Маргарет. И такая изуродованная судьба. Нет, с точки зрения материальных благ у нее все прекрасно: всегда богатый дом, великолепная одежда, никаких забот о хлебе насущном, об уборке дома. На все всегда имеются слуги. Но никогда не было рядом любящего и любимого мужчины, не было и не будет детей. И теперь ей снова предстоит ехать в неизвестность, привыкать к чужому мужчине, делать вид, что все хорошо, все прекрасно.

Завтракали все вместе. Джон успел приехать до завтрака. Маргарет рассказала ему, что я хочу на неделю забрать Жака в Дамаск. Джон посмотрел на Жака. Тот подтвердил, что действительно хочет снова побывать в Дамаске и вернется сразу же домой. Меня поразило это «домой». Его дом уже здесь. Сколько домов будет еще в его жизни? Джон только пожал плечами и сказал, что он не против. После завтрака мы собрали вещи Жака, попрощались с Маргарет и ее братом и отправились неспешно в Дамаск.

Зоя и Мария не ожидали приезда Жака. Это оказалось приятным сюрпризом. Они затискали Жака, не обращая внимания на его слабые попытки отбиться от слишком тесных объятий. А потом спохватились и отправились на кухню, готовить праздничный ужин. Но больше всех был рад Максим. Сразу же, как только женщины отпустили Жака, он схватил его за руку и потащил в свою комнату. О чем они разговаривали, я не знаю, так как в этот момент отправлял нарочного к Абу Мухаммаду с сообщением, что привез на неделю Жака в Дамаск.

На следующий день Дауд с Абу Мухаммадом приехали к нам, и мы вместе отправились на прогулку, как будто и не прошли эти полгода. Всю неделю я по утрам снова занимался с ними в фехтовальном зале. На этот раз мы все время посвятили поединкам с мечами. Для тринадцатилетнего Жака настоящий меч был тяжеловат, но я настоял драться именно тяжелыми мечами – потом не придется переучиваться. И когда я в следующий раз смогу заниматься с ним? Он уедет с Маргарет, и, возможно, нам уже не удастся встретиться.

К сожалению, неделя быстро пробежала. Хорошо хоть, что эмир не давал мне никаких поручений. А может быть, не хотел прерывать наши занятия. И вот у женщин снова глаза на мокром месте, Максим цепляется за Жака и говорит, что они обязательно еще встретятся и будут играть вместе. А Жак уже мысленно на побережье, с Маргарет и Джоном. Я отправил с Жаком двух надежных солдат, и они доложили мне через четыре дня, что доставили его к Маргарет в целости и сохранности. Следующий раз я увидел его и Маргарет только в Италии, через несколько лет.

Сразу же после отъезда Жака эмир вызвал меня и поручил поехать в Северную Сирию и Джазиру с целью подготовки его приезда. Он намерен добиться от брата ал-Ашрафа выделения войск и участия в совместном походе в Египет на помощь ал-Камилу. Я попросил разрешения взять с собой эмира Шаддада. Он воевал с покойным султаном в Северной Сирии и Джазире, знаком со многими эмирами войск ал-Ашрафа и вассальных правителей. Он окажет мне большую помощь. В Лидде его может полностью заменить Ахмад, который уже командует почти всеми войсками этого района. Эмир не очень любит принимать кадровые решения по предложениям своих подчиненных. Но в этот раз был вынужден согласиться. Я снова съездил в Лидду, привез письмо эмира. Шаддад уже прилепился сердцем к своему городу, не хотел никуда ехать, но приказ эмира для старого служаки – это действительно приказ. К тому же мне удалось убедить его в полезности съездить на север и возобновить знакомства.

Был уже конец июля, когда мы неспешно выехали с Шаддадом из Дамаска, сопровождаемые конвоем в полсотни всадников. Весь август и сентябрь провели в разъездах и посетили не менее десятка крупных городов, беседуя с правителями областей и эмирами войск. К этому времени монголы полностью разгромили державу хорезмшахов. Только в Афганистане продолжал сопротивляться сын Мухаммада – Джалал ал-дин Мангбурны[166]. В центральной и западной части Ирана сохранил часть империи другой сын Мухаммада – Гийас ал-дин Пир-шах[167]. А в Джазире и Северной Сирии местные владетели: Мосула, Ирбиля[168], Амида[169], Синджара[170] – то продолжали попытки освободиться от власти Айюбидов, то старались отхватить друг у друга какой-нибудь город. В этой сумятице изгнанный когда-то из Каира бин Мастуб чувствовал себя как рыба в воде. Непрерывно терпя поражения от ал-Ашрафа или его союзников, он каждый раз заключал все новые союзы. Но к моменту нашего приезда в Северную Сирию он уже попал в плен, был передан ал-Ашрафу и заключен в тюрьму в Харране, где и скончался через пару лет.

Наша цель была подготовить хотя бы видимость согласия двух братьев – ал-Ашрафа и ал-Муаззама, чтобы они смогли вместе двинуть свои войска на помощь старшему брату. Только к концу года удалось достичь предварительных договоренностей, и ал-Муаззам прибыл со своей армией в Химс[171], где устроил основной лагерь. Потом начались длительные переговоры братьев. Ал-Ашраф сидел почти всю зиму в Синджаре, куда мы приезжали к нему три раза. Его мало интересовали события в Египте. Понадобилось сильное давление эмиров войска, чтобы он дал согласие на совместную операцию. И в феврале, когда ал-Муаззам прибыл наконец к нему в Синджар, они договорились отправиться вместе на юг. Началась подготовка к походу.

Именно в это время случилась настоящая размолвка с эмиром. Раньше бывало, что я с чем-то не соглашался, и эмир гневался на меня. Но гнев проходил быстро. На этот раз так не получилось. Мы по-разному оценили последствия договора с владетелем Мардина Артукидом Насир ал-дином Артук Арсланом. Договор «пробивал» визирь Кутуз. Он убедил эмира в полезности иметь союзника на дальней границе ал-Ашрафа. Я утверждал:

– Артук Арслан при любом изменении ситуации откажется от договора в пользу союза с султаном сельджуков Рума, хорезмшахом, монголами, с кем угодно, имеющим силу и деньги. А ал-Ашраф воспримет это как оскорбление.

Эмир возражал:

– Артук Арслан не посмеет оскорбить меня. А на мнение моего младшего брата мне наплевать. У него нет денег на войну со мной.

Я знал, что эмир совершенно не уважает ал-Камила за его слабость, откровенную трусость. Да и связан он борьбой с крестоносцами. Но относиться так же к ал-Ашрафу нельзя. В отличие от армии ал-Муаззама, не имевшей опыта серьезной войны, армия ал-Ашрафа уже в течение долгого времени вела поочередно тяжелые бои со всеми соседями. Ал-Ашраф проявил себя мужественным и дальновидным руководителем, и у него неисчерпаемые возможности нанимать туркменов и курдов. Да, у ал-Муаззама больше денег (в Караке), но сила правителя определяется не только деньгами. Деньги ал-Ашраф найдет у вассалов. Я пытался довести эти резоны до эмира, но только довел его до белого каления. Он заявил:

– Ты у меня посол в Египте. Не вмешивайся в мои дела. Немедленно отправляйся в Египет. Можешь доложить братцу, что мы с ал-Ашрафом прибудем с войсками летом. Пусть продержится это время.

В Египет я добирался не спеша, в течение трех недель. Неделя до Дамаска, неделя в Дамаске, где обговорил снова с визирем Кутузом все вопросы по Египту. Собственно, он практически повторил все то, о чем мы говорили раньше, но уменьшил количество солдат сопровождения (и денег на их содержание) ровно в два раза. Потом я неделю через Карак добирался до ставки ал-Камила в Мансурии. К моему удивлению, Мансурия уже обросла домами. Но мне пришлось пока жить в шатре. В шатрах разместились и сопровождающие меня солдаты. Был уже конец марта, еще не жарко, но уже тепло даже по ночам. Шатер меня полностью устраивал. Тем более что я уже не верил, что в своем качестве посла при ал-Камиле продержусь долгое время. Скоро должен был приехать с войском мой эмир. Я думал, что он быстро найдет мне замену и отправит куда-нибудь подальше от себя.

Почти сразу же после приезда я удостоился аудиенции у султана. Процедура чисто формальная, но он задержал меня и долго расспрашивал о последних событиях в Джазире. Потом поинтересовался моим мнением о ходе боев в дельте Нила. Я признался, что практически не в курсе последних событий здесь, но мне кажется, что крестоносцы упустили шанс добиться перелома боевых действий в свою пользу. Они потеряли впустую уже более полугода. А это для наступающей армии почти катастрофа. Если они простоят на месте до лета, продолжая ожидать подкрепления, их положение еще более усугубится. У них должны возникнуть проблемы с продовольствием и особенно с фуражом. Скоро подойдут войска младших братьев, и тогда объединенная армия сможет не только обороняться, но и предпринять решительное наступление.

Султан внимательно выслушал, одобрительно покачал головой. Но мне показалось, что он не поверил моим словам. Страх перед сокрушительной мощью рыцарской конницы крестоносцев слишком глубоко засел в нем. Он спросил, что я думаю о возможности заключения мира с крестоносцами.

Для меня этот вопрос был совершенно неожиданным. Я не верил, что крестоносцы, одерживающие до сих пор победы, разгромившие два раза армию ал-Камила, согласятся на мир. Даже на очень тяжелых для султана условиях. Слишком крепко засела у них в голове вера в религиозную миссию, возложенную на них. Ясно, что кроме Иерусалима и всех земель бывшего Иерусалимского королевства они потребуют всю дельту Нила, включая Александрию, и многие земли в Палестине, Ливане и Сирии. Даже если султан согласится на это, ал-Муаззам и ал-Ашраф никогда не отдадут свои земли без войны. Осторожно я попытался донести эту точку зрения до султана, но он не слушал меня. Три года войны, непрерывных поражений и лишений; колоссальное напряжение финансовых ресурсов империи; гигантские людские потери – все это отразилось на его психике, на его готовности сопротивляться и побеждать.

Несмотря на то что султан не услышал от меня ничего, что подтверждало бы его тайные мысли, распрощался он со мной очень любезно. Наговорил мне много приятного, вспомнив мои маленькие победы на второстепенном, по моему мнению, фронте. До приезда моего эмира он призывал меня для беседы еще два раза. Первая такая беседа мало отличалась от предыдущей. Но ко времени второй беседы, в начале июля тысяча двести двадцать первого года, султан был воодушевлен крупной победой своего флота над флотом крестоносцев. При этом было захвачено немало кораблей крестоносцев и серьезно нарушено снабжение крестоносцев по Нилу. Во время беседы султан опять поднял вопрос о мире. Но мое мнение практически не изменилось. Нельзя начинать переговоры о мире до крупной победы на суше. Тем более что армии братьев уже находились в Дамаске и готовились к маршу в Египет.

В первых числах августа войска ал-Ашрафа и ал-Муаззама соединились с армией султана, и в войне наступил перелом. Несмотря на то что крестоносцы не потерпели при этом ни одного поражения, положение их стало катастрофическим. Не было продовольствия, фуража. Трудности с больными и ранеными, которых даже не могли отправить в Дамиетту, так как все пути к крепости оказались отрезанными.

Ал-Камил решил, что наступило время начать с крестоносцами переговоры о мире. Это уже были вторые переговоры. Предыдущие, которые велись ровно два года назад, ни к чему не привели. За вывод войск из Египта ал-Камил предлагал крестоносцам всю территорию прежнего Иерусалимского королевства. Практически он отдавал половину территории, принадлежащей ал-Муаззаму. Но крестоносцев это не устраивало. Им не нужен был разоренный Иерусалим и опустевшие города с разрушенными стенами. Им нужен был богатый и многолюдный Египет. Ал-Камил надеялся, что теперь крестоносцы будут более сговорчивы и удовлетворятся прежним предложением: Иерусалим и коридор к морю, состоящий исключительно из земель и городов, принадлежащих ал-Муаззаму. Но теперь он уже не предлагал платить дань за Карак и замок Монреаль и заплатить триста тысяч динаров на восстановление стен Иерусалима.

Ал-Камил включил меня в переговорную группу вместе со своим визирем и представителем ал-Ашрафа. Мой эмир предпочел бы ввести вместо меня своего визиря, но тот был в Дамаске. Со стороны крестоносцев в переговорах участвовали: кардинал Пеласгий[172] – папский легат, Герман фон Зальц[173] – представитель Тевтонского ордена[174], магистр тамплиеров и представители королевы Иерусалимской Иоланты и герцога Баварского[175]. Узкий состав участников переговоров позволял ал-Камилу надеяться на приемлемое для всех решение. В этом составе мы четыре раза собирались для обсуждения деталей возможного мирного договора.

Мой эмир был в бешенстве. Старший брат пытается достичь своих целей за его счет. Передо мной была поставлена задача любыми способами сорвать переговоры. Естественным союзником в этом мог быть только кардинал Пеласгий. Поэтому в приватном разговоре я «оговорился»:

– Несмотря на то что корабли императора Фридриха уже на подходе к Египту, положение ваших войск безвыходное.

У руководителей крестоносцев в это время уже не было связи с Дамиеттой. Они не могли проверить мои слова. Но сообщение кардинала о моей «оговорке» их воодушевило. На следующем заседании они категорически потребовали передачи им заиорданских земель Иерусалимского королевства с крепостью Карак и замком Монреаль, а также выплаты трехсот тысяч динаров на восстановление стен Иерусалима. Естественно, на это султан и эмиры не могли согласиться. Переговоры были сорваны.

Но через неделю переговоры были продолжены. К этому времени крестоносцы поняли безвыходность своего положения. Голод, болезни, отсутствие какой бы то ни было помощи. Однако султан и принцы ужесточили свои требования. За сдачу Дамиетты крестоносцам была только обещана помощь в эвакуации и никаких других компенсаций.

Тринадцатое сентября тысяча двести двадцать первого года. Подписан договор, стороны обменялись заложниками. Ал-Адил II[176] – старший сын султана со стороны египтян, а также два руководителя похода – кардинал Пеласгий и герцог Баварский со стороны крестоносцев. Началась спешная подготовка к эвакуации. Но это уже другая история, происходившая без меня. Кстати, флот императора Фридриха действительно вошел в Нил, но было уже поздно. Фридрих с удовольствием вернул флот в Италию, где у него было много забот с поднявшими голову вассалами.

Несмотря на то что мне удалось выполнить приказание эмира, его отношение ко мне осталось прежним. Я подозревал, что сказывается одна из важных черт его характера: он не любил тех, кто давал хорошие советы. Я уже писал, что иногда он действовал в соответствии с этими советами, но не мог потом побороть в себе чувство неприязни к советчику. И это свойство характера только усугублялось со временем. Для себя я решил, что служба ал-Муаззаму подходит к концу.

Начал было думать, что делать дальше, но Абу Сахат прислал сообщение, что мой маленький Максим заболел скарлатиной и умер. Я отбросил все сомнения, попросил эмира об отставке и сдал его казначею остатки денег, полученных на содержание посольства. Эмир отпустил меня, не скрывая своего удовлетворения. Это полностью соответствовало его планам.

За шесть дней я добрался до Дамаска. Зоя была в отчаянии. Ее единственный сын (а она знала, что у нее больше не будет детей) умер. Жизнь потеряла смысл. Она отпросилась у меня уехать в Грецию, к отцу. Я не мог удерживать ее, только попросил Абу Сахата помочь выбраться из Сирии. Мы откопали отложенные когда-то для нее и Максима деньги. Она собрала некоторые дорогие ей вещи, забрала Марию и уехала в Салоники с группой греческих купцов. Больше я ее никогда не видел.

Теперь я снова мог думать о себе. Что мне делать? Здесь, в Сирии и Палестине, ждать чего-то от эмира уже бесполезно. Я ему не нужен. После совместного с братьями торжественного входа в Дамиетту ал-Муаззам никогда уже не будет встречаться с братьями. А они сделают все, чтобы изолировать его, ослабить и в конце концов захватить его владения. Я сразу же поехал в Карак, предъявил расписки и получил сданные раньше на хранение деньги – три мешочка динаров весом по четыре килограмма и солидный мешочек дирхемов. Вместе с оставшимися у меня деньгами это позволяло вести приличествующий моему положению образ жизни в течение нескольких лет. Впрочем, какое положение? У меня нет никакого положения. Фальшивый титул, на который у меня нет документов, отсутствие владений. Просто не состоящий ни на какой службе авантюрист.

Сердечно распрощался с вытянувшимся за прошедший год четырнадцатилетним Даудом и Абу Мухаммадом, сообщил визирю, что освобождаю подаренный когда-то дом, и попросил Абу Сахата продать мой второй дом. Он мне больше не нужен. Я не хочу его видеть. Деньги при случае передать Зое или мне. Последние дни я жил у бывшего моего учителя. Мы с визирем не были дружны, но он сочувствовал мне, прекрасно понимая, что и с ним наш гневливый эмир тоже может так поступить. Да еще и отобрать его поместье и принадлежащие деревни. Когда я пересказал визирю последние новости из Египта, он попросил Абу Мухаммада выделить мне сопровождение до Тира.

Вместе с сопровождающими пятью солдатами я добрался до Тира за два дня. Меня настороженно принял архиепископ Симон – ему непонятен был мой визит без предупреждения. Тем более что он опасался наступления освободившихся из Египта войск ал-Муаззама. Однако когда я рассказал о своей отставке, он успокоился. Архиепископ прямо сказал, что ему непонятно было, почему христианин, а он считает меня христианином, служит мусульманскому владыке. Он предложил пожить в Тире некоторое время и предоставил в мое распоряжение пустующий дом с двумя служанками. Я понимал, что он хочет сообщить о моем приезде кому-то из царствующих особ, скорее всего королеве Иерусалимской.

Я даже не подозревал, какой обмен посланиями последует за моим приездом. Позднее узнал, что Симон сообщил обо мне не Иоанну де Бриенну[177], регенту при королеве, а императору Фридриху. Кроме того, он написал коротенькую записку Джону Ибелину в Бейрут. Джон приехал через четыре дня. По-прежнему энергичен, шутлив. Джон сразу же сказал:

– Я советую ехать к императору. Императору нужны деятельные помощники.

– Кстати, – заметил он, – вам передает привет графиня Маргарет.

– Как у нее дела? Где она сейчас?

– По-прежнему в графстве Молизе, в Кампобассо. И скучает. Пишет, что умирает от тоски.

Я понял, что надежды Джона на то, что император приблизит к себе Маркварда, оказались несостоятельными. Теперь он ищет другой путь к императору. Впрочем, это может облегчить и мне вхождение в свиту императора. О Маргарет в этот момент я не думал. Какое мне дело до жены графа Маркварда. Поэтому не поддержал дальше разговор о графине.

– Но я не знаю никого в окружении императора. Как я там смогу появиться?

– Думаю, архиепископ Симон снабдит вас рекомендательными письмами к его людям, а может быть, и к императору. Они знакомы со времени коронации императора.

– Это было бы хорошо.

Потом мы пообедали вместе, не продолжая этот разговор. Вспоминали старые встречи. Я рассказывал о последних месяцах войны в Египте. Джон – о том, что мелкие шайки из горных деревень начали нападать на пограничные фермы. О значительном строительстве, начатом год назад Тевтонским орденом севернее Акры для защиты своих вновь приобретенных земель. Там они достроили Королевскую крепость[178] над одной из дорог, ведущих на восток, и несколько замков вокруг: Джудин, южнее крепости, Монфор и Имбер[179] на ручье Кзив[180]. По существу, создали небольшое владение. Я слушал его с преувеличенным вниманием. Все эти замки и крепость в Миилии[181] я видел, когда с приятелями из госпиталя обследовал окрестности Нагарии.

Джон передал мне письма своим знакомым в Сицилии и настойчиво советовал познакомиться с ними поближе. Через день он уехал на Кипр, а я остался еще на пару недель в Тире.

Потом Симон получил письмо от одного из приближенных императора. Тот писал, что император предложил ему пригласить барона Романа Клопофф в Палермо. Император готов встретиться с бароном.

Прошло еще несколько дней, и я отправился через Кипр в Палермо. Закончилась моя семилетняя одиссея в Египте, Палестине и Сирии.

Часть II

У Фридриха II

Глава 1

Кипр

Февраль – апрель 1222 года

На Кипре, точнее, в Фамагусте пришлось довольно долго, почти три месяца, ждать – ждать отплытия кораблей в Пизу[182] и Геную из-за пиратской опасности. Все ждут отправления большого флота из Акры. Обычно торговый флот отправляется два раза в год. Это связано как с погодными условиями, так и с действиями пиратов. Два-три торговых корабля, осмелившиеся отплыть не в составе флота, обязательно будут захвачены и полностью ограблены. Хорошо, если отпустят людей. Обычно торговцев и пассажиров пускают на дно или продают в рабство, а моряков захватывают в свой флот или тоже продают. Около Кипра к флоту присоединяются из Лимасола, Фамагусты и даже Александрии корабли и плывут до Сицилии все вместе. А там уже плывут дальше кто куда, до Пизы или Генуи. Пиза и Генуя во всем конкурируют, кроме пересечения Средиземного моря.

Нельзя сказать, что эти три месяца прошли совсем без пользы. Несколько дней я провел в доме одного из знакомых Джона Ибелина. Свои динары и дирхемы сдал казначею госпитальеров еще в Тире, получив взамен векселя на мое имя в Палермо, Неаполе и Риме. Небольшую сумму взял деньгами, имеющими хождение на Кипре. После красивых полноценных динаров и дирхемов с именами султанов ал-Адила и ал-Камила низкопробные серебряные деньги Кипрского и Иерусалимского королевств, а также многочисленные разновидности денег Пизы, Генуи, Венеции не внушают доверия. Но жители Кипра как-то обходятся ими и не запутываются в их многообразии.

Я не успел заскучать. Приехавший в Фамагусту по своим делам Джон познакомил меня с жителями одного пизанского квартала. Судя по тому, что он много времени смог уделить мне, реальных дел в Фамагусте у него было немного. Среди прочих посетили довольно поздно вечером Виолу делла Герарди – молодую итальянку из Пизы, вдову пожилого купца Франческо делла Герарди. Мы пошли пешком, так как погода была не по-зимнему теплой, а расстояние небольшое. По дороге Джон многое рассказал мне о семействе Герарди. Франческо в молодости, после одной из стычек со сторонниками Висконти[183], вынужден был бежать на Кипр, так как ему было предъявлено обвинение в нанесении тяжелых увечий Паоло Висконти.

В Фамагусте в то время обосновались только несколько пизанских купцов, и он сразу выделился среди них. Дело в том, что Франческо активно занялся левантийской торговлей, не боялся ездить для заключения сделок не только в Александрию и Акру, но и в Дамаск. В Пизе он поручил дела своему кузену Пьетро делла Герарди, и этот тандем добился значительных успехов. После очередной смены власти в Пизе с Франческо официально были сняты все обвинения. Сказалось и заключение мирового соглашения между Франческо и наследниками Паоло. Сорокалетний Франческо получил возможность вернуться в Пизу, но не захотел оставлять Кипр и свои владения на нем. Он регулярно, каждые два года, посещал родной город. А в возрасте пятидесяти пяти лет женился там на красивой девушке – дальней родственнице по материнской линии. Виолу отец даже не спрашивал о согласии на брак. Впрочем, молодой девушке льстило внимание, оказываемое ей почтенным родственником, нравились многочисленные подарки богатого жениха. Да и сам Франческо совсем даже не выглядел старым, по крайней мере, был на пять лет моложе ее отца. И репутация у него была отменная.

Джон был раньше знаком с Франческо и вел с ним иногда финансовые дела и как регент королевы Иерусалимской Марии Монферратской[184] в тысяча двести пятом – тысяча двести десятом годах, и как лорд Бейрута. После гибели Франческо в стычке с пиратами во время плавания из Пизы в Фамагусту Виола не захотела возвращаться на родину и осталась жить в своем небольшом дворце в пизанском квартале Фамагусты. Сначала это было связано с необходимостью завершить многочисленные торговые и финансовые дела мужа, продать фермы, мельницу и склады в Лимасоле и Фамагусте. А потом не захотелось менять образ жизни, возвращаться к родителям в Пизу. Виоле уже не меньше двадцати пяти лет. Как говорил Джон, Виола вышла замуж семнадцати лет, прожила с Франческо лет пять-шесть. И теперь была завидной партией с большим состоянием. Правда, она не торопилась снова замуж, продолжая в течение трех лет оставаться независимой.

Виола встретила нас на пороге своего «жилища», как она с усмешкой называла его. Она показалась мне сначала очень высокой, так как стояла на две ступеньки выше нас с Джоном, но потом я убедился, что это не так. Глаза у нас были на одном уровне, и на мгновение взгляды встретились. Она оценивала меня, я рассматривал ее. Первый не выдержал и отвел глаза я, но успел немного рассмотреть ее. Виола действительно была не маленькая, но не выглядела худой, то ли из-за широкого плаща, то ли по другой причине. Ее лицо, освещенное факелами стоящих сбоку двух слуг, казалось бледноватым, но в больших глазах сверкали огоньки. Впрочем, вероятно, это были отблески все тех же факелов. Волосы были скрыты темно-фиолетовым капюшоном плаща, прикрывавшего и всю одежду.

– Я рада приветствовать вас в моем скромном жилище. Для меня большая честь принимать вас обоих: вас, граф, и вас, барон.

Хозяйка повела нас через внутренние помещения, тускло освещенные лампадами, мимо затемненного зала в гостиную, где был накрыт стол. Оказалось, что приглашены только мы с Джоном. Я этому немного удивился, думал, что у нее соберется хотя бы небольшое общество. Но на столе стояло только три прибора. В отличие от остальных помещений, гостиная была хорошо освещена многочисленными свечами, размещенными на трех высоких мраморных колоннах. Виола сбросила по дороге свой плащ слуге и осталась в скромном, но отнюдь не вдовьем наряде. Жемчужные подвески в ушах и три жемчужные нити, свободно облегающие шею и спадающие на грудь, контрастировали с темными, почти черными волосами, подтянутыми вверх и скрепленными золотым гребнем. При этом осталась открытой практически вся шея, небольшой фигурный воротничок только подчеркивал ее длину.

Мне не нравятся чрезмерно худые женщины. Возможно, первый сексуальный опыт с Валентиной Сергеевной, вдовой моего учителя фехтования, оставил у меня след в сознании. Ведь это была довольно крупная женщина, только чуть ниже меня, с не очень узкой талией и спелым, мягким бюстом, в который я так любил зарываться носом. Все годы совместной жизни с маленькой худенькой Зоей я почти равнодушно относился к своим супружеским обязанностям. Да, исполнил долг, да, снял напряжение. И все. И она чувствовала это и переживала. Но она так и осталась в моих глазах просто девчонкой, хотя и пыталась иногда отчитывать меня за какие-то мелкие провинности. Впрочем, это было так редко. Да и виделись мы в первые годы не больше трех-четырех дней в месяц. Я почти всегда был в разъездах. Нас объединял только Максим. Поэтому после его смерти мы так легко расстались. Не знаю, может быть, это расставание было легким только для меня.

Теперь, при ярком свете многочисленных свечей, мне удалось рассмотреть Виолу лучше. Да, бюст у нее не очень-то впечатляет, но, вероятно, это новая мода туго стягивать бюст, чтобы казаться более воздушной, менее сексуальной. Церковь очень приветствует эту моду, я уже слышал ехидные замечания по этому поводу от одного из баронов во время застолья в Тире. Но бедра никакими ухищрениями не спрячешь, и это радует нас, мужчин. Я не оговорился о скромности ее наряда: никаких украшений, помимо жемчуга, который я упоминал, и золотого гребня в волосах, на ней не было. Довольно скромное длинное платье, застегнутое почти под шею, с расширенными на концах рукавами, мягкие туфли на невысоком каблуке. Кажется, и все.

Пока прислуживавшая женщина ставила на стол закуски, Виола обратилась к Джону:

– Что слышно о приезде к нам императора?[185]

– Он пока в хлопотах в Сицилии. Сарацинские эмиры[186] недовольны своим положением. Возможно, императору придется вести с ними борьбу. А тут еще и в Германии, как всегда, бароны хотят что-нибудь выгадать из ссоры императора с папой, новые вольности. Впрочем, это все старые известия. Из Палермо давно не было вестей. Правда, греческие купцы приезжали, они всегда находят лазейку проскочить мимо пиратов. Но у них еще более старые сведения об империи и Фридрихе.

– А что слышно в Каире и Дамаске, барон? Не собираются султан[187] или эмир[188] воевать с Иерусалимским королевством?

– Когда я уезжал из Дамаска, эмир был еще в Караке. Но настроение у него вряд ли хорошее. Он был очень недоволен готовностью братьев отдать чуть ли не половину его владений крестоносцам. Зная его характер, не верю, что он сможет помириться с ними в ближайшее время. А это значит, что владениям королевы и прибрежным баронам ничто не угрожает. У эмира сейчас нет сильного войска, а у султана нет денег. Ему еще долго придется восстанавливать хозяйство в Египте. У ал-Ашрафа всегда проблемы с владетелями на восточных рубежах. Он заинтересован, чтобы северные прибрежные бароны не отвлекали его и не заставляли держать сильные отряды на западных землях. Да и с деньгами у него все время проблемы.

Я разговорился, и зря. Вопросы Виолы были просто данью любезности, проявлением внимания хозяйки к гостям. Ее нисколько не интересовали политические новости. И это сразу стало ясно по следующим вопросам.

– Барон, вы приехали в Фамагусту один, без жены и ребенка. Они следуют за вами?

– Нет. К сожалению, мой сын умер. А Зою, его мать, я отпустил к родственникам в Грецию.

– Извините. Я не знала, не задала бы такой неуместный вопрос. Просто одна из моих знакомых рассказывала мне много о вас и упоминала о вашем сыне и вашей заботе о сыне графа Вальтера.

– Да, мой мальчик умер совсем недавно. Но давайте не будем об этом.

В это время служанка закончила подавать закуски, и Виола пригласила нас с Джоном за стол. Я был рад, что этот неприятный разговор так сразу оборвался. Стол был заставлен закусками. Кипрские вина отменные, но немного сладковаты, для десерта годятся, а начать лучше бы с чего-нибудь покрепче. Я побаивался после столь долгого воздержания отдать вину должное, но все же попробовал по бокалу из трех разных кувшинов. Виола тоже пробовала вместе со мной, но ей служанка наливала совсем понемногу, почти на донышке. Только Джон отказался от услуг служанки, сразу же выбрал кувшин и не изменял ему, явно собираясь добраться до дна. Я был уже сыт, думал, что скоро можно будет попрощаться и уйти, но на стол подали молочного поросенка, приготовленного в вине и специях. Джон оживился, вооружился большим ножом и выделил нам по солидному куску. Себя он тоже не обидел.

До этого мы обменивались только короткими фразами, нахваливая хозяйку, еду и вино. Но теперь, после поросенка, разговор оживился. Не мешали разговору даже фрукты, принесенные на трех подносах. И стало приятно пить местное вино.

– Дорогой барон, где вы остановились в нашем городе?

– Граф познакомил меня с одним из своих друзей. Но не хочется доставлять ему неудобство, я подыскиваю небольшой домик на несколько месяцев, пока не уеду с флотом в Палермо.

– Но зачем снимать дом? Думаю, что, если вам там сейчас не очень удобно, вас с удовольствием приютит кто-то другой из знати. Не нужно будет возиться с наймом слуг, заботиться о множестве мелочей.

Вмешался Джон:

– Дорогая Виола. Вы позволите мне так называть вас? Не всякий муж захочет иметь в доме такого представительного мужчину, как барон.

– Кажется, понимаю вас, граф. Но я-то не мужчина. Я не побоюсь пригласить барона. Барон, приглашаю вас провести у меня время до отплытия флота. Надеюсь, вы не испугаетесь?

– Простите, синьора, но это неудобно. Что скажут люди?

– Неудобно вам или вы заботитесь о моем добром имени?

– Барон, на мой взгляд, это хороший вариант, – поддержал ее Джон. – Виола совершенно независима, со злыми языками она справится сама, а мужчины вряд ли станут говорить что-то плохое о вас. Ваша репутация здесь не тайна.

– Вот видите, граф тоже считает, что в этом нет ничего предосудительного. Дом большой. У вас будут отдельные покои. Вам никто не будет мешать, даже я. И вы сможете заниматься здесь чем захотите и принимать у себя кого хотите.

– Право, синьора, я даже не знаю, что сказать.

– Ничего не нужно говорить. Прикажите завтра перенести ваши вещи ко мне, располагайтесь и живите.

Я немного опешил от такого предложения, но потом подумал, что, может быть, в этом действительно нет ничего неприличного.

– Синьора, если вы серьезно, то я вам очень благодарен. Вы правы, что это избавило бы меня от необходимости заниматься хозяйственными делами. Тем более что мне никогда не приходилось заниматься домом и домашним хозяйством.

– Отлично, с завтрашнего дня вы у меня. Можете даже остаться и сегодня. Я велю приготовить вам комнату.

– Нет, синьора, я не готов, у меня с собой ничего нет.

– Как вам будет удобно. Мой дом в вашем распоряжении.

Мы еще поболтали немного, Виола рассказала несколько пикантных подробностей о знакомых дамах. Знакомых, вероятно, и Джону, так как он охотно поддерживал разговор. Но для меня эти бесконечные Адели, Алисы, Изабеллы сливались в одно туманное лицо. Возможно, по мне было видно, что я совсем запутался в этих дамах и хочу спать. Джон неожиданно прервал разговор, извинился, что нам пора уходить, еще раз поблагодарил хозяйку, и мы ушли. По дороге Джон снова сказал, что не видит ничего плохого в предложении Виолы. И добавил лукаво:

– Ну а если у вас завяжется роман, то это ваше дело. Виола свободная женщина, никому ничем не обязана.

На следующий день я переселился к Виоле. Она выделила мне две комнаты, оборудовав одну из них как спальню, а вторую обставив как гостиную. Мне предстояло провести здесь около трех месяцев, и я задумался, чем их заполнить. Решил привести в порядок свои записи, которые вел периодически. Но это были разрозненные страницы. То не было времени что-то писать, то не было под рукой письменных принадлежностей. Сначала исписал записную книжку, обнаруженную в обмундировании. Потом Абу Сахат купил для меня небольшую пачечку бумаги, привезенную из Самарканда. Бумагу я разрезал на четвертинки и пользовался ею долго, стараясь писать мелкими буквами. Но после того как мы вылечили Дауда, Абу Сахат торжественно вручил мне большую пачку прекрасной тонкой китайской бумаги. С гордостью сказал, что эта бумага изготовлена из хорошей шелковой ткани. Он помог разрезать листы, и я обеспечен теперь бумагой на годы. Бумага очень дорогая, в Европе почти невозможно достать такую бумагу, и я забрал ее с собой, когда уехал из Дамаска.

После обеда я встал у конторки для письма, пролистал старые записи и продолжил их с момента, когда мы выехали из Карака, сопровождая ал-Муаззама. Прекрасное было время. Я еще совсем молод, никаких забот, кроме необходимости обучения пятерых новобранцев. Почти свыкся со своей новой жизнью, новой ролью. И даже немного рад случившейся со мной метаморфозе. Действительно, что лучше? Каждый день видеть в больнице одни и те же лица стариков, слушать их постоянные жалобы или мчаться на прекрасном коне, ожидать каждый день что-то новое, интересное? Для относительно молодого мужчины, не отягощенного семьей, домом, закладными, ответ очевиден.

Увлекся и исписал уже несколько листов бумаги, когда одетая в костюм для верховой езды Виола постучала в дверь и сказала, что погода не по-зимнему прекрасная. Не желаю ли я проехаться до ее загородного дома? Как отказать даме в такой любезности. Вышел из своей гостиной и подтвердил, что рад буду составить ей компанию. Оказывается, конюх из ее небольшого имения привел лошадей, и они ждут нас у крыльца. Почему не прогуляться? Несколько минут на одевание, и мы с Виолой едем по не слишком оживленной улице.

Дорога к имению идет по берегу ручейка. Слева гряда холмов, справа вид на город, порт и море. Наши кони идут рядом, а Виола непрерывно рассказывает. Не вслушиваюсь в ее не совсем правильную французскую речь, но голос мне приятен, приятно чувство спокойствия, даже умиротворенности. Миром дышит весь этот зимний, спокойный пейзаж. Может быть, и мне где-нибудь остановиться, зажить спокойной жизнью, жизнью без волнений, тревог, ожиданий монарших приказов, монаршего гнева и милостей? Ведь необязательно быть бароном, графом или, не дай бог, маркизом. Можно быть простым человеком, жить своим домом, иметь семью и детей. Я даже с интересом посмотрел на Виолу; могла бы, например, она родить мне детей: двоих, троих? А смог бы я прокормить их? Что я умею, кроме как махать саблей или мечом?

Но Виола мой пристальный взгляд поняла по-своему. Даже прервала на несколько мгновений свой рассказ:

– Да, мы скоро уже приедем на место. Надеюсь, вам там понравится. У меня прекрасный сад. И цветник. Такие красивые цветы. Жалко, что сейчас зима, мало что цветет.

– Цветы – это красиво. Но они несъедобные. Наверное, в садах на острове выращивают и что-то более основательное?

– Виноград, яблоки, сливы, даже лимоны. Имеются рожковые деревья. Честно говоря, кроме виноградника, который занимает больше половины площади, всего остального у меня посажено понемногу.

– Лимоны? А апельсины и мандарины?

– Не знаю, я о них не слышала, какие они?

Вот балда, попал впросак. Наверное, их еще в Европе не знают.

– Не важно, я такие фрукты видел на севере. А виноград только для еды?

– Конечно нет. У меня там один старик готовит сладкие вина. Между прочим, вы вчера их пробовали. Это все из моего погреба в имении.

– Да, отличные вина. Особенно приятно пить такое вино с десертом.

Собственно, разговор иссяк, так как мы подъехали к поместью Виолы. Я не оговорился, мне это показалось поместьем, хотя Виола все время говорила о загородном домике. Двухэтажный каменный дом, рядом многочисленные хозяйственные постройки, а за домом большой сад. Если учесть, что мы в течение некоторого времени ехали мимо раскинувшихся вдоль дороги виноградников, назвать это просто домом – язык не поворачивается. Неплохой у Виолы был муж. Понятно, почему ей не хочется переезжать в Пизу.

В доме нас уже ждали, двое слуг перехватили поводья, помогли Виоле сойти с лошади и отвели лошадей в конюшню. С высокого крыльца спустился седобородый мужчина и о чем-то осведомился у Виолы. Наверное, спросил, благополучно ли доехали. Разговор шел на незнакомом мне языке. Позднее я понял, что слуги говорят на итальянском народном языке. Виола по-французски, чтобы было понятно мне, велела подготовить для меня помещение. Седобородый представился:

– Паоло, синьор, к вашим услугам.

Пошел за ним, понимая, что мне называть себя ни к чему. Показанное мне помещение было даже больше и богаче обставлено, чем в Фамагусте. Для меня это было удивительно. Конечно, мой последний дом в Дамаске ничем не уступал этому дому, но обстановка была совсем другая. Непривычные секретеры, кушетки, мраморные подставки для подсвечников. Мне даже показалось, что в доме есть что-то от римских вилл, как я их представлял когда-то по описанию в одной из книг библиотеки моего учителя фехтования. Впрочем, поместье могло когда-то быть римской или византийской виллой. Кто его знает.

Приятно после поездки расстегнуться, снять с себя пояс с тяжелым мечом в ножнах, сбросить сапоги, прилечь на кушетке. Неплохо было бы даже вздремнуть, но очень скоро меня позвали ужинать. В отличие от дома в Фамагусте, здесь в небольшой гостиной на двух мраморных подставках (почему везде у Виолы так организовано освещение?) стоят только подсвечники цветного стекла с двумя свечами. Даже для не очень большой гостиной это маловато. Но зато создает атмосферу доверия. Нет, скорее это атмосфера интимности, а не доверия. Кажется, что собрались два давно знакомых человека вести неторопливую беседу за скромным ужином.

Только вот скромным этот ужин никак нельзя назвать. Пять перемен, это даже для меня, проголодавшегося на свежем воздухе, многовато. Виола сидит напротив меня, ковыряет неспешно своей двузубой вилочкой в блюде, как будто она не ехала со мной по той же зимней дороге. Отставляет очередное блюдо в сторону и тихо беседует со мной. Но беседа эта напоминает скорее монолог. Она говорит, а я изредка мычу что-то нечленораздельное, делая вид, что поддерживаю беседу. Ну нельзя же одновременно поглощать такую вкуснятину и всерьез вслушиваться в ее повествование. Да и не очень-то я верю дамскому повествованию о скуке жизни в провинции, о мужчинах, которые могут говорить только о ценах на зерно, на сукно, на пряности, о повысившихся из-за военных действий процентах на кредит. Их ничего другое не интересует.

Да, но о чем же еще говорить солидным пизанским негоциантам. У них есть жены, дети, компаньоны, конкуренты. Им ни к чему ратные подвиги. Это самое неприятное, о чем можно говорить. Да, если пираты попытаются захватить их товары, они, как один, преобразятся. «Не тронь мое!» И как львы встанут на защиту своего, кровного. Но говорить об этом, особенно в присутствии дам – некрасиво. Это пусть знатные сеньоры бряцают мечами. Они ничего другого не умеют делать, не умеют заработать деньги. Мысленно прокручиваю это у себя в голове, но не пытаюсь переубедить Виолу. Ясно, что это только прелюдия к какому-то другому разговору.

И действительно, Виола как-то быстро переключилась на другую тему:

– Барон, расскажите, это правда, что сарацины не выдерживают атаку рыцарской конницы? Ведь вы видели такую атаку с другой стороны.

– Да, когда несется лавина рыцарей – двести, пятьсот рыцарей – ее невозможно остановить. Она все сметает на своем пути.

– Так почему же до сих пор приходится с сарацинами воевать?

– Лавина рыцарей – это сила. Но это прямолинейная, грубая сила. Рыцарское войско можно замучить мелкими наскоками легкой кавалерии, завести в безводные места, как перед ужасным разгромом при Хаттине, непрерывно осыпать тучами стрел, не подпуская к ближнему бою. Мне пришлось, к сожалению, два раза сражаться в войске эмира Дамаска с большими рыцарскими отрядами. И оба раза мы выходили победителями. Но приходилось против силы использовать тактику, хитрость.

– Мне рассказывали, что вы всегда побеждали и в сражениях и в поединках.

– Знаете, их было не так уж много – сражений. А поединков помню не больше шести. Многие европейские рыцари выиграли значительно больше поединков.

– Это, наверное, страшно, мчаться навстречу врагу?

– В этот момент, когда перед тобой враг, не ощущаешь страха. Видишь только врага, его оружие, понимаешь, что он сейчас сделает, и стараешься предвосхитить его.

– Ужасно. Почему мужчины так любят сражаться, убивать друг друга?

– Неправда. Не думаю, что мы любим сражаться, тем более убивать. Просто это необходимость. Такая же необходимость, как воспитывать детей, строить дом, сажать деревья. Ты должен это делать, потому что иначе нельзя.

– Барон, правда, что вы рассекли солдата одним ударом?

– К сожалению. И мне до сих пор неприятно вспоминать об этом. Это было… Даже не знаю, что это было. Помутнение сознания? Но я не мог поступить иначе. Этот человек убил графа Вальтера. Возможно, он убил и его младшего сына Франца.

– Извините, что я задела больное место.

– Но вы же не виноваты, вы не знали.

– Мне рассказывали еще, что вы зарубили целую дюжину мамлюков. Разве это могло быть?

– Конечно нет. Не дюжину, а только пять. Да они еще разделились на две группы. Боюсь, что эта история будет преследовать меня всю жизнь. Я не мог иначе, вынужден был убить их всех.

– Страшно убивать?

– Когда сражаешься, об этом не думаешь. Или ты убьешь, или тебя убьют. Третьего обычно не дано. Все сожаления – потом. Потом, когда уже все кончилось и ты понимаешь, что снова жив, что ты дышишь полной грудью. А совсем незнакомый мужчина, оказавшийся не в том месте и не в то время, лежит бездыханный.

Честно говоря, мне этот разговор начал надоедать. Ведь понятно, для чего она меня пригласила в это удаленное поместье. Зачем же ходить вокруг да около. Но это женщина, и по-другому она не может. Она ждет от меня помощи, сигнала. Я тоже не могу сказать, что нам пора в постель. Обидится. Придется выдержать этот разговор. Как бы только увести его в сторону от проклятой темы убийства. Почему женщин так возбуждает подобный разговор?

– Синьора, можно называть вас Виола?

– Да, конечно, барон. Вас я тоже буду звать просто Роман. Вы не возражаете?

– Отнюдь. Но я хотел вас спросить, на каком языке вы разговаривали с Паоло? Похоже на латынь, но это не латынь.

– Да – итальянский, народный итальянский язык.

– Интересно, ни в Дамаске, ни в Каире я не слышал этот язык.

– Но это естественно, итальянцы говорят на нем только между собой.

– Виола, вы не могли бы поучить меня немного итальянскому языку? Ведь я собираюсь в Палермо.

– В Палермо мало кто говорит на итальянском. Чаще вы услышите немецкую, арабскую или французскую речь. Вот в Риме и Тоскане почти все говорят на этом языке. Только пишут на латинском. Но я охотно буду учить вас. Хотите, мы начнем прямо сегодня.

– С удовольствием.

Это был повод закончить с ужином. А потом беседа в будуаре, закончившаяся уроком практического итальянского в ее спальне.

На следующий день после завтрака мы ездили по поместью и окрестностям. Виола показала свой сад. В саду меня заинтересовали только рожковые деревья и лимоны. На рожковые деревья в Палестине я не обращал раньше внимания, а лимоны вообще не видел, ни в Твери, ни в Тверии, ни в Табарии. Извините за каламбур, шучу, конечно: в Твери и в Табарии их действительно нет, а в Тверии (через восемьсот лет) не замечал их. Апельсиновые сады – это да, их невозможно не увидеть в Израиле, но лимонных не видел. А здесь маленькое чудо: на деревьях одновременно висят спелые желтые плоды, много маленьких зеленых лимончиков и тут же цветы и завязи. И все это зимой. Виола предложила мне нарвать лимонов. Не слезая с лошади, легко достать почти до самых верхних веток. Спелые лимоны легко отделялись от ветки, я кидал их Виоле, некоторые она успевала ловить и прятать в седельную сумку, но большинство так и осталось на земле. А аромат в лимонном саду… волшебный.

Виноградник зимой скучный. Мы смотрели с пригорка на эти бесконечные ряды плетей, веревок, кольев. Тишина, обрезанные плети застыли и даже не колышутся под слабым юго-восточным ветром. Я удивляюсь:

– Это все ваше? Куда вы деваете столько винограда?

– Не знаю, этим занимается управляющий. Кажется, вино он продает венецианцам. А они поставляют дальше, на север.

– Не смогу оценить, но, на мой взгляд, доходы должны быть приличные.

– Не жалуюсь. Мне хватает. Управляющий, он тоже пизанец, советует купить землю в Пизе, не в городе, а где-нибудь южнее, у моря. Но я не хочу. Мне здесь легко дышится. А там куча родственников, и всем всегда что-то нужно. Деньги в основном. И меня будут осуждать, что мало помогаю родственникам, и сватать за какого-нибудь беднягу из своих. Зачем мне это нужно?

– Но когда-то нужно построить семейную жизнь, завести детей, в конце концов.

– Хорошо бы. Но где найти надежного мужчину. Снова выходить за купца? Нет, спасибо. А знать все время воюет. Опять оставаться вдовой? Зачем?

Я промолчал. Что можно сказать двадцатипятилетней женщине, наслаждающейся обретенной свободой. Дурацкие доводы, которые ей уже десятки раз приводили родственники и знакомые? Не хочет она пока постоянных хлопот, обязанностей, тревог семейной жизни. А ее вчерашним словам о скуке провинциальной жизни, извините, не верю. Просто кокетничала. Но это ее право, выстраданное пятилетним замужеством со скучным, положительным негоциантом.

Мы поднимались все выше и выше. Наконец на вершине большого холма Виола остановилась и развернулась к побережью. Вдали внизу видна вся Фамагуста, почти слившийся с ней городок Констанца, маленький порт и бескрайнее море. Наши кони встали рядом. Виола сидела в дамском седле спиной ко мне, я обнял правой рукой ее плечо, она склонила на мою руку голову. Потом повернула, насколько смогла, голову ко мне, сказала: «Домой». И мы поскакали к дому. Она бросила поводья подбежавшему слуге, спрыгнула, не дожидаясь моей помощи, с коня, взяла меня за руку и молча повела в свои покои.

Еще два дня мы провели в каком-то угаре: кони, свежий зимний воздух, обильная еда, прекрасное тягучее вино, много любви, никаких забот. Вечером я сказал, что пора возвращаться в Фамагусту.

– Я тебе надоела? Тебе со мной скучно?

– Нет, что ты, с тобой не соскучишься. Но я жду вестей от графа. Он собирался познакомить меня с королем и его матерью. Джон – двоюродный дядя умершего короля Хуго Первого, отца малолетнего Генриха.

– Да, я знаю, он бальи королевства. Вместе с Филиппом, фактическим регентом при племяннице Алисе Шампанской – матери Генриха, они управляют королевством: ведь Алиса только юридически регент. Кстати, Джон и Филипп, через свою мать Марию Комнин, дяди Алисы, дочери Генриха Второго Шампанского и королевы Иерусалимской Изабеллы[189]. Но у него уже много проблем. Многие из кипрских баронов недовольны Джоном. Считают, что они с Филиппом дают слишком много привилегий своим сторонникам.

Утром мы вернулись в Фамагусту. Мои зимние каникулы закончились. Через пару дней Джон прислал посыльного с письмом, в котором просил приехать в Никосию. Он просто написал, что ему нужна моя помощь. Кроме того, приписал, что весь двор и бароны тоже в Никосии. К моему удивлению, Виола сразу же поддержала переезд. Более того, сказала, что в Никосии у нее имеется подруга, которая давно зовет ее в гости. Виола после возвращения в Фамагусту успела написать ей, что может приехать с другом, и получила приглашение приехать вдвоем.

На следующий день она отправила в Никосию повозку со своими и моими вещами, а мы отправились туда верхом еще через день. От Фамагусты до Никосии примерно сорок пять километров. Мы не спешили, останавливались два раза перекусить в живописных местах и приехали в Никосию к вечеру. Приятельница Виолы – Ольга, тоже вдова греческого негоцианта. Особа лет сорока пяти, самоуверенная и состоятельная. Двухэтажный каменный дом почти в центре Никосии – основательное владение. Несмотря на разницу в возрасте, они встретились с Виолой как подруги: с объятиями и поцелуями. Потом она посмотрела на меня, улыбнулась и что-то сказала Виоле такое, что та даже зарделась от смущения. Нас разместили в комнатах, имеющих отдельный вход со двора. Как новобрачных, посмеялась Виола. Наши вещи уже привезли, и это было кстати, так как я намеревался пойти к Джону этим же вечером.

К Джону пошел без Виолы, хотя она хотела тоже идти со мной. Ольга дала провожатого, поэтому мне не пришлось спрашивать дорогу. У входа в небольшой дворец Джона я представился, и слуга, который был предупрежден, сразу же отвел меня в зал, где уже собрались гости. Среди гостей не было ни одной дамы, только сеньоры королевства. Джон сидел во главе стола, но встал, увидев меня, поднял руку, призывая всех к молчанию, и коротко представил меня:

– Мой друг, барон Роман Клопофф. Барон прибыл к нам проездом, направляясь к императору в Палермо.

Шталмейстер посадил меня довольно далеко от Джона. Я бы не сказал, что мое появление произвело сильное впечатление на гостей графа. Впрочем, нельзя сказать, что это гости. Оказывается, бароны в очередной раз обсуждали намечающееся замужество королевы Алисы Шампанской. Мнения собравшихся баронов о кандидатуре Боэмунда Антиохийского[190] были полярны. Одни относились отрицательно, другие ратовали за эту кандидатуру, третьи считали, что выбор супруга – дело самой королевы. Замечания многих выступающих были очень эмоциональные. Я сначала не понял, почему кандидат многим не нравится и какую позицию занимает граф Джон, так как он, по своему обыкновению, не высказывался и не прерывал говорящих. Обратился с вопросом к довольно молодому соседу, который только что бурно высказывал свое несогласие с отрицательными характеристиками Боэмунда. Но тот в резкой форме заявил:

– Это не ваше дело. И вообще, кто вы такой, чтобы вмешиваться в наше обсуждение?

– Я не вмешиваюсь, но мне интересно, почему вы настаиваете на приемлемости кандидатуры Боэмунда.

– Я повторяю, не вмешивайтесь. У вас нет права нагло требовать от меня чего бы то ни было.

– Повторите, вы употребили по отношению ко мне слово «нагло»?

– Да, нагло. И могу повторять это много раз.

– Вы глупый, неучтивый щенок!

– Что? Я вызываю вас на поединок. Как вас зовут?

– Прекрасно. Меня представляли. Я барон Роман Клопофф. Как вызываемый на поединок, я выбираю в качестве оружия меч. Один только меч. Остальные условия предоставлю выбрать вам.

– Хорошо. Мое имя шевалье Карл. Я племянник Амори де Бейсана[191]. Поединок завтра, за городом. Драться до гибели одного из нас. Мой секундант обратится к вашему секунданту для согласования места и времени.

– Я согласен.

Все смешалось в зале. Намечаемый поединок куда более интересен присутствующим, чем набившее оскомину обсуждение кандидатуры избранника королевы. Я подошел к графу Джону и попросил помочь с выбором секунданта. Джон сказал, что, к сожалению, он не может из-за своего статуса быть секундантом, но надеется, что его друг Амори де Барле[192] согласится исполнить эту миссию. Действительно, вопрос о секундантах решился очень быстро. Со стороны Карла секундантом согласился быть Гильом де Риве[193]. Де Барле и де Риве быстро согласовали место и назначили встречу в девять утра. Я не заметил, чтобы Джон был недоволен развитием событий.

Вечером ничего не рассказал о предстоящем поединке Виоле, чтобы не расстраивать ее. Утром следующего дня за мной заехал Амори де Барле, и мы выехали на условленное место. Виола удивилась визиту де Барле, но ничего не заподозрила, так как я ушел в обычной одежде, прихватив с собой только меч. К моему удивлению, на месте поединка уже собралось много зрителей. Практически вся местная знать. В отдалении под деревом, рядом со своей лошадью стоял шевалье Карл в полном вооружении. На нем была не только кольчуга с нашитыми металлическими полосами и шлем. Он надел также наколенники и наплечники. Честно говоря, Карл выглядел великолепно, не хватало только щита с гербом. Ведь по моему условию сражаться мы должны без щита и кинжала. Я сбросил плащ и остался в свободной, не стесняющей меня одежде. Кроме меча, у меня ничего другого не было. Думаю, это неприятно поразило моего противника.

Поединок почему-то не начинался. Сначала к графу Джону подошел Амори де Бейсан. Я слышал о нем, но на совете баронов он не присутствовал. Они о чем-то тихо и дружелюбно, как мне показалось, разговаривали. Потом Амори де Бейсан переговорил с Гильомом де Риве. Следом состоялся разговор секундантов. Не очень продолжительный.

О чем тут можно разговаривать столько времени?

Зрители всё прибывали. Заметил среди других и Виолу с Ольгой. Откуда они узнали о поединке? На лице Виолы была плотная вуаль, но я сразу узнал ее по фигуре, одежде и стоящей рядом Ольге. Но меня отвлек мой секундант – Амори де Барле, сказавший, что сейчас с заявлением хочет выступить Амори де Бейсан. Я удивился – о чем он может говорить, и зачем вся эта говорильня? Но мой секундант только усмехнулся.

– От своего имени и от имени моего племянника шевалье Карла я приношу извинения барону Роману Клопофф за неприличествующее поведение моего племянника на вчерашнем совете у нашего байли, графа Джона. Надеюсь, что уважаемый барон Роман Клопофф примет наши извинения.

Я взглянул на графа Джона. Он утвердительно качнул головой.

Ну что ж, не хотят драться – это их дело. Мне лишний поединок и лишние враги тоже ни к чему.

– Я, безусловно, уважаю барона Амори де Бейсана и принимаю извинения, принесенные им от имени шевалье Карла. Тем более я не имею никаких претензий к господину барону.

Секунданты подвели нас с шевалье к бальи, и мы с ним пожали перед бальи друг другу руки в знак примирения. Комедия окончена, но я не сказал бы, что для шевалье это была комедия. Ему этот несостоявшийся поединок общество запомнит надолго.

Черт побери, место за столом мне было выбрано не случайно.

После того как мой противник вернулся к дяде, граф обратился ко мне:

– Приходите с подругой, – он кивком указал на стоявшую в отдалении Виолу, – ко мне вечером. Будет только моя жена Мелисенда. Вы ее видели, но, кажется, вы не представлены друг другу.

– Конечно, я буду рад, а для Виолы это будет маленьким праздником.

– Да, она всегда рада немного отвлечься от своего одиночества. Заодно расскажу вам все, что говорил мне Амори де Бейсан. Королю Генриху и Алисе я представлю вас завтра, но одного. Думаю, мне не помешают другие обязанности.

Мы распрощались с Джоном, я подошел к Виоле с Ольгой и предложил им вернуться домой. Виола приподняла наконец вуаль и растерянно спросила:

– Почему вы должны были драться, и почему все так закончилось? Когда вы успели рассориться? Ведь вы были незнакомы. Почему ты ушел из дома без брони? Ольга дала бы кольчугу мужа. Но, возможно, она была бы тебе мала. И почему мужчины так любят пускать друг другу кровь по каждому поводу?

Казалось, ее вопросам не будет конца, поэтому я ее мягко прервал:

– Вот видишь, ничего страшного. Ну повздорили немного. Но все кончилось мирно.

– А если бы тебя убили?

– Не волнуйся, Виола, меня не так просто убить.

Ольга и Виола приехали в экипаже, а я сопровождал их до дома верхом. Утром я не успел позавтракать, и теперь дамы наперебой старались накормить меня.

Вечером мы собрались посетить графа. Мне-то собираться просто. Но Виола провела около зеркала уйму времени. Они с Ольгой обсуждали каждую деталь наряда, несколько раз переменили платья. Непосредственным свидетелем всего этого я не был, но видел, как бегали туда-сюда служанки то с одной вещью, то с другой. Не подозревал, что Виола столько всего набрала с собой в это коротенькое путешествие. Но все же через час был призван посмотреть на Виолу, признал ее самой красивой и самой нарядной женщиной королевства, и мы наконец смогли сесть в экипаж, предоставленный Ольгой.

Дворец Джона только чуть больше Ольгиного дома. Джон встретил нас у входа, проводил в небольшую гостиную, где устроил за маленьким столиком. Буквально через несколько минут в гостиную вышла Мелисенда. Я упоминал о ней только один раз. Она была на свадьбе графа Вальтера, но там мы с ней не разговаривали. Джон женился на Мелисенде Арсуфской в тысяча двести седьмом году после смерти Хельвис из Нефина, от которой у него не было детей. Брак с Мелисендой был скорее династический, чем по любви. Она была на пару лет старше Джона. Для нее это тоже был повторный брак. В первом, несчастливом браке у нее родились семь дочерей, которые умерли в младенчестве. Но новый брак оказался более успешным. Мелисенда родила Джону шесть здоровых сыновей и одну дочь. Да и Арсуф, владение которым перешло к Джону, тоже был не лишним. Арсуф расположен между Яффой и Кейсарией. Джон вложил в его восстановление много средств. И Арсуфу повезло: во время войны тысяча двести восемнадцатого – тысяча двести двадцать первого годов войска эмира ал-Муаззама не тронули его. Не скрою, к этому и я приложил руку, когда, планируя поход на Кейсарию после смерти графа Вальтера, сделал все, чтобы не затронуть земли Арсуфа. Возможно, Джон так заботливо относился к Арсуфу и потому, что он как бы являлся мостиком к наследственным владениям Ибелинов: городам Яффа, Рамла, Явне, Лидда. В тысяча двести двадцать девятом году Рамла и Лидда попали наконец под управление Ибелинов, формально являясь королевским доменом. Но при жизни Джона семья так и не восстановила полное владение этими землями.

Мелисенда выглядела для своих сорока четырех лет прекрасно, не подумаешь, что ей четырнадцать раз пришлось рожать. Прямая спина, гордый взгляд, каштановые волосы и большие зеленоватые глаза. Она учтиво приветствовала Виолу, которая явно была взволнована знакомством со столь высокопоставленной дамой. Странно, Виола нисколько не смущалась в разговорах с Джоном, а тут вдруг ощутила себя как школьница перед монахиней-учительницей. Это она потом пересказала мне свои ощущения. Дамы уединились на стоящей в углу софе и завели разговор о чем-то своем. А Джон посвятил меня в запутанные отношения с баронами. Я слушал, но запомнил только то, что он говорил о прелюдии к поединку.

– Амори де Бейсан приехал ко мне вчера вечером очень взволнованный. Он не был на совете баронов и узнал о неприятной истории дома. У Амори нет прямого наследника – сын погиб в одном из сражений, дочь ушла в монастырь. Титул и земли могли перейти в руки другой ветви семейства. Единственной надеждой Амори был тот самый племянник. И вот – поединок. В отличие от племянника, Амори слышал о бароне Клопофф и вполне представлял, чем может закончиться поединок, условием которого по неосторожному вызову Карла была смерть одного из сражающихся. Амори не сомневался, кто останется в результате в живых. Только поэтому он решился поехать ко мне, хотя у нас уже давно непростые отношения. Он просил воздействовать на вас, чтобы Карл остался в живых. Но я ответил, что избежать поединка и смерти Карла можно, только если Карл принесет извинения в достаточно серьезной форме.

– И что он ответил?

– Сказал, что Карл не сможет этого сделать. А я ответил, что тогда я тоже не смогу ничего сделать.

– Так почему он извинялся сам? Не думаю, что это было ему легко.

– Да, конечно. В результате он потеряет поддержку многих баронов. Никому из нас не нравится такое отношение к чести. Но вы теперь в опасности. Карл и его друзья захотят отомстить за бесчестье. Будут думать, что ваша смерть частично смоет с него вину.

– Пускай попробуют.

– Да, я знаю ваши возможности, но вы пришли ко мне без меча. Не советую делать так, пока вы на острове.

Потом дамы присоединились к нам, мы перешли в соседнюю комнату и приступили к ужину. Когда мы отправились домой к Ольге, Джон дал нам двоих сопровождающих.

На следующий день я оделся наряднее, но взял с собой свой боевой меч. Вместе с заехавшим за мной Джоном мы поехали в загородный королевский дворец. Путь пролегал по живописной долине с бесконечными садами, занимающими все земли около дороги. Дворец оказался довольно скромным, ненамного лучше городского дворца Джона. При входе мы отдали мечи, негоже к королю приходить вооруженными. В комнатах нас встретил Филипп, младший брат Джона, и провел в зал, в котором на ковре играл пятилетний Генрих, король Кипра. Собственно, коронация еще не была проведена. Филипп и Джон устроят коронацию только через три года, когда Генриху исполнится восемь лет. Джон объяснил мне, что они с братом разделили заботы. Филипп занимается двором, Генрихом и отношениями с Алисой. Джон контролирует дворянство.

Меня представили Генриху, он с важностью заявил, что будет считать меня верным подданным, и вернулся к своим игрушкам. Представление Алисе тоже не заняло много времени. Она вежливо спросила:

– Барон, вы оставили службу у этого сарацина ал-Муаззама? Я слышала, что вы свои способности применяли не на пользу католического мира.

– Да, ваше величество, моя служба у эмира Дамаска завершилась. Я еду к его величеству императору Фридриху. Надеюсь, что мои скромные способности найдут применение на службе этому великому государю.

– Не скромничайте, барон. Мои дамы рассказывали мне о ваших подвигах в Палестине и Сирии. Да и здесь вы уже произвели кое на кого впечатление вчерашним несостоявшимся поединком. Вы всегда выходите на поединок без доспехов, с одним мечом?

– Нет, ваше величество. Просто вчерашний мой противник не заслуживал серьезного внимания. Обычный задиристый мальчишка. Я гадал только, как провести бой, не покалечив его. Жалко, ведь он из уважаемой семьи. Хорошо, что его дядя предотвратил поединок извинениями.

– Но эти извинения произвели не очень хорошее впечатление на наше дворянство. Впрочем, хватит об этом. Вы оставили семью в Дамаске или она следует за вами?

– К сожалению, ваше величество, у меня нет семьи. Был сын, но его прибрал к себе Господь.

– Я скорблю вместе с вами. Но при дворе Фридриха много красивых и богобоязненных дам из хороших семей. Надеюсь, что вы обретете там семейное счастье.

– Даже не знаю, что сказать. Пока я безутешен, но в жизни все может случиться. Я счастлив, что ваше величество проявляет такой интерес к моей судьбе.

– Я тоже рада знакомству с вами, барон. Мы надеемся, что император приедет наконец к нам, чтобы сбить спесь с неверных агарян. И мы сможем продолжить наше знакомство.

Мне осталось только поблагодарить королеву и откланяться.

Мы с Джоном и Филиппом прошли в другое помещение и немного посидели за столом. Джон рассказал брату более подробно о несостоявшемся поединке. Они обсудили, насколько это поможет сплочению их партии. Потом они говорили еще о каких-то делах, совсем неизвестных мне. Филипп крепко пожал мне руку, сказал, что надеется еще увидеться со мной, и мы распрощались.

Дома дамы долго расспрашивали меня, как была одета Алиса, какое она произвела на меня впечатление. Я отшучивался, что на ее платье и драгоценности не обратил внимания, и это была правда. А о внешнем виде сказал, что ей очень далеко до Виолы. Это тоже была почти правда, но не совсем. Впечатление действительно немного портили карие глаза навыкате, но в остальном она была вполне привлекательна: густые золотистые волосы, длинная тонкая шея, задумчивый взгляд. Впрочем, какое мне дело до ее внешнего вида. Она не моя королева и не моя приятельница.

Ольга познакомила нас с несколькими семьями негоциантов. Виоле все было интересно, но я заскучал. Надоело ездить к незнакомым людям, говорить дамам комплименты, любезно отвечать на совершенно идиотские, раздражающие меня вопросы. Я с радостью вернулся в Фамагусту. Опять потекли спокойные дни, появилась возможность продолжать записывать свои воспоминания о Палестине, Сирии, Египте, всех местах, где мне пришлось побывать и повоевать эти семь лет. Мы почти каждую субботу отправлялись в загородное имение Виолы и проводили там два дня. Почему-то именно там Виола любила заниматься любовью. Наверное, это было связано с какими-то воспоминаниями, но мне не хотелось расспрашивать, вторгаться в ее прошлую личную жизнь. Один раз мы ездили и в Лимасол, но в памяти об этой поездке ничего не осталось, кроме нудной дороги.

Я продолжал всегда в дорогу брать меч, как настоятельно советовал Джон. Но брал не боевой меч – подарок эмира, а обычный. Пару раз я сомневался, брать ли его с собой, но один инцидент убедил меня в справедливости слов многоопытного Джона. Мы спокойно ехали однажды в загородное имение, разговаривая о чем-то. Вернее, говорила Виола, а я периодически поддакивал ей или многозначительно произносил: «Гм». И вдруг за поворотом дороги перед нами оказались двое вооруженных всадников. Я сказал Виоле, чтобы она отстала, и поехал навстречу всадникам. Меня насторожило, что они остановились на обеих сторонах дороги, фактически заграждая мне путь, и выжидательно смотрели на меня. Я подъехал к ним на расстояние трех крупов лошади и спросил:

– Не будете ли вы так любезны пропустить нас?

– Вы барон Клопофф?

– Да, у вас есть дело ко мне?

Инстинктивно заставил лошадь сделать пару шагов назад. Всадники, вероятно, восприняли мое движение как испуг, выхватили сабли и набросились на меня. Они недооценили, что мой меч значительно длиннее их сабель, да и руки у меня совсем даже не короткие. Успел отбить оба удара сабель и пошел сам в атаку на них. Мне показалось, что всадник справа более уверенный в себе, и я решил сначала избавиться от него. Два удара по его сабле, один удар по сабле второго всадника. Они даже не успевали ответить, только защищались. Возможно, были ошеломлены быстротой движений моих рук. Еще один удар, и я задел левое плечо правого всадника. Он скривился от боли, но продолжал отмахиваться от моего меча. Я развернулся ко второму и резким ударом выбил саблю из его рук. Он прильнул к холке своего коня и поскакал вдоль дороги. Я снова повернулся к правому всаднику, хотел добить его, но он тоже бросился наутек. Не было смысла преследовать их. Эта пара больше никогда не осмелится напасть. Для меня осталось загадкой, чей приказ выполняли эти неудачливые бандиты.

Виола подъехала ко мне, ничего не могла сказать, только лицо от испуга было у нее серое. Зато потом, в имении, она на полную катушку вознаградила себя за эти несколько минут страха.

Стоит добавить, что Виола все эти три месяца старательно обучала меня народному итальянскому языку. Она прекрасно его знала и была настойчивой учительницей. Даже заставила меня прочитать несколько книжек на итальянском языке. Оказывается, такие уже имелись. Еще лучше она владела некоторыми другими знаниями, к которым вполне успешно старалась приобщить меня.

Пролетели три месяца, корабли, стоявшие в бухте Фамагусты, готовы отправиться в Лимасол, чтобы присоединиться там к сводному флоту. Пришлось распрощаться с Виолой. Она несколько раз повторила:

– Поклянись мне, что вернешься, если будет такая возможность.

Но глаза ее были сухими. Я, конечно, клялся.

Прощай, Виола, прощай, Фамагуста, прощай, Левант.

Глава 2

Палермо

Май – июнь 1222 года

Из Фамагусты вышли ранним утром. Пока огибали полтора часа гигантский мыс, отделяющий северо-восточную часть острова от южной, я успел познакомиться с нашим кормчим. Наш небольшой флот – десять торговых и два боевых корабля – шел далеко от берега: ветер был восточный, и кормчий головного корабля не хотел слишком близко подходить к скалам. Перед обеденным временем прошли мимо Ларнаки, где к нам присоединились еще пятнадцать судов разного типа. Ветер попутный, но наш караван идет со скоростью самых тихоходных судов. Мы могли бы делать даже пятнадцать километров в час, а делаем всего десять-одиннадцать.

Еще четыре с половиной часа, и мы на траверзе мыса Акротики[194]. Здесь нас ждет объединенный флот Александрии, Пафоса и Лимасола. Теперь нас более шестидесяти судов. Кажется, что море заполнено разнообразными кораблями. На самом деле их не больше пяти типов. Но так разукрашены, что кажутся все разными. Кормчий говорит, что флот Акры на подходе. Вчера быстроходное судно из Акры прошло по гаваням острова и предупредило о времени выхода флота. На самом деле в Акре собирается флот изо всех гаваней Палестины и Ливана. Ветер благоприятный, и флот должен прибыть не позже чем через час. Мы уже почти подружились с кормчим. Ему лестно, что такой знатный сеньор подолгу разговаривает с ним, расспрашивает о деталях управления судном. А мне интересно: ведь здесь управление сильно отличается от того, что я умел делать на парусных яхтах на Волге.

И после полуторачасового ожидания на горизонте появляются многочисленные точки, быстро растущие и превращающиеся в такой же по размерам флот, как наш. Согласно предварительной договоренности командует объединенным флотом генуэзский адмирал из Акры. Еще через час флот сближается с нашим, и начинается перестроение. Это непростая процедура. С одной стороны, все знают общий порядок: быстроходные боевые суда впереди, с обоих боков и сзади, неповоротливые торговые – в середине. Но каждый из флотов многочисленных портов хочет быть если не вместе, то хотя бы рядом. Поэтому перестроение, сопровождаемое руганью и пререканиями, растягивается на целый час.

Наконец все успокоились, заняли свои места в строю, и можно двигаться. Нужно пользоваться попутным ветром, пока он не стих. Конечно, на большинстве судов имеются и весла, можно идти и в безветренную погоду, но хочется воспользоваться этой неделей, благоприятной, по мнению опытных капитанов, для пересечения Средиземного моря. Мы шесть часов тащимся мимо берегов Кипра. Тащимся – не очень хорошее слово, ведь берега очень живописны, я с удовольствием разглядываю рощи, виллы, рыбацкие деревушки. Но кормчим не до этого. Из-за попутного ветра мы идем довольно близко к берегу, и это их не радует.

К заходу солнца флот уходит далеко от берега. Постепенно Кипр исчезает, покрывается дымкой. Команда зажигает огни, суда рассредоточиваются. Плавание ночью такой армады опасно. Достаточно одному кормчему или его помощнику уснуть, потерять бдительность, и можно налететь на другое судно. И тогда конец: поломанное судно или два судна караван не будет ждать. А пираты появятся сразу. Больное животное, отставшее от стада, всегда становится добычей хищников.

Я долго смотрел на это море огней, колышущихся над гладью моря. Это так красиво. Но когда-то нужно спать, завтра будет другой день, другие земли, другие виды. Утренняя заря застала нас посреди моря. Это не море, это целый океан. Нигде ни клочка земли, только застывшее море, ни ветерка. Мы не движемся, ждем утреннего ветра. Команды готовят завтрак, я присоединяюсь к группе купцов, сопровождающих свои товары, и мы вместе едим нехитрую еду. Наконец поднимается ветер, все тот же попутный восточный ветер. Паруса оживают, мы движемся, движемся с неплохой скоростью. Наверное, не меньше тринадцати километров в час. Прекрасно. Но кормчий говорит угрюмо:

– К вечеру будем на траверзе острова Касос[195].

Пролив Касос – очень неприятное место. Там вполне можно ожидать нападения пиратов. Нашему флоту – более ста двадцати кораблей – нападение небольшой пиратской шайки не страшно. Да и не посмеют напасть. Но если объединятся африканские, критские и малоазийские пираты – жди беды. И тогда не ясно, кому поможет Всевышний.

Действительно, почти все время на горизонте мелькают какие-то суда. Кормчий говорит, что это пиратские. Ждут, не отстанет ли какое-нибудь судно. А может быть, поднимется сильный ветер и раскидает суденышки далеко друг от друга. Мы пока без потерь, но впереди еще несколько дней пути и несколько опасных мест.

Постепенно становится жарко, не спасает даже свежий восточный ветер. Ушел в тень на корме от возвышающейся боевой палубы – наше судно торговое, но береженого Бог бережет. Все готово на случай опасности. Медленно тянется день, потом вечер. И перед заходом солнца справа – скалы острова Касос. Мы идем по проливу Касос совсем близко к острову – не более чем в трех километрах. Кормчий объясняет, что это немного опасно, зато легче будет пройти первые мысы Крита. Экономия времени, да и пираты чаще выходят из многочисленных бухт Крита. Через час остров начинает уходить за горизонт, но слева изрезанное бухтами побережье большого мыса. И многочисленные скалы, далеко уходящие в море. Понятно, почему адмирал пошел подальше от этого неуютного побережья. Да, на горизонте все больше парусов пиратских судов, но наш кормчий спокоен. Их количество не критическое, на флот они не нападут. Он объясняет:

– Если бы был более сильный ветер, отряд пиратов не побоялся бы приблизиться к флоту: либо прижал поближе к побережью Крита, либо выманил бы часть боевых судов на преследование. А в это время другие суда пиратов на большой скорости ворвались бы в строй торговых судов. Ничего серьезного они не могут сделать, но строй может сломаться, при сильном ветре были бы столкновения судов, либо они пошли бы ближе к берегу, а там скалы. Выброшенное на скалы судно – законная добыча местного феодала, но пираты успевают снять самый ценный груз с судна до появления солдат феодала, а иногда не боятся и вступить с ними в сражение.

Пока у нас все спокойно, но наступающая ночь очень напряженная. На судах двойные дозоры. Все спят с оружием. Мы отошли на десяток километров от берега, от самых далеко выступающих мысов. Очень ранним утром, когда еще солнце только встает, пришли на траверз Гераклиона[196]. Здесь нас ждет еще десяток судов, пристраивающихся в хвост, перед отрядом замыкающих боевых галер. Теперь весь день идем в виду удаленных берегов Крита и только поздно вечером выходим в широкий двадцатикилометровый пролив Антикиферон между последним полуостровом Крита и островом Антикифера[197]. Все, впереди бескрайнее море. Погода очень устойчивая, и адмирал решается идти не вдоль греческих берегов, а напрямик. И мы двое суток идем, не видя вдали берегов. Я время от времени проверяю направление по своему компасу в старых, еще советских часах. Как адмирал выдерживает направление? Но не зря же он плавает здесь уже несколько десятков лет. Дневная жара и ночной холодный ветер, паршивая еда, вода еще не протухла, но уже несвежая. Скорей бы высадиться на берег.

Снова какое-то напряжение. Головной корабль тормозит, чтобы чуть отставшие суда встали на свое место в строю. Кормчий говорит, что через час увидим Сицилию. И вот она встает перед нами. Мы уже поворачиваем к северу, и слева возвышается над горизонтом Этна. Уже давно весна, но часть вершины еще сияет снегом. Это сияние провожает нас несколько часов. Втягиваемся в узкий (не шире трех километров), опасный Мессинский пролив. Опасный, потому что суда теряют свое место в походном строю, скучиваются. Опасный, потому что именно здесь нас могут ждать калабрийские и иные пираты. Впереди показались корабли: десять, двадцать боевых галер. Все бросились к оружию, напряженное ожидание. Но на адмиральском судне, на мачте взвился сигнал – «свои». Это навстречу нам вышел отряд боевых кораблей императора. Не доходя до нас, они разворачиваются и «прокладывают» нам дорогу. У них скорость больше нашей не менее чем на пять-семь километров в час, и после пролива они быстро уходят от нас вперед. Начинается ночь, но нам теперь не страшно. Эти воды под охраной флота императора. К полудню подтягиваемся к Палермо, корабли встают на якорь.

У меня было среди прочих рекомендательное письмо архиепископа Симона к Альберто Тедичи[198], сыну графа Сегалари Тедичи из семьи делла Герардески[199]. Когда я упомянул об этом Виоле, она не преминула сказать, что это дальний родственник мужа. Он внук Кастаньето Тедичи, первым из Герардески занявшего в тысяча сто девяностом году пост подеста[200] Пизы. Она знакома с ним и тоже написала мне рекомендательное письмо.

Адрес Альберто мне сразу указали в порту, но я пошел сначала к казначею госпитальеров с письмом из Тира и показал ему векселя казначея в Тире. Он подтвердил мне готовность в любой момент заплатить по этим векселям деньги и посоветовал остановиться на несколько дней в странноприимном доме ордена. Деньги я пока не стал забирать, так как привез достаточное количество из Тира, но советом воспользовался. На следующий день явился в дом Альберто и был принят очень радушно. Альберто сразу же предложил мне остановиться у него, пока я не сниму или не куплю себе постоянное жилье. Он поинтересовался трудностями дороги, здоровьем архиепископа и пошутил относительно Виолы, что она, кажется, так и не нашла себе кандидата в мужья – вечно молодая и требовательная. Шутку я не стал поддерживать, так как видно было, что Альберто интересуется нашими с Виолой отношениями. А об архиепископе подробно рассказал, что он как никогда полон энергии.

Архиепископ Симон говорил мне, что Альберто является по существу связующим звеном между императором и его могущественными союзниками в Пизе, поэтому я поинтересовался:

– Император сейчас в Палермо?

– Он в Калабрии[201], но через несколько дней должен прибыть в столицу. Я представлю вас, барон, императору сразу же, как только он приедет. А пока отдыхайте от долгой поездки. Я познакомлю вас с интересными людьми. Император любит окружать себя поэтами, философами, музыкантами.

– Нужно признаться, что я не очень знаком с поэзией, тем более с философией, больше приходилось иметь дело с солдатами, но буду рад познакомиться с интересными людьми.

Мы обменялись еще несколькими учтивыми фразами, и Альберто посоветовал мне обратиться к известному портному, разнообразить гардероб в соответствии с последней модой. Адрес портного, а также местного нотариуса, занимающегося оформлением сделок с недвижимостью, он дал мне сразу. Потом проводил в подготовленную для меня комнату и предложил немного отдохнуть перед обедом. Отдыхать мне совсем не хотелось, я разобрал и разложил вещи. Потом уведомил Альберто, что хочу прогуляться по городу, и вышел на улицу.

Палермо – большой город, но сравнивать его с Дамаском или Каиром смешно. Не тот масштаб. Я огляделся, совсем недалеко возвышалось могучее здание, как объяснил мне прохожий, старый королевский дворец. Здесь все недалеко, от дома Альберто до порта всего метров шестьсот, до королевского дворца – примерно триста метров, кафедральный собор совсем рядом – через квартал. Прогулялся до королевского дворца, потом вернулся и прошел мимо собора и дома Альберто к порту. Пизанские и генуэзские суда уже ушли, но в порту все равно было шумно и многолюдно. Зашел в лавку, где была выставлена мужская одежда, но не решился что-то купить – подожду до встречи с портным. Прогулка на свежем воздухе – прекрасная прелюдия к обеду. Обедали мы с Альбертом только вдвоем.

– Дорогой граф, почему я не вижу в вашем доме хозяйки? Вы не женаты?

– Нет, барон, я женат, но супруга и двое детей живут в Пизе. Я навещаю их изредка. Жена не хочет переезжать в Палермо, да я и в Палермо не всегда бываю. Часто уезжаю с императором в Тоскану, в Рим, Германию. Он любит, чтобы все его друзья были рядом.

– Вы давно знакомы с императором?

– Да, мы с ним одногодки. Отец представил меня Фридриху в тысяча двести четвертом году, когда мне было десять лет, и оставил при его дворе. С тех пор мы часто бываем вместе или хотя бы рядом. К сожалению, я не могу участвовать в сражениях, но пытаюсь помогать ему советами, особенно по делам Тосканы.

Альберто указал на свою изуродованную правую руку. Видно было, что это его нисколько не смущает.

– Вот и сейчас он уехал в Калабрию, усмирять местных баронов, а там ему мои советы не нужны. Нужны хорошие солдаты.

– А я, наоборот, плохой советчик, мое дело – солдаты.

– Не скромничайте. Архиепископ советовал императору использовать не только ваш военный опыт, но и знание сарацинских обычаев для умиротворения его мусульманских подданных. Так сказал мне император. Думаю, он при встрече будет говорить с вами и об этом.

– Я рад честно служить его величеству.

После обеда хотел отправиться к портному, но Альберто решил сам проводить меня к нему. Дом портного тоже совсем недалеко, в двух кварталах от улицы, по которой я ходил к порту. Приличный дом, во внутреннем дворике которого мы застали всю семью: крупного, но невысокого мужчину со странным именем Наум, его жену, почти сразу же скрывшуюся в комнатах, и стайку детей – не меньше пяти озорных лиц, ничуть не смущаясь разглядывавших нас. Я с удивлением услышал, как один из них обозвал меня «длинное бревно». С удивлением, так как сказал он это… на иврите. Альберто представил меня, объяснил, что мне нужно пошить модную одежду, и оставил нас одних. Хозяин прогнал ребятишек несколькими словами тоже… на иврите. Я спросил его на иврите, не еврей ли он? Хозяин искренне удивился:

– Такой знатный господин и знаете иврит?

– Да, немного. Я жил долго в Иерусалимском королевстве.

– Но там ведь почти не осталось евреев. Кто там говорит на иврите?

– Мало, но говорят. Мне приходилось иметь дело с людьми, которые сохранили веру и язык.

– Странно, я думал, что почти все евреи переселились в Испанию или Италию. Впрочем, я мало что знаю.

Дальше мы говорили на французском языке, так как иврит я уже начал забывать. Да и хозяин, вероятно, не так уж был силен в нем. Объяснил Науму – кстати, на самом деле его звали Нахум, – что мне нужно не менее трех комплектов модной одежды: для приема у государя, для визитов в общество и для верховой езды. Это самое спешное. Остальное можно будет шить позднее. Нахум оглядел меня и сказал, что я очень большой, одежда будет дорого стоить. В ответ я заверил, что это меня не волнует, готов сделать солидный аванс, но мне нужна одежда как можно скорее.

Нахум показал мне несколько образцов. Меня они немного смущали, особенно необходимость надевать длинные штаны-чулки – шоссы[202], крепящиеся к глухой нижней тунике – камизе[203]. Как это не похоже на удобную одежду, к которой я привык в Дамаске. Впрочем, потом и к этой одежде постепенно привык, и она перестала меня стеснять. После того как мы обсудили всю мою нижнюю и верхнюю одежду, Наум сказал, что закажет для меня у приятеля-сапожника несколько пар обуви. Он снял все мерки, включая мерки ноги, и назвал сумму аванса за одежду. Окончательную сумму называть не стал, мотивируя тем, что пока не знает, сколько пойдет на одежду материала. Аванс не показался мне завышенным, и я сразу же заплатил деньги. Еще раз подчеркнул:

– Мне одежда нужна как можно скорее.

– Хорошо, тогда приходите завтра вечером на первую примерку. Но об обуви пока ничего не могу сказать.

На следующий день с утра я пошел к нотариусу, занимающемуся оформлением купли и съема домов. Он отправил со мной слугу, и мы с ним осмотрели несколько домов. Я выбрал дом, расположенный недалеко от кафедрального собора. Дом невелик, но во дворе имеются сараи и конюшня, и это меня очень устраивало. Заплатил за полгода вперед и обнаружил, что у меня остается мало денег. Пришлось идти к казначею госпитальеров и разменять один из векселей на несколько небольших векселей и новый мешочек с деньгами. Я знал, что эта возня с оформлением и учетом векселей отнимает у меня много денег, но иметь при себе кучу этих мелких монет совсем не хотелось. Тем более что учет векселей внутри системы контор госпитальеров стоит значительно меньше, чем если бы я обратился к сторонним банкирам. Так прошло все утро. А после обеда я пошел к портному. Примерять пришлось пока только одежду для визитов. Нахум извинился:

– Я еще не нашел материалы к костюму для приема у императора.

– Но для визита к императору мне не нужен роскошный костюм. Я солдат, а не придворный, не собираюсь удивлять его шикарным придворным костюмом.

– Тогда это проще. Для такого костюма у меня все имеется.

Нахум показал мне также, что у него имеется к костюму для верховой езды. Это меня полностью удовлетворило, но я сказал, что коня собираюсь приобретать только через пару дней, так что это не очень спешно. Нахум подтвердил, что три пары сапог он уже заказал у сапожника, и первая пара будет готова через день. Мы договорились, что я через день зайду за первым костюмом и сапогами. Возвращался к Альберто довольный. Потихоньку все движется.

Следующий день занимался домом. Оказывается, вместе с домом ко мне перешла и служанка, живущая в маленькой пристройке. Более того, ее услуги тоже вошли в стоимость аренды дома. Я на это не обратил внимания, когда подписывал документы, а теперь был очень рад, что еще одна забота – поиски служанки, у меня свалилась с плеч. Служанка была в возрасте и очень ворчливая, но меня это не смущало. Я был уверен: приедет император, и мне не придется засиживаться дома. Мебель в доме была, но она мне не понравилась. Спросил у служанки, имеется ли поблизости торговец мебелью или столяр. Оказалось, что имеется. Она сходила к нему, и через полчаса ко мне пришел столяр с подмастерьем. Объяснил столяру, что бы я хотел у себя иметь. Они вынесли в сарай вещи, которые мне не нравились, и принесли почти все, что мне было нужно. Остальное обещали сделать через пару дней. Пришлось еще купить всякое постельное белье. Посуда на первое время в доме имелась. А после того, как в принесенной столяром бочке я смог через день купаться, понял, что быт обеспечен, и жизнь показалась мне вполне устроенной.

На следующий день до обеда отдыхал. Только сходил утром к собору посмотреть на местных жителей, вернее, на дам. Все-таки сказывалось, что я уже больше недели лишен общества Виолы. Дамы, входящие в собор, выглядели немного худосочными и бледноватыми. Удивительно, вроде южное солнце, обильная пища – почему так? А может быть, мне это только кажется после полной энергии Виолы? В собор я не пошел. В Дамаске не ходил в мечеть, с чего это пойду теперь в католический собор?

После обеда, который, к моему удивлению, оказался вполне приличным, я отправился к Нахуму. Он показал мне, как надевать мой новый модный костюм, и помог одеться. Ужасно неудобно. Везде тянет, давит, но что поделаешь, нужно быть современным. Смешно это выражение звучит применительно к моей ситуации… Теперь сапоги. Ну хоть эти удобны. С радостью снял костюм и еще помучился, примеряя два других. Эти показались мне попроще и удобнее. Расплатился за сапоги и готовый костюм. Нахум сказал, что два других, а также остальные две пары сапог будут готовы завтра после обеда.

В новом наряде и сапогах я заявился к Альберто и пожаловался, что чувствую себя в таком виде не в своей тарелке. Но он уверенно заявил, что вид у меня вполне современный и меня можно показывать дамам. Тут же предложил пойти вместе к одной из его приятельниц, где собираются сливки палермского общества: молодые дамы, поэты, литераторы. Я взмолился, что хорошо бы отложить визит на один день, чтобы немного привыкнуть к новой одежде, но Альберто был неумолим:

– Все равно нужно когда-то выходить в общество. Почему не сегодня? Как вы иначе познакомитесь с дамами. Ведь вы приехали без жены, без любовницы. Ну хотя бы привезли с собой из Сирии домашнюю рабыню.

Пришлось подчиниться. Первый выход в свет – очень важен. По нему будут о тебе судить долгое время, и изменить потом мнение общества трудно. Поэтому я молчал, предпочитая разглядывать собравшуюся компанию, и пытался составить свое мнение о собравшихся. А посмотреть и, главное, послушать было что. В небольшом зале собралась «творческая интеллигенция» города и дамы. В уголке сидела хозяйка – спокойная зрелая матрона в скромной одежде. Около нее пристроились три относительно молодые женщины, непрерывно обмахивающиеся веерами, правда, не веерами, как мы их понимали в далеком двадцать первом веке, а опахалами. Обмахиваться стоило: в зале тепло и душно. И аромат был очень крепкий. Я сразу вспомнил атмосферу сарая, в котором сидел рабом с еще девятью мужчинами. Но здесь на запах пота и даже, сказал бы, мочи наслаивался стойкий запах крепких духов. Вернее, это были восточные ароматные масла, бальзамы, ароматические воды, привезенные из Египта и Сирии. Ведь в Европе, как я узнал несколько позже, ни «венгерская вода», ни eau de Cologne[204] еще не производились. Даже в Италии секреты их производства не были известны.

Как они могут терпеть такое? Почему окна закрыты? Как кавалеры выносят этот аромат своих дам? В Дамаске мы, ну не я, а Зоя и Жак с Максимом достаточно часто мылись в бочке с водой. Да и меня, когда я приезжал из своих долгих поездок, прежде всего заставляли капитально окунуться в ту самую бочку с теплой водой. Но в чужой монастырь со своим уставом незачем лезть. Придется терпеть. И терпел, и даже привык через некоторое время.

Впрочем, я отвлекся. В зале было не меньше двадцати человек. Молодежь обоих полов прогуливалась по залу, останавливалась группками около рассказчиков, дамы из-под опахал обменивались сплетнями и замечаниями относительно присутствующих. Нормальное, немного скучающее общество. И вдруг все преобразилось. Молодой человек в очень модной одежде начал тихо, а потом все громче и громче читать стихи, время от времени склоняя голову в сторону матроны и сидящих рядом с ней дам. Все замолчали, внимая – или делая вид, что внимают, – стихам. Кому он посвятил свое произведение, я быстро понял, так как одна из дам смущенно прикрыла лицо своим опахалом. Только ее глаза время от времени выглядывали из-за него, быстро обегали зал, наблюдая, все ли слушают поэта. Потом был оживленный обмен мнениями. Но аплодисментов не было, совсем не было. Я было приподнял руки, хотел тихо хлопнуть в ладоши, но постеснялся, неудобно хлопать одному. Мне потом объяснили, что церковь не приветствует этот языческий обычай. Ну, не приветствует, и ладно, не будем хлопать.

Тогда я не знал, что перед нами выступал знаменитый, уже и тогда знаменитый Пьетро делла Винья[205]. Он впервые читал свое стихотворение «Мы не видим Любовь, ведь она бестелесна». Неплохое, кстати, стихотворение. Я тогда совсем не разбирался в поэзии, да и сейчас в ней не силен. Но мой друг Джакомо Лентини[206] очень высоко отзывался позднее об этом стихотворении. А так как он был в каком-то смысле конкурентом Пьетро, я его суждению верю. Выступали и другие поэты, но я не запомнил больше ничего. Пьетро читал на народном итальянском, который благодаря Виоле был мне немного знаком; другие предпочитали читать на латыни, которую я знал лучше. Но не было у них той страсти, той энергии, которая так понравилась мне в стихотворении Пьетро.

Однако Альберто привел меня на это собрание не для того, чтобы слушать поэтов, даже очень хороших. Хотелось бы познакомиться с дамой, желательно не очень старой. И Альберто начал усиленно знакомить меня с дамами. Не знаю, что он рассказывал обо мне, вероятно, что-то о моем военном прошлом, но дамы заинтересовались. Минут через двадцать я был прижат к стенке особой, которая увлеченно рассказывала мне о своем знакомстве с папой Иннокентием III[207]. Какой он был добрый и образованный. Ни фига себе, сколько же ей лет, если она была с ним знакома. Ведь он умер шесть лет назад, и вряд ли почти восьмидесятилетний старик вел такие беседы с молодой женщиной. Скорее это было, когда он еще был графом Сеньи, или графом Лаваньи, лет двадцать тому назад. Лучше бы она была знакома с Гонорием III[208]. Все-таки этот стал папой только шесть лет назад, возможно, он был помоложе Иннокентия? (Только позднее я узнал, что не моложе, а старше). К тому же пахло от нее ужасно. Вообще-то запах дамского пота действует на мужчин возбуждающе, но не в такой же концентрации. Нет, этот вариант мне не подходит. С трудом освободился от нее.

После нескольких попыток Альберто познакомил меня с дамой, которая не вызывала у меня отторжения своим видом. Даму звали Лаура. Может быть, именно знаменитое имя привлекло меня? Даже я – малообразованный спортсмен – слышал о какой-то Лауре[209], которую воспевал в сонетах Петрарка. И она не очень сильно пахла той дикой смесью пота и ароматических масел, к которой я еще не привык. Лаура – вдова. Слишком много женщин здесь рано остается вдовами. Мужчины поздно женятся на молоденьких девушках, да еще и погибают в беспрерывных войнах. А после тридцати найти мужа по любви совершенно невозможно. Остаются только браки по расчету. То есть если у тебя много денег или влиятельные родственники, то еще можно на что-то надеяться. У Лауры, к сожалению, не было ни того ни другого. Нет, у нее имеется свой дом и некоторый доход, оставленный погибшим во время похода императора в Ломбардию мужем, но это не то, что привлекает мужчин в возрасте сорока – пятидесяти лет. Но я же не собираюсь жениться. Впрочем, она это великолепно понимает.

Домой мы уходили вместе. Я вызвался проводить, и она с благодарностью приняла мое предложение. Еще бы: ни портшеза, ни сопровождающего слуги у нее не было, а идти хоть и недалеко, но поздно вечером одной – неприятно. Мы любезно распрощались у порога ее небольшого дома, и она пригласила меня на следующий день пообедать вместе. На следующий день мы не только обедали вместе, но и ужинали, а потом как-то само собой получилось, что я остался у нее ночевать. И стал бывать у Лауры частенько. Иногда мы посещали вместе тот самый салон, где встретились впервые. Кстати, именно уходя от нее однажды домой, я познакомился с человеком, который надолго стал моим приятелем, а может быть, и другом. Я говорю о Джакомо Лентини. Но знакомство с ним произошло при странных обстоятельствах.

Дом Лауры находится в самом конце короткого переулка. Выходя из переулка на улицу, наткнулся на какого-то человека, обнажившего меч и яростно обзывавшего меня за неизвестное мне нарушение дружбы. За ним виднелись еще две фигуры. Я автоматически сбросил плащ, укрывавший меня с головой, и тоже вытащил меч из ножен. Было еще не очень темно, да и рост у меня не такой, чтобы меня с кем-то спутать. Нападавший мгновенно понял, что обознался, и рассыпался в извинениях. Я промолчал, но, приглядевшись к нападавшему, узнал в нем Джакомо, на которого мне указала однажды Лаура, признавшись, что обожает его поэзию. Так как я сразу же вложил меч в ножны, Джакомо завершил свои извинения и предложил угостить меня в знак признания своей вины. Почему не выпить рыцарю, если его приглашает в таверну знаменитый поэт? Хотя обычно бывает наоборот. Все вчетвером мы отправились в известную Джакомо таверну.

Впервые попал в такое заведение. На Кипре не было подходящего случая, Виола не очень-то отпускала меня от себя. В Дамаске вообще все по-другому. И не нужно мне было там ходить по кофейням. Когда возвращался домой, ел всегда дома или в гостях. А спиртное, естественно, в кофейнях не предлагалось.

Небольшое помещение, три простых дубовых стола у трех стен. Два заняты группками молодежи с женщинами. Все уже поддатые, кувшины с вином полупустые, да наверняка и не первые. Разговоры громкие, но понять, о чем они говорят, не могу. Мы вчетвером усаживаемся за третий стол. Сразу же подбегает мальчишка и, не спрашивая нас, ставит на стол два кувшина с вином, прибегает снова и расставляет оловянные кружки. Только после этого выходит хозяин, низко кланяется и спрашивает, что почтенные господа будут заказывать. Почтенные господа попробовали вино и решили, что неплохо было бы отведать к нему жареного мясца.

– Что у тебя имеется?

– Могу предложить жаренную на шампурах свинину с овощами и специями, жаренного на вертеле поросенка или спинку барана, вымоченную в вине и поджаренную на углях.

– Давай и то, и другое, и третье.

Я немного удивился потребностям Джакомо, но вмешиваться не стал. Мне уже было известно, что Джакомо не только поэт, но и уважаемый нотариус в императорской канцелярии, и советник императора. Поэтому, естественно, он не хочет ударить в грязь лицом перед человеком, которого чуть не оскорбил.

Мы не успели представиться на улице, так как все происходило очень быстро. Поэтому Джакомо назвал свое имя за столом. Я тоже представился. Джакомо отреагировал импульсивно:

– Я слышал о вас. Альберто Тедичи рассказывал, что у него два дня жил барон Роман Клопофф. Боже, в какую переделку я чуть было не попал. Лежать бы теперь мне на земле, если бы не остановился вовремя.

– Нет, я не стал бы убивать незнакомого мне человека. Не с этого следует начинать жизнь на новом месте. Кстати, мне о вас тоже много рассказывали. Моя знакомая – Лаура, является вашей поклонницей. Сам-то я не силен в поэзии, но она говорит, что вы произвели в ней революцию.

– Я знаком с Лаурой. Она немного преувеличивает. Впрочем, все дамы воспринимают нашу поэзию как-то уж слишком всерьез. Или притворяются. Да, я могу какой-нибудь перезревшей даме сказать в стихах, что «с ней ни в какое сравнение не идут алмазы, рубины и изумруды». Но это не означает, что ее милости я предпочел бы хорошей кучке драгоценных камней.

Потом он прочитал свое «Мадонна, я хочу вам поведать…» и рассмеялся:

– Вы же не поверите, что мой язык не в состоянии «облечь словами то, что я чувствую». Но даме это нравится, и это прямой путь если не к ее сердцу, то, по крайней мере, к телу. Впрочем, что это мы о поэзии, оставим ее для общения с дамами. Им это действительно нравится. Лучше выпьем за дружбу, за успехи в делах и в любви, за благоволение императора.

Мы порядочно нагрузились вином и прекрасно поели. Мяса было вдоволь, и оно было отлично приготовлено. С этого вечера и началось наше знакомство с Джакомо, переросшее позднее в дружбу.

Но вернемся к моим хозяйственным делам. Я получил у Нахума все, что заказал, и сделал еще пару заказов. Но нужно было решить вопрос о коне. Альберто предложил съездить к знакомому фермеру, занимающемуся выращиванием конского молодняка и выучкой коней. И мы поехали с ним на эту ферму, расположенную в горах на юг от города. Фермер провел перед нами не меньше двадцати лошадей, но мне они не понравились. После моего боевого коня, которого я оставил в Тире, трудно подобрать что-то равноценное, но обескураженный моей прихотливостью хозяин вывел наконец красавца, который сразу покорил мое сердце. Я посмотрел его зубы, проверил копыта, проехал на нем несколько кругов по двору. Конь великолепен. Хозяин с неудовольствием смотрел на мои проверки, видно было, что ему не хочется расставаться с жеребцом. Он безнадежно заявил, что конь из Испании, очень дорогой, стоит не меньше семидесяти пяти безантов[210]. Может быть, он и назвал чрезмерную цену, но экономить на боевом коне – безумие. Я сказал, что согласен и привезу деньги безантами или местной монетой завтра. Хозяин подчеркнул, что предпочитает золотую монету, так как ведет торговлю с другими странами. Более того, он добавил, что хочет ежегодно получать жеребца в свое распоряжение на три дня для улучшения породы. Я согласился предоставлять его на три дня, но только если буду в это время на острове. На самом деле мне нужно, как рыцарю, иметь четырех коней, но кто будет заниматься ими? Обойдусь пока одним.

Альберто конь не мог не понравиться, но он заметил, что уж слишком высокая цена. На следующий день я опять появился у госпитальеров, получил сотню безантов и некоторое количество местных денье. Очень быстро расходуются деньги, но жалеть их нельзя. Я рыцарь, а не торгаш. Коня поставил в своей конюшне и имел теперь возможность прогуливаться на нем ежедневно по окрестностям города. Император после Калабрии задерживался теперь в Апулии[211], поэтому моя спокойная жизнь продолжалась. Один-два раза в неделю я заходил к Лауре, мы сидели у нее дома или выходили к кому-то из знакомых. Между делом я заметил ей однажды, что, если она будет купаться в бочке хотя бы раз в неделю, мне это будет приятно. Она с изумлением посмотрела на меня, потом процитировала своего священника, что смывать причастие грех, но я мягко и настойчиво заметил, что купаться или не купаться священнику – это его дело, но прошу ее пойти мне в этом деле навстречу.

Мне было неудобно, что ничего не подарил ей за все это время. Виоле было бесполезно делать подарки – у нее все имелось. Она только однажды сказала, что любит живые цветы, и я несколько раз в неделю приносил ей букет. Но Лаура стеснена в средствах. Я сходил к Нахуму и спросил, знает ли он хорошего дамского портного. Конечно, таковой нашелся среди его родственников, и мы с Лаурой пошли к нему. Судя по тому, с каким интересом разглядывала Лаура материалы, ленты, кружева и прочее, понял, что портной действительно подходящий. Заказал у него три наряда по выбору Лауры, подтвердив портному, что цена меня заранее устраивает. Главное, чтобы это были самые модные и самые красивые наряды. Дальше я не участвовал в разговорах, примерках, улучшениях. Наряды были действительно впечатляющие, особенно один, усыпанный мелким жемчугом. Правда, и цена – весьма кусачая. Но Лаура была чрезвычайно довольна. Тем более что на очередной встрече у меценатки поэтов, на нее с завистью смотрели почти все дамы. А бочку она действительно поставила и стала регулярно купаться.

В подобных хлопотах и днях отдыха прошло две недели. И наконец флот возвращается из Апулии. А вместе с ним и император. Буквально на следующий день Альберто Тедичи сказал мне быть постоянно готовым.

– Император примет вас завтра либо послезавтра.

– Я уже давно готов. А где будет прием? Много ли будет народу?

– Он принимает эти дни в старом дворце. На приеме у него будет мало времени, это будет просто формальное знакомство, но он назначит дату для более серьезной встречи.

– И как нужно одеваться?

– Думаю, вам не стоит надевать парадный костюм. Вы должны выглядеть как воин.

– Я тоже так думаю.

На следующее утро Альберто прислал нарочного сказать, что прием назначен на одиннадцать часов. За полчаса до этого я должен быть у главного входа в старый дворец, моя фамилия в списке приглашенных. Пришлось быстро одеваться, садиться на коня и ехать. Можно не ехать, дворец он вот, совсем рядом. Но я не могу появиться во дворце пешим. Не положено.

Уже через семь минут был около дворца, сдал коня подоспевшему слуге и подошел к двери. Меня провели в зал, где дожидались еще несколько человек. Потянулись томительные минуты. У эмира я не привык дожидаться, у него был четкий порядок. Все делалось своевременно, так как он не терпел разгильдяйства и проволочек. Взрывался, если указания выполнялись не вовремя или неаккуратно. А здесь… Уже прошло назначенное мне время, а из дверей зала, где проводил аудиенции император, все не выходили какие-то люди. Собственно, они и зашли туда в мое присутствие. По виду это были послы небольшой республики.

Наконец они вышли, на ходу переговариваясь с сопровождавшим их Альберто. Церемониймейстер назвал мое имя, и я вошел с ним в императорский зал. Император сидел не на троне, а в удобном кресле. Ему представили меня:

– Барон Роман Клопофф.

– Рад приветствовать вас, барон. Я много о вас слышал. Как ваше путешествие? Вы уже устроились у нас?

– Рад предоставить себя в ваше распоряжение, государь. Путешествие прошло успешно, погода была прекрасная, а пираты не посмели напасть на флот, в котором были императорские корабли. Я отлично устроился в Палермо.

– Я тоже рад, что у вас все благополучно. Жалко, что не смогу уделить вам сейчас много времени. Эти послы республик Марке[212], которые были до вас, очень многочисленны и надоедливы со своими просьбами. Но приглашаю вас послезавтра с утра во дворец Куба[213]. Я направляюсь в собор Монреале[214]. Мы можем прогуляться с вами на конях до собора. По дороге прекрасные виды на горы и море. И никто не помешает нам поговорить наедине.

– Спасибо, ваше величество. Для меня большая честь такая прогулка.

Отступил на пару шагов назад и развернулся. Не собираюсь я пятиться задом даже перед императором.

Глава 3

Сарацины

Июнь – октябрь 1222 года

Альберто предупредил меня, что император выезжает из дворца Куба в девять утра. В восемь я оседлал коня и направился к дворцу. До него всего метров семьсот от моего дома, но прибыть нужно заранее. Около дворца уже был выстроен эскорт, были и придворные.

Какой может быть разговор наедине при таком количестве народа?

Ровно в девять император выехал верхом. Я удивился, думал, что он поедет в экипаже. Процессия была длинная. Впереди часть эскорта, потом император с двумя незнакомыми мне вельможами. Потом мы, все остальные – гурьбой, и снова часть эскорта. В таком порядке проехали несколько кварталов, сопровождаемые приветствиями жителей. Наконец выехали на дорогу, ведущую к Монреале.

Подумал было, что император забыл о своем намерении переговорить со мной, но внезапно оба вельможи начали отставать от императора, а он повернулся назад, как бы разглядывая нас остальных. Ко мне сразу же обратился один из его приближенных и шепнул, что нужно подъехать к императору.

Император был очень любезен. Он всмотрелся в моего коня, похвалил его стати и назвал ферму, на которой он куплен. Я удивился его осведомленности. Но он сказал, что ему тоже иногда приобретают лошадей на этой ферме. Потом император долго расспрашивал о Сирии и Египте. Оказывается, один из его секретарей уже давно ведет тайные переговоры с представителем султана. Переговорам мешала война в Египте, но теперь она закончилась. Императора очень интересовало, действительно ли противоречия между султаном и его братом эмиром Дамаска ал-Муаззамом такие серьезные. Он не мог поверить, что султан готов отдать Иерусалим и значительную часть территории бывшего Иерусалимского королевства за помощь в борьбе с ал-Муаззамом.

Я подтвердил, что они действительно ненавидят друг друга, к тому же их влиятельные матери всегда конфликтовали между собой. Но, по моему мнению, до открытой войны дело не дойдет еще долго. Ал-Муаззаму нужно больше опасаться войны со вторым братом – ал-Ашфаром. Султану много лет придется восстанавливать хозяйство и армию Египта, а войска ал-Ашфара вполне готовы к войне. Впрочем, у ал-Ашфара всегда имеется угроза с востока. Раньше это был хорезмшах Мухаммад, а теперь монголы и восстанавливающие свои силы сыновья хорезмшаха Мухаммада. Да и сельджуки Рума не оставляют его в покое и все время угрожают с севера. Спасает ал-Муаззама и то, что, в отличие от братьев, у него достаточно золота, чтобы быстро нанять большое количество тюрков.

Впрочем, от известий из Египта и Сирии мы перешли наконец к текущим делам.

– Барон, я хотел побеседовать не только о делах султана. Нам надоели бесконечные стычки с местными сарацинами, нужно эту проблему решить кардинально. К сожалению, все это началось после того, как папа потребовал ограничить права мусульман на острове. А теперь некоторые местные феодалы не прочь на фоне выступлений сарацинских эмиров выдвинуть свои претензия. Я хотел бы использовать ваш опыт для переговоров с эмирами, а если переговоры не дадут хорошего результата, для принятия жестких мер по отношению к ним.

– Ваше величество, что вы считаете хорошим результатом переговоров?

– Мы на совете пока это не решили. Подписывать с ними какие-то договоры бесполезно: они не задумываясь нарушат их при удобном случае. Добиться их возвращения в Африку или в Сирию вряд ли удастся. Они уже сотни лет живут здесь. Ваша задача на первом этапе – понять, что можно предложить им, чтобы они согласились уйти с наших земель. Военное решение мы пока не рассматриваем.

– Почему?

– Слишком большую армию пришлось бы держать здесь многие месяцы. Я не могу заставить моих вассалов воевать здесь бесплатно несколько месяцев. А на оплату пребывания большой армии нужны огромные деньги. Кроме того, я не могу оставить без охраны земли Ломбардии и Тосканы.

– Правильно ли я понял, ваше величество, что мне пока предстоит только познакомиться с местными эмирами и понять их настроение?

– Настроение и ожидания. Какие действия империи они ожидают. И выяснить, готовы ли они к длительным военным действиям.

– С кем я должен согласовывать свои действия?

– Если дело дойдет до военных действий, вы будете советником моего племянника Людвига Тюрингенского[215]. Я назначу его командующим армией. Он молод, но пора ему принимать ответственные решения. И конечно, хороший совет ему не помешает. Тем более что он не сталкивался с сарацинами. Но пока договоритесь обо всем с графом Альберто Тедичи. Он всегда в курсе моих намерений. Да, и он согласует с казначейством ваше жалованье и решит все вопросы финансирования ваших действий в качестве моего посланника к эмирам. Надеюсь, вы согласны, барон, перейти ко мне на службу?

– Я рад служить вам, государь.

– С этого дня вы у меня на службе, барон.

После этого император милостиво отпустил меня, и мое место около его коня занял незнакомый придворный.

В Монреале я не пошел в новый собор. Предупредил графа Альберто, что использую время службы в соборе для прогулки в горы. Проехал около трех километров вдоль речки Орето[216]. Собственно, здесь это не речка, а полноводный ручей. Но других нет. Нашел тропу и поднялся еще выше, на перевал. За ним маленькая долина и вдали – море. На мое появление сразу же отреагировали. Из небольшого селения выехали несколько всадников и поскакали ко мне. По внешнему виду и по посадке – мусульмане. Я не стал возвращаться и потихоньку ехал им навстречу. Возможно, мое спокойствие сыграло роль, всадники тоже умерили прыть своих коней. Уже минут через пять мы приветствовали друг друга.

Подъехавшие всадники были несколько удивлены моему спокойствию и несоответствию европейского вида и правильной арабской речи. Молодой парень, представившийся внуком местного шейха[217], предложил мне проехать в качестве гостя к деду. Оказывается, дед послал его с несколькими всадниками выяснить, что за чужак появился на территории общины. Я не счел нужным отказываться и минут через десять уже сидел в тени большого дерева, рядом со старым шейхом. Мы с шейхом представились и обменялись любезностями: приличия не позволяют сразу расспрашивать гостя о цели визита. А я еще не знал, что хочу узнать в этом маленьком селении, но считал, что, если судьба занесла меня сюда, значит, так надо. Нам троим: мне, Юсуфу, так звали шейха, и мужчине средних лет, молчавшему все время, – почти сразу подали кофе в маленьких фарфоровых чашечках и два сосуда очень холодной воды. Пить кофе – ритуал, его нельзя нарушать. Только после второй чашечки хозяин расспросил меня о здоровье, пожелал мне благополучия и представил мужчину как своего старшего сына Ибрагима. Я тоже пожелал ему здоровья и жизни еще на многие годы на благо семьи. А семья у него большая, то тут, то там в щелях забора и в маленьких окошках жилища виднелись любопытные глаза.

К этому времени я уже решился представиться одним из советников императора. Рассказал, что только недавно приехал из Сирии, не знаком с местными делами и решил самостоятельно поговорить с уважаемыми местными жителями.

– И вы не побоялись в одиночку прийти в незнакомое селение?

– Именно в одиночку, не с отрядом же всадников мне приходить для разговора. В одиночку я – гость. Чего бояться гостю?

– Гостю мы всегда рады. Гостей мы уважаем. Но в последнее время слишком часто приходят отряды вооруженных людей, и совсем даже не в гости.

– Да, я уже слышал разные рассказы. И как в мусульманские селения приходят с оружием христиане, и как в христианские селения врываются мусульманские воины. Ведь раньше все жили рядом, не мешали друг другу. Что-то случилось?

– Все после недавних указов нашего императора. Может быть, они и не так стеснительны, но обидны. Например, не разрешено строить новые мечети. Христианские церкви можно строить, а мечети нельзя? Разве мы не такие же подданные его величества? И главное, на местах они странно толкуются. Епископ Керкента, или, как вы называете, Джирдженти[218], не только запрещает новое строительство, он разрушил несколько старых мечетей, убил двух уважаемых проповедников. А его отряды разграбили три селения в горах. Естественно, люди эмира взялись за оружие и разграбили христианские селения.

– И что теперь – война? Разве здесь сохранились независимые эмиры? Если император придет сюда со всей армией, будет большая беда. Вы же представляете, что будет, если император направит десять – двадцать тысяч солдат в горы?

– Да, вполне представляю. Но что делать? Мы мирные люди, но, если все эмиры объединятся, мы тоже выставим не меньше двадцати тысяч воинов. Не все эмиры этого хотят, но такие, как епископ Керкента, заставят нас всех взяться за оружие. Кроме того, здесь действуют и люди халифа Абу Якуба ал-Мустансира[219]. А за ним сила.

Мы еще поговорили о неприятных событиях, отдали дань прощальным церемониям и распрощались. Юсуф отправил со мной своего внука с пятью всадниками, проводить по ближней дороге. Через полчаса я был уже в Монреале, служба кончилась, но император еще не отбыл в Палермо. Я нашел графа Альберто и рассказал ему о беседе с императором, в той части, которая касалась моей будущей службы. Граф уже был в курсе решения императора, договорились пойти в казначейство завтра утром.

На следующий день в казначействе выяснилось, что мне вместо феода императором назначено содержание, равнозначное девятистам динарам в год. Кроме того, выделены деньги, реально выделены, на первичные приобретения и переданы в подчинение сержант и два легковооруженных всадника. Пришлось еще раз ехать на конскую ферму, покупать трех коней, для себя, не для солдат. Хорошо, что у меня просторные конюшни и не слишком маленький дом. Разместились все. Вечером меня известили, что на следующее утро назначено совещание у Людвига Тюрингенского.

Ландграфу Тюрингии и пфальцграфу[220] Саксонии Людвигу исполнилось двадцать лет, только недавно он женился на Елизавете[221], дочери короля Венгрии Андраша. Говорят, по молодости и пылкости характера он не оставляет без внимания придворных дам, и не только их. И пользуется успехом. Людвиг – верный вассал и друг императора, и Фридрих постарался придать ему на время кампании против восставших эмиров надежных советников.

На совете кроме ландграфа Людвига присутствовали только пять человек: барон Мюльштейн – командующий наемным немецким войском императора, адмирал Франческо Аппиано – пизанец, командующий флотом, граф Альберто Тедичи, как докладчик и доверенное лицо императора, Джакомо Лентини – в качестве секретаря и ваш покорный слуга – барон Роман Клопофф.

Граф Альберто расстелил на столе карту Сицилии.

– Если совет примет решение начать военную кампанию и император утвердит это решение, у нас имеется несколько возможностей. В связи с тем, что мятежные эмиры не объединили свои войска, мы можем выбрать любое направление действий. Наиболее простое решение – ударить по отрядам эмира Трапани[222]. Извините, я использую его титул. Никакого реального отношения к Трапани он не имеет, разве что только то, что его отряды базируются в селениях в горах восточнее Трапани. Через Алькамо[223] наша пехота может дойти до основных его селений за два-три дня. Не думаю, что разгром его отрядов потребует еще более трех-четырех дней. Рыцарская конница практически не потребуется, достаточно будет легкой кавалерии и немецкой пехоты, мы сможем не призывать наших вассалов. Но даст ли нам разгром этого одного эмира что-то стратегически? Не уверен. Эмиры Катаньи[224] и Мессины[225] даже не обратят на это внимания, сосредоточив свои усилия на грабеже наших прибрежных городов. Можно одновременно послать флот к восточным берегам острова, чтобы отбить у них охоту подходить слишком близко к Катанье и Мессине.

Я позволил себе вмешаться:

– Не думаю, что эмир Трапани примет прямой бой. Он прекрасно понимает, что у империи больше сил, чем у него. Скорее всего, он начнет тревожить наши войска отрядами легкой конницы, замедляя наше движение, заставляя разворачивать пехоту. И сразу же после нападения будет уходить в горы. Не станет защищать свои селения, забирая из них всех боеспособных мужчин. И отступать он будет, разумеется, не к Трапани, а к горным поселениям севернее Джирдженти, или Керкента, как они его называют. А там объединится с силами эмира Джирдженти. Общая беда заставит их забыть старые распри. И на его преследование мы потратим не менее двух недель. А это солидные деньги. Потратить в сумме три недели содержания войск и ничего за это время не добиться – не лучший вариант.

Граф Альберто помолчал и спокойно продолжил:

– Два других варианта, вероятно, потребуют привлечения войск из Италии. Минимум отозвать войска из Калабрии и Апулии. Перебросить, кроме того, наши войска морем на восточное побережье и начать наступление из Катаньи в горы, отрезая войска эмира Мессины. Впрочем, у эмира Мессины не так уж много всадников. Операция займет не менее полутора месяцев.

Все помолчали, представляя, какое количество денег потребуется на операцию. Первым нарушил молчание ландграф Людвиг:

– Так что вы предлагаете? Отменить операцию, дать мятежникам возможность беспрепятственно грабить наши городки, разрушать церкви? Император приказал нам решить проблему, а не указывать на невозможность действовать.

– Господин ландграф, я не говорил, что нам нужно сидеть сложа руки. У нас имеется еще одна возможность. Мы можем двинуть войска против эмира Джирдженти. Двинуться не спеша через Корлеоне[226] к его горным селениям. Захват эмиром Джирдженти нашего Корлеоне, укрепленного когда-то императором Фридрихом I[227], – это не нападение шайки на селение. Это открытый вызов существующему порядку. Мы не можем не реагировать. А к Джирдженти выдвинуть флот с десантом. Он должен понять, что будет зажат в клещи.

– Но эмир Трапани сможет ударить нам в тыл и полностью перекрыть наши дороги снабжения, – возразил барон Мюльштейн.

– Я думаю, если мы пошлем к эмиру нашего дорогого барона Клопофф, он сможет убедить эмира не вмешиваться в эту локальную операцию.

– А с чем я поеду к эмиру? Что я ему могу предложить?

– Вы о золоте?

– Нет, предлагать сейчас деньги – расписываться в нашей слабости. Деньги возьмет, усилит на эти деньги свои отряды и нависнет угрозой на нашем фланге. У него наверняка собственные проблемы. Если муллы и шейхи возмущены уничтожением мечетей, даже если мечети уничтожены не в их поселениях, унять их непростая задача. У эмиров сейчас авторитет не тот, что раньше, когда они были настоящими владыками. Эмир должен будет представить им что-то существенное.

– Что именно, господин барон? – осведомился ландграф Людвиг.

– Мы должны показать, что император не одобряет действия епископа Джирдженти. Именно они стали тем поступком, после которого эмирам стало трудно удержать своих подданных от грабежей и разрушений.

– И в чем это должно выражаться, барон?

– Минимум: разрешить восстановление мечетей и официально осудить это зло. Максимум: арестовать епископа.

Сразу раздались голоса:

– Но это очередная ссора с его святейшеством папой Гонорием.

– Опять интердикт?[228]

Но Джакомо Лентини медленно произнес:

– Если арестованного епископа почтительно проводят к его святейшеству с описанием нарушений указания папы и приказа императора, с просьбой принять по нему решение и, по возможности, назначить другого епископа, я не думаю, что у его святейшества будет большое желание ссориться дополнительно с императором. Он слишком заинтересован в отбытии императора на Восток. Такое описание прегрешений епископа и просьбу от имени императора наша канцелярия подготовит. И нужно предложить мусульманам переселение в Италию.

Мне только осталось добавить:

– Но флот должен обязательно предварительно показаться в Алькамо и в Трапани. Тогда я мог бы сказать эмиру, что вмешательство альмохадского халифа Абу Якуба ал-Мустансира исключено. Он не может и не захочет направлять весь флот к берегам Сицилии. У него своих забот хватает и в Африке и в Испании. А малыми силами он ничего не сможет сделать против нашего флота. Да и не захочет халиф отвлекаться от развлечений – слишком молод.

Ландграф Людвиг поднял руку, привлекая наше внимание:

– Мое решение. Адмирал, подготовьте предложения, в каком составе и в какие сроки вы можете выдвинуть флот к Трапани и Джирдженти. Это должна быть солидная эскадра. Барон Мюльштейн, сколько солдат реально мы можем в течение недели-двух выдвинуть в сторону Корлеоне? Сколько еще нужно нанять всадников, и сколько это будет стоить? Я проверю, сколько рыцарей мы сможем привлечь к кампании. Граф, подготовьте предложения императору по проведению кампании. Господин нотарий, будьте добры подготовить проект письма его святейшеству и депеши королю Германии. Подготовьте верительную грамоту для господина барона. Барон Клопофф, я надеюсь, наши предложения будут одобрены императором. Готовьтесь к отъезду сразу же после выхода в море эскадры. Договоритесь о приличествующем эскорте. Господа, я хотел бы иметь все ваши предложения послезавтра вечером, не позже.

Мы разошлись, думая каждый о своем. По крайней мере, я думал совсем не о предстоящей поездке, а о том, что нужно наладить отношения с переданными мне солдатами. Ведь от спутников многое зависит в дальних поездках. А в эту поездку я не собирался брать с собой большую свиту. Два всадника были простыми вояками-профессионалами из Северной Германии. Чувствовалось, что им безразлично, с кем и за что воевать. Лишь бы платили нормально. Но сержант оказался для меня очень полезным. Незаконнорожденный сын мелкого дворянина из окрестностей Перуджи[229], он твердо знал, что никогда не дослужится до посвящения в рыцари. Винченцо Карпаччи, так звали моего сержанта, служил в той же должности у рыцаря, погибшего совсем недавно в Апулии. Не только я присматривался к нему, он тоже присматривался ко мне. Пришлось провести с ним тренировочный бой на мечах, после которого я почувствовал, что сильно вырос в его глазах. Теперь решился попросить его потренировать меня работе с турнирным копьем.

У меня впереди было несколько свободных дней, так как адмирал Аппиано обещал подготовить флот к выходу только через десять дней. К этому же сроку был приурочен выход армии. И целую неделю я мог упражняться с копьем. Винченцо приготовил несколько вариантов тренировок. Сначала я должен был попадать копьем по неподвижной мишени. Для этого использовали свисающую с толстого сука веревку с жестким кольцом на конце. После того как я через три дня стал регулярно попадать в кольцо, которое мы делали все более узким, Винченцо усложнил задачу. Теперь кольцо раскачивалось взад-вперед и немного изменяло свою высоту. Винченцо объяснил, что это больше похоже на движущегося всадника.

Не думайте, что это была легкая работа. Настоящее турнирное копье очень тяжелое. Винченцо предлагал сначала использовать легкое копье, но я настоял, что условия должны быть максимально приближенными к реальности. Мы должны были уже перейти к работе с настоящим ломающимся копьем и твердой мишенью, но граф Альберто предупредил, что император утвердил наши предложения и флот уже выходит в море. Я поинтересовался, действительно ли предполагается после усмирения восставших начать переселение. И куда хотят переселить арабов.

– Император предполагает переселить арабов с запада Сицилии в Лучера[230]. Это на северо-востоке от Неаполя, километрах в восьмидесяти. А берберов в Джирифалко[231], это недалеко от Катандзаро[232].

– И там не будет конфликтов с местным населением?

– Нет, эти места не очень заселены, а земли там прекрасные. Есть и еще одно не очень заселенное сейчас место – Асеренца. Можно будет и там расселить желающих.

– Я имею право начать обговаривать это расселение?

– Да, я думаю, это будет уместно.

На следующий день после выхода флота я с сопровождающими меня тремя всадниками отправился утром знакомой уже дорогой к селению Юсуфа. Со мной были небольшие подарки Юсуфу и его семье, в основном женщинам. Юсуфу вез кинжал джанбия[233], изготовленный в Дамаске. Рукоятка кинжала с двух сторон украшена четырьмя вставленными в гнезда динарами с именем султана Салах ал-дина, широкое кривое лезвие укреплено мощным средним ребром. Кинжал утоплен в красивый кожаный чехол, украшенный вставленными в гнезда полированными камнями хорасанской бирюзы. Его я специально для этого случая купил в лавке торговца дорогим оружием. Дамам мы везли отрезы шелковой и льняной ткани, притирания, украшения. В общем, всякую ерунду, которую так любят женщины.

До селения Юсуфа добрались за полтора часа. Нас опять встретила группа всадников, напряженно всматривавшихся в моих спутников. Меня они сразу узнали. Я приветствовал внука Юсуфа и попросил разрешения быть представленным Юсуфу вместе со своими спутниками. Юсуф тоже настороженно оглядел моих спутников, но успокоился после моего пожелания мира его дому и всех благ, даримых нам Аллахом.

Старший сын Юсуфа Ибрагим занялся моими спутниками, а мы с Юсуфом сели, как и в прошлый раз, в тени и насладились маленькими порциями очень крепкого кофе с ледяной водой. Выждав некоторое время и завершив церемонный обмен вопросами о здоровье, я перешел к своему делу. Рассказал, что являюсь посланником императора к эмиру Трапани и хотел бы, чтобы Юсуф или Ибрагим провели наш маленький отряд к эмиру. На осторожные вопросы Юсуфа поделился заготовленными сведениями, что император, встревоженный захватом людьми эмира Джирдженти города Корлеоне, намерен примерно наказать его. Но император не хотел бы, чтобы его верный вассал эмир Трапани вмешался в действия императорской армии. Император предлагает ряд мер, которые, по мнению советников императора, должны содействовать укреплению доверия и любви христиан и мусульман Сицилии.

Потом попросил Винченцо принести подарки. Преподнес кинжал Юсуфу и указал на остальные подарки:

– Это женщинам твоего дома.

Юсуф позвал внука, передал ему подарки и приказал унести к бабушке.

Видно было, что джанбия произвела впечатление на Юсуфа. Он несколько раз вынимал кинжал из ножен, рассматривал лезвие, провел по нему ногтем. Украшения на кинжале и на ножнах тоже были внимательно рассмотрены. Потом он передал джанбию Ибрагиму, и тот в свою очередь внимательно рассмотрел ее, уважительно прочитал имя Салах ал-дина и сдержанно похвалил. После этого джанбия оказалась за поясом Юсуфа.

Юсуф встал и сказал, что он лично поведет наш отряд к эмиру. Через полчаса мы в сопровождении Юсуфа и шести всадников его селения отправились по горной тропе. Собственно, по тропе мы шли только полчаса и вышли на вполне приличную дорогу, вьющуюся по горному лесу, изобилуя спусками и подъемами. Еще час, и мы вышли на плато, с которого прекрасно было видно лежащее в пяти-шести километрах от нас море. Прошли мимо небольшого христианского селения Партинико и опять углубились в лес. Немного спустились вниз, к протекающему полноводному ручью. Юсуф показал слева довольно большое озеро.

– Озеро Помо[234]. Хорошие земли, раньше они принадлежали нам, а теперь всем владеют христиане.

– Но, наверное, это произошло не при императоре Фридрихе? Он не допустил бы произвола по отношению к своим подданным.

– Да, землю отобрали еще норманны, после победы над предком нашего эмира. Но мой дед рассказывал, что раньше мы не разводили баранов и коз, у нас были сады, поля, виноградники.

– Император полагает, что такие земли он мог бы дать в Италии. Впрочем, об этом будет разговор с эмиром.

На берегу этого ручья мы остановились перекусить хлебом с сушеным мясом и овощами. После получасового отдыха отправились дальше и еще через полтора часа достигли поселения Фико[235], где в это время был двор эмира Трапани.

Когда-то дворец эмиров был в Трапани, потом, после завоеваний норманнов, эмиры перебрались в Алькамо, и вот теперь им приходится довольствоваться небольшим замком в Фико. Но несмотря на отсутствие армии, потерю богатств и земель, эмир Трапани, так же как и остальные эмиры Сицилии, пользуется авторитетом у своего народа. В районе между горами около Трапани, прибрежным Мазаро[236], горным районом южнее Монреале и вплоть до окрестностей Корлеоне и области северо-восточнее его, живут арабы, признающие за эмирами Трапани авторитет, зиждущийся на вековой традиции.

Эмир Джирдженти тоже пользуется авторитетом, но только у берберского населения южного побережья Сицилии. На самом деле он ничем не владеет в Джирдженти. Там хозяином является местный епископ, опирающийся на несколько монастырей и отряды наемников. Эмир живет со своим окружением в горном селении Кастельтермини, километрах в сорока севернее Джирдженти. Про остальных эмиров сведения у меня были скудные, знал, что их земли и селения ближе к юго-восточному и северо-восточному побережью Сицилии. Но пока тревогу императора вызывали только отряды берберов Джирдженти с примкнувшими к ним потомками обращенных в древности в мусульманство жителей южного побережья.

У замка эмира нас остановил стражник, которому Юсуф рассказал о посланнике императора. Потом нас провели к «министру» эмира, попытавшемуся выведать у меня цель приезда. Показал ему грамоту императора, но сказал, что о цели приезда буду говорить только с эмиром. «Министр», или скорее доверенный слуга, представившись как Вакиль бин Абдаллах, исчез на несколько минут, но потом, низко кланяясь, провел нас с Юсуфом в светлое помещение, где на невысоком сундуке восседал молодой, почти безбородый эмир. Он носил слишком звучное имя Мухаммад бин Ахмад амир ал-мусламин – что означает «повелитель мусульман», – более приличествующее независимому владыке империи. Позднее я узнал, что он сменил своего деда только два года тому назад.

Министр представил меня, только немного переврав мою фамилию. Я сказал, что от имени императора рад приветствовать высокочтимого эмира в его замке. Эмир предложил мне сесть на соседний сундук. С непривычки было неудобно на нем сидеть, тем более что крышка была немного изогнута. Потом мы с эмиром обменялись кучей любезных слов, и наконец я приступил к изложению целей своей миссии.

– Его величество император, – тут я не полностью перечислил его титулы, – недоволен действиями некоторых людей эмира Джирдженти. Он отправил войска и флот, дабы наказать их. Разрушение церквей, грабеж селений и, какая наглость, захват города Корлеоне не могут остаться безнаказанными. Министрам его величества известно, что небольшое количество ваших людей тоже присоединилось к мятежникам. Министры надеются, что вы предпримете меры, дабы мятеж не распространился на ваши земли. Мы знаем, что вы всегда были верным вассалом императора. Император ценит это.

Я увидел, что при этих словах министр эмира встрепенулся, надеясь, что за этим последует материальное воплощение, то есть золото. Но он ошибся. Эмир остался невозмутим, но вынужден был ответить на мои слова:

– Мой народ – верные подданные его величества. Но последние действия епископа Джирдженти вызывают возмущение у всех мусульман Сицилии. Мало того что он по указу императора запрещает строительство новых мечетей. Он разрушил две мечети, не разрешил ремонтировать еще одну мечеть. Он пытается заставить мусульман слушать проповеди своих монахов. Более того, его люди разграбили два селения, два ни в чем не повинных селения.

– Его величество знает о неподобающем поведении епископа. Его святейшество папа Гонорий тоже не давал таких указаний. После наказания мятежников епископ будет удален из этих мест. Императору не нужны возмутители спокойствия. Император жаждет, чтобы во всех его землях, от далекой Германии до Италии и Сицилии царствовали мир и спокойствие.

– Но нам нужен не только мир. Нас оттеснили в горы, где почти нет места ни для чего, кроме выпаса овец и коз. Население увеличивается, а хорошей земли нет.

– Император думает, что можно сделать, чтобы улучшить положение вашего народа. Министры предлагают выделить земли в Италии. После недавних волнений и войн там имеются почти не заселенные земли. И это прекрасные земли, земли садов, виноградников и пашен. Они могли бы быть безвозмездно переданы вам и вашему народу на условиях лена[237]. Но вы должны были бы по призыву императора выставлять определенное количество воинов.

– Мы от рождения воины. Но так ли хороши эти земли? Вы понимаете, что поднимать людей с насиженных мест, отрывать от дедовских могил – очень тяжело.

– Вы могли бы послать своих людей осмотреть эти земли. Кроме того, император готов выделить лично вам средства на обустройство на новом месте. Ведь вы покинете в этом случае свой замок. Думаю, что на новых землях вы смогли бы построить новый или привести в порядок какой-то брошенный замок, более приличествующий вашему сану. И там имеется много брошенных жилищ, которые могли бы занять на первое время ваши люди.

– А как реально вы представляете переселение такого большого количества людей? Ведь это имущество, скот, боевые кони, – вмешался Вакиль бин Абдаллах.

– Пиза предоставит большие транспортные суда для перевозки имущества и скота. Император выделит флот для охраны. А в Италии придется совместно обеспечивать охрану переселения. Император тоже выделит для этого некоторое количество солдат.

– Имеются ли альтернативы?

– Да, имеются. Можно продолжать жить так, как и жили. Но это будут все учащающиеся стычки между мусульманами и христианами. Император часто отлучается в свои владения в Италии и Германии, а теперь планирует поход на Святую землю. Он не может все время уделять внимание только Сицилии. А среди мусульман и христиан много горячих голов, жаждущих новизны, жаждущих нарушить порядок. Кроме того, возможен и уход в Северную Африку. Альмохадский халиф ал-Мустансир с радостью примет ваш народ. Ведь это тысячи отличных воинов. И они нужны ему для войны в Испании.

– Нет, нравы альмохадов нам не подходят. Воевать в Испании – тоже не вариант. Я готов послать несколько человек для осмотра земель в Италии, но мне нужно посоветоваться с главами родов. Такие решения не принимаются без учета мнения народа.

– Безусловно. Но прошу вас одновременно донести до глав родов, что недопустимо выделять молодежь на помощь восставшим.

Мы обменялись положенными в этих случаях любезностями, договорились, что Юсуф известит меня о результатах совещания глав родов. Я хотел тут же отправиться назад, но эмир уговорил остаться на ужин и переночевать в его замке. Ужин был простой, но сытный. Возможно, моим солдатам не хватало доброй порции вина, но что поделаешь, вино здесь не пьют. И эмир и его министр тоже сидели с нами за столом, атмосфера была доброжелательной, потом мы пошли спать, а утром отправились в обратный путь.

Уже вечером я рассказывал о своем походе графу Альберто. Он только поморщился, когда услышал о моем обещании выделения средств эмиру, но я уверил его, что императору выгоднее иметь дело с одним вассалом, чем назначать чиновников для разбора дел с многочисленными главами родов. На следующий день нас с графом выслушал ландграф Людвиг. Он без замечаний одобрил результаты моей экспедиции и предложил нам сопровождать его завтра с утра в поездке к армии, уже подходящей к Корлеоне.

Расстояние по прямой – примерно тридцать километров. Но ведет туда горная дорога, совсем даже не хорошая, армия двигалась медленно, обозы с продовольствием замедляли темп движения. Хорошо хоть, что отряды восставших еще не дошли до этих мест. Впрочем, не доходя десятка полтора километров до Корлеоне, сразу же после селения Фикуцца[238], авангарду пришлось сбивать с дороги небольшой отряд всадников, все время пытавшийся замедлить движение армии.

Мы догнали армию в километре от Корлеоне, там, где две дороги, ведущие от побережья, почти сходятся. Как раз между ними и был раскинут лагерь, и в нем просторная палатка для ландграфа Людвига. Я смотрел на расположившийся чуть ниже, на пологих склонах городок. Ничего похожего на то, что я видел в фильме «Крестный отец». Впрочем, я и фильм-то плохо помню. Слишком много чего произошло с тех пор, как я студентом, в Твери, вместе с друзьями смотрел эти кадры. Корлеоне там показывали два раза в первой серии. То был типичный пронизанный солнцем городок с беленькими старинными домами. Старинными? Вероятно, двух-трехсотлетними. Когда-то они еще будут построены.

Граф Альберто объяснил мне, что, по мнению многих, название городка происходит от словосочетания «куоре ди леоне» – «львиное сердце». Впрочем, городок возник значительно раньше, еще в византийский период, так что происхождение его названия от греческого или от арабского тоже возможно.

Осадой города руководил барон Мюльштейн. Постепенно войска перекрыли все дороги, ведущие к городу, начали строительство укреплений. Восставшие пока не мешали. Мы не знали, в чем причина, но наши лазутчики предполагали, что осажденные ожидают серьезной помощи из города Энтелла[239]. По имеющимся сведениям, там сосредоточилась вокруг женщины-проповедницы наиболее агрессивная часть восставших. Мне это показалось странным. Женщина во главе? Необычно для Востока. Одна дорога, вернее, тропа, идущая на запад почти по вершинам горных хребтов, тоже была перекрыта, но две дороги, подходящие к городу с юга, оставались вне досягаемости наших войск.

Барон медленно передвигал отряды, обходя город с запада. Легче было бы обойти город с востока, но нам важно было обезопасить именно юго-западные и южные подходы. Правда, здесь мешал глубокий овраг, по которому протекал ручей. Пришлось инженерному отряду возводить временный мост, чтобы войска не тратили слишком много времени на передвижение. За три дня работы были закончены, и мы охватили город большой подковой. Оставались не перекрыты только выходы на северо-восток, но оттуда мы не ждали никаких неприятностей. На северо-востоке леса и горы. Если мятежники попробуют уйти в этом направлении, оставив нам город, у них будут большие трудности. Они не смогут уйти с повозками, значит, не смогут увести женщин и детей, забрать с собой много продовольствия. Несколько тысяч людей в горах без продовольствия – легкая добыча для голода, болезней.

Инженерные отряды уже стали строить укрепления около ворот городка, когда мы получили известие о выходе основного отряда мятежников из Энтелла. Стало ясно, что после Кампофиорито[240] они пошли по основной дороге. От Кампофиорито до Корлеоне, даже с учетом не слишком хорошей дороги, всего лишь три часа ходу, но мятежники не торопились. Возможно, ждали подкрепления со стороны Прицци[241] от селений берберов южного берега. Мы не стали терять время. Барон Мюльштейн перебросил свою немецкую пехоту еще на два километра на юго-восток, заняв позиции на левом берегу ручья, как раз у перекрестка дорог, идущих к Корлеоне из Кампофиорито и Прицци.

Мне не очень понравилось, что мы можем оказаться в случае неудачи прижатыми к ручью, с его не слишком твердыми берегами, заросшими непроходимыми зарослями кустарников. Но, видимо, барон твердо надеялся на стойкость своей пехоты. В это время подошла рыцарская конница северного и северо-западного побережья Сицилии, собранная по приказу императора на две недели. Командование конницей принял на себя ландграф Людвиг. Мюльштейн разместил ее в роще, позади своих пехотинцев, начавших активно перекрывать обе дороги небольшими рвами.

И наконец, на обеих дорогах появились одновременно отряды мятежников. И это не плохо вооруженные оборванцы. Это нормальные отряды, вооруженные почти так же, как и наши войска, подчиняющиеся дисциплине. Хорошо хоть, что они, как мы сразу увидели, не объединены общим командованием. Первыми через прорытый ров полезли отряды, пришедшие из Прицци. Кстати, я смутно помню, что был такой фильм «Честь семейства Прицци» или что-то в этом роде.

Неужели наименование каждого древнего городишки Сицилии связано с какой-то семьей мафиози, вышедшей из этого городишки?

Но бой разворачивался. Первые ряды мятежников были сметены лучниками барона, дно рва усеяно трупами и ранеными солдатами. Впереди была пехота, слабо защищенная кожаными доспехами. Луки легко пробивали их. Следующие ряды мятежников по-прежнему лезли через наш неглубокий ров. Но одновременно справа по равнине, в обход нашего рва, появилась конница. Не меньше тысячи всадников устремились вперед, угрожая смять и растоптать нашу пехоту.

И в это время, не дожидаясь указаний барона, ландграф Людвиг повел за собой рыцарскую конницу. Рыцарей, несущихся почти клином, имеющим впереди только шесть всадников, было не больше восьмидесяти, но за ними следовали оруженосцы, простые солдаты и прочие всадники, сопровождающие своих господ в бою. Рыцарский клин на тяжелых лошадях невозможно остановить. Он прошел сквозь толпу всадников мятежников, рассекая их и уничтожая все на своем пути. Резко развернувшись, рыцари снова, на этот раз развернутым строем прошли через отряд всадников. И те не выдержали, повернули назад. Ландграф удержал своих всадников от преследования, понимая, что разрозненные рыцари, пытающиеся догнать своих более быстрых противников, могут стать добычей лучников мятежников, пока никак не проявивших себя.

Можно считать, что первый раунд сражения мы выиграли. До конца дня больше ничего не произошло. Вечером солдаты спустились в ров за добычей. Некоторые раненые успели уйти или уползти, но убитых полностью ограбили. Никто этому не мешал. Тяжелораненых просто добивали из жалости на месте. Лечить их некому.

На следующий день ситуация немного изменилась. Отряды, пришедшие из Прицци, переместились по полям и через лесок к расположению мятежников, пришедших из Кампофиорито. Теперь это единая грозная толпа. Мятежники расположились на большом открытом поле, справа от дороги из Кампофиорито. Неясно, почему они не разместились чуть левее, на пятьсот метров ближе к Корлеоне. Там тоже прекрасное ровное поле. Наверное, их притягивал перекресток дорог. Может быть, ждали дополнительных подкреплений? Между лагерем мятежников и нашими передовыми позициями, куда мы отступили после вчерашнего боя, тоже достаточно открытое пространство, но и слева и справа густые заросли.

Ландграф и барон не решились нападать на их лагерь, немного защищенный повозками. Ведь часть наших войск растянута около городских ворот. Да и в основном лагере пришлось оставить немало солдат. Хорошо хоть, что осажденные пока не предпринимают никаких действий, ожидая результатов наших боев с наступающими мятежниками.

Утро началось несколько необычно. Между лагерем мятежников и нашими позициями у дороги появилась группа пехотинцев. Они подошли на двести метров к нашим позициям, не проявляя открытой враждебности. Потом от них отделился парламентер. А в это время за ними из лагеря высыпала толпа солдат, не приближающаяся к нам. Барон Мюльштейн тоже выслал своего офицера навстречу парламентеру. Они переговорили между собой, и оба вернулись к своим. Оказывается, мятежники предлагают начать бой с единоборства. Вперед вышел мужчина, вооруженный мечом. Я пригляделся к нему. Он показался очень большим рядом с остальными мятежниками. И он был черный. Не такой, как весьма смуглые берберы, а абсолютно черный, как негры Западной Африки.

Негр подошел поближе к нашим рядам. Теперь и наши солдаты сгрудились посмотреть на приближающееся представление. Однако среди солдат и офицеров императора что-то не видно было желающих сразиться с этим негром. Подошли и барон Мюльштейн с графом Альберто, и вдруг я понял, что они оба смотрят на меня. Граф любезно спросил, не хочу ли я размяться с этим мятежником. Коварный вопрос, я такого не ожидал от него.

Или он слишком уж уверен в моих способностях? Я предпочел бы в данный момент быть скромным.

Но репутацию нужно поддерживать. Пришлось нахмуриться и произнести:

– Если это нужно для дела императора – я готов.

После этого от меня уже ничего не зависело. Снова появились перед нами по человеку с каждой стороны, обговаривающие условия поединка. В приличных условиях этому поединку невозможно было бы состояться. У нас разное социальное положение. Но здесь, на поле сражения – все равны. И барон, и, возможно, бывший раб. Впрочем, я ведь тоже бывший раб. Может быть, никакого неравного социального положения и нет? Но об этом некогда раздумывать. Нам объявили условия: сражаться мечами, без щитов, до момента, пока один из нас упадет на землю и не сможет или не захочет встать. Добивать противника, лежащего на земле, не разрешается. Все понятно.

На негре нет металлических доспехов, даже кольчуги. Только одежда из толстой кожи, густо покрытая металлическими бляшками. Голова совершенно открытая и полностью бритая. Видно, что он надеется на свою силу и ловкость. Вблизи он не показался мне таким уж высоким, каким выглядел рядом с низкорослыми солдатами. Только чуть выше меня. Пока он шел ко мне навстречу, я пригляделся к его рукам. Не очень длинные, но мощные. В целом впечатление, что он килограммов на двадцать пять тяжелее меня. Если бы мы дрались или боролись, лишний вес мог дать ему преимущество, но здесь, пожалуй, это недостаток. Впрочем, у него в основном мышцы, а не жир. А на мне моя кольчуга с надежными двойными кольцами. На голове шлем, всяческие наколенники и налокотники я никогда не надеваю. Что ж, поединок покажет, кто есть кто.

Не доходя до меня пяти шагов, негр остановился, выставив чуть впереди себя меч. Я тоже не торопился вступать в бой. Внезапно он бросился вперед, пытаясь смять меня первым же натиском. Но его меч наткнулся на мой меч. Я почувствовал силу удара. Видно, что он очень мощный боец. Не зря он так уверен в своих силах. Еще и еще нападения, но безрезультатно. И я не вижу, чтобы такие яростные наскоки как-то влияли на него. Дыхание ровное, сила ударов не ослабевает. Но и я успокоился. Появилась возможность присмотреться к его тактике. Чрезвычайно простая и, можно сказать, примитивная. Два сильных удара справа, более слабый удар слева и мощный удар справа. И снова повторение. Теперь этим нужно воспользоваться. Хорошо бы сбить у него дыхание.

Я заметил, что между слабым ударом слева и ударом справа имеется мгновение, в котором, поднимая руку с мечом для удара, он оставляет левый бок практически незащищенным. И почти сразу воспользовался этим, нанеся быстрый режущий удар по его левому боку и сразу же отскочив назад. Гигант остановился на мгновение, глядя на свою располосованную кожаную рубаху, но тут же бросился вперед, чтобы завершить мощный удар справа. Но меня уже не было непосредственно перед ним, и удар пришелся впустую. Не встретив сопротивления моего меча, негр пошатнулся и чуть не потерял равновесие. Я тут же воспользовался этим, нанеся резкий удар по правому плечу, разрубивший одну или две бляшки на его рубахе и полностью прорезав ее до тела. Вероятно, бляшки ослабили удар и негр получил не очень глубокий порез, но кровь выступила, и в дальнейшем небольшое кровотечение не останавливалось. Однако он не выпустил меча из правой руки. Но видно было, что дальнейшие удары уже не такие мощные. Вероятно, боль, когда он размахивал мечом, была сильной, так как он плотно сжал губы и временами на лице появлялись жуткие гримасы.

Теперь остальное было только вопросом времени. Видно было, что он теряет силы, движения замедляются. И я воспользовался очередным моментом незащищенности левого бока и просто ткнул его острием меча в этот бок. Удар не пришелся на важные органы, даже не задел ребра, просто через рубаху я глубоко прорезал его кожу, но появилось сильное кровотечение. Я понял, что еще пять-десять минут, и он ослабнет. Мой противник тоже понял это. Из последних сил он бросился на меня, чтобы одним ударом сверху решить бой в свою пользу. Но скорость была уже не та. Я сильно ударил его мечом в незащищенную грудь и отскочил на три шага назад. Он остановился, видно было, что задет один из важных органов, потому что меч проник довольно глубоко. Негр постоял несколько секунд и рухнул на землю. Бой окончен.

Я не знаю, что было с ним дальше, так как его утащили товарищи, а я пошел в наши ряды, не обратив внимания на его меч, оставшийся на месте схватки. По условиям поединка я должен был получить оружие врага, но зачем мне нужен этот меч. Мне не до него. У меня после этого напряжения слабость во всем теле, очень болят руки, которым пришлось выдержать страшные удары гиганта в начале поединка. И вообще, как всегда, когда мне приходилось убивать врагов, настроение сразу же испортилось. Меня окружили офицеры, поздравляя со счастливым окончанием поединка. Поздравил и барон Мюльштейн, произнесший по случаю витиеватую высокопарную речь о преимуществах верных сынов христианства над неверными.

Знал бы он, какой я веры. Впрочем, какой же на самом деле я веры? Кто его знает, по крайней мере, не я.

Но ко мне протиснулся граф Альберто:

– Дорогой барон, вам нужно ехать в лагерь. Считаю, что вам нужно обязательно отдохнуть.

Полностью согласен с ним, я выжатый лимон. Сейчас ни на что не пригоден, а битва, кажется, только начинает разворачиваться. К нам подвели коней, и мы с Альберто и сопровождающими нас солдатами отправились в лагерь. В лагере пришлось выдержать поздравления ландграфа Людвига, которому уже, оказывается, доложили о состоявшемся поединке. Он торжественно пожал мне руку, пообещал лично рассказать императору о поединке. Мне понравилось, что он все это говорил без пафоса, простыми теплыми словами. Молодой правитель не успел еще набраться так называемой «мудрости». Меня удивило, что он попросил подумать, чем мог бы меня вознаградить император за то, что я не позволил мятежнику осмеять императорскую армию. Я спросил потом графа Альберто, что кроется за этими словами. Он довольно осторожно ответил:

– Дорогой друг, я знаю, что все ваши документы сгорели в огне, когда враги подожгли ваш деревянный замок. Ни меня, ни императора это нисколько не смущает. Но если вы будете в Италии или в Германии пытаться выступать на турнире, у вас могут быть неприятности. Ведь вы не можете представить свидетельство того, что ваши предки в трех поколениях были дворянами. Вас могут просто не допустить на турнир. Кроме того, это может быть причиной некоторых насмешек. Я понимаю, что вы не боитесь насмешек, более того, любой, кто знаком с вами, не осмелится смеяться над вами. Но ведь есть много людей, особенно в дальних краях, которые не знакомы ни с вашей судьбой, ни с вашей славой как бойца на поле боя и в поединках. А каждого глупого человека не станешь же убивать ради чести. Поэтому, думаю, вам нужно и можно просить императора выдать вам грамоту, подтверждающую ваши дворянские корни. Такой грамоты, подписанной императором и снабженной его печатью, вполне достаточно, чтобы у вас не было неприятных инцидентов. Я уже говорил об этом с ландграфом, и он меня полностью поддержал.

В последующих сражениях с сарацинами я не участвовал, так как пришла бумага из императорской канцелярии о необходимости графу Альберто и мне вернуться в Палермо. Да, такой грамотой, о которой говорил мне Альберто, император действительно наградил меня через две недели. И я берегу ее как зеницу ока. Вместе с грамотой о моих дворянских корнях император утвердил и мой герб: пятиугольный щит, на нем в центре черный рыцарь с поднятым мечом на голубом фоне.

Глава 4

Италия

Ноябрь 1222 – июль 1223 года

Уже была поздняя осень, когда мы с графом Альберто вернулись в Палермо. Ночью было прохладно, днем жара не ощущалась так сильно. Мы с Винченцо продолжили свои тренировки с копьем. А вечера я проводил с Лаурой: вдвоем или в одном из местных салонов.

Из замка эмира Мухаммада известий долго не было. Я связывал это с тем, что осада Корлеоне затянулась. Но потом пришли известия, что адмирал Аппиано высадил десант солдат и моряков в Джирдженти, легко сломил в нем сопротивление наемников епископа и, продолжив путь по монастырям, в которых епископ хотел укрыться, разрушил три из них. Заодно были разрушены и две церкви, в которых священники, по существу, призывали к бунту против императора. Адмирал заключил пойманного епископа в собственной роскошной каюте, приставив к нему стражу.

К этому времени немецкая пехота вместе с рыцарским ополчением успела разгромить основные силы мятежников. Барон Мюльштейн, оставив часть солдат для осады Корлеоне и распустив чрезмерно дорогое рыцарское ополчение, прошелся кавалерийскими отрядами по селениям берберов, жестко подавляя в зародыше всякие намеки на сопротивление. Пойманного эмира ибн Абедаона[242] повесили. Престарелый эмир не участвовал в битве при Корлеоне, но отправлял туда своих солдат во главе с сыном, погибшим в одном из сражений. Внук эмира принес клятву верности императору, его оставили временно в покое. С переселением берберов решили подождать, посмотреть, как пройдет переселение арабов. Одновременно распространялись известия об аресте епископа и разрушении монастырей и церквей.

Наконец в середине декабря в Палермо прибыл Вакиль бин Абдаллах – министр эмира Мухаммада, сопровождаемый Ибрагимом и пятью кавалеристами. Министр привез письмо эмира, в котором он распространялся о своих верноподданнических чувствах к императору. В другом письме он просил помочь своей делегации осмотреть выделяемые в Лучера и окрестностях земли.

В результате в начале тысяча двести двадцать третьего года мы отправились на большом торговом судне, сопровождаемом императорской галерой, из Палермо в Салерно[243]. Дорогу из Салерно в Лучера – а это по прямой сотня километров – преодолели за пять дней. Нас сопровождал небольшой отряд, выделенный главой Салерно в соответствии с грамотой, выданной в канцелярии императора. Мы не торопились, министр и Ибрагим внимательно осматривали окрестности и дорогу. И я их понимаю. Ведь по этой дороге им придется провести не меньше двадцати тысяч человек. Где им останавливаться на ночлег, где покупать провизию, не придется ли все время обороняться от каких-то неприятелей. Все это они должны понять и доложить потом эмиру.

В Лучера мы задержались на неделю. И каждый день выезжали в окрестности, проходя в иной день по тридцать километров. Вакиль бин Абдаллах заносил сначала на схему земель все ручейки, колодцы, озерца. Естественно, это интересует земледельцев почти в первую очередь. Но быстро убедился, что земля хорошая, воды достаточно. Население практически отсутствует. Есть что доложить эмиру. Возвращаться мы должны были через Неаполь, чтобы проверить еще один маршрут движения переселенцев. Все-таки переместить такую массу народа по одной дороге затруднительно. А я решил из Лучера ехать в Неаполь не напрямик, а через Кампобассо. Конечно, это удлиняет дорогу километров на сорок – пятьдесят, но я смогу увидеть Маргарет и, главное, Жака. А я ведь не видел их больше года. Жак, наверное, уже совсем большой. Дети в этом возрасте растут очень быстро. Ему уже четырнадцать лет, почти пятнадцать. Странно, но я отношусь к нему почти как к родственнику. Как к племяннику?

Мы договорились с Вакиль бин Абдаллахом, что я догоню делегацию в Неаполе, так как имею возможность двигаться быстрее их каравана. Наша маленькая кавалькада не очень спешила, останавливались, чтобы лошади отдохнули, каждые полтора часа, собирались расположиться на ночлег где-нибудь после реки Форторе[244]. Она почти посредине между Лучера и Кампобассо. Но, не доходя до моста через Форторе, наткнулись на сторожевой пост. Именно здесь проходит граница между Апулией и Молизе.

Я спокойно объяснил, что еду по заданию императора. Но мне грубо ответили, что император пусть распоряжается в своих владениях, а здесь владения Томассо[245], графа Челанского и Молизского. Меня это не только удивило, но и разозлило. Какой-то граф не признает власти императора? Я так же грубо ответил, что мне плевать на всякого там графа. Никто не имеет права остановить меня при выполнении задания императора. Стражники схватились за алебарды, но я направил коня на ближайшего из них и перерубил мечом древко его алебарды. Потом скомандовал: «За мной!» – и мы проскочили сторожевой пост. Стражники долго смотрели вслед нам, но даже не пытались ничего делать. Их всего десяток, как они могут без мощных луков помешать рыцарю?

На стороне Молизе стражи не было, разгоряченные, мы проскакали еще пару километров и только потом перевели лошадей на шаг. Винченцо начал оглядываться по сторонам в поисках удобного места для ночлега. Вокруг не было ни одного жилого дома. Дикая, суровая страна. Но через насколько километров мы нашли стог сена в отдалении от дороги и расположились около него с удобством. Поужинали тем, что нашлось в переметных сумках наших запасных лошадей, а там нашлись очень даже неплохие куски жареной курицы, буханка хлеба, много овощей и, на радость солдат, большая фляга вина. Ночевали, зарывшись в стогу, но солдаты по очереди сторожили лошадей, изредка согреваясь глотком вина. Ночью было холодно, под утро выпал снежок, но в стогу это не чувствовалось.

Зато утром холодок очень даже подгонял нас. Наскоро перекусили и бодренько поскакали к Кампобассо. Пришлось еще раз дать лошадям отдохнуть, и впереди замаячили стены замка Монфор. Меня всегда удивляло, почему это название так нравится строителям замков. Почти в каждой стране, где надолго задерживались французские рыцари, есть замок с таким названием. Через нижний город мы прошли беспрепятственно, но в воротах верхнего города стража. Грамота императора возымела действие, однако нас задержали минут на десять, послав в замок нарочного.

Кампобассо расположен на возвышенности, а верхний город, с венчающим его замком Монфор карабкается еще вверх по склонам большого холма. Мы проехали через узкие улочки к подножию холма и почти преодолели подъем, когда навстречу нам из ворот замка выехали, сопровождаемые небольшой группой солдат, два всадника. Одного я узнал сразу. Жак вырос, лицо вытянулось, но локоны по-прежнему вьются, падая на плечи. Он переменился в лице, когда мы приблизились.

– Дядя Роман? Как вы здесь оказались?

И засмущался своей несдержанности. Второй всадник с удивлением посмотрел на него, потом на меня, но ничего не сказал. Я представился второму всаднику и спросил:

– Графиня Маргарет в замке?

Второй всадник не успел ничего ответить, так как Жак воскликнул:

– Да, дядя Роман, мама дома!

Который уже у него дом?

Второй всадник тоже представился:

– Джузеппе Росси, к вашим услугам. Командующий гарнизоном Кампобассо. Графиня рада будет приветствовать вас в замке.

Джузеппе значительно больше сорока лет. Крупный, лицо простое, но твердое. Чувствуется, что он привык командовать. Во внутреннем дворике замка лошадей приняли вышедшие навстречу слуги, Винченцо пошел с ними к конюшне, проверить, как они будут устроены, а мы с Джузеппе и Жаком поднялись на второй этаж замка.

Замок показался мне несколько устаревшим. Его, конечно, немного перестраивали когда-то, но он сохранил изначальную простоту и отсутствие ненужных украшений. Каменная глыба, предназначенная только для обороны, и ничего больше. Еще поднимаясь к замку, я видел, что окна, похожие на бойницы, имеются только на третьем этаже. Все окна второго этажа выходили во двор замка. Позднее я понял, что жилым является лишь третий этаж. На первом имеются хозяйственные и подсобные помещения, на втором небольшой зал, гостиная и маленькая часовня. Больше я в первое время ничего не разглядел.

Мы с Джузеппе остались в зале, а Жак исчез, взбежав на третий этаж. Он вернулся быстро, сказав, что графиня скоро спустится к нам. Джузеппе вежливо поинтересовался, с какой целью и надолго ли мы приехали в Кампобассо.

Я начал отвечать, что находился в Лучера по делам императора, но теперь, возвращаясь в Неаполь, решил заглянуть к друзьям, которых не видел около двух лет. Мне не хотелось более подробно рассказывать человеку, статус которого я не понимал. Видно было, что это простой солдат или небогатый дворянин, находящийся на службе графини. Но к Жаку он обращался отнюдь не так, как говорят с господином. К тому же я не понимал, почему в замке нет маркграфа. Разговор не клеился, но в это время к нам спустилась Маргарет.

– Дорогая графиня, я рад засвидетельствовать вам мое почтение в вашем надежном замке. Надеюсь, ваш супруг в добром здравии?

– Я тоже рада видеть вас, дорогой барон. Вы в наших краях? Как удивительно. Вы с известиями от эмира?[246]

– Нет, графиня, я состою сейчас на службе императора. Скоро уже год, как я приехал в Сицилию. Но не мог удержаться от того, чтобы заглянуть к вам в Молизе, полюбоваться на вас и увидеть, как вырос за это время наш Жак.

Я специально употребил выражение «наш Жак», напоминая о случайной или намеренной оговорке Маргарет в замке под Триполи. Мне показалось, что Маргарет немного покраснела, но скорее всего это действительно только показалось мне.

– Да, Жак совсем взрослый. Он не забыл все то, чему вы учили его. И постоянно тренируется. К сожалению, мой супруг, Марквард фон Анвайлер, маркграф Анконы, граф Молизе, погиб.

И она рассказала печальную историю. Томассо ди Сеньи, граф Челанский, воспользовавшись тем, что войска императора ушли из Апулии, совсем недавно напал на Молизе, претендуя на титул графа Молизского. У Маркварда были не очень хорошие отношения с городами графства, и они не поддержали его. Нападавшие разгромили войско маркграфа Анконы. Марквард был в битве убит. Горожанам и гарнизону замка удалось отстоять Кампобассо и замок Монфор. Но в результате проведенных переговоров титул закрепился за Томассо. Теперь он граф Челанский и Молизский.

– И по-прежнему неспокойно на границах Молизе. Отряды графа Томассо постоянно беспокоят пограничные селения. Хорошо хоть, что города, насмотревшись на бесчинства войска Томассо, теперь более сплочены. К сожалению, император слишком далеко и чрезмерно занят делами Сицилии.

Мы перешли в гостиную. Джузеппе извинился, сказал, что должен посмотреть, как устроены мои спутники, и раскланялся со мной. Жак тоже попросил разрешения уйти. Маргарет пыталась его остановить, мне тоже не очень хотелось оказаться в неудобном положении разговора тет-а-тет, но он решительно сказал, что нам, наверное, есть о чем поговорить.

– Мои сожаления по поводу гибели вашего супруга, дорогая графиня.

– Да, мне как-то не везет. Мужчины слишком часто погибают. А как поживает ваш сын и ваша прелестная гречанка? Они с вами, здесь?

– Нет, графиня, Максим умер в Дамаске, а Зою я отпустил в Грецию, к отцу и братьям. К сожалению, я не имею о ней никаких известий.

– Простите, я не была уверена в этом. Джон написал мне, но это было несколько туманно. Барон, мы называли когда-то друг друга по имени. Мы остались друзьями?

– Я рад быть по-прежнему вашим другом, Маргарет. К сожалению, к моему глубокому сожалению, я не смогу долго пробыть у вас. Дела императора требуют от меня уехать завтра в Неаполь. А дальше я не знаю, куда забросит меня судьба. Но на кого вы опираетесь здесь? Жак еще слишком молод.

– Роман, я буду с вами откровенна. Я опираюсь на мессира Росси. Он простой дворянин, но решительно действовал, когда мой супруг погиб и казалось, что я потеряю не только все графство, но и Кампобассо. Теперь нас связывают личные отношения.

– Понятно. Не подумайте, что я отнесусь к этому неуважительно. На вас лежит ответственность не только за себя, но и за графство в целом. А как относится к этому Жак?

– Естественно, плохо. Он ревнует, он отдаляется от меня. С Джузеппе он в натянутых отношениях. Пытается не показывать виду, но я же вижу.

– Маргарет, может быть, мне забрать Жака с собой? Я могу сделать его оруженосцем, заботиться о его воспитании. Надеюсь, что он под моим руководством станет хорошим рыцарем. Он уже вполне созрел для военного дела. И постараюсь ввести в круг придворных императора.

– Так не хочется расставаться с ним. Но вы, наверное, правы, ему нужно вырваться из этого захолустья. Конечно, мы должны спросить его.

Я рассказал немного о своих делах в Сицилии. Маргарет еще раз пожаловалась на судьбу: убит третий супруг.

– Мы не были с ним слишком близки. Его больше интересовала охота, раз уж император полностью отдалил его от государственных дел. Кажется, у него были и оставались развлечения на стороне. Я слышала, что у него есть взрослый сын. Но я не хотела вникать в это. Все-таки он был мой муж. Наш брак был освящен церковью.

Служанка позвала нас в зал ужинать. Маргарет сказала, что ужин накрыли в зале по случаю нашего приезда. За столом кроме Маргарет, меня и Жака сидел мессир Росси и мой сержант. Я специально попросил пригласить его, объяснив, что он сын дворянина. За ужином – кстати, он был весьма обильный, а мессир Росси подтвердил, что солдат тоже хорошо накормят на кухне, – разговор шел только о пустяках. Никто не хотел затрагивать серьезные темы. Я заметил, что мессир Росси, в отличие от моего сержанта, не очень налегает на вино. Я, как всегда, практически не пил его.

Когда мы закончили со съестным и на столе осталось только вино, я спросил Жака, не хочет ли он стать моим оруженосцем и уехать со мной из Кампобассо. Жак вспыхнул, нерешительно посмотрел на Маргарет:

– Мама, вы разрешите мне уехать с дядей Романом?

– Если ты этого хочешь, то я не буду препятствовать. Но пойми, он будет не «дядя Роман», а «господин барон».

– Да, я понимаю. Господин барон, я с радостью принимаю ваше предложение. Я готов ехать с вами хоть завтра.

– Да, Жак, мы выезжаем завтра. У меня, к сожалению, нет времени оставаться в гостях у графини, как бы это мне ни хотелось.

Мне показалось, что мессир Росси облегченно вздохнул. Маргарет ничего больше не сказала, тем более что я ей еще в гостиной сказал о своем завтрашнем отъезде.

Спал я отлично, две недели уже не приходилось спать на хороших простынях. А утром, после завтрака, мы собрались во дворе замка, приготовившись отправиться в новый путь. Маргарет позаботилась, чтобы у нас не было недостатка ни в каких продуктах. Последний раз она прижала своего маленького Жака к груди, как будто прощаясь, если не навсегда, то надолго. Да, им предстояла долгая разлука.

Мы снова едем по холмам Молизе, спускаясь по извилистой дороге все ниже и ниже. Ускорили движение, когда после небольшого привала оказались в долине. Еще полтора часа хорошего темпа, и мы оказались в Кампании[247]. Прекрасные, хорошо ухоженные места. Не сравнить с безлюдным Молизе. До темноты оставалось мало времени, и мы через час остановились на ночлег в маленькой деревушке, не доезжая двадцати километров до Беневенто[248].

В Беневенто на следующий день остановились отдохнуть на постоялом дворе. Но выйдя на улицу погулять, мы с Жаком встретили одного из моих знакомых по Палермо. Он радостно приветствовал нас, повел во дворец и представил маркизу Альваресу Пинто, назначенному недавно папой главой этой области. А маркиз познакомил с доминиканцем отцом Франческо.

Отец Франческо оказался весьма ученым выпускником Болонского университета. Он долго рассказывал нам с Жаком об истории города. Оказывается, здесь, как и на многих землях севернее и западнее, были поселения самнитов, долго воевавших с Римом за владычество в Южной Италии. Здесь в очень отдаленные времена проиграл свое последнее сражение с римлянами эпирский царь Пирр. Во времена лангобардов[249] Беневенто был центром их владений в Южной Италии. И позднее это был центр мощного герцогства, участвовавшего во всех непрерывных войнах Южной Италии. Но позднее эти земли попали под власть византийцев, затем папы римского.

Отец Франческо показал нам множество памятников старины и продолжал бы свои рассказы до позднего вечера, но мы взмолились отвести нас на постоялый двор, ибо подошло время ужина.

На следующий день продолжили наше путешествие. Нам посоветовали ехать через Казерту. Это чуть длиннее, чем через Авеллино и Нолу[250], но дорога значительно лучше. Действительно, мы легко преодолели южные отроги Апеннин и остановились на очередной ночлег в Казерте. Утром двинулись в Неаполь. Слева, километрах в пятнадцати, все время возвышалась белая шапка Везувия. И здесь мы догнали наконец Вакиля бин Абдаллаха с сопровождающими его солдатами.

В Неаполь входили вместе. Я думал, что мы, согласно плану, отплывем сразу в Палермо, но оказалось, что в Неаполь почти со всем двором прибыл император. Я сразу же нашел графа Альберто, рассказал ему о своем путешествии, включая посещение Кампобассо. Оказывается, граф еще не знал, что Марквард, маркграф Анконы, граф Молизе погиб в войне с графом Челанским. Он тут же заявил, что я должен доложить все лично императору. И удивился, почему я решил заехать в Кампобассо. Он знал о женитьбе Маркварда на графине из Иерусалимского королевства, но ничего не слышал об усыновленном графиней сыне графа Вальтера Кессарийского. Я пообещал познакомить их, рассказав, что принимал участие в судьбе Жака, будучи на службе у эмира Дамаска.

На следующий день меня пригласили к императору. И я снова рассказал о поступке графа Челанского. Больше всего императора возмутило то, что граф присвоил титул графа Молизского, не испросив разрешения у него и не выплатив положенных за это денег.

– Я простил его за то, что он поддерживал деньгами и солдатами бунтующих баронов Апулии. Он что, считает, что ему все дозволено?

Было решено собрать совет. На совете наиболее жестко высказался ландграф Людвиг:

– Считаю, что граф Томассо должен быть примерно наказан. Следует сровнять Челано[251] и его замок с землей. Жителей переселить, а самого графа посадить в темницу, если он останется в живых.

Барон Мюльштейн дипломатично промолчал. Не любил высказываться по государственным делам. К тому же ему, как любому немецкому барону, не нравилось стремление императора накладывать руку на все династические дела. Это противоречит их понятиям о вольности баронов самим решать свои дела, без вмешательства сюзеренов.

Граф Альберто пытался высказать сомнения, мол, нужно бы согласовать вопрос с папой Гонорием. Но император возразил, что свои дела с вассалами он будет решать сам. Ему, как всегда, импонировал пыл молодого племянника.

Ландграфа поддержал Ландольф, граф Аквино[252], сеньор Ачерра[253] и других городков и замков:

– Не стоит оглядываться на папу Гонория. Если мы идем в поход, то стоит пройти через Кассино[254] и Сора[255], наказать и аббатов Монтекассино, и жителей Сора за измену делу императора.

Это понятно, у него давно плохие отношения с этими соседями. И позднее, в тысяча двести двадцать девятом году, ему действительно было разрешено и разграбить аббатство, и покорить императору графство Сора.

После некоторых размышлений и целого ряда замечаний графа Альберто был «в осях» принят простой план. Отряд легкой кавалерии под командованием графа Салернского направится в Апулию, примет там от вассалов вспомогательные отряды и начнет угрожать с северо-востока основным владениям графа Челанского. Император принципиально не упоминал вторую часть его титула. Граф Томассо вынужден будет направить свои силы на северо-восток.

В это время граф Ландольф со всеми имеющимися в Кампании пехотинцами и отрядами городов направится к Челано напрямик, но обходя владения папы около аббатства Монтекассино. Ни в коем случае нельзя затронуть военными действиями знаменитое аббатство. Это произведет слишком плохое впечатление в Европе. Призванных рыцарей император предложил собрать в один отряд под единым командованием. Все ждали, что император назначит командовать отрядом, да и всей экспедицией, ландграфа Людвига, но он неожиданно закончил:

– Отрядом рыцарей будет командовать барон Клопофф. Но общее руководство возлагается на графа Ландольфа.

Почти все недоуменно переглянулись, я тоже был очень удивлен. Лишь один граф Альберто невозмутим. Ясно, это с его подачи.

– Ландграф Людвиг нужен мне для другого дела.

После принятия императором решения обсуждать его не приходится. Я начал согласовывать с графом Ландольфом, графом Альбертом и назначенным командовать силами в Апулии графом Салернским сроки сбора сил и выхода в путь. Граф Антонио Салернский сказал, что для сбора и подготовки отряда ему потребуется неделя. До Фоджа[256] он надеется дойти, если не встретится с неприятелем, за три-четыре дня, так как не хочет торопиться. Я заметил, что, по моему мнению, сейчас в районе между Беневенто и Фоджа нет сильных отрядов графа Томассо. Я недавно проходил по этим местам. Граф Антонио добавил, что на сбор отрядов в Апулии ему потребуется еще неделя, а до Термоли[257] дойдет за два дня. Если считать, что известие о выдвижении имперского отряда доставят графу Томассо еще через два дня, то встреча с его войском возможна где-то в районе Пескара[258]. Мы договорились, что отряд графа Антонио будет только тревожить войско графа Томассо, но не будет вступать с ним в сражение. Наверняка сил у графа Томассо будет больше. Цель графа Антонио – отступать и оттягивать войско графа Томассо подальше от его основной базы.

А наши войска пойдут в поход чуть позже. Мы не можем идти удобной дорогой через Кассино и графство Сора. Не стоит лишний раз ссориться с папой Гонорием. Тем более что только недавно в тысяча двести восьмом – тысяча двести десятом годах происходили серьезные столкновения войск папы и императора из-за графства Сора. Поэтому придется войти в Абруццо через западную часть Молизе. И по горным дорогам выйти восточнее Челано, чтобы жители не могли передать сообщение графу Томассо о появлении у него в тылу имперского войска. Граф Антонио должен сообщить в Кампобассо о нашем движении. Нужно, чтобы войско Молизе прошлось по северным границам графства, очищая их от застав графа Томассо. А в дальнейшем присоединилось к войскам графа Антонио.

Подробное описание плана и письма правителям городов и земель были подготовлены к следующему вечеру и представлены императору. А в это время граф Антонио уже собирал свой отряд.

План утвержден императором, пехота графа Ландольфа и войска городов вышли в путь через десять дней, а мой отряд рыцарей еще через четыре дня. В отряде было всего лишь шестьдесят рыцарей, но вместе с оруженосцами и кавалеристами, сопровождающими своих господ, в отряде более трехсот всадников. Большая сила. Наш отряд не спешил, и все же через пять дней мы догнали основное войско, когда оно еще обходило утром по восточному берегу озеро Сканно[259]. Только после обеда вышли на основную дорогу, ведущую от Челано к побережью, к Пескара, прошли еще семь километров и остановились на ночлег, не доходя до поворота на Пескина[260], перекрыв дозорами единственную дорогу на Челано. Мы надеялись, что граф Антонио уже начал отход на восток, увлекая за собой войско графа Томассо.

На следующий день выставили заградительный отряд на дороге, а основное войско двинулось к Челано: пехота медленно позади, а мой отряд рысью. Двенадцать километров прошли за два часа, немного отдохнув перед Челано. В городе никто не ожидал появления неприятельского войска, и мы проскочили городские ворота без боя. Но замок успел закрыть ворота перед нашим носом. В городе практически не осталось войск, все боеспособные отряды ушли с графом Томассо на побережье, городские власти, деморализованные сильным отрядом рыцарей, не успели ничего сделать для организации отпора. А еще через полтора часа подошла пехота и кавалеристы графа Ландольфа. Были заняты все ворота, городской магистрат и установлены посты на главных перекрестках и площадях. Одновременно мы начали вести переговоры с гарнизоном замка о сдаче.

Было понятно, что войско графа Томассо вернется из Апулии не позже чем через десять-двенадцать дней. По нашим расчетам, граф Антонио должен был увести его до Сан-Северо[261]. Наверное, граф Томассо уже мечтает о захвате Фоджа и контроле над всей Апулией. Сто семьдесят – сто девяносто километров конница графа Томассо может пройти за пять-шесть дней, но пока до него дойдет известие о захвате его города, пока он примет решение, пройдет еще несколько дней. Кроме того, я надеялся, что конница графа Томассо дойдет до Челано, вымотанная длинным переходом без отдыха. А арьергард отставшей пехоты будет непрерывно атаковать конница графа Антонио, не давая ей возможности двигаться хотя бы черепашьим шагом. Даже если нам не удастся дать отпор коннице графа Томассо в поле, мы имеем возможность уйти за городские стены. Без пехоты, без инженерных подразделений захватить город он никак не сможет.

На встрече с комендантом замка граф Ландольф и я коротко обрисовали создавшуюся ситуацию. Кроме того, на него произвело сильное впечатление письмо, подписанное от имени императора ландграфом Людвигом. В письме было написано, что за самовольные действия император приказывает графу Томассо сдать города и явиться на суд к императору в Неаполь. В случае неповиновения графа приказывается разрушить город Челано, жителей перевести в новый город, расположенный южнее в долине, без стен и без замка.

Комендант попросил пять дней на размышления. Мы договорились, что, если граф Томассо за эти пять дней не окажет помощи замку, гарнизон сдаст замок, с правом выйти из него с оружием. Граф Ландольф сначала противился этому условию, но я согласился с комендантом, обосновывая это необходимостью поддержать честь солдат. Естественно, ни за пять дней, ни за неделю войска графа Томассо не смогли добраться до Челано. Незначительные силы местных баронов округи можно было даже не принимать во внимание. Замок мы заняли, разрешив немногочисленному гарнизону уйти с оружием, женами, детьми и припасами в сторону Авеццано[262].

А еще через четыре дня заградительный отряд отступил к нам, подтвердив, что появились всадники графа Томассо. Меня немного удивляла неукротимая энергия графа Ландольфа. Ведь ему больше шестидесяти лет, но он по-юношески энергичен и, к сожалению, так же по-юношески предпочитает не задумываться о последствиях поступков. Вот и сейчас он предлагает вывести мой отряд навстречу всадникам графа Томассо и по-рыцарски сразиться с ними. А я, хоть и значительно моложе его, осторожно предлагаю устроить засаду, внести в передовой рыцарский отряд графа Томассо расстройство ударом лучников и только потом ввести в бой моих рыцарей.

Ландольф нехотя соглашается с этим, хотя и ворчит, что в его время все решалось по-рыцарски, честно, без всяких там засад и прочих новомодных штучек. И мы спланировали бой как трехэтапный. На первом этапе затаившиеся в лесу метрах в восьмистах от города лучники должны были расстрелять наступающую конницу, а затем раствориться в лесу, отступая к городу. Далее в действие должна вступить наша немногочисленная конница городов. Ее цель – заставить рыцарей графа Томассо сойти с дороги и уйти влево за легкой конницей, отступающей к ближним городским огородам. И в этот момент из ворот должен выйти мой рыцарский отряд, ударив в бок и немного даже в спину рыцарям графа Томассо. Следом за нами из ворот должна выйти и рассредоточиться пехота, плотно прикрывая ворота от отставших всадников неприятельского войска. Дальнейшее мы не просчитывали, не зная детально силы графа Томассо.

И на следующий день, незадолго до обеда появляется конница графа Томассо. Наш конный разъезд, оставленный на дороге, докладывает, что вражеская колонна движется по дороге в походном порядке: впереди две сотни легковооруженных всадников, за ними рыцарский отряд – от четырехсот до пятисот всадников, включая слуг и оруженосцев рыцарей, за ними снова растянувшийся на километр отряд отставших всадников. Пехота отсутствует. Наверное, отстала на несколько дней.

По рыцарям у нас силы равны. Легкой конницы у графа Томассо значительно больше, но у нас зато многочисленная пехота, включая сильные городские отряды лучников. Мы с графом Ландольфом немного меняем план. Приказываем лучникам пропустить легкую конницу, сосредоточившись на рыцарском отряде. Стрелять в первую очередь по лошадям, вывести из строя как можно больше конных рыцарей. Пока им подведут новых лошадей, пока они пересядут и вольются в сражение, пройдет много времени, и исход боя, может быть, уже определится.

Бой протекал немного не так, как мы предполагали. Действительно, лучники, расстреляв по рыцарям свои запасы стрел, скрылись в лесу, пробираясь к городу. Легкая конница графа легко заставила наши конные отряды сойти с дороги, уходя в сторону огородов, но за ними устремилась только часть рыцарей, остальных граф Томассо сумел удержать. И нашему рыцарскому отряду на выходе из ворот не удалось построить правильный клин. К тому же удар пришелся не в бок рыцарям графа Томассо, а практически в лоб. Результат был бы неясен, но наши лошади на порядок свежее, рыцари плотно позавтракали, а лошади и рыцари графа Томассо слишком измучены долгой дорогой и плохим питанием в течение целой недели.

Бой рассыпался на множество единоличных поединков. Но минут через пятнадцать стало ясно, что даже возвращающиеся из погони за нашей легкой кавалерией рыцари уже не смогут ничего изменить. Мне удалось прорваться в самую середину схватки, где граф Томассо вместе со своими двумя сыновьями пытался построить хотя бы небольшую линию сражающихся рыцарей. И между нами завязался поединок. На конях мой рост не давал мне преимущества, но по длине рук я явно превосходил графа. К тому же он не имеет понятия, с кем ему приходится сражаться. Граф Томассо чуть старше меня, крепкий и опытный боец. Он привык всегда побеждать противника и умеет личными победами воодушевлять своих рыцарей, поэтому в нашу схватку никто не вмешивался. Мы кружили друг перед другом, кони хрипели, тяжело следуя нашим приказаниям, но видно было, что его конь устал значительно сильнее, медленнее подчиняется. И это дало мне возможность наконец достать мечом графа, когда он не успел полностью развернуться ко мне лицом. Меч рассек на плече его двойную кольчугу.

На лице у графа удивление, смешанное со страхом. Он уже понимает, что из этого поединка он не выйдет живым. Но не сдаваться же неизвестному рыцарю. Да и плен – это многолетнее заключение в одном из императорских замков, из которого он выйдет, если выйдет, глубоким стариком. И он собирает последние силы, яростно нападая на меня. Мы перестаем кружить, только непрерывные удары меча об меч, как будто мы не на конях, а бьемся в пешем строю. Но руки у него уже не могут нанести прежние быстрые удары, потеря крови сказывается все больше, и при очередной моей атаке он не успевает подставить свой меч, кольца воротника кольчуги не выдерживают, и меч проходит до горла. Конец.

Потеря предводителя сказывается на войске графа мгновенно. Никто не слушает его старшего сына и наследника, думая только о том, как вырваться из битвы, не быть убитым, не попасть в плен. Но это трудно. Только небольшой части войска удалось уйти в сторону дороги на Авеццано. Солдаты собирают трофеи. Граф Ландольф подъезжает ко мне, левая рука подвязана, видно, что графу в битве досталось побольше, чем мне. Мы поздравляем друг друга с победой, и я вижу за ним моего Жака. Из всего оружия графа Томассо я забрал только его тяжелый боевой меч. Мне он понравился – будет хороший подарок Жаку, я приберегу его до момента посвящения Жака в рыцари.

Замок уже обжит нами. В графских комнатах мы с Ландольфом разделили покои. Графу досталась комната Томассо, я пытался разместиться в покоях графини, но кровать оказалась чрезмерно мала в длину. Замковая челядь не покинула насиженное место. Мажордом сразу предложил мне разместиться на ночь в смежном с графскими комнатами зале заседаний на быстро сколоченной из досок лежанке, которую покрыли периной и постельным бельем. Опочивальню графини я отдал Жаку. Ему кровать тоже была коротковата, но не так, как мне. На ужин прислуга приготовила простые, но весьма сытные блюда из дичи, домашней птицы и овощей. Особенных разносолов не было. Во время ужина граф Ландольф обратил внимание на сидящего рядом со мной Жака и спросил меня:

– Кто этот юноша?

– Мой оруженосец, Жак, сын графа Вальтера из Кейсарии. После гибели графа он живет со своей приемной матерью графиней Маргарет в Кампобассо.

– Кажется, я его видел во время сражения. Жак, это не вы прикрывали мою спину, охраняли меня от врагов?

– Да, я не смог пробиться к барону, меня оттеснили к вам, и я стал пытаться защищать вас с той стороны.

– Спасибо. Боюсь, что я не отделался бы без вашей помощи только раной левой руки. Ведь на вас нападали опытные бойцы. Кто вас учил сражаться?

– Когда-то, еще мальчиком, я начинал в Дамаске учиться работе с оружием у барона. А потом мной немного занимался Марквард фон Анвайлер, маркграф Анконы, граф Молизе, супруг моей матери.

– У вас прекрасная школа, я уверен, вы будете хорошим рыцарем. Если этот вопрос поднимут у императора, я буду за то, чтобы вас с честью приняли в рыцарское сословие. Еще одно-два сражения, и посвящение в рыцари вам гарантировано. Я и сам имею право провести посвящение вас в рыцари, но, думаю, лучше будет, если это сделает наш всемилостивый император. Два голоса на совете при императоре вам гарантированы.

– Вы бесконечно добры ко мне, граф. Я весьма польщен вашей похвалой.

После ужина мы с графом и приданным отряду специалистом из технических частей обсудили выполнение приказа императора об уничтожении города и замка. Очень жалко уничтожать и то и другое, но приказ императора строг. Должно быть показано строптивым баронам, что будет с их замками, если они с оружием в руках выступят против императора.

Специалист предлагал разрушать строения секирами, но я тут же припомнил, как мы разрушали замки в Галилее.

– Достаточно выбить по одному ряду камней из стен, заменяя их деревянными вставками. А потом обложить дровами и поджечь. Вставки сгорят, и стены сами обрушатся.

Решили провести эксперимент с одним участком стены между двумя башнями. Мы не боялись движущейся к Челано пехоты. Зажатые между нашим войском и отрядами графа Антонио, они вынуждены будут сдаться. Нужно только выдвинуться до города Пополи[263], чтобы они не могли ускользнуть на северо-запад Абруццо к плодородному плато и долине реки Атерно[264]. Девяносто девять деревень этого района могли бы выставить слишком большое войско в помощь отставшим отрядам. Но необходимо было спешить. Легкую конницу отправили буквально после обеда на следующий день. Мой отряд вышел следом за ними на следующее утро. Вместе с нами в поход пошел и граф Аквино с немногочисленными сопровождающими его рыцарями. Половина пехоты была оставлена в городе, а вторая половина вышла одновременно с нами.

К моему удивлению, мы догнали нашу легкую конницу значительно быстрее, уже через сутки. Пехота противника не пошла на северо-запад и медленно продвигалась к Челано. Вероятно, они не имели сведений о разгроме рыцарской конницы графа Томассо. Они шли, как греки, описываемые Ксенофонтом в «Анабасисе»[265], отбиваясь от наседающих с тыла отрядов графа Альберто и отбрасывая перед собой нашу легкую конницу. Наша пехота еще не подошла, но я принял решение атаковать. Удалось построить настоящий клин с шестью рыцарями впереди, расширяющийся до линий по двенадцать рыцарей. А дальше двигались вспомогательные конники отряда. Легкая конница растянулась по бокам, охватывая вражескую пехоту с обеих сторон дороги.

Только теперь, видя перед собой вместо знамени графа Томассо герб графов Аквино – пятиугольный щит с солнцем посредине, двумя львами в левом нижнем и правом верхнем углах и желто-красными полосами, – пехота пала духом. А наша лавина рассекла пехоту на две части, нещадно давя всех, кто не успел или не смог разбежаться в стороны. Все было кончено за двадцать минут. Войско графа Томассо перестало существовать.

Потом ничего интересного не было. По приказу императора мы с графом Ландольфом вернулись в Неаполь. Оставленные войска разрушали город и замок, строили новый город чуть в стороне и переселяли туда жителей. Все это происходило уже без нас. Естественно, что Жак возвращался вместе со мной. Можно добавить, что Жак передал привет Маргарет с солдатами Кампобассо, прибывшими в составе войска графа Альберто, я тоже написал ей письмо, описывая воинское умение и отвагу Жака. А потом мы около года провели в Неаполе.

Глава 5

Испания

Август 1223 – декабрь 1224 года

Когда мы добрались до Неаполя, императора в нем не было. С марта он находился на конгрессе в Ферентино[266]. Граф Альберто позднее рассказал, что папа Гонорий вместе с епископами Германии и Италии заставили там императора повторить клятву: отправиться в июне тысяча двести двадцать пятого года во главе большого войска рыцарей на Святую землю. Военные на конгрессе императору не были нужны, и нам с графом Ландольфом ничего не оставалось делать, как отдыхать в Неаполе. Меня безделье тяготило, но Жак радовался большому городу и его развлечениям. Особенно воодушевляла его сердечная приветливость графини Теодоры Галуччио ди Тиано – супруги графа Ландольфа.

Теодоре было в это время двадцать восемь лет. Граф Ландольф рассказал ей, по-моему, даже приукрашивая, о подвиге Жака, охранявшего его во время сражения. Теодора – уроженка Неаполя, знала весь городской свет и ввела Жака в общество. Жак с энтузиазмом относился к своим обязанностям сопровождать молодую графиню на все городские празднества, посещать модные салоны. И это продолжалось до весны тысяча двести двадцать четвертого года. А граф Ландольф, будучи на тридцать пять лет старше своей супруги, с удовольствием освободился от подобной обязанности.

Мне не очень нравилось чрезмерное выставление напоказ увлечение Жака графиней, но граф Ландольф с улыбкой убеждал, что это естественно. Молодой оруженосец – а Жаку почти шестнадцать лет – просто не может не выбрать даму, которой можно куртуазно поклоняться. Ведь графиня достойна поклонения. Что ж, графу виднее. Куртуазность куртуазностью, но я пытался в сентябре тысяча двести двадцать третьего года поговорить с Жаком о неуместности его поведения. Однако он с честными глазами уверял, что его отношения с графиней чисто платонические и графине нравится появление еще одного поклонника. Возможно, я со своими взглядами, взглядами мусульманского общества, неправильно оцениваю происходящее, но мне было от всего этого не по себе. Я знал графа Ландольфа как грубого вояку, который, в случае если ему что-то не понравится, не остановится перед самыми жесткими мерами.

Весной тысяча двести двадцать четвертого года граф Ландольф по секрету с удовольствием рассказал мне, что ждет прибавления в семействе. Его шесть детей от первого брака давно выросли, некоторые из них старше графини Теодоры, а теперь у него будет маленький ребенок, воспитанию которого он сможет посвятить себя. И в середине лета, после турнира, графиня Теодора уехала в замок Рокка Секка. Позднее я обязательно напишу о родившемся у нее удивительном сыне Томасе (Фоме) Аквинском[267], с которым был много лет знаком. Но не нужно путать его с почти полным тезкой, Томмазо ди Аквино, графом Ачерра, великим юстиарием[268] Сицилийского королевства, женатым на Маргарите[269], незаконнорожденной дочери Фридриха II.

После возвращения императора в Неаполь все его внимание было уделено формированию университета[270] в Неаполе. А это деньги и деньги: на строительство помещений, на приглашение профессоров, на помощь неимущим студентам. Но император отдавался этому делу всей душой, забывая иногда и о делах государственной важности. В грамоте своим подданным он писал, что открывает университет для того, «чтобы алчущие знания находили нужную для них пищу в своем королевстве и не были вынуждаемы ради образования покидать свое отечество и выпрашивать его, как милостыню, за границей». Одновременно в Фоджа, рядом с Лучера началось строительство великолепного императорского дворца, в котором позднее хранилась казна императора. И недаром это делалось рядом с городом, который он предназначил для арабов. Он им позднее доверял больше, чем европейским наемникам.

Нельзя не упомянуть и о небольшом турнире, устроенном Фридрихом II. Не помню, в честь чего был турнир, кажется, в честь открытия университета, впрочем, любое событие можно назвать поводом для турнира, если хочется дать возможность рыцарям позабавиться. На турнир собрались многие представители всех баронских семейств, поддерживающих императора в его негласной пока борьбе с папой. В это время состоялось мое знакомство с Франческой, дальней родственницей графа Ландольфа, сыгравшее позднее столь значимую роль в моей судьбе. Франческа – дочь двоюродной сестры графа Ландольфа – наследница графа Паоло II, владетеля Кастелло Венти, Замка ветров, и сеньора города Тоди[271] в Умбрии[272].

Инициатором нашего знакомства, естественно, была графиня Теодора. Подозреваю, что она специально пригласила Франческу, чтобы познакомить со мной. И это было знакомство с дальним прицелом. Франческе было в то время только шестнадцать лет, время расцвета итальянских девушек. Что можно о ней сказать? Не очень высокая, особенно рядом со мной, худощава, как все современные девушки, хорошо хоть, что не чувствуется анорексия. Впрочем, наверное, сейчас это слово и не используется. Грудь перетягивает до полного исчезновения. Дались монахам эти груди. Наверное, преследуют их, злобствуя, что это все не для них. А лицо симпатичное, очень симметричное, может быть, лишь слишком доверчивые голубые глаза. Но доверие к жизни и людям – преходящее, успеет еще узнать людскую злобу, зависть, страдания. Да мало ли что еще предстоит ей узнать.

Только позднее я понял, что графиня Теодора специально писала графу Паоло о затеваемой ею интриге. Граф Паоло проявил большую заинтересованность в заключении брачного союза с приближенным императора. Он отчаянно нуждался в укреплении связей с императором, так как папский престол все время пытался реализовать свои «права» на графство Тоди (как и остальных осколков герцогства Сполето[273]). Кроме того, граф Паоло уже в годах, оба его сына погибли в стычке с войсками архиепископа Сполето, и в случае его смерти защитить независимость Тоди, как имперского графства, будет некому. Нужен законный наследник мужского пола, желательно внук.

Графине Теодоре обо мне и моих приключениях в Палестине, Египте и Сирии много рассказывал Жак, поэтому ей тоже было что рассказать Франческе. Боюсь, что ей представили меня в слишком уж героическом виде. А я, глядя в ее широко раскрытые голубые глаза, вспоминал графиню Маргарет в момент нашего знакомства на ее свадьбе с графом Вальтером Кесарийским. Графиня Теодора сознательно оставляла нас несколько раз вечерами наедине, и нам приходилось вести долгие разговоры. Франческа рассказывала мне о своем любимом городе Тоди, о расположенном на самом гребне холма Замке ветров, в котором прошло ее детство, о видах с верхней площадки замка на луга, спускающиеся к Тибру, на дальние леса, на улицы, площади и три кольца стен, окружающих город. Особо любовно упоминала монастырь, в котором училась грамоте и хорошим манерам четыре года. Я тоже немного рассказывал о Дамаске – одном из самых больших городов мира, о грозном замке Карак, о красоте холмистой Галилеи, о христианских святынях Палестины.

Ничего конкретного, к своему сожалению, графиня Теодора так и не дождалась. Ее замысел был вполне понятен, но никак не мог я в свои тридцать восемь лет серьезно относиться к совсем уж молоденькой девушке. Наше знакомство осталось бы без последствий, если бы не события, произошедшие в следующем году, но об этом позже. А пока я усиленно тренировался, готовясь к турниру. Мой опытный сержант Винченцо снова и снова перекидывал через сук дерева небольшие мишени, двигая их и раскачивая. А я должен был на полном скаку поражать их, это должно происходить автоматически: на арене некогда думать, все решают рефлексы рук. Винченцо терпеливо объяснял:

– Главное, правильно управлять конем. Ни в коем случае нельзя вылететь из седла. Не страшно свалиться с конем, потом можно встать и продолжить бой, но отрываться от коня нельзя. Очень важно попасть копьем выше пояса, желательно в щит или в грудь. Копье должно быть сломано, поэтому мы возьмем с собой не менее десяти копий. После того как копья сломаны, но противники не выбыли, бой продолжается с новыми копьями.

Он много что еще говорил: и про условия окончания поединка, и о награждении дамами победителей, и правилах проезда очередного победителя через все ристалище. Я не собирался пытаться стать победителем турнира, у меня слишком мало опыта, но попробовать, провести пару схваток – почему нет? Хорошо, что мечом нельзя драться, так что, если проиграю поединок, мой знаменитый меч не смогут отобрать.

Вместе с нами готовился к турниру и Жак, я был удивлен его точностью владения копьем. Впрочем, в этом нет ничего странного, в своем замке он много тренировался.

И вот наступил день турнира. На большом поле недалеко от городской стены сформировано ристалище: построены трибуны для знати, изгородь, которую не должны пересекать бойцы, места для простой публики. Священник прочитал приличествующий текст (церковь не одобряет турниры, но не может оставить без своего напутствия такое важное мероприятие), выбраны три дамы для вручения подарков: замужняя, девица и вдова. Кстати, в качестве замужней дамы выбрана графиня Теодора, выдержит ли она в своем положении утомительный день турнира?

Прошлись на конях участники турнира, и я в том числе, герольд произнес длинную речь о правилах турнира, о почестях победителям и карах нарушителям правил. Все, наконец турнир начинают оруженосцы. Естественно, Жак не мог упустить такой случай показать свое мастерство. Он сражался в четвертой паре, и я внимательно следил за тремя схватками их поединка. В первой они оба успешно преломили свои копья. Во второй копье противника скользнуло по щиту Жака и не преломилось, а Жак нанес удар строго в грудь противника. Почти победа. А в третьей расстроенный мальчишка – противник Жака – от мощного удара не только не успел ударить своим копьем, но и свалился с лошади. Чистая победа. Почетный круг по ристалищу, графиня Теодора радостно машет ему платком. Но до награждений еще далеко. Через несколько пар снова пришла очередь Жака, и он победил «по очкам». А третье состязание проиграл, вероятно, очень опытному и сильному оруженосцу. Было ему по крайней мере лет двадцать. Неужели до такого возраста ходят в оруженосцах? Жак лишится своего коня и оружия. Но зато станет владельцем двух коней и двух комплектов оружия поверженных соперников.

Дальше вроде бы мне неинтересно смотреть, но я досмотрел до конца поединки оруженосцев. Все-таки это не тренировки, это настоящие поединки. Жак мог бы немного утешиться тем, что, оказывается, проиграл победителю турнира среди оруженосцев. Но вот он, победитель, склонился перед самим императором, и тот, попеременно коснувшись мечом его правого и левого плеча, посвящает его в рыцари. А потом награждение новоиспеченного рыцаря графиней Теодорой. Она склоняет к нему со своей трибуны серебряный венок, на котором висит ее лента. Рыцарь хватает ленту, трижды целует ее. Представляю, что чувствовал в этот момент мой Жак.

Наконец настала очередь рыцарей. Я шел под своим гербом: черный рыцарь с поднятым мечом на голубом фоне. Мой герб практически никто не знает. И это удобно. Когда дело дошло до меня, мне достался пожилой барон на громадной лошади. Мы мчались навстречу друг другу по разные стороны разделяющей нас изгороди. Удар, одновременный удар. Больно, очень больно, я не успел закрыться щитом, удар прямо в грудь, в мою прекрасную кольчугу. Не знаю, как мой противник, он ведь принял удар на щит. Но мы оба усидели на конях, хотя наши копья разлетелись в щепки. Хорошо хоть, что они такие непрочные. Нас разводят к исходным позициям, и мы снова мчимся. Теперь и я и он приняли удары на щиты, тоже несладко, но не так больно. Опять меняем копья и мчимся навстречу. Но теперь я смог чуть повернуть щит, и его копье скользнуло по нему, не преломившись. А мое копье проскочило над щитом, попало очень высоко в грудь и разлетелось. Не знаю, как он выдержал, хорошо, что обломки копья не попали ему в лицо.

По непонятным мне причинам поединок прекращен, и засчитана моя победа. Можно отдохнуть. Отдыхал более получаса и снова вызван на ристалище. Теперь мой противник молодой рыцарь, я вижу это по его безбородому лицу, сияющим глазам. Вижу, что он надеется на победу, жаждет ее. Жалко парня, но расслабляться нельзя. Вдруг он тоже усиленно тренировался, как Жак. Не хватало еще проиграть молокососу. Первая схватка – просто примерка, мы ищем слабые места друг у друга, хотя копья расколошматили. Но я вижу, что он плохо работает копьем, оно у него направлено в одну точку, в правильную точку, но только в одну. Во время второй схватки перепроверяю это, действительно, он не разнообразит свои действия. И на третьем раунде резко отклоняюсь в сторону, одновременно очень сильно ударяя по его щиту, копье противника пролетает мимо меня, он теряет равновесие, а тут еще мой удар, и он летит с коня, хорошо хоть, что не роняет на лету щит. Чистая победа. Проезжая свой круг почета, галантно кланяюсь Франческе, останавливая перед ее ложей своего коня и заставляя его согнуть в приветствии одну ногу. Франческа вспыхивает, бросает взгляд в сторону сидящей в центре трибуны графини Теодоры, та кивает ей, и Франческа решается, вынимает из волос серебряную заколку, бросает мне и машет, машет своим платком. Для нее это миг счастья. Бедная девочка, сколько тебе еще придется пережить, и как редки будут мгновения счастья. А я с трудом ловлю заколку, делаю вид, что целую ее. Мне немного смешно, я на удивление совсем не устал.

Но дальше испытывать судьбу не стал. Остались только закаленные бойцы, я вижу их гербы. С меня достаточно этих выбросов адреналина. Турнир продолжался, победителя награждали, но это все уже без меня.

На следующий день после завершения турнира я был у графа Ландольфа. Он с усмешкой спросил, случайно ли я выказал свое предпочтение Франческе, не будет ли позднее счастливого продолжения этой истории. И уже серьезно заявил, что со стороны отца Франчески возражений не последует. Пришлось разуверить графа, что я совсем не готов быть отцом семейства, тем более с такой молодой девушкой. Возможно, он понял меня, собственного семейного опыта у него было более чем достаточно.

На следующий день выдача трофеев. У Жака прошло все быстро. Пожилой рыцарь, вернее, его оруженосец тоже без проволочек передал все моему сержанту Винченцо. Но с молодым рыцарем произошла заминка. Нет, он сам честно привел к моему шатру коня, нагруженного доспехами, но Винченцо посмотрел на его лицо, попросил подождать и зашел ко мне в шатер.

– Господин барон, прошу прощения, но мне передали, что этот парнишка из совсем захудалого рода. Думаю, отец справил ему коня и оружие, заложив что-то из своих земель. Для него это катастрофа. Да и конь и оружие не очень-то хорошие. Не думаю, что вам они нужны.

– А я могу отказаться от всего?

– Конечно, это ваше право, это ваши вещи.

Я вышел к рыцарю, посмотрел на его опущенную голову, и мне тоже стало его жалко.

Действительно, на кой черт мне его коняга и оружие.

– Дорогой шевалье, я считаю, что вы достойно сопротивлялись в поединке со мной. К сожалению, вам достался не тот соперник. Но я надеюсь, что в следующий раз вы выиграете с честью все поединки. Пусть этот конь и ваше оружие помогут вам.

Парень, склонив голову, смотрел куда-то мимо меня, не веря своим ушам. Он уже знал, кому он проиграл поединок, не знал только, как вернуться с такой вестью к отцу. И вдруг, оказывается, не все пропало. Он пытался сказать слова благодарности, но ничего толком у него не получилось. Винченцо вложил повод коня ему в руки и что-то прошептал на ухо. Тот вскинул на меня глаза, в первый раз посмотрел прямо в лицо. Молча забрал коня и ушел. Ближе к вечеру он опять пришел ко мне проситься служить под моим знаменем. Оказывается, Бенедетто, так его зовут, из дворян Умбрии, небольшой феод его отца, вассала архиепископа Орвието, находится в десятке километров на северо-восток от Орвието[274]. Винченцо ходатайствовал за него, и пришлось взять парня к себе, хотя я не знал, как это согласуется с его вассалитетом. К счастью, потом этот вопрос вполне утряс граф Ландольф.

Летом тысяча двести двадцать четвертого года король Арагона Хайме I[275] прислал императору письмо, в котором просил помощи в борьбе с альмохадским халифом ал-Адилом[276]. Одновременно и посланный папой Гонорием каноник, доминиканец отец Паоло, передал мнение и пожелание папы о необходимости помочь молодому арагонскому королю. На созванном императором совете граф Антонио доложил о последних событиях в Арагоне и графстве Барселона.

Оказывается, Хайме I, король Арагона, граф Барселоны, сеньор Монпелье[277], родной племянник недавно умершей императрицы Констанции[278], поддержанный баронами Каталонии и кортесами Арагона и Каталонии, освободился наконец от навязчивой опеки своих дядьев, претендовавших одновременно на арагонскую корону. Королю всего лишь шестнадцать лет, но сплотившиеся вокруг него бароны решили продолжить славное дело его отца. Педро II[279], вместе с кастильским королем Альфонсом VIII[280] и поддерживающими их королями Леона, Португалии, Наварры и баронами Южной Франции разбил в тысяча двести двенадцатом году войско халифа альмохадов Мухаммада ал-Насира[281] в битве у Лас-Навас-де-Толоса[282]. И момент теперь очень подходящий: в течение этого года умер халиф Абу Якуб ал-Мустансир и убит заговорщиками халиф Абдул-Вахид[283]. У нового халифа Абдаллах аль-Адила много проблем в Африке, а власть на местах в Испании фактически захватили разобщенные альмохадские шейхи.

Отец Паоло напомнил, что победа над неверными, позволившая освободить значительные земли с городами и замками, была достигнута во многом благодаря объявлению папой Иннокентием III Крестового похода против мавров. К сожалению, папа Гонорий, понимая, что в настоящее время более важно начать новый Крестовый поход за освобождение Иерусалима, не может объявить Крестовый поход против мавров в Испании, но настоятельно советует императору помочь молодому королю деньгами и войском в его благородном стремлении освободить земли Испании от неверных.

Император с уважением относился к своей первой жене, совсем даже не блиставшей красотой. Тридцатилетняя Констанция, потерявшая единственного ребенка от первого брака, в первое время питала к своему четырнадцатилетнему супругу почти материнскую любовь. Именно она привила ему вкус к искусству, поэзии. И это было неудивительно, всю свою молодость до замужества с венгерским королем Имре она росла в культурной атмосфере Южной Франции и Пиренеев. При дворе ее отца всегда были куртуазные бароны Прованса и Тулузского графства, считавшие своим долгом воспевать прекрасных дам.

Император долго колебался, совету пришлось собираться еще два раза, пока он вынес решение. И дело не только в данной год назад на конгрессе в Ферентино клятве об отправлении в Крестовый поход на Святую землю летом тысяча двести двадцать пятого года. Император надеялся до похода на восток привести к покорности города Ломбардии, где зрело сопротивление императорской власти. Одновременно шли успешные переговоры о бракосочетании императора с королевой Иерусалимской Иолантой. Бракосочетание намечалось на тот же тысяча двести двадцать пятый год, и императору не хотелось отвлекать серьезные силы и солидные деньги на участие в предприятии Хайме I. Предварительно было решено отправить небольшой корпус, состоящий из солдат, освободившихся после разрушения Челано, и рыцарей, призываемых на острове Сардиния. Предполагалось, что участие в испанских делах должно завершиться не позднее середины тысяча двести двадцать пятого года.

Большой неожиданностью для всех участников совета, и для меня в том числе, стало решение императора:

– Руководить экспедицией будет барон Клопофф. Кто, кроме него, так хорошо знает обычаи сарацин? А сражаться, возможно, придется не в самых благоприятных условиях. Прошу барона и графа Альберто подготовить план сосредоточения войск и необходимых финансов к завтрашнему дню.

Меня мотивация императора несколько удивила: на востоке ведь тоже предстояло сражаться с сарацинами. Но вечером граф Альберто разъяснил мне:

– Император планирует назначить ландграфа Людвига командующим силами в Ломбардии, ему должен в числе прочих помогать барон Мюльштейн. Графа Ландольфа Аквино он оставляет в Неаполе, подчинив ему войска городов. Нам нужно завтра представить на заседание совета план сбора и отправки в Испанию войск.

Остаток вечера мы с ним прикидывали первый вариант плана. У меня было представление о количестве солдат, которых можно было отправить из Челано. С учетом разных факторов можно было взять оттуда не менее пятисот пехотинцев императорской армии. Рыцарское ополчение и отряды городов давно распущены. Пехота может дойти до порта около Рима примерно за восемь-десять дней. Но дойдет крайне усталая. Дороги горные, не очень хорошие. Можно направить пехоту в сторону Пескара. Это ближе, и дорога значительно лучше. Но тогда придется посылать флот почти вокруг всего полуострова и возвращаться потом к Сардинии. Это займет очень много времени.

– Думаю, граф, что предложение взять пехоту из района Челано не слишком удачное. Потребуется много времени для передислокации их в Испанию. Да и чрезмерно оголять тот район не стоит. У сторонников сыновей графа Челано имеется возможность нанести удар из долины реки Атерно. Там, в этих девяносто девяти деревнях власть императора еще слаба. Более эффективно взять солдат из Сицилии. Кстати, часть арабов из Западной Сицилии еще находятся около Палермо, ожидая отправки в Салерно. Думаю, мы могли бы из них нанять не менее тысячи солдат, половина из которых были бы конниками.

– Но ведь это мусульмане, не перейдут ли они при удобном случае на сторону врагов?

– Не думаю, что это возможно. Да, они мусульмане, но совершенно другого толка, чем альмохады. У них серьезные религиозные противоречия. Кроме того, их семьи можно в первую очередь перевезти в Лучера. Но нужно все согласовать с эмиром Мухаммадом.

– И сколько времени уйдет в таком случае на подготовку войск? – спросил граф.

– Эмир Мухаммад еще в Палермо. Я могу оказаться в Палермо через двое суток после принятия императором решения. Сутки на переговоры с эмиром Мухаммадом, двое суток на вербовку. Все можно подготовить за неделю. Неясно только, сможет ли Пиза подготовить столько судов для перевозки солдат и лошадей.

– Пиза сможет подготовить и прислать часть транспортных кораблей в Палермо тоже за неделю. Остальные могут быть посланы в Кальяри[284] на Сардинии еще через неделю. Там все равно не собрать рыцарское ополчение раньше. Но остается проблема альмохадского флота: такие приготовления не могут не привлечь внимания альмохадских агентов. Флот может встретить нас около Балеарских островов[285] или даже раньше, у побережья Сардинии. Без императорского боевого флота нам не обойтись в любом случае. А возвращаться через Тирренское море к побережью Пизы и идти потом вдоль берегов Франции слишком долго.

– Но мы еще не прикинули, сколько потребуется денег на всю экспедицию.

– Это мы проработаем с графом Томмазо ди Ачерра, великим юстиарием Сицилийского королевства, ведающим всеми финансами королевства. Вряд ли император выделит деньги из имперских средств, они ему нужны сейчас совсем для других целей. Все придется оплатить Сицилийскому королевству.

На следующий день наши предложения, с некоторыми поправками, были одобрены императором. Граф Антонио Салернский предложил разрешить рыцарям Кампании присоединиться к экспедиции на обычных условиях: две недели за свой счет, а позднее с выплатой жалованья. Многие рыцари, младшие сыновья знатных родов, уже продолжительное время не имеют возможности поправить свои финансовые дела. После возвращения из экспедиции они с радостью примут участие и в других войнах императора. Император согласился с условием, что численность отряда не превысит двадцать пять рыцарей, граф Антонио возглавит этот отряд лично, но под общим командованием барона. Как и предсказал граф Альберто, финансирование было возложено на королевство Сицилия, о чем и дано указание графу Томмазо ди Ачерра.

На следующий день были написаны и разосланы грамоты императора, относящиеся к походу. А через два дня начали собираться рыцари Кампании. Граф Антонио собрал отряд в двадцать пять рыцарей. Вместе с сопровождающими рыцарей оруженосцами, сержантами, конниками – это более сотни человек. Да еще и кони – не менее двух сотен, ведь каждый рыцарь имеет четырех коней, да и у сержантов и оруженосцев имеются запасные, все это нужно перевозить по морю. Но транспортные суда Пизы пришли вовремя, и мы отправились в Палермо. Стоит прибавить, что смотр рыцарей, приходящих в отряд, производил граф Антонио, но я также присутствовал при этом каждый день. Рыцари не так уж молоды, не было ни одного младше двадцати лет, вооружение и кони в порядке. Граф Антонио отчислил только пару рыцарей, за мелкие недостачи (в основном из-за недостачи коней). Легко было бы восполнить нехватку коней за счет выделенных средств, но желающих принять участие в экспедиции было даже чрезмерно.

Погрузка на корабли, и мы через сутки с небольшим уже в Палермо. Разговор с эмиром Мухаммадом был непростым, он сомневался, нет ли в этом предложении подвоха. Да и молодежь нужна была бы при освоении земель и строительстве жилищ в Лучера. Но я парировал тем, что молодежь должна получить боевой опыт. Император рассчитывает, что переселенцы в Лучера будут верными слугами, по призыву императора идущими с его войсками в походы. Да и зарплата солдатам совсем даже не помешает позднее при устройстве дел на новом месте. А авторитет эмира только возрастет, ведь эта тысяча солдат будет отправлена как часть его войск. Он сможет назначить командиров среднего и высшего звена, в том числе хотя бы одного из своих племянников.

Пожалуй, именно последний довод перевесил все, и эмир согласился предоставить пятьсот конников и пятьсот пехотинцев. Он познакомил меня со своим племянником – Саидом. Саид не слишком молод, он сын старшей сестры эмира. Мы договорились, что первое время он будет командовать одной из сотен, но одновременно будет моим помощником по командованию всеми конниками. Командовать пехотинцами мы с эмиром назначили двоюродного брата эмира – Махмуда. Грузовые корабли Пизы уже ждали нас в порту. Через два дня мы отправились, сопровождаемые конвоем боевых кораблей императора, в путь, к Сардинии. В эти два дня я нашел время зайти к Нахуму – своему портному. Я давно не обновлял свой гардероб, поэтому заказал два походных костюма, которые он мне даже успел выдать, и два костюма для торжеств. Рассказал и о готовящемся походе в Испанию. Одновременно мы заказали кое-что и для Жака, а для Бенедетто нашлась готовая одежда. А вечера я проводил с Лаурой. Оказывается, она совсем даже не забыла меня. Я познакомил с Лаурой Жака, и он был восхищен ее красотой. Неудивительно, в его возрасте многие дамы кажутся прекрасными.

Вечером, перед отправлением кораблей, когда я забирал у Нахума готовую одежду, он сказал, что мечтает поехать в Испанию. Оказывается, в Каталонии, в городе Жирона[286], на север от Барселоны, живет «величайший авторитет Галахи[287]», как сказал Нахум, раби Моше бен-Нахман, или Рамбан[288], как его сокращенно зовут. Смеясь, сказал Нахуму, что заеду к нему, если будет время. Как-то не придал значения этим словам.

Дорога до Кальяри заняла чуть меньше двух суток, и мы с облегчением вывели наших лошадей на землю. Нам отвели лагерь рядом с городской стеной. Вечером собрались на совет у братьев Висконти[289]: Ламберто и Убальдо. Власть братьев распространялась в это время не только на южную и восточную часть острова, но и на северо-западную. Верные союзники императора, они уже собирали рыцарское ополчение. Главным вопросом было, привезли ли мы деньги на содержание рыцарей. Братья были готовы добавить свои средства, но только добавить. Содержание почти сотни рыцарей без объявления папой Крестового похода – дело очень дорогое, но мы успокоили братьев, что деньги выделены казначейством королевства Сицилии и их хватит на пару месяцев боевых действий. В случае если боевые действия короля Хайме I продолжатся на более длительный срок, содержание войска должно лечь на его плечи. Неожиданностью стало то, что братья предложили за свой счет содержать отряд – сто человек – лучников. Во главе сардинских рыцарей решением братьев был поставлен маркиз де Кастри, имевший большой опыт войн на границах Пизы.

Четыре дня, которые были необходимы для окончания сбора рыцарского войска, я потратил на проведение небольшого учения с арабской конницей. Приучить к действиям в строю за такое короткое время невозможно. Пытался добиться четкого распределения по отрядам, чтобы отряды не перемешивались во время сражения. Заодно окончательно были сформированы пять отрядов конников и два отряда пехоты. Познакомился с командирами отрядов и их заместителями. Мне помогало, что я прекрасно знал в свое время психологию тюркских наемников в Сирии.

В общем, силы, оказавшиеся под моим началом, довольно внушительные: сотня пехотинцев-лучников, тысяча легковооруженных арабов и больше сотни рыцарей с сопровождающими их конниками.

Пизанский адмирал не рассчитывал на перевозку лучников, но братья Висконти выделили два дополнительных грузовых судна. Кроме того, для сопровождения каравана отдали на неделю почти все свои боевые корабли. И эскадра под командованием уже знакомого мне пизанского адмирала Франческо Аппиано двинулась в путь. Обычно корабли из Кальяри идут в Испанию вдоль итальянского, а потом французского побережья, опасаясь балеарских пиратов, но на нашу эскадру с солдатами на борту, сопровождаемую императорским флотом, пираты побоятся напасть. И мы пошли по прямой, оставив остров Менорка[290] по левому борту километрах в пяти от нас. Ветер был почти попутный, и мы прибыли в Барселону через двое суток. Пиратские или альмохадские корабли все время виднелись на горизонте, но напасть на нас не решались.

В Барселоне к этому времени уже собрались войска Арагона и Каталонии, включая графство Барселона, и отряды баронов Южной Франции: виконта Нимса, графа Прованского, виконта Нарбонна, виконта Альби[291] и прочих. Мне эти бароны совершенно незнакомы, но некоторые звучные титулы я помню еще по далеким российским временам. Впрочем, за исключением графа Тулузского Раймонда VII[292], остальные графы, виконты, и просто сеньоры городов привели с собой незначительные войска. Прибытие войска императора, да еще такого серьезного, было воспринято с энтузиазмом. Советники Хайме I надеялись только на чисто символический отряд, позволяющий утверждать, что поход поддерживается империей.

Раймонд VII только несколько лет тому назад, после смерти Симона IV де Монфора[293] во время осады Тулузы в тысяча двести восемнадцатом году, восстановил свое владение графством Тулуза. Он не мог забыть помощи, оказывавшейся королевством Арагон его отцу Раймонду VI во время отчаянного сопротивления Крестовому походу против альбигойцев[294]. Раймонд VII привел с собой более сотни рыцарей и значительное число пехотинцев. Кстати, вместе с ним прибыла и его жена Санча[295], тетя короля Хайме I. Действительно, неинтересно оставаться в Тулузе, когда рыцарство собирается на войну в Барселоне, любимом городе детства. Тем более что там, где рыцари, там не только война, но и празднества.

Но в первую очередь – война. Был собран совет, на котором король утвердил руководителем похода и всей кампании графа Раймонда VII. После ухода короля и гражданских лиц граф предложил рассмотреть план кампании. Докладчиком был Роже Бернар II[296], граф Фуа[297], виконт Кастельбо. Его план был простой. Армия сосредоточивается западнее Таррагона[298], потом марш до реки Эбро[299], переход по мосту, и колоннами по двум дорогам до границы Валенсии[300].

– А там встречаемся с армией Валенсии и с Божьей помощью одолеваем ее. После этого марш в сторону столицы Валенсии, пока им на помощь не пришел халиф[301].

Потом он по дням стал уточнять план движения войск. Мы все рассматривали карту и пытались представить, как это будет выглядеть на самом деле. Казалось, что все поддерживают этот план, но я задал вопрос:

– А какие войска оставлены на защиту направления на Сарагосу[302], если правитель Валенсии отправит часть войск на северо-запад через горные проходы?

Вопрос смутил Роже Бернара. Все стали внимательно разглядывать эту часть карты.

– Мы все войска Арагона передвинули в Каталонию. Сконцентрировали для мощного удара. Но дорога через Морелла[303] в сторону Сарагосы открыта. В Сарагосе при необходимости может быть призвано сильное городское ополчение, захватить столицу кавалерийским наскоком никому не удастся, но разграбить все предместья – они смогли бы.

Это вмешался граф Раймонд. Он продолжил:

– Мы не можем рисковать столицей Арагона. Нужно выделить часть средств для защиты горных проходов.

Он посмотрел на меня:

– Барон, ваши войска могли бы перекрыть эти проходы? Собственно, перекрывать нужно только район около Морелла. Если бы мы захватили этот городок, контролируемый замком, мы могли бы полностью сосредоточиться только на войсках Валенсии в приморье. Думаю, что основное сражение произойдет километрах в десяти-пятнадцати от границы. Если мы победим, то перед нами будет открыта вся прибрежная полоса километров на пятьдесят-семьдесят. Только дальше правители Валенсии смогут организовать сопротивление. И по мирному договору мы смогли бы захватить для Каталонии порядочную территорию.

– Почему только территорию? – спросил архиепископ Сарагосы. – Мы должны полностью вышвырнуть неверных с территории Валенсии, очистить ее для христиан. Вспомните Сида Кампеадора[304], завладевшего для христиан всей Валенсией.

– Кто не знает нашего славного героя и его подвиги. Но потом, после его смерти, мусульмане объединились и снова захватили Валенсию. Ваше высокопреосвященство, мы должны опасаться нашествия главной армии халифа. Если мы будем иметь слишком большой успех, он высадится со своими войсками в нашем тылу и доставит нам серьезные хлопоты, и это еще мягко сказано. За нами не стоит все европейское рыцарство. За нами не стоит крестоносное ополчение. Нам нужно ставить ограниченные задачи.

Мне очень понравился реализм графа.

– Я думаю, что моя конница могла бы не только перекрыть для мусульман дорогу на Сарагосу, но и, захватив город Морелла и блокировав замок, попробовать нанести удар по тылам армии Валенсии. А пехоту оставить для блокирования замка и горных проходов.

После обсуждения и расчетов скорости передвижения как пехоты, так и конницы граф Раймонд вынес решение:

– Корпус императора выдвинется на пять дней раньше остального войска, но пехота выйдет из лагеря на два дня раньше конницы. Легкая конница и рыцарское войско дней за пять дойдут до границы между Арагоном и Валенсией, не пересекая ее. Пехоте дается на дорогу десять дней. Основное войско за четыре дня доходит до реки Эбро и преодолевает ее. На сосредоточение, подход отставших и отдых отведем два дня. Затем переходим границу. Атака арабской конницы императорского войска должна начаться на один день раньше перехода основного войска в наступление. А дальше как даст Господь. К сожалению, связь императорского корпуса с основным войском будет невозможна, поэтому все решения по наступлению корпуса барон Клопофф будет принимать самостоятельно. Порядок наступления обсудим дополнительно после преодоления Эбро.

Ждать больше было некого, и на следующий день мои части начали движение. Расчеты графа Раймонда были очень уж оптимистичными. Дорога оказалась легкой только в первые три дня, потом пришлось медленно двигаться по очень плохим горным дорогам. Временами колонна из пятисот всадников и отряда рыцарей растягивалась более чем на два километра, так как приходилось преодолевать то, что называется здесь дорогой, по одному всаднику. Поэтому на переход мы потратили шесть дней. Пехота отставала, хотя график выдерживала. Но я знал, что в любом случае у нас имеется три дня на отдых и разведку. Взятый в Каталонии проводник не знал дальше дорогу, поэтому пришлось уговорить, пообещав большую награду, местного пастуха.

Наш лагерь был в шести километрах от границы: менее часа для конницы. Здесь горная дорога очень узкая, более чем по два-три всадника в ряд двигаться нельзя, поэтому следовало продумать о преодолении заставы валенсийцев. Застава менее чем в километре от границы. Я рассмотрел ее с соседней горы, на которую проводник провел меня и Бенедетто. С горы видна была горная тропа контрабандистов, обходящая заставу в полутора километрах восточнее и выходящая на дорогу примерно в километре от заставы. Проводник объяснил, что коней там придется вести под уздцы. Решение возникло сразу.

Мне не хотелось ждать, пока основная армия сосредоточится и преодолеет Эбро. Нужно начинать раньше, пока валенсийцы в Морелла еще не ждут нападения. В этот же вечер я послал полусотню арабов с их командиром, проводником и Бенедетто в обход по тропе. Они должны были до захода солнца зайти в тыл валенсийцам и ждать до утра, не выдавая своего присутствия. Предупредил Бенедетто о том, что ни один валенсиец не должен уйти по дороге в Морелла после того, как мы начнем атаку.

А утром на рассвете полсотни рыцарей без сопровождения двинулись в атаку. Следом медленнее продвигалась легкая кавалерия и остальные рыцари. Валенсийцы пытались организовать сопротивление, но что могли сделать их легкие луки против бронированных рыцарей. Тем более они были бессильны в ближнем бою. Несколько всадников пытались ускакать, но были перебиты нашей засадой, проникшей в тыл. Ни один человек заставы не остался в живых.

Около заставы была довольно большая площадка, удобная для перестроения. Буквально через час после нашей атаки мы снова двинулись в путь. Теперь впереди были две сотни арабов, двигающиеся с разрывом в триста метров. Следом, с промежутком в десять минут еще три сотни. И только далее, на полчаса позже арабов, двинулись рыцари. От заставы до Морелла примерно пятнадцать километров – два с половиной часа по относительно приличной дороге, но проблема в том, что, по словам проводника, удобный для кавалерии вход в город только с южной стороны. А наша дорога идет с севера. Пока мы будем обходить город, валенсийцы смогут закрыть ворота, собрать солдат и вооружить граждан. А у нас только кавалерия, пехоту ждать не менее трех-четырех дней. Что сможет сделать пехота против нормальных городских стен, не имея никаких технических средств? Только взять в кольцо, в осаду, да и то сил маловато. Держать же весь корпус здесь – бессмысленно, нарушается весь замысел.

Опять спрашиваем у проводника, имеется ли обходная дорога, чтобы появиться перед городом с юга, желательно неожиданно. Оказывается, неожиданно появиться не удастся, из замка великолепно просматривается почти все вокруг. Только с востока, если идти по ручью де-ла-Педрера[305], а потом резко свернуть на юг и подняться по склону к дороге, идущей к побережью, можно пройти незамеченным из замка. Так и решили. Отправили передовые две сотни с проводником, а сами сделали, не доходя полтора километра до Морелла, остановку на полтора часа. Посланцев предупредили, что первые десять всадников, прорвавшихся на территорию замка, получат по пять золотых динаров. Выслали невооруженного разведчика, чтобы увидеть на горизонте появление наших двух сотен. Они должны выйти на дорогу в двух с половиной километрах от города, и заметить их и мы, и наблюдатели замка можем только на расстоянии километра от южных ворот города.

Томительное ожидание, но вот наши разведчики подают сигнал, что сотни вышли из-за поворота. Я их инструктировал, чтобы шли мерным шагом, не разворачиваясь в боевую линию, как будто это идет пополнение в город. Надеюсь, что обман удастся, с большого расстояния видно только, что это мусульманский отряд. Тем более что защитники города не могли предположить, что враг появится с юга. Ведь там, на юго-востоке, стоит армия Валенсии.

Три сотни арабов рядом со мной сидят на конях в напряжении. Рыцари тоже готовы к наступлению. А первая сотня уже почти подошла к городским воротам, ее приветствуют. И вдруг, как я указывал командиру, сотня сразу за воротами срывается в галоп и мчится к замку. Время утреннее, ворота и города и замка открыты, все занимаются своими обычными делами. До ворот замка идет дорога вокруг стены, очень удобно для обороны, но некому занимать боевые позиции. Двести пятьдесят метров до ворот замка кавалеристы успевают проскочить, пока в замке заподозрили неладное. Ворота взяты, но двери донжона захлопнулись. В это время вторая сотня закрепилась в воротах города. Еще через двадцать минут к воротам города подскакали последние три сотни арабских кавалеристов. А за ними с разрывом в пятнадцать минут весь рыцарский отряд.

Кавалеристы первой сотни спешились, отвели коней за стены замка, чтобы защитники донжона не могли их расстреливать, заняли хозяйственные помещения замка. Донжон в полной осаде. Начинается ловля валенсийских солдат. Не везде это происходит без сопротивления, но наши силы значительно превосходят врага, да и деморализован он, особенно тем, что против них сражаются мусульмане. Городок совсем небольшой, за два часа все, кроме донжона, в наших руках.

Сразу же отправил разъезды по всем трем дорогам, подходящим к городу. Два должны были остановиться в пяти километрах от города, а усиленный разъезд, отправленный по дороге, идущей к побережью вдоль безымянной речушки, должен был разделиться на две части, одной из которых предписано остаться в пяти – десяти километрах от города, а второй продвигаться до места, с которого видна будет прибрежная долина. Второй группе пришлось пройти тридцать километров, прежде чем перед ней открылась долина, и посланный командиром группы гонец вернулся ко мне только к вечеру второго дня.

А мне в это время пришлось вместе с графом Антонио и маркизом де Кастри, командиром сардинских рыцарей, разбираться с хозяйственными делами. В замке мы обнаружили небольшую казну, которую защитники не успели в суматохе спрятать в донжоне. В казне было около пятисот альмохадских динаров и три тысячи дирхемов. Кроме того, мы обложили городок данью в четыре тысячи дирхемов, предупредив, что дань можно выплачивать только продовольствием и фуражом. Нескольких наших солдат, раненных стрелками из донжона в первые моменты после захвата замка, поместили в замковый лазарет, приставив к ним городских лекарей. Выдали обещанные деньги десяти всадникам, первыми ворвавшимися в замок. Вроде хозяйственные дела закончили, можно отдыхать.

Но не тут-то было. Из донжона вышел парламентер, и с ним начали вести переговоры. Он настаивал, что между правительством халифа и нашим королем, то есть королем Арагона, действует мир, и спрашивал, по какому праву мы захватили город и от чьего имени выступаем. Пришлось ответить, что мир нарушен действиями местных альмохадских правителей на юге Арагона (чистейшая ложь, но нужно же было что-то говорить). Мы действуем от имени Его Святейшества Папы Римского, всемилостивейшего императора Священной Римской империи и короля Арагона. Тут же предложили в целях сохранения жизни сдаться безо всяких условий. Естественно, парламентер обещал доложить все командиру замкового отряда и представить ответ утром. Возможно, валенсийцы надеялись, что на следующий день хоть что-то прояснится в их положении.

Вечером мы с графом Антонио и маркизом де Кастри все обсудили. Решили, что граф останется в городе с рыцарями Кампании и сотней арабских кавалеристов. А я с остальными силами двинусь на следующий день к побережью. Для выхода на прибрежную долину мне потребуется не менее одного дня, потом еще нужен хотя бы небольшой отдых. Мы были уверены, что сражение не начнется сразу же после перехода королевских войск на территорию Валенсии. После подхода пехоты граф Антонио оставит полсотни лучников и две сотни пехотинцев в городе, а с остальными силами пойдет следом за мной. Мы надеялись, что пехота подойдет через два дня.

Весь следующий день моя кавалерия и рыцарское ополчение Сардинии двигались к побережью. Первые двенадцать километров преодолели шутя, но потом начался тяжелый переход по серпантину через горный хребет. Мы потратили на два километра этого перехода больше часа, отдохнули, выйдя на плато, после чего спустились к долине реки и двигались по левому берегу до выхода ее на равнину. Здесь на краю небольшого леса встретились с нашим разъездом, направленным из Морелла к морю. До моря еще около двадцати километров, но перед нами открылось все побережье. Я приказал всем спешиться, отвести коней в укрытие. Командир разъезда пояснил, что вчера утром на горизонте появились королевские войска, а армия Валенсии стоит лагерем прямо перед нами, занимая восточную часть лесистого холма на левом берегу реки и часть долины за ним, ближе к морю. Между лагерями врагов всего лишь четыре километра. Разведчики подкрадывались к ним, используя лесок как прикрытие. До лесочка примерно шесть километров по травянистому полю, и никаких разъездов или наблюдателей с западной стороны лесочка они не обнаружили. Валенсийцы не предполагают появление врага с этой стороны.

Уже вечер, мы расположились станом и, не разжигая костры, поужинали всухомятку. Посовещавшись с маркизом де Кастри, решили не предпринимать ничего до следующего дня и не стараться соединиться с основными силами нашей армии. Но стоять еще сутки здесь, где мы не можем развести костры и приготовить нормальную еду, бессмысленно. Решили на следующее утро, используя сумерки, доехать до лесочка, пройти его и на рассвете ворваться в лагерь валенсийцев. Хорошо, если армия Арагона поддержит нас, но, если этого не произойдет, мы сможем отступить в сторону королевского лагеря.

Ночь прошла без событий, а в предутренние часы мы стали медленно приближаться к лагерю валенсийцев. Не удалось удержать коней от ржания: когда мы вплотную приблизились к лагерю, проскочив редкий лесочек уже на хорошей скорости, в лагере началось смятение. Впереди шли арабские конники, сотня за сотней они вырывались из лесочка, прорубая палатки, веревки палаток, уничтожая выскакивающих из палаток солдат. С отрывом на несколько минут от легкой конницы шли сардинские рыцари и их сопровождение. Естественно, никакого правильного строя уже не было, из лесочка рыцари выскакивали группами по пять – десять человек.

Я скакал вместе с ними, Жак, Бенедетто и три мои солдата следом, и не скажу, что от рыцарей была хоть какая-нибудь польза. Сопротивление было слабое, не с кем было сражаться, но мы проходили узким строем, и в паре десятков метров в сторону от центра нашей лавины ничего не происходило. Рассвело, и в лагере уже пытались организовать сопротивление. Я понимал, что, как только мы вырвемся из лагеря, на нас нападут со всех сторон солдаты валенсийцев. Хорошо, если это будут конники, а если лучники? Они ведь перестреляют нас в спину.

Но руководить потоком арабов и рыцарей невозможно. Хорошо, что командир первой сотни арабов прямо с середины лагеря свернул влево, к выходу из лагеря. Собственно, так мы и договаривались. Следом за ним свернули и остальные, теперь это был широкий поток. Мы стали наносить более существенный ущерб. Еще десять минут бешеной скачки, и мы вырвались из лагеря. Слава богу, возможно, дело обойдется без лучников; меня не оставляли воспоминания о том, как крестоносцы уничтожили пятьсот конников корпуса ал-Муаззама, брошенных ал-Камилом на укрепленный лагерь под крепостью Дамиетта. Но там их увидели издалека, был день, а мы ворвались в лагерь рано утром, когда солдаты еще спали.

Мы скачем в сторону королевского лагеря, за нами уже устремились в беспорядке и легковооруженные всадники и тяжелая валенсийская конница. Конь вынес меня достаточно далеко вперед, почти к первым рядам арабской конницы, и вдруг я увидел, что из королевского лагеря выходит стройными рядами рыцарская конница. Рыцари уже построены в боевой порядок, они набирают скорость.

Но они ведь сметут нас!

Кричу, надрывая глотку:

– Всем свернуть влево!

Кричу и по-французски и по-арабски. Пытаюсь развернуть коня, на меня чуть ли не налетает следующий за мной по пятам Бенедетто. Передовые, кажется, уже тоже поняли опасность и сворачивают в сторону, но задние еще ничего не видят за нашими конями и поднимаемой нами пылью. Хорошо, что до рыцарей еще не менее восьмисот метров. Мы успеваем все-таки перестроиться и уходим влево. Маркиз де Кастри пытается навести порядок в рыцарском войске, немного отстающем от моих арабов. Кажется, ему это удается. Мы все уходим с линии движения королевской армии к последним деревьям все того же лесочка. С трудом останавливаю движение. Перестраиваемся. Теперь впереди рыцарский отряд, а арабская конница по бокам и чуть сзади: она всегда обгоняет рыцарей, а мне это сейчас совсем не нужно.

На поле уже сшиблись две могучие армии. Пыль застилает все поле, но мы с маркизом понимаем, куда нужно ударить. Нам не улыбается попасть в мясорубку основного сражения, мы ударим в основание валенсийского войска, туда, куда непрерывно подходят слабо организованные отряды валенсийских конников.

Косой удар по тылу вражеского войска – мечта любого командира.

Передовые отряды валенсийцев начинают волноваться, что у них в тылу что-то происходит, а рыцарский клин сардинцев сметает все новые волны отставших вражеских всадников. Нашему левому флангу приходится туго, так как началось частичное отступление армии валенсийцев, а правый фланг снова подошел к лагерю, туда, где палатки еще совсем не тронуты нашим утренним ударом.

Командующий валенсийским войском уже понял, что сражение проиграно, и пытается спасти основную часть армии. Отдан приказ об отступлении, но оторваться от королевского войска трудно, рыцари и вся остальная конница не отстают от валенсийцев, заставляя командующего бросать под удар рыцарей все новые отряды, чтобы дать возможность остальным оторваться от наступающего противника и привести себя в порядок. Они отступают не через лагерь, а ближе к морю, полностью оставляя лагерь нам на разграбление.

Бой продолжается еще с полчаса и прекращается как-то внезапно. Наверное, граф Раймонд не хочет рисковать. Его люди устали, на поле жара неимоверная, а у противника, возможно, подойдут свежие отряды. Нужно остановиться, пока фортуна явно на нашей стороне. Ведь валенсийцы потеряли лагерь, а это запасы продовольствия, личные вещи солдат и командиров, многочисленные слуги, которых теперь нужно ловить. А в этом мои арабы прекрасные специалисты. Мне с трудом удалось восстановить в их рядах порядок, очень уж хотелось им поживиться брошенным в палатках добром.

Мы встретились с Роже Бернаром, графом Фуа, командовавшим рыцарской атакой королевских войск, я коротко рассказал о ситуации в Морелла и о нашем утреннем набеге на лагерь. Выставили вдвоем совместные караулы и отправились к графу Раймонду. Граф Раймонд наблюдал за сражением, двигаясь со своей охраной в полукилометре от войска, теперь он подъехал к самому лагерю.

– С Божьей помощью мы победили. Поздравляю вас! Отличная работа. Нужно только теперь не допустить разграбления лагеря. Мы перенесем сюда свой лагерь, нам пригодятся их припасы. Барон, как удачно, что вы вовремя нарушили порядок в их армии, причем дважды.

– Да, граф, я надеялся, что армия его величества готова к действиям, но не знал, что вы уже выступаете.

Повторил снова о ситуации с захватом Морелла.

– Надеюсь, граф, что сейчас уже и донжон в наших руках. Скоро к Морелла должна подойти пехота, займет там оборону, и ко мне присоединятся рыцари Кампании.

– Могу только сказать, что у вас был образцовый поход. Мы теперь обеспечены надежной защитой королевства на этом направлении. Но в целом, несмотря на наш сегодняшний успех, ситуация остается неопределенной. Мы поговорим об этом сегодня на совете.

С графом Фуа мы договорились о месте моих солдат в лагере. Нам выделили участок, около которого мы входили в лагерь. Не очень удачно, часть палаток разрушена нами, но зато валенсийцы выбегали из палаток, не успев взять ничего. В любом случае это удобнее и приятнее, чем спать на голой земле. А трофеи нас очень даже порадовали. Особенно рад был Бенедетто, ведь ему еще придется компенсировать отцу затраты на рыцарское снаряжение.

Вечером на совете граф Раймонд настаивал, что рано почивать на лаврах.

– Безусловно, мы одержали сегодня великую победу. Но валенсийская армия продолжает существовать, через неделю командиры приведут свои отряды в порядок. И начнет поступать помощь от правителей остальных областей. Наша задача нанести еще один удар в течение следующей недели и перейти к подписанию мирного соглашения. Мы не можем, в отличие от альмохадских правителей, держать здесь армию до бесконечности. Тем более что из Тулузы поступают не очень хорошие сведения. Боюсь, что наши рыцари очень скоро потребуются там. Амори де Монфор[306] не оставляет попыток свергнуть мою власть в Тулузе. А теперь, когда он передал свои права королю Франции, он получит военную помощь и доставит нам много неприятностей.

Он обратился к Роже Бернару:

– Дорогой граф, сегодня мы полностью отдыхаем, нужно хорошо накормить солдат. А завтра с утра выступаем дальше, я думаю, что валенсийцы будут отступать по дороге вдоль побережья, они еще пару дней не примут бой. Мы за эти два дня должны пройти мимо Алькала-де-Чиверт[307] не менее чем на десять – пятнадцать километров. И не тратить время на осаду там замка. А вы, барон, как вы считаете, стоит ли очистить от валенсийцев еще одну часть горного района?

– Я не уверен, что мне стоит возвращаться в горы. Там почти нет населения. Мы за целый день видели там только несколько хижин пастухов. Но параллельно берегу, за этим лесным массивом, по плодородной долине идет еще одна дорога. Если мои солдаты продвинутся по ней километров на двадцать пять – тридцать, валенсийцы все время будут ощущать наше боковое давление. Это поможет им решиться уходить от вашего войска более быстро. А к графу Антонио я пошлю нарочного с указанием двигаться к побережью по дороге через Арес-дель-Маестрат и потом до Валь-де-Альба. Где-то там встретятся наши разъезды. Не думаю, что кто-то сможет воспрепятствовать его рыцарям и арабам пройти по этой дороге.

На совете никто не был против моего предложения. Только Роже Бернар усомнился в целесообразности разъединения войск. Но граф Раймонд поддержал меня:

– Думаю, что использование только одной дороги сильно замедлит наше движение. А нам нужно за неделю захватить как можно больше территории, чтобы было потом что отдавать назад валенсийцам на мирных переговорах.

И на следующий день, хорошо запасшись продовольствием, мы начали движение по незнакомой дороге. С графом Антонио встретились через три дня. А еще через три дня начались мирные переговоры, закончившиеся передачей Каталонии небольшого участка побережья и солидной области в горах вокруг Морелла королевству Арагон. Я в переговорах не участвовал. Рыцарей Сардинии отправили домой, незачем тратить лишние деньги королевства Сицилии. Вместе с ними уехали и пехотинцы-арабы. Но рыцари Кампании и кавалеристы-арабы остались со мной еще на три недели.

Неожиданной оказалась для меня аудиенция у короля Арагона. Шестнадцатилетний Хайме I, король Арагона, граф Барселоны, сеньор Монпелье, в присутствии баронов королевства и графства Барселоны милостиво вручил мне акт о переименовании города Морелла, вместе с замком и прилегающими землями, отошедшими к Арагону по условиям мира, в виконтство[308] Морелла. Одновременно за заслуги перед короной барону Клопофф (то есть мне) была вручена грамота о пожаловании меня титулом виконта Морелла с правом передачи титула по наследству. Вместе с титулом утвержден герб: квадратное поле с вертикальными чередующимися желтыми и красными полосами. В середине изображение замка с тремя башнями.

Общие поздравления, пришлось по этому поводу устроить для благородных баронов и их супруг небольшой пир. Хорошо, что из трофеев на мою долю пришлась сумма в четыреста альмохадских динаров. Все они ушли на оплату пира и приобретение достойной одежды.

Естественно, пришлось снова ехать в Морелла. Все это время там оставалась полусотня сардинских лучников и полусотня арабских кавалеристов. Не сказал бы, что их пребывание в замке прошло бесследно. Завоеватели есть завоеватели. Но мой Винченцо быстро навел в замке порядок. Хорошо, что некая сумма денег, хранившихся в донжоне и оставленная остатками прежнего гарнизона по условиям сдачи донжона, дождалась меня. На эти деньги Винченцо нанял новую охрану, выселив солдат в город. Их места в служебных помещениях заняли прежние служители и нанятые новые охранники. Мне понравилось, как Винченцо управляет замком, и я предложил ему остаться после моего отъезда управляющим замком, да и всем хозяйством виконтства. Нужно прямо сказать, что на доходы от виконтства я не надеялся, разве что город даст некоторые средства. Хорошо, если их хватит на содержание в порядке замка и охрану весьма протяженных границ безлюдных земель. Винченцо, хоть и незаконнорожденный сын дворянина, но до шестнадцати лет воспитывался у отца в замке, замковые порядки прекрасно знает.

Забрав оставшихся пехотинцев и арабов, вернулся в Барселону. Двор вместе с королем уехал уже в Сарагосу, граф Раймонд вернулся со своим воинством в Тулузу, да и другие бароны покинули приветливый город. Остальных своих солдат я отправил под командованием Бенедетто соответственно в Сардинию и Неаполь и остался с Жаком и двумя солдатами. Бенедетто должен был из Неаполя отправиться в родной замок, я отпустил его на полгода. Сам дожидаюсь попутного корабля в Неаполь.

Делать нечего, и я зашел в местную синагогу. Раввин синагоги удивился, что знатный господин говорит на иврите. Сам он иврит знает, но только в пределах служебных текстов. Сказал, что они говорят здесь на ладино. Дальше разговор пошел уже на французском. Я спросил раввина, знает ли он рабби Моше бен-Нахмана? Оказалось, что, несмотря на молодой возраст, Моше бен-Нахман, или Рамбан, пользуется большим уважением у части раввинов. Многим импонирует, что он смело возражает с позиции Торы против некоторых положений Рамбама и его учеников. Я немного запутался в этих именах, вспомнил, что Абу Сахат рассказывал мне что-то о своем учителе – Рамбаме или Рамбане, и спросил у раввина: как это может быть? Но он рассмеялся, сказал, что я путаю «Рамбам» и «Рамбан». Да, имена очень похожи. Раввин подтвердил, что Моше бен-Нахман до сих пор живет в Жироне, и это недалеко, всего шестьдесят километров от Барселоны. Настоятельно посоветовал, если у меня имеется время, съездить в Жирону.

Время у меня было, и я вместе с Жаком поехал в Жирону, оставив солдат в Барселоне. Два дня туда, день там и два дня обратно. Моше бен-Нахман тоже с удивлением услышал от знатного барона слова на иврите. К тому же оказалось, что иврит он знает прилично. Конечно, когда я ввертывал слова из современного моей молодости сленга, он меня не понимал, но я быстро исправлялся. В свою очередь, я ничего не понимал в его рассуждениях. По его мнению, Тора является всеобъемлющим источником знания, а изложенное в ней служит также знаками на будущее. Так, например, описание сотворения мира содержит косвенные указания на важнейшие события шеститысячелетнего существования мира, а суббота символизирует седьмое тысячелетие, день Господний. Но мне нравилась его убежденность, его отрицание установившихся мнений.

К сожалению, мы беседовали только один вечер. А потом снова Барселона и ожидание корабля до Неаполя. Уже начало зимы, вероятно, кораблей до Неаполя не будет, и я сел на корабль, идущий в Пизу.

Глава 6

Жак и проблемы Молизе

Декабрь 1224 – июль 1225 года

Торговая Пиза шумна и оживленна. Несмотря на это, нам с Жаком было бы скучно в ней ждать оказию до Неаполя, но, к моему удивлению, я узнал, что Виола находится в городе. Приехала, чтобы обручиться с одним из представителей семейства Герарди. Да, все как она и предполагала. Будет теперь солидной дамой из влиятельного рода, хозяйкой салона, в котором поэты будут расписывать свое восхищение дамами – и в первую очередь Виолой Герарди. А может быть, будет тосковать, слушая, как когда-то, неторопливые беседы положительных негоциантов. И вот мы у нее. Виола сначала посмотрела на нас с Жаком с удивлением, потом, ни капельки не смущаясь, пригласила в салон и начала расспрашивать:

– Барон, как вы оказались здесь? Кто этот прелестный юноша с вами? Как ваши семейные дела?

Возможно, она бы задала еще кучу вопросов, но я мягко остановил ее:

– Синьора Виола, кажется, мы когда-то называли друг друга без титулов? А если нет, то лучше называть меня виконт. У меня теперь в горах Испании небольшое виконтство.

– Боже, Роман, конечно, лучше вернуться к именам, но я сначала не решилась на это. Расскажите, что вы делали в Испании? Где находится ваше виконтство? Это так интересно.

Пришлось кратко рассказать о борьбе в Испании с маврами. При этом я напирал на подвиги, реальные и мнимые, Жака. Мне очень хотелось, чтобы Виола ввела его в пизанское общество и познакомила с какой-нибудь не слишком старой дамой. Все-таки он вошел в возраст, когда без женщин жизнь кажется пресной и никчемной. Да и боялся я, что он влюбится в молодую девушку и захочет жениться. Но, возможно, я переборщил. После моего рассказа все внимание Виолы обратилось на Жака. После тридцати лет – а Виоле уже исполнилось тридцать – семнадцатилетние юноши кажутся прекрасными. Я заволновался, ведь Виоле предстоит брак. Как посмотрит на новое увлечение невесты ее жених? Но Виола вскользь обронила, что ее жениху уже за шестьдесят, его больше интересуют открывающиеся после брака финансовые возможности.

И я перестал волноваться. Виола сразу же предложила остановиться у нее, предоставила две комнаты нам с Жаком и помещение для солдат. О Жаке рассказал Виоле в тот же вечер более подробно:

– Он сын человека, который мог стать моим другом. А потом его усыновила женщина, мой друг.

– Такой же друг, как и я?

– Да, примерно такой же.

– Роман, ты не будешь против, если я попытаюсь очаровать твое сокровище?

Сначала опешил, но потом подумал: «Почему нет?»

– Совсем нет, этот бриллиант нужно еще отшлифовать. Мне кажется, ты справишься с этим великолепно.

– Спасибо, Роман, ты настоящий друг.

Больше на эту тему мы с Виолой не разговаривали. Провели с Жаком в Пизе чуть больше двух недель. Виола показала все чудесные памятники архитектуры. К моему удивлению, и кафедральный собор, и то, что мы называли когда-то падающей Пизанской башней[309], но без верхней части, уже построены. Я видел их на фотографиях в какой-то книге у Валентины Сергеевны, вдовы моего учителя фехтования. Меня удивило, что «падающая» башня стоит совсем прямо, может быть, она чуть-чуть и отклонилась, но это не заметно. А рядом с собором стоит весьма приметное круглое недостроенное здание без крыши. Я о таком не слышал в молодости, Виола объяснила, что это строящийся баптистерий[310]. Мы ездили в экипаже, чем-то похожем на красивую телегу с балдахином. Телегу неимоверно трясло, ведь колеса у нее деревянные, обтянутые железом, но все равно это лучше, чем ходить пешком.

Пришлось однажды на приеме у Виолы познакомиться с многочисленными представителями семейства Герарди, в том числе с женихом – Чезаре Герарди. Мне он показался несколько старомодным, возможно, из-за совсем устаревшего одеяния. Оно было абсолютно новым и даже роскошным (Виола съязвила потом, что это она оплачивает сейчас счета жениха), но как будто пошитым в прошлом, двенадцатом веке. Меня расспрашивали о войне в Испании, для Пизы это была еще совсем свежая новость. Как мог, рассказал, не забыв упомянуть о религиозной подоплеке войны за освобождение Испании от владычества неверных. Все с интересом слушали рассказ об участии рыцарского ополчения Сардинии, ведь Пиза воспринимает Сардинию как одну из своих колоний.

А потом было Рождество, все пошли на службу в собор, а я отговорился недомоганием. Лежу в своей комнате совсем один. Скоро Новый год, уже в восемнадцатый раз я его встречу не в Твери.

Что-то я стал часто вспоминать Тверь, ведь вроде там и вспоминать нечего.

Время пролетело быстро благодаря гостеприимству Виолы. Но появилась оказия – группа кораблей, отплывающих в Неаполь. Жак почти в отчаянии: дни, проведенные с Виолой, особенно в ее загородном доме, кажутся ему чем-то чудесным. Я его понимаю, помню свое состояние, когда нужно было расставаться с Валентиной Сергеевной. Как мне не хотелось тогда уезжать от нее в Израиль. Виола прекрасная и очень опытная женщина, но уезжать нужно. Я еще должен доложить все подробности экспедиции императору. Мы прощаемся с Виолой, обещаю ей, что это не последняя наша встреча.

Январь тысяча двести двадцать пятого года, мы уже в Неаполе. Двор и император вернулись в Неаполь. На аудиенции доложил о результатах имперской экспедиции. Граф Томмазо ди Ачерра, великий юстиарий Сицилийского королевства, с удовольствием отметил, что затраты на экспедицию оказались значительно меньше, чем предполагалось. А когда я упомянул, что мне даровано в Испании виконтство Морелла, император заволновался:

– Вы собираетесь покинуть нас?

– Ни в коем случае, ваше величество, не собираюсь менять имперскую службу на жизнь в маленьком городке.

– Надеюсь, что на нашей службе вы тоже не останетесь без приличного феода. Империи нужны верные вассалы.

Особенно императора интересовали боевые качества мусульманской конницы.

– Вы теперь знакомы с конницей востока и запада мусульманского мира. Имеются серьезные отличия?

– Не вижу их, ваше величество. Конница и в Сирии и в Испании вооружена практически одинаково. Боевая подготовка тоже одинаковая. Они прекрасные конники, неплохо стреляют из лука, но никогда не выдерживали лобового удара рыцарской конницы. Другое дело, что стараются не попадать в такую ситуацию. Победа в сражении на границе была предопределена именно тем, что валенсийцам не удалось уйти от удара рыцарских отрядов. Даже небольшие отряды, а в битве участвовало две колонны рыцарей, общим числом менее четырехсот, смяли валенсийское войско. Особенно неустойчивы они при ударе с тыла или флангов.

– Ну, это любая армия не любит, чтобы ей наносили удар с тыла или сбоку. Трудно перестроиться на ходу для отражения такой атаки. Я обычно против разделения армии на две части, но в этом сражении это оказалось эффективным. Благодарю вас за отличную службу, барон… или лучше называть вас виконт?

– На вашей службе я барон, ваше величество.

– Хорошо. У вас имеются какие-то просьбы?

– Ваше величество, в сражениях отличился мой оруженосец, шевалье Жак, сын графа Кесарийского. Я прошу вас посвятить его в рыцари.

– Сколько ему лет и чем он заслужил ваше ходатайство?

– Он молод, ему семнадцать лет, но он с одиннадцати лет владеет оружием. Я сам его учил этому в Сирии.

– Да, молод, обычно мы вручаем золотые шпоры после двадцати одного года. А что у него с имуществом, как он будет поддерживать рыцарское достоинство?

– Думаю, что его приемная мать – графиня Маргарет – выделит ему приличествующий феод в графстве Молизе.

– Он успел проявить себя в боях?

– Достойно, ваше величество. Он дважды участвовал в боях с войсками графа Челанского. И мужественно защищал мой тыл во время сражений с валенсийцами.

И тут вмешался граф Ландольф:

– Ваше величество, этот юноша храбро защищал меня в битве с войском графа Челанского. Я ему многим обязан. Я мог бы сам посвятить его в рыцари еще тогда, но предпочел, чтобы это сделали вы, ведь это большая честь.

– Хорошо, господа, вы меня убедили. Посвящение проведем на Пасху.

Мы с графом Ландольфом искренне поблагодарили императора.

В последних числах января граф Ландольф радостно сообщил мне о рождении у него очередного ребенка. Графиня Теодора родила мальчика, и счастливый отец дал ему имя Томмазо[311], одно из имен клана Аквинских.

Еще через две недели вернулась из замка Рокка Секка графиня Теодора. С умилением рассматривал на праздничном пиру, вместе с остальными гостями, пухлого младенца.

Неужели у меня никогда не будет сына? Наверное, нужно жениться, осесть где-то и предаться тихим радостям семейной жизни. Ведь мне скоро сорок лет. Но это только мечты, где я найду такую женщину, чтобы захотелось остаться с ней навсегда?

Февраль и начало марта ничем мне не запомнились, но в конце марта, во время празднования Пасхи, состоялось обещанное императором посвящение Жака в рыцари. Посвящение в рыцари – символическая церемония вступления в рыцарское сословие. Большой знаток всех рыцарских обычаев и правил граф Ландольф принял на себя бразды правления процедурой. Мне многое казалось странным, ведь когда посвящали в рыцари победителя турнира оруженосцев, все было очень просто: парень преклонил колено, император попеременно коснулся мечом его правого и левого плеча, парень пробормотал клятву, к нему подвели коня, на которого он сел, отъехал на несколько шагов и поразил копьем чучело.

Но граф Ландольф, потомок норманнских викингов, чтил старинные установления и сделал многое, чтобы нравящемуся ему юноше на всю жизнь запомнилась эта процедура. Естественно, что приехала графиня Маргарет. Собрались и многочисленные представители клана Аквинских, даже из ветвей, входящих в лагерь противников императора. Пришлось отдать дань и новым церковным установлениям. Жак провел целую ночь в соборе у алтаря, утром собрались родственники, друзья и свита императора. После мессы Жак возложил свой меч на алтарь и опустился на колено перед архиепископом Неаполя Пьетро II[312], который благословил его меч и с молитвой вручил Жаку. Но это не все. Теперь за дело взялся император. Жак опять встал на колени, и император коснулся мечом его правого и левого плеча. Граф Ландольф вручил Жаку золотую шпору. Жак поклялся быть защитником веры и империи, соблюдать законы рыцарской чести. Все, наконец-то процедура закончена, на свет появился новый рыцарь.

Ну а потом, естественно, пир, который почтили своим присутствием на некоторое время император и кардинал Пьетро II. Пир, как и роскошный костюм Жака, сшитый к посвящению в рыцари, оплачивать пришлось мне, но для «племянника», как я его иногда представлял, ничего не жалко. Ведь собственных детей у меня нет, а его я знаю с детства. Само собой разумеется, что на церемонии он был с мечом, принадлежавшим когда-то графу Томассо Челанскому. Не зря я его хранил так долго. Все-таки граф Томассо был мужественным воином, хотя и плохим дипломатом.

На следующий день граф Ландольф и графиня Теодора пригласили родственников и близких друзей к себе. Маргарет старалась не отходить от своего любимого сыночка, такого красивого, такого мужественного. Но мы смогли перекинуться с ней несколькими фразами, обсуждали будущую судьбу Жака. Она хотела, чтобы он вернулся в Молизе и занял место хозяина графства. Подумал было, что между Маргарет и Джузеппе (я запомнил его имя) пробежала черная кошка, но все оказалось проще. Маргарет и мысли не допускала о соперничестве будущего графа Молизе и коменданта крепости. Конечно, для матери единственный сын ближе и дороже любовника. Мне казалось, что Жаку полезнее еще какое-то время побыть около императорского двора, как-то закрепиться вблизи императора, ведь ему придется просить императора утвердить его в правах на наследование титула графа Молизе и самого графства. Решили оставить все на усмотрение Жака.

А графиня Теодора не оставляла своих матримониальных замыслов. Она просто взяла меня за руку и подвела к Франческе. За этот год Франческа расцвела, похорошела и явно повзрослела. Смотрит уверенно, спрашивает о войне в Испании не стесняясь. Чувствуется, что уже привыкла к тому, что мужчины смотрят на нее с восхищением.

Действительно, чем не жена, что еще мне нужно? Почему у меня все равно не откликается что-то в сердце?

Спокойно рассказываю ей о переходах в горах, о бешеной скачке, когда перед глазами только враги, все время меняющиеся и остающиеся где-то сзади враги, о блестящем рыцарском воинстве на празднике победы. И ни слова о моем смешном, маленьком виконтстве, где людей-то, кроме как в городе, почти нет.

Франческа ждет совсем других слов, я вижу разочарование в ее глазах, или мне кажется? Спасает положение графиня Теодора. Подходит к нам с маленьким Томмазо на руках, и мы сразу прекращаем пустые разговоры. Нельзя не любоваться на это пухлое сокровище, спокойно причмокивающее губами, как будто сосет грудь кормилицы. В глазах Франчески умиление, даже рот приоткрыла, целует малыша в щечку, не может наглядеться на него. Неужели это уже материнский инстинкт, или игра на меня? Не знаю, но Франческа мне нравится в этот момент. Понятно, это стратегический ход многоопытной графини. Любой нормальный мужчина под сорок, не имеющий детей, искренно желает иметь сына, наследника, защитника в старости.

Но, как всегда в житейских ситуациях, ни на что не решаюсь. Если бы я вел себя так на поле боя, меня давно уже не было бы в живых. Франческа передает мне приглашение графа Паоло прибыть осенью в Тоди, у них будет празднество, посвященное дню святого Фортунато[313]. С благодарностью принимаю приглашение, но напоминаю, что хотя в июне император скорее всего не отправится в Святую землю, но зато на осень запланирована свадьба Фридриха II с Иолантой, королевой Иерусалимской, возможно, мне придется ехать с императором на свадьбу. И маленькое разочарование графини Теодоры: вытащить из меня слова, после которых отступление неуместно, ей не удается.

Император все же назначил сбор крестоносцев на июнь, я вместе с Жаком отправился с императором в Бриндизи[314]. Предполагалось, что под моим началом будут полторы тысячи арабских всадников из Лучера. Арабы прибыли, мы с ними позанимались перестроениями, я добивался, чтобы они не рассыпались в разные стороны, а сохраняли порядок хотя бы внутри сотен. Да мало ли чем можно заниматься с необученной молодежью. Единственное, чему их не нужно было учить, – обращению с лошадьми. Прирожденные всадники, с детства привыкшие к лошади, сидящие в седле как влитые.

Но рыцарство не собралось. Вернее, собралось только рыцарство Южной Италии и Сицилии. Ломбардцы, недовольные стремлением императора уменьшить их свободы, не явились вообще, Пиза прислала флот, но направила только пару сотен лучников. Оказывается, у них начинаются неприятности в Сардинии. Немецкие рыцари просто не добрались вовремя или не захотели ехать. Возможно, начали плести интриги курфюрсты. У испанских королей свои неприятности: альмохадскому халифу удалось на время подавить сопротивление шейхов, и можно было ожидать начала новой экспансии альмохадов в Испании. Из орденов только Тевтонский орден прислал двести рыцарей, но обещал добавить в Святой земле еще триста.

Поход явно провалился. С глубоким огорчением папа Гонорий разрешил отложить поход на два года. И император стал готовиться к свадьбе, которую решили провести в ноябре там же, в Бриндизи. Но меня император в середине сентября освободил от присутствия на свадьбе, разрешив отправиться в Молизе. Дело в том, что Риккардо, незаконнорожденный сын маркграфа Маркварда, собрал вокруг своего замка в южном Молизе большой отряд. К нему присоединились сторонники бывшего графа Томассо, и Риккардо предъявил права на наследство Маркварда.

Император разрешил мне взять из собранных в Лучера арабов отряд в пять сотен сабель и выделил на их содержание деньги. Я выпросил еще сотню лучников на конях. В порту оставалось много пизанских кораблей. Почти триста километров до Термоли мы преодолели на транспортниках за два дня, но не пошли напрямик к Кампобассо. Я решил перекрыть дороги, по которым Риккардо получал пополнения из Абруццо. В Термоли нам сказали, что он непрерывно набирает людей в долине реки Атерно, долине девяноста девяти деревень. Поэтому из двух дорог, ведущих из Термоли в Кампобассо, выбрали западную. Она, кстати, и более удобная, хотя длиннее. И на всем пути нам попадались небольшие отряды, продвигающиеся к Кампобассо. За два дня мы уничтожили четыре таких отряда, общей численностью не менее двухсот человек.

Основные силы Риккардо сосредоточил на юго-западе от Кампобассо, не решаясь пойти на штурм городских укреплений, но мы не знали их численность. Когда мы появились в Кампобассо, защитники вздохнули с облегчением. Джузеппе Росси собрал к этому времени около двадцати рыцарей графства с их людьми, полсотни лучников и двести легковооруженных всадников. Да и горожане готовились к отражению осады. Наши шесть сотен всадников, в том числе сотня лучников, существенно меняли соотношение сил. Теперь можно было подумать и о наступлении.

Я не мог понять, на что рассчитывал Риккардо, начиная свою авантюру. На занятость императора? Но он не любит самочинные действия баронов. Не сейчас, так позже пошлет войска. На слабость гарнизона Кампобассо? Но гарнизон уже один раз доказал свою твердость, когда город осаждал граф Томассо. Без осадных орудий, без технических средств, силами только рыцарей и кавалерии захватить город можно только внезапным налетом, но тут уже нет внезапности. Только позднее я узнал, что Риккардо ожидал появления войск кардинала Сполето. А дальше предполагалось, что от гнева императора защитит папа.

Основные силы Риккардо расположены около города Изерни[315]. Я оставил Джузеппе в Молизе с полусотней лучников, а сам отправился с остальными войсками к Изерни. До него сорок километров по неплохой дороге, можно пройти за один день. Но я не торопился, медленно продвигался, очищая городки и селения от сторонников Риккардо. Когда осталось только семь километров, мы двинулись с большой скоростью. Как я и предполагал, наше появление около лагеря Риккардо было для него неожиданностью. С небольшим отрядом всадников он ускакал от нас по направлению к Кастель-ди-Сангро[316]. Оставшиеся в лагере войска после короткого боя сдались. Это были в основном жители графства, незачем было их притеснять. Я предоставил Жаку возможность поговорить с ними, и мы распустили большую часть этих солдат по домам. Некоторые даже изъявили желание присоединиться к нам. Простых жителей области Абруццо я тоже отпустил без выкупа. Рыцари сбежали вместе с Риккардо.

Кастель-ди-Сангро уже на территории Абруццо, но я решил преследовать Риккардо дальше. Около Кастель-ди-Сангро Риккардо не оказалось. В город мы не заходили, да и никто не пустил бы в город вооруженное войско без прямого распоряжения императора. Но мы выяснили, куда бежал Риккардо. Он ушел по дороге, ведущей к Сканно. Если бы он ушел к Роккарасо[317], это означало бы, что он хочет уйти во всегда непокорную долину реки Атерно, долину девяноста девяти деревень. Но он, вероятно, пройдет мимо Челано, Авеццано в область Лацио или даже в Умбрию. Дорога до Челано мне известна. Без пехотинцев мы пройдем ее за два-три дня. Там отдохнем денек и двинемся дальше. Никто нас не остановит до Лацио, у нас приказ императора поймать и отдать под суд Риккардо.

Когда проходили мимо Челано, нам сказали, что Риккардо обгоняет нас на один день. Решили, что останавливаться на дневку не будем, переночевали и отправились вдогонку. На перекрестке, ведущем в Авеццано, выяснили, что Риккардо отправился в сторону Торано[318]. Торано – это уже Лацио, здесь указы императора воспринимают скрепя сердце, это область папы римского. Возможно, Риккардо понадеялся, что мы не пойдем дальше, и остановился на дневку в нескольких километрах от Торано, на дороге, ведущей к Риети[319] и дальше к Терни[320]. Здесь мы его и настигли. Несколько всадников ускользнуло, но из пятнадцати рыцарей, которые оставались с Риккардо, девять были тяжело ранены нашими лучниками, а остальные, вместе с Риккардо, предпочли сдаться. Тяжело раненных мы оставили в Торано, пять рыцарей отпустили, взяв с них слово, что они явятся на суд к императору, а Риккардо оставили у себя.

Я допросил его лично:

– Шевалье, почему вы решили атаковать графство?

– Я хотел вернуть принадлежащее моему отцу достояние.

– Но он не упомянул вас в своем завещании. Так передали мне в Молизе.

– Он не успел это сделать, так как погиб в войне с графом Томассо Челанским.

– Почему вы думаете, что он собирался это сделать?

– Он сам мне сказал об этом, когда мы бились с рыцарями Челано.

– У вас имеются свидетели, готовые подтвердить это перед императором?

– Нет, в тот момент было не до этого.

– Боюсь, что в таком случае вам не удастся оправдаться перед императором.

– Для меня главное, что я оправдан перед Господом. И архиепископ Сполето верит мне. Он обещал мне помощь, к сожалению, она не подошла.

– Дорогой шевалье, я думаю, архиепископ просто использовал вас. Он хотел досадить императору чужими руками и вполне добился своей цели. Император вынужден был отправить в Молизе войска, хотя ему сейчас, перед свадьбой, не нужны лишние неприятности. Архиепископ все время пытается вбить клин между императором и его святейшеством папой Гонорием. Его ближайшая цель захватить графство Тоди или заставить графа Паоло изменить императору. Для этого ему нужен повод более существенный, чем старые сказки о герцогстве Сполето и завещании маркграфини Матильды[321]. Но ни папе, ни императору сейчас не нужны конфликты. Они оба думают только о походе на Святую землю.

– Барон, это большая политика, а я думаю сейчас только о моих правах на графство Молизе.

– И поэтому ваши солдаты разоряли городки и поселки графства?

– Это издержки любой войны. Солдаты должны питаться, должны получать за свой труд деньги, а суммы, выделенные архиепископом, давно истрачены.

– Это еще одно доказательство, что архиепископ только использовал вас. Мой совет: покайтесь императору и примите на себя крест[322]. Дайте клятву отправиться вместе с войском императора на Святую землю. Надеюсь, что это в глазах императора искупит вашу вину. Зачем вам на долгие годы садиться в тюрьму. Лучше уж пытать счастье на Востоке. Поверьте, шевалье, я не питаю к вам никакой вражды, хотя интересы графини Маргарет близки мне.

– Я ценю ваше сочувствие, барон, буду думать об этом по дороге.

Как ни странно, мне импонировали простые ответы Риккардо. Чувствовалось, что он не боится говорить то, что думает. А в его ситуации это ведь опасно. Я даже пожалел, что его нужно отправлять к императору.

Хотели уже возвращаться, когда перед нами появился Бенедетто. Это было совсем неожиданно, но Бенедетто объяснил, что замок, вернее, просто башня его отца находится почти посредине между Орвието и Тоди, чуть ближе к Тоди. Перед тем как отправиться в Неаполь, он заехал в Тоди и получил письмо для меня от Франчески. Это была вторая неожиданность. Франческа писала, что граф Паоло, ее отец, серьезно болен, архиепископ Сполето уже два раза присылал требование принести присягу Святому престолу и ему лично. Угрожал добиться своего силой. Паоло не хочет нарушать присягу императору, но император далеко и занят своими делами. Может ли уважаемый барон доложить обо всем императору и попросить у него помощи?

Я удивленно спросил Бенедетто, как он меня нашел? Оказывается, в Риети, а он проезжал через Терни и Риети, известно, что войско Молизе под командованием барона Клопофф уже дошло до границы Лацио. Я задумался о дальнейшем. Поручение императора выполнено, можно возвращаться в Бриндизи, я еще успеваю на свадьбу. Но было обещание Франческе приехать в Тоди к дню святого Фортунато. А это будет через неделю. День святого Фортунато празднуется четырнадцатого октября. Передо мной выбор: отправиться в Тоди с Бенедетто и небольшим сопровождением или явиться туда во главе сильного отряда.

Собрал руководителей арабских сотен и рыцарей Молизе. Рассказал о моем решении ехать в Тоди, об опасностях, связанных с угрозами архиепископа Сполето, и предложил всем желающим ехать со мной в Тоди за мой счет. Я не мог относить расходы на счет императора, хотя деньги, предоставленные мне императором на месяц, еще не кончились. Со мной остались три сотни арабских всадников и почти вся сотня лучников. Жак сказал, что не оставит меня одного. С ним остались десять рыцарей графства. Остальные решили возвратиться домой. Я отправил с ними Риккардо, поручив доставить его к императору в Бриндизи.

Внимательно изучил карту. До Риети пятьдесят километров, да еще до Терни тридцать. И почти сорок до Тоди. Если мы пройдем незамеченными до Терни, архиепископ не сможет препятствовать нам. А в Тоди мы уже вне досягаемости для него, это земли императора. Риети еще Лацио, кардиналы папы Гонория не станут отправлять против меня войска, да и нет здесь поблизости у папы больших отрядов. Гарнизон Риети не в счет. Он вполне может защитить город, но в поле он нам не помеха. Беда в том, что Терни – уже Умбрия, от Сполето до Терни меньше тридцати километров. Для кавалерии это пустяк: кавалерия архиепископа может пройти это расстояние за четыре часа, но для пехоты это целый день тяжелого пути. Кроме того, войска архиепископа могут перехватить нас и около Акваспарты[323], это еще ближе к Тоди, и расстояние от Сполето не больше восемнадцати километров. Но очень трудная горная дорога. Будем надеяться, что командиры архиепископа пойдут по более легкой дороге и не захотят напасть на нас без поддержки своей пехоты.

Остаток дня и ночь оставались на месте, а на следующий день сделали бросок почти до Риети. Остановились на ночлег в трех километрах от города в небольшом поселении. Утром съели остатки продовольствия, немного подкормили коней, напоили их вдоволь и отправились мимо Риети. Есть дорога, проходящая чуть южнее города. В город я предварительно направил гонца сообщить, что иду по поручению императора в Тоди, в город заходить не собираюсь, но готов закупить продовольствие, чтобы пополнить свои запасы, если на то будет разрешение епископа. К нашему счастью, между епископом Риети и архиепископом Сполето давние раздоры. Они много лет спорят о принадлежности одного пограничного поселения. Административно оно подчиняется епископу Риети, налоги тоже вносит в казну епископа, но священник назначается туда архиепископом Сполето. Это казус, ведь Риети – Лацио, а Сполето – Умбрия, но так уж сложилось исторически.

К своей радости, я получил разрешение епископа на пополнение продовольствия, что было совсем не лишним. И мы разбили лагерь в полукилометре от реки Сальто, огибающей городские стены. После такого длительного преследования Риккардо дневка была очень нужна. Да и следовало потратить денежки, выделенные императорским казначейством на питание солдат. Раньше не удавалось истратить их полностью, так как мы продвигались очень быстро. И до вечера солдаты отдыхали. Все, кроме фуражиров сотен, занятых приобретением продовольствия, которое местные торговцы с удовольствием привозили к нам в лагерь. Ведь мы расплачивались звонкой монетой, а не обещаниями оплаты из казны императора.

К моему удивлению, епископ пригласил меня к обеду. Обед не оказался формальностью, стол завален всяческой снедью, но кроме меня и епископа за столом был только монах-доминиканец, не проронивший ни слова за те полтора часа, которые мы неторопливо беседовали с епископом. Разговор начался с вопросов епископа о неудачном начале нового Крестового похода. Пришлось рассказывать, кто пришел с рыцарями или простыми солдатами в Бриндизи и кто не соизволил появиться. Причем епископ, сам не приславший ни одного рыцаря, искренне возмущался слепотой правителей, не проявляющих заботы о судьбе Святого города. Объяснил я и причины, по которым преследовал Риккардо. А о визите в Тоди сказал, что это мой обет, данный святому Фортунато за помощь в моих делах в Испании. И епископ сразу же упомянул, что святой Фортунато помог своему городу при отражении нападения готов[324]. Думаю, что он прекрасно понимал непричастность святого Фортунато к моим делам в Испании, но не хотел касаться щекотливой темы.

Зато он разразился целой речью о необъяснимых претензиях архиепископства Сполето на долю от плат за требы[325], получаемых в церкви пограничного поселка. Когда я спросил, о какой сумме идет речь, он несколько смешался, но потом заявил, что речь не о сумме, то есть не о деньгах, а о справедливости. Архиепископство ссылается на древний прецедент, когда герцогство Сполето владело половиной Южной Италии. Но ведь это было пятьсот лет назад. Чем кафедра в Сполето лучше кафедры в Риети? И вообще, ведь Риети находится в Лацио. При чем здесь Сполето? Позднее я узнал, что спор идет уже более сотни лет, сумма так ничтожна, что я мог бы без труда выплатить ее любой из сторон за пять лет сразу. Но обе епархии тратят уже много лет большие деньги в римской курии[326], чтобы разрешить этот спор в свою пользу.

Во время нашей беседы слуга неоднократно сменял многочисленные блюда. Я практически не пил вино, епископу вино подливали каждые пять минут. Удивительно, как невысокий и не очень толстый епископ пил такое количество вина и не пьянел. Добродушное лицо, конечно, краснело все больше и больше, бородавка на правой щеке вообще стала алой, но епископ говорил вполне трезво. Для меня беседа оказалась весьма полезной, я понял причины благожелательного отношения к нам епископа. Кажется, и епископ был доволен беседой, тем, что ему удалось найти благодарного слушателя, почти не перебивавшего его привычный рассказ о кознях могущественного врага.

Весть о нашем появлении все же дошла до архиепископа, и он послал отряд конников следить за нашим передвижением. На сбор большого ополчения, с привлечением вассального рыцарства, у него не было времени. Встретились мы уже около Терни. То есть не совсем встретились: мы шли по южной, более удаленной от города дороге, а отряд архиепископа по ближней дороге. И потом сопровождал нас, пока мы шли вдоль горного хребта мимо мелких деревушек к Акваспарте. Не доходя до него, построил колонну в боевой порядок, но никто на нас не напал и в этом проблемном месте. Прошли мимо поворота на Сполето спокойно. А теперь нам до Тоди чуть больше двух часов хода.

Глава 7

Кастелло Венти

1225 – 1226 годы

В Тоди дошли без проблем к заходу солнца. У Тоди три кольца стен – внешние, внутренние и древние. И на гребне холма над всем господствует старый замок, Кастелло Венти. Разбили лагерь у внешней южной стены. Меня с рыцарями сразу же пригласили к больному графу Паоло. Мы долго поднимались по улочкам города на гребень холма. Вблизи замок больше похож на крепость, это впечатление усилилось, когда мы въехали во внутренний двор. И размеры его несопоставимы с древним замком Монфор. Понятно, почему архиепископы Сполето столько времени только угрожают привести Тоди к покорности. Взять эту крепость не так-то просто. Господствовавшие здесь когда-то лангобарды умели строить серьезные крепости. Нужна долгая осада и применение тяжелой осадной техники. Ни того ни другого применить архиепископы не могли.

У постели графа Паоло нас встретила Франческа. Собственно, к графу подошли только мы с Жаком. Остальные рыцари остались в трапезной, где их хорошо угостили. Граф Паоло II не стар, ему всего лишь пятьдесят семь лет. Но, как мне позднее рассказала Франческа, однажды после обеда у архиепископа Сполето он почувствовал себя плохо, его с трудом довезли домой. Две недели он был на грани смерти. Присланный архиепископом Орвието врач подлечил его, поставил на ноги. Но с тех пор – а уже прошло три года – граф так и не выздоровел полностью. Постоянные боли в желудке, головокружение, слабость. Слабость такая, что он так и не смог за эти три года ни разу сесть на коня. И вот теперь он ждет, что Господь приберет его наконец к себе. Единственное, что его еще заставляет жить – желание увидеть дочь замужем. И не просто замужем, а рядом с рыцарем, способным защитить графство от посягательств соседей.

Мы приветствовали графа, пожелали ему скорейшего выздоровления. Он только усмехнулся в ответ и отослал из комнаты Франческу.

– Барон, кто этот юноша с вами?

– Мой друг, шевалье Жак, наследник графства Молизе.

– Да, мне рассказывала Франческа о вас, шевалье, о посвящении вас в рыцари. Посвящение императором – большая честь. Я когда-то был знаком с графом Вальтером, вашим отцом, на Святой земле. Тогда мы были еще молодые, особенно ваш отец. И я слышал о вашем участии в борьбе с графом Томассо. Рад знакомству с вами.

– Я польщен вашими словами, граф.

– Дорогой граф, мы с шевалье приехали сюда на празднество святого Фортунато. Я обещал вашей прелестной дочери нанести этот визит еще в Неаполе. Но события сложились так, что я вынужден был явиться не один, а с вооруженной охраной. Мне кажется, что архиепископ Сполето недоволен моим визитом к вам.

– Барон, я могу говорить с вами откровенно?

– Да, граф, у меня нет тайн от шевалье.

– Графиня Теодора извещала меня, что она предпринимала некоторые шаги, чтобы поближе познакомить вас с Франческой. Она надеялась, что между вами возникнет чувство. Если я правильно понимаю свою дочь, у нее возник интерес к вам не только как к рыцарю, прославившемуся на полях сражений, но и как к мужчине. Не уверен, питаете ли вы определенные чувства к моей дочери, но могу сказать, что брак с ней был бы интересен для обеих сторон. У вас прекрасное имя, вы еще достаточно молоды для брака, насколько я знаю, вы не стеснены в средствах, но у вас нет достойного феода. Я слышал, что король Арагона передал вам виконтство Морелла. Но оно далеко, в малонаселенных горах; не уверен, что оно соответствует вашему жизненному опыту. А я предлагаю вам унаследовать мое графство. Надеюсь, что Господь скоро оборвет мои страдания. Я и так уже живу лишних пару лет. Мне нужно передать графство в надежные руки.

– Граф, но у вас, вероятно, имеются близкие родственники, претендующие на это прекрасное графство.

– Близких нет, но, конечно, имеется двоюродный племянник. Не хотел бы, чтобы он стал здесь хозяином, выдав мою дочь за какого-то мелкого дворянина.

– Граф, я ничего не могу обещать. Ваше прямолинейное предложение, безусловно, заманчиво, но я хотел бы немного поближе познакомиться с Франческой. Кроме того, у нас большая разница в возрасте.

– Я знаю, что вам около сорока лет. И на мой взгляд, это прекрасный возраст для прочного брака, основывающегося не только на преходящих чувствах.

Видно было, что графа утомила наша беседа, но я не знал, как ее прервать. Однако появилась Франческа:

– Отец, вам нужно отдыхать, а наших гостей я отведу в трапезную, им с дороги нужно поужинать, подкрепить свои силы.

Я не стал протестовать, так как с утра почти ничего не ел. Ужин был отличный: простой, но обильный. Рыцари успели хорошо выпить, но я послал одного из них проверить, как накормлены и размещены солдаты. Он вернулся минут через двадцать, доложив, что все в порядке. После ужина я побеседовал с Франческой.

– Дорогой барон, я знаю, мои родственники ведут с вами переговоры о нашем браке. Для них главное – интересы семьи. Отец может заставить меня пойти под венец. Но я надеюсь, что вы не пойдете на этот брак только из материальных соображений. Брак без взаимной любви – это ужасно. Не думайте, что это слова девушки, начитавшейся рыцарских романов. Просто я видела много семей, созданных из династических соображений, и всегда это несчастные семьи. Я не хотела бы, чтобы вы были несчастны в браке. О себе я даже не говорю.

– Дорогая Франческа. Да, и графиня Теодора приложила немало усилий для подготовки нашего союза, и ваш отец сегодня говорил о том, что он хочет видеть свою дочь замужем. Но я сказал ему, что хотел бы поближе познакомиться с вами, чтобы не было скоропалительных решений. Да и разница в возрасте у нас порядочная. Но в любом случае я надеюсь минимум на нашу дружбу.

– Спасибо, барон. Поверьте, я хотела бы иметь вас в качестве друга. А разница в возрасте – разве она существенна?

Черт побери. Явно девушка не прочь выйти за меня замуж. Но я-то, что я хочу?

– Я был бы рад ознакомиться завтра с вашей помощью с городом, замком, окрестностями.

– Конечно, я покажу вам завтра все. Отдыхайте, барон.

Отдых продлился два дня. Франческа показала мне старые стены времен римского владычества, возможно, что их начали возводить умбры[327] или этруски[328]. Недаром Тоди назывался в то время Тутере, что означает «граница». Вторую стену возвели римляне и остановили здесь после поражения на озере Тразимено[329] победоносное войско Ганнибала. А внешнюю стену воздвигли как раз перед войной с готами, и она помогла выдержать долгую осаду. Еще больше помогли выдержать осаду молитвы святого Фортунато, подземная римская цистерна[330] и пятьсот колодцев, прорытых еще во времена этрусков. В дальнейшем Тутере превратилось в Тодер и, наконец, в нынешнее Тоди.

Я удивлялся ее познаниям в истории, но она снова упомянула, что провела несколько лет после смерти матери в монастыре, где святые отцы дали ей неплохое образование. На мой вопрос, почему граф Паоло не женился во второй раз, она просто ответила:

– Отец очень любил ее, она умерла при родах. А потом был потрясен смертью обоих моих братьев, погибших совсем молодыми в столкновениях с рыцарями архиепископа – предыдущего архиепископа. И эта его продолжительная болезнь… Моя мечта, чтобы в моей семье не было таких ужасных событий, как в семье моей матери.

Как в воду глядела. Мне не оставалось ничего иного, как пожелать ей исполнения мечты.

Не уверен, что я тот человек, который мог бы уготовить ей такую участь. Я служивый. Куда пошлет меня император, туда и поеду. Да и возможность погибнуть предоставляется мне постоянно. Не уверен, что Франческе хотелось бы быть молодой вдовой.

И вот наконец праздник святого Фортунато. В город стеклись толпы людей из ближайших поселений, замков, ферм, монастырей. В начале празднества каноник церкви Сан-Фортунато на площади Пьяцца-дель-Пополо прочитал несколько молитв, потом долго и нудно читал проповедь о бескорыстии, иллюстрируя ее легендой о том, как святой Фортунато пахал землю и нашел две золотые монеты. Считая, что они не очень нужны ему, что есть более нуждающиеся люди, отдал их нищим, сидящим у храма. Каноник призывал, следуя учению святого, не презирать богатство, но иметь его не более чем необходимо.

И наконец началось самое ожидаемое народом: праздничное шествие. Все двинулись к кафедральному собору. От старинной церкви Сан-Фортунато до новенького изящного собора не больше пяти минут ходьбы, но процессия пошла кружным путем, вбирая в себя все новые и новые группы жителей. Снова вышли на Пьяцца-дель-Пополо, прошли мимо римской цистерны и уткнулись в собор. В просторном кафедральном соборе старенький епископ тихим голосом повторил некоторые положения учения святого, а потом последовало перечисление заслуг святого Фортунато в деле обороны города во время готских войн, его участие в организации заботы о больных. В общем, утомил он нас основательно.

Только во время шествия я понял, что город не так уж мал. А богатое убранство кафедрального собора навело на мысль, что не зря архиепископы Сполето жаждут принять под свое крыло этот процветающий и разрастающийся город. Во время стояния в кафедральном соборе я несколько раз внимательно смотрел на лицо Франчески. Меня поразило то внимание, с которым она слушала нудную, на мой взгляд, проповедь епископа. На ее лице отражались нюансы его речи: то оно хмурилось, когда епископ говорил о безбожных врагах церкви, то радостно светлело при упоминании достоинств святого.

Неужели она такая религиозная? Как же с ней жить?

Несмотря на то что уехал из России более двадцати лет назад, я остался в смысле религиозности все тем же совком. Меня этот вопрос не интересует. Не был православным, не перешел в иудаизм, не стал мусульманином. Тем более я не католик. Жить с глубоко религиозной женщиной? Наверное, это будет трудно для меня. Я поймал себя на мысли, что рассуждаю о Франческе как о будущей жене.

Почему? Я ведь еще ничего не решил. Неужели я так легко поддаюсь давлению? Они все уже считают, что я у них в кармане? Ошибаются. Не уверен, что останусь в этом маленьком, красивом городке. После шумного Дамаска провести остаток жизни в этой провинциальной тиши? Нет, этого не будет.

Но все, в том числе и празднество святого Фортунато, кончается. Мы собрались в замке для праздничной вечерней трапезы. Перед трапезой епископ познакомил меня со своим племянником – представительным мужчиной чуть старше меня. Оказывается, он обладает имперским феодом в нашем графстве. Фратторе, так звали племянника, обладает боевым опытом, два раза участвовал в пограничных стычках и призывался в армию императора, когда она ходила в поход к Ферраре. Впервые при мне граф Паоло вышел из своей комнаты и присоединился к нам. Видно, что любое действие, любое движение дается ему болезненно, он ничего не ест с нами, но пытается улыбаться. И время от времени посматривает то на меня, то на Франческу; но наши лица безмятежны, ему ничего не удается увидеть на них, тем более прочитать наши мысли. Для Франчески это естественно, но мне приходится подавлять свои чувства, вернее, свою некоторую растерянность.

Черт бы побрал эти парадные трапезы. То ли дело вечерком разместиться на свежем сене у костра, съесть с солдатами добрый кусок баранины или свинины, прожаренный на костре. А потом хоть полчасика поваляться на сене, отдыхая, стараясь ни о чем не думать, просто смотреть на костер.

А здесь, за столом, я сижу сосредоточенный, стараюсь осмысленно реагировать на туманные рассуждения замкового капеллана, почему-то посаженного слева от меня. В какой-то момент осознаю, что он старается подвести меня к мысли о необходимости оставить по себе след на земле в виде кучи счастливых ребятишек. И я отвечаю ему в сердцах словами Коэлета[331] о бренности бытия, бессмысленности излишних попыток оставить особенный след о себе – ведь все проходит, и память обо всех исчезает во времени. Не думаю, что я достаточно точно повторял слова царя Соломона, но намеки капеллан понял. Прекратил досаждать мне и вплотную занялся стоявшим перед ним вином.

Понятно, мудрый граф специально посадил его рядом со мной.

Занятый своими мыслями, не обратил внимания на то, что появившийся слуга что-то шепчет на ухо графу. Граф Паоло сразу стал серьезным, посмотрел на меня и попросил тишины.

– Господа, на территории графства появились чужие всадники. Вероятно, опять солдаты архиепископа.

Все, кончилась мирная жизнь.

Следует сказать, что в это время архиепископ Сполето имел основания бояться резких шагов со стороны императора Фридриха. В тысяча двести двадцать пятом году император потребовал от жителей Сполето воинской повинности. Но Сполето подчиняется непосредственно Риму. Появление моего отряда архиепископ связывал с претензиями императора. Возможно, именно этим объяснялась такая резкая реакция архиепископа.

Спешно заканчиваем этот затянувшийся ужин, рыцари собираются вокруг графа за большим столом в комнате совета графства. После короткого обмена мнениями граф диктует своему секретарю решение:

– Оповестить всех рыцарей, включая имперских баронов, о призыве на две недели. Барону Клопофф принять общее командование над всеми войсками графства. Финансирование на две недели обеспечивает графство. Выступаем завтра, но не ввязываемся в сражение до сбора рыцарского ополчения. Все.

Действительно, мы пока не знаем силы пришедшего со стороны Сполето войска. Почему Сполето? Очень просто: с архиепископом Орвието отношения не то чтобы дружеские, но конфликтов не было за последние тридцать лет, в отличие от стычек с войсками архиепископов Сполето. А других войск в округе просто нет.

Из замка ухожу вместе с моими рыцарями к солдатам. Собираем их по сотням и извещаем об изменении ситуации. Предупреждаем, что утром выступаем в поход. Короткие сборы, и спать. Утром сотня за сотней мои кавалеристы выходят из города. К вечеру к нам начинают присоединяться рыцари графства. Многие из имперских баронов тоже присоединились к нам вместе со своими людьми.

Войско Сполето пришло с юго-востока, да другой дороги и нет. Не пойдут же они через горы по тропам. Идут не спеша, солдат должны сопровождать повозки с продовольствием и фуражом, а сзади постепенно продвигаются, вероятно, инженерные войска. Это не грабительский набег, судя по донесениям разведчиков, это – попытка захватить Тоди. Главное, мы не знаем, сколько у архиепископа в армии рыцарей. Если только рыцари области Сполето, то мы с ними справимся, а если это поход, санкционированный папой Гонорием, то будет значительно хуже. Впрочем, это маловероятно. Папа, конечно, весьма зол, что поход на восток вновь отложен, но в этом вина не только императора, не будет он сейчас открыто ссориться с императором. К счастью, посланные в сторону Орвието разведчики докладывают, что на границе все спокойно.

Два дня мы маневрируем вдали от войска Сполето. Наконец имеется полная ясность: рыцарей примерно пять десятков, легковооруженных конников около трех сотен, но много пехоты, не менее шести сотен. У нас рыцарей немного меньше, пехоты меньше раза в три, но небольшое преимущество в легкой коннице и значительное преимущество в лучниках. Странно, что архиепископ надеялся захватить Тоди такими силами, возможно, не рассчитывал на наш отряд? А может быть, армия Сполето движется так медленно, вернее, стоит на месте, так как ждет подкрепление? Нам ждать нечего, если на подходе подкрепление войска Сполето, нужно ударить скорее.

Армия Сполето стоит чуть севернее Касиглиано[332]. Часть пехоты и технические части заняты осадой Кастелло ди Касиглиано. Но замок еще держится. Там засевшие три рыцаря семьи Освальди и небольшой отряд пехоты пытаются сдержать врага. Наша армия расположилась у Коллеваленца[333], прикрывая перекресток дорог. Для боя удобно большое поле южнее дороги, ведущей из Коллеваленца в Акваспарту. Чуть южнее этого поля слева и справа от дороги, ведущей к Касиглиано, имеются лесочки: два с одной стороны и один с другой. Если бы их обойти, конница смогла бы нанести удар в тыл войску Сполето и препятствовать движению к полю боя солдат, осаждающих замок. На этом я и построил схему боя.

От нашего лагеря до предполагаемого места сражения два километра, мы движемся медленно, стараясь не утомить коней. Сполетинцы тоже выдвигаются к полю, нам навстречу, вероятно, их командиру поле тоже показалось подходящим для планируемой схватки. Возможно, ему нравится, что слева и справа его фланги прикрыты этими лесочками. Левый и правый лесочки он проверил, там нет моих солдат, но он не знает, что я сосредоточил сотню конников за вторым лесочком. Это в километре от дороги, ведущей к Касиглиано.

Немногочисленную пехоту я оставил по правому флангу, конницу передвинул на левый фланг, в середине мои рыцари, а за ними конные лучники. Мы ждем надвигающуюся группу рыцарей. Лучникам не разрешено стрелять до моей команды. Я выждал, пока расстояние сократится до сотни метров, и отдал приказ. Лучники стали расстреливать свои запасы. Рыцарей поразить они могут только случайно, легкие луки всадников не пробивают сплошные кольчуги рыцарей, но дюжина рыцарей почти мгновенно лишилась коней. Остальные потеряли первоначальный строй. И когда до них осталось только полсотни метров, я бросил наш клин в атаку. Клин слабенький, в первой линии только четыре рыцаря, в том числе мы с Жаком, дальше еще шесть, и неполные четыре ряда по восемь рыцарей. А дальше наши свиты, более сотни всадников.

У меня в руках копье, и это не то копье, которое на рыцарском поединке ломается после одного удара. Это боевое копье с тяжелым лезвием впереди. Успеваю всадить копье выше щита первому рыцарю, он летит с коня, но вместе с моим копьем. Дальше работа только мечом и щитом. Наш клин прорывается через неплотный строй рыцарей Сполето. Отбросив часть рыцарей влево и вправо, проскочили немного вперед. И пока мы разворачиваемся, лучники успели еще раз выстрелить в проскочивших мимо нас рыцарей и бросились в разные стороны. Рыцарям за ними не угнаться. Наша свита частично сметена, но в основном успела проскочить за нами. Рыцари Сполето тоже разворачиваются к нам, и мы сшибаемся.

Не смотрю, как рубятся свиты. Меня интересует плотный рыцарь в прекрасной кольчуге и на богато убранном коне, возможно, он их начальник, так как мельком вижу, что он пытается командовать. Устремляюсь к нему, на ходу поразив зазевавшегося молодого сполетинца. Удача, мне удалось прорваться прямо к этому рыцарю, начинаем прощупывать друг друга. Он понимает, что столкнулся с сильным бойцом, и действует осторожно. Умело обращается с щитом, вовремя подставляя его под мои удары. Вспоминаю поединок с венгерским графом у Кейсарии и жду удобного момента. И он наступает: щит далековато отставлен от груди, я рублю его изо всех сил и стараюсь отскочить назад и влево. Рыцарь удивлен, у щита перерублен верхний обруч. Пока он пытается осознать, что произошло, я разворачиваю коня и еще раз рублю по его незащищенной кольчуге на правой руке. Удар оглушительный и очень болезненный. Отличная кольчуга не прорублена, но рука, вероятно, от удара онемела, так как он перебрасывает меч в левую руку и пытается выйти из боя. Но я его не отпускаю, ведь теперь он почти беззащитен. Еще один удар, по левой руке, он не смог его отбить, левая рука хуже работает с мечом. Все, он практически обезоружен.

– Сдавайтесь, или я перерублю вашу кольчугу у горла.

Враг вынужден сдаться. Подскакивает кто-то из моей свиты и отнимает у него повод коня. Меня это уже не интересует. Озираюсь, пытаюсь увидеть Жака, но почти никого не могу различить. Вторая половина октября, но дождя давно не было, мы подняли облака пыли. Заметно только, что бой удаляется. Вернее, удаляются всадники. Оставшиеся в живых рыцари Сполето уходят по дороге на Касиглиано, к своей пехоте у замка. Пехота от замка так и не пошла в сражение, и наша запасная сотня за лесочком тоже не нашла применение. Вернее, они сейчас скачут к дороге на Касиглиано, но это уже бесполезно, они захватят только последних всадников из рыцарской свиты, да и это навряд ли.

Командую общий сбор. Мы не знаем, что делается в лагере, нельзя лезть в него очертя голову, можно нарваться на плотный огонь пехоты. Ведь пехота собиралась штурмовать крепость, значит, у них имеются тяжелые луки, способные пробить наши кольчуги. Да и камнеметы представляют опасность. Сразу же отправили парламентеров в лагерь осаждающих. Они встретились с такими же парламентерами, вышедшими к нам навстречу. Договоренность простая: сполетинцы выделяют команду, которая вместе с нашей командой пройдет по полю сражения и соберет убитых и тяжело раненных. Тяжело раненных сполетинцев мы согласны были отдать, но легко раненные рыцари должны быть отправлены в Тоди и ждать там решения своей судьбы. Вместе с ними был отправлен сдавшийся мне рыцарь, оказавшийся племянником архиепископа. После некоторых споров решение было принято именно такое. Медлить было нельзя. И до вечера команды делали свою работу.

Лагерь войска Сполето был разбит чуть ниже холма, на котором стоит замок. Мы придвинулись к замку со стороны гребня холмов, здесь нет ворот, но с помощью веревочных лестниц завели в замок еще сотню солдат, из которых было сорок лучников, кроме того, добавили провиант. Воды в замке достаточно. Переговоры с осажденными теперь в лагере сполетинцами ни к чему не привели. Они уверены в скором подходе помощи. Но наши разведчики, проехавшие до дороги на Сполето, не обнаружили признаков войска. Дозор остался там, чтобы предупредить нас в случае опасности. А мы на следующий день провели разведку боем. Я спешил, пока сполетинцы не укрепили достаточно лагерь. Мы спустились с холма, и под прикрытием огня лучников пехота попыталась прорваться к наспех сооруженным воротам лагеря. Но вражеские лучники работали хорошо, и атака была отбита. К сожалению, я слишком близко приблизился к лагерю и тоже попал под обстрел. Но это были тяжелые луки пехоты. Одна стрела пробила мою кольчугу в районе левого плеча. Стрелу сломали, чтобы она не мешала мне, плечо болело сильно, но я не ожидал ничего плохого, надеясь, что стрелу легко вынут. И ошибся. Через некоторое время боль так усилилась, что я вынужден был передать общее руководство Фратторе – племяннику епископа, а командование силами графства Молизе оставить Жаку.

Меня увезли в Тоди. По дороге потерял сознание. В Тоди мне наконечник стрелы вырезали, но рана нагноилась, и я долго провалялся в постели, временами ненадолго приходя в себя. Потом мне рассказали, что граф Паоло очень тревожился за мою жизнь и попросил архиепископа Орвието прислать своего врача. Его мази и спасли мне жизнь. Впервые я был серьезно ранен и чуть не отправился на тот свет. Пока лежал, меня часто посещало видение: мама склоняется ко мне, гладит рукой по голове и говорит:

– Все будет хорошо, ты не можешь умереть, у тебя еще много неоконченных дел.

И эта мамина рука как-то успокаивала меня. Однажды я пришел в себя и увидел, что гладит меня по голове отнюдь не мама, а Франческа. Я пытался поднять руку, почему-то левую, и от боли опять потерял сознание. Мне сказали потом, что я был почти без сознания целую неделю, и все это время рядом со мной находилась Франческа. А потом как-то быстро пошел на поправку. Жак доложил мне о результатах переговоров со сполетинским войском: войску разрешили выйти из лагеря и вернуться в Сполето, но осадную технику они вынуждены были оставить. У нас погиб один пожилой рыцарь и трое ранены, но уже поправляются. Мы с графом Паоло решили отпустить домой Жака с рыцарями и мусульманскими конниками. Бенедетто остался со мной.

Через неделю я уже ходил по замку, с перевязанным плечом и привязанной к груди рукой. Но Франческу нигде не видел. Впечатление было, что она сознательно избегает встреч со мной. Я не выдержал и пошел на женскую половину. Франческа испуганно вскинула на меня глаза и сразу же опустила их.

– Франческа, вы игнорируете меня или не хотите видеть?

– Нет, барон, я просто не очень хорошо чувствую себя.

Вообще-то этому можно поверить, но можно и усомниться. Если она сидела около меня целыми днями, то за неделю должна была очень устать. Но в ее возрасте любая усталость проходит за день-другой.

– Я хотел бы поблагодарить вас, вы меня вытащили с того света.

– Что вы, барон, только Господь может решать все о нашей судьбе.

– Нет, Франческа, я чувствовал ваше присутствие, и мне становилось легче.

Тут я приврал. Мне все время казалось, что рядом со мной мама. Именно так она гладила меня по голове, когда я однажды слег с сильной простудой. Кажется, это было в четвертом классе.

Я смотрел на нее, на ее низко опущенное лицо и неожиданно для себя принял решение. Взял ее за руку:

– Франческа, вы выйдете за меня замуж?

Она, как мне показалось, опять испуганно посмотрела мне в глаза, потом тихо сказала:

– Да. – И продолжила: – Но нужно спросить разрешение батюшки.

Потом освободила свою руку и убежала.

Решил, что нужно дело доводить до конца без промедления, и отправился к графу. Меня сразу же пропустили к нему. Не стал разводить церемонии и твердо произнес:

– Граф, я прошу руки вашей дочери Франчески. Я намерен жениться на ней.

Он приподнялся над подушкой, посмотрел на меня внимательно:

– Вы же знаете, барон, я не против. Но разговаривали ли вы с Франческой?

– Да, и она ответила согласием, но только с вашего благословения.

– Роман… вы разрешите так называть вас? Я рад, Роман, за вас, за нее, за себя и за наше графство. Конечно, я благословляю вас обоих. Но хочется провести обручение официально. Вы не будете против?

– Конечно нет, вам виднее, как это сделать.

В тот же вечер, в присутствии епископа и всех рыцарей, находящихся в замке, я просил руки Франчески у графа Паоло, вставшего ради этого с постели. Паоло благословил нас. Епископ прочитал наставления и тоже благословил нас, а мы обменялись кольцами. У меня кольца не было, но мажордом замка предварительно показал мне целую коллекцию колец для меня и для невесты из графской сокровищницы. Все, теперь мы официально жених и невеста. Свадьба назначена на весну.

Не буду долго описывать зиму. Все время тренировал руку, ведь сначала она у меня просто бездействовала, я не мог держать ею щит, да что там щит, даже вилку или ложку не мог держать. Только к свадьбе рука стала слушаться, но на груди, там, откуда вырезали стрелу, осталась выемка.

Пленные рыцари задержались у нас надолго, только в феврале было достигнуто соглашение. Мы отпустили всех, включая так называемого племянника архиепископа, без выкупа, но архиепископ подписал договор о признании Франчески, ее будущего мужа и детей законными наследниками графства Тоди. Подписанию требуемого графом Паоло документа способствовали два обстоятельства. Барон Феликс – «племянник» архиепископа, как мне разъяснил граф, на самом деле его незаконнорожденный сын. Кроме того, архиепископ Орвието настоятельно советовал своему собрату в Сполето отставить хотя бы на время претензии на владение графством. Совет вроде дружеский, но с подтекстом. Архиепископ Сполето полностью на стороне папы, с которым они дружат еще со времен, когда папа был простым кардиналом, а архиепископ Орвието принадлежит совсем к другой партии в церкви.

Ко мне пришел Бенедетто и начал путано рассказывать что-то о своей юности, о девушке, дочке соседнего мелкого рыцаря из нашего графства. Я его прервал:

– Ладно, Бенедетто, что от меня нужно?

– Отец этой девушки погиб во время нашей схватки. Освободился один лен. Может быть, я смогу получить его?

– Давай по порядку. Ты хочешь получить девушку или лен?

– Хотелось бы и то и другое. Все равно семью этого рыцаря нужно как-то устраивать. Я думаю, если бы я женился на его дочке, все было бы в порядке.

– А эта девушка, она пойдет за тебя замуж?

– Я не спрашивал, так как мне некуда ее привести, но, если я получу лен ее отца, она согласится.

– Хорошо, я поговорю с графом.

– Спасибо, барон, я был бы вашим верным вассалом.

Мы поговорили с графом Паоло. Он не возражал, но поручил мне обговорить все с другими претендентами. Оказывается, к нему уже обратились несколько рыцарей, в том числе не имеющих собственных ленов. Я собрал всех претендентов и объявил условие: претендент на этот лен должен жениться на дочери погибшего. Сразу же отпали почти все желающие. Кто-то стар, кто-то женат. Нужно объяснить, почему были желающие. Многие из них имеют уже лен, но это ленники второго уровня, то есть они получили лен у одного из вассалов графа. А здесь есть возможность стать независимым вассалом самого графа. Ощущаете разницу?

Я вызвал девушку, попросил прийти нашего епископа и собрал оставшихся трех претендентов. Объяснил девушке предварительно ситуацию и в присутствии всех предложил выбрать жениха. Естественно, выбран был Бенедетто. Епископ тут же благословил их обручение. Кольца Бенедетто подготовил заранее. Остальным претендентам пришлось смириться с выбором. Мы с епископом потом долго смеялись за кувшином вина, вспоминая удивленные и разочарованные лица потенциальных женихов. Граф Паоло одобрил мое решение. Он был в это время готов одобрить любое мое действие. Я понимал, что он уже всерьез готовится к предстоящей ему встрече с неизвестностью и не хочет думать о мирских делах, считая, что все это теперь мои проблемы.

Свадьбу наметили на Пасху, в начале апреля. Я боялся, что император призовет меня на службу, так как он именно на Пасху назначил имперский съезд в Кремоне[334] для совещания о Крестовом походе, принятии мер по искоренению ереси и для установления порядка и мира в империи, то есть о восстановлении имперских прав в Италии. Но меня оставили в покое, так как в императорской канцелярии знали о предстоящей свадьбе.

Несмотря на намеченный императором поход, на свадьбу съехалось много представителей рода Аквинских. С моей стороны присутствовали не только Жак и графиня Маргарет, но и мои друзья, специально приехавшие из Палермо: граф Альберто Тедичи и Джакомо Лентини. Прибыл и архиепископ Орвието. Граф Паоло познакомил нас, и архиепископ внимательно рассматривал своего будущего соседа. Свадьба продлилась три дня. Ну не на один же день собираться этой толпе знатных господ, некоторым из них пришлось добираться до нашего захолустья больше недели.

Первый день был посвящен знакомству гостей и подписанию брачного контракта. У меня и Франчески и мыслей не было о каком-то контракте, но граф Паоло настоял на необходимости все оговорить, записать на пергаменте и подписать не только нами, но и многочисленными свидетелями. Эта часть представления проводилась в зале замка.

После обязательных формальных слов, определяющих нас, брачующихся, отца невесты и свидетелей, шли основные пункты. Главным был пункт, что владение графством остается за Франческой до достижения ее будущим старшим сыном двадцати одного года. В случае если у Франчески не будет сына или ее преждевременной кончины, владение графством переходит ко мне. Мне передавался титул графа Тоди, но после утверждения контракта императором. Дальше перечислялись подарки мне от графа Паоло и мои подарки Франческе (которые на самом деле делал тоже граф Паоло). Кастелло Венти объявлялся домом молодых. Договор составлен в трех экземплярах: по одному экземпляру жениху и невесте и один для хранения у нотариуса города.

И все это торжественно зачитывалось перед внимательно слушающей публикой – гостями свадьбы и представителями городской власти. Затем состоялось торжественное подписание всех трех экземпляров договора всеми упомянутыми в нем лицами. Я пожимал плечами, подписывая договор, но Паоло считал, что этим он закрепляет владение графством за своими прямыми потомками. Что ж, нам с Франческой это безразлично, но мы отдавали должное предусмотрительности Паоло. И только после завершения процедуры подписания присутствующие были приглашены на пир, подготовленный во дворе замка под большим пологом, натянутым возле донжона.

А на следующий день весь город говорил только о свадьбе. Свадьба проходила в кафедральном соборе после утренней мессы. Нам с Франческой не пришлось присутствовать на мессе, и мы не слушали все эти Kyrie eleison («Господи, помилуй…») и Gloria («Слава в вышних Богу»). Но Маргарет говорила мне позднее, что хор пел очень проникновенно. А потом к собору повели нас. Франческа шла в сопровождении девушек и женщин от церкви Святого Фортунато, где она молилась все утро. Ей пришлось пройти всю Пьяцца-дель-Пополо, правда, это всего-то сорок метров. А я с немногочисленными друзьями вышел еще через пять минут из Палаццо дель Пополо, расположенного на той же площади, но совсем рядом с собором.

Только в соборе я смог разглядеть одеяние Франчески. На ней было длинное белое платье, с нашитой голубой лентой от правого плеча до пояса. Кстати, мне тоже прицепили ленту на костюм, объяснив, что так надо. Надо значит надо. В чужом монастыре порядки менять не собираюсь. Только потом мне все объяснили, и я расхохотался. Оказывается, голубую ленту на меня напялили, так как в замке считали (по своим законам), что я первый раз женюсь, но у меня ведь была уже Зоя. У Франчески на белом платье со стоячим кружевным воротником спрятались два ряда крупных жемчужных бус. На голове вместо графской короны, которая ей еще не положена, венец, тоже осыпанный жемчугом. Когда я и на башмаках увидел золотое шитье с жемчугом, даже расстроился. Такая красивая невеста, а ее делают бледной и невзрачной. На мой взгляд, к ее глазам пошли бы украшения с яркой бирюзой. Только голубая лента здесь уместна. Но… меня никто не спрашивает.

Все время, пока мы шли к собору, нас сопровождал радостный колокольный звон, стихший, когда я следом за Франческой вошел в широко раскрытые для нас главные двери собора. Моя набожная невеста непрерывно крестилась, проходя мимо изображений святых, по-моему, и за себя и за меня.

Службу в кафедральном соборе вели архиепископ Орвието и епископ Тоди. Но могучий бас архиепископа я слышал все время, а бормотание нашего старенького епископа пролетало мимо ушей. Архиепископ прочитал какие-то молитвы, потом зычно спросил нас, действительно ли мы хотим связать свою судьбу воедино, ведь это навсегда. Франческа взглянула на меня и решительно сказала: «Да». Я не отстал от нее. Архиепископ сурово оглядел присутствующих, как будто искал противников нашего бракосочетания, и решительно произнес:

– Именем Господа нашего Иисуса и на основе права, данного мне нашей святой церковью, объявляю вас мужем и женой.

Вместо того чтобы разрешить мне поцеловать невесту, он еще раз прочитал молитву, в которой просил для нас совершенной любви, единомыслия, верности учению церкви и много еще чего-то, что не запомнилось мне. И только потом, произнеся:

– Я соединяю вас в супружество во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. – Он соединил наши руки, разрешив поцеловать невесту.

И это был наш первый, еще немного робкий со стороны Франчески, поцелуй.

Завершилась моя вторая холостая жизнь. К нам бросились родственники и друзья, поздравляли Франческу, дамы зацеловали ее. А Джакомо съехидничал:

– Кончилась твоя свобода, теперь не сможешь порадовать наших дам.

Как будто в Палермо кто-то обращает внимание на свое семейное положение.

И похлопал дружески меня по плечу, хорошо, что не по больному. А потом мы вернулись в замок; снова пир, гости хорошо набрались вина, насытились, вволю пошутили надо мной и ожидающим меня событием. Ближе к вечеру друзья проводили меня к спальне, замучили советами, пока из спальни выбегали хихикающие девушки.

Франческа ждала в спальне, одетая в полупрозрачную длинную рубашку, поверх которой застегнутая на одну пуговицу накидка. Она стояла на месте без движения, смотрела прямо на меня.

– Ну что ты, любовь моя, не волнуйся, у нас все будет хорошо.

Ранним утром к нам в спальню постучали и бесцеремонно вошли, не дожидаясь разрешения, графини Теодора и Маргарет.

– Роман, ты не обижал мою девочку?

Я в растерянности, неудобно отвечать, лежа под одеялом, а встать никак нельзя. Но Франческа спокойно ответила:

– Нет, тетя Теодора, я люблю барона.

Вот черт, нужно отучить ее от этого «барона». Для жены я просто Роман.

– Роман, я надеюсь, что вы обретете наконец счастье и спокойствие.

– Спасибо, Маргарет, я уверен в этом.

Графини поцеловали мою девочку, погрозили мне, смеясь, пальцем и удалились. А мне вставать и идти к графу. Нужно же его успокоить, что все в порядке. И снова торжественный обед, на этот раз в Палаццо дель Пополо. Нас торжественно принимало городское начальство в лице подеста и капитано дель пополо[335]. Франческа на этот раз в строгом платье, на голове графская корона матери. Я тоже был вынужден надеть корону виконта, оказывается, ее заблаговременно заказал и подарил мне на свадьбу граф Паоло. Графская корона до утверждения императором мне не положена.

И после торжественной речи подеста началось вручение подарков: это были многочисленные кубки, драгоценности для невесты, оружие для меня. Альберто Тедичи от имени императора подарил мне полный комплект доспехов, изготовленный в Милане по новейшей моде. На щите мой герб: пятиугольный щит, на нем в центре черный рыцарь с поднятым мечом на голубом фоне. Граф Ландольф подарил золотой пояс. Графиня Маргарет с Жаком преподнесли Франческе красивое ожерелье восточной работы. Джакомо прочитал Франческе свою новую канцону: «Мадонна, я желаю вам сказать…» Не уверен, что она была к месту, но все восприняли ее очень хорошо. Подеста скромно сообщил, что город взял на себя все расходы по свадебным пирам. Пустяк, а приятно, особенно графу Паоло. Вручение подарков растянулось на полтора часа. И снова небольшой пир, на этот раз за городской стеной, на зеленом лугу, под сенью цветастых шатров.

В этот день провели еще одно празднество. Сразу же после выздоровления я предложил всем своим ленникам определить, кто из оруженосцев достойно проявил себя в сражении с армией Сполето, чтобы произвести их в рыцари. Аналогичное предложение было направлено и всем имперским баронам графства. И вот теперь восемь молодых воинов стоят на лугу в ожидании торжественной процедуры. Граф Паоло собрался с силами и лично провел посвящение каждого юноши в рыцарское достоинство. Правда, он сидел в кресле, а юношей подводили к нему по одному. И каждому из восьми от имени графа Паоло вручили по пять золотых монет. Потом все позабавились представлением, когда две группы по четыре рыцаря показали нам схватку. Слава богу, схватку бескровную, так как сражались тупыми мечами. Неожиданно граф попросил меня показать схватку с двумя противниками. Оказывается, он заранее приготовил для меня боевую одежду. Я такого не предвидел, да и настроение было совсем другое – праздничное, но все дружно поддержали предложение графа. Пришлось здорово попотеть, когда два молодых парня, только что произведенных в рыцари, напали на меня с двух сторон со всей энергией и пылом неофитов. Схватку прекратили, когда мне удалось наконец сильно ударить одного из противников по руке, так что он вынужден был поменять руку, держащую меч. Зрители были в восторге от неожиданного зрелища, а Франческа смотрела на меня такими глазами, что я понял: ночью меня ждет не менее серьезное сражение.

Оба молодца получили по пять монет.

Но каждый праздник рано или поздно кончается, разъехались гости, мы остались в замке одни. Через месяц после свадьбы тихо скончался граф Паоло, и Франческа унаследовала графство.

Почти сразу после смерти графа Паоло нотариус с мажордомом пригласили нас с Франческой в хранилище и отчитались в финансовых делах графства. Я не стал разбираться, что из продуктов обязаны поставлять в замок вассалы, городки и фермы и сколько денег обязаны платить ежегодно, но с удовольствием обозрел довольно большой сундучок с серебряными монетами и внушительный ларец с золотом. Это неудивительно: места в округе прекрасные, земли около Тибра плодородные, все холмы заняты виноградниками и садами. Излишки продукции сплавляются в Рим. Я понял, почему граф Паоло спокойно принял на себя оплату войска: деньги в казне водились. Деньги были кстати, ведь у меня наличность кончилась, а обменять оставшиеся векселя на звонкую монету можно только в Риме или Палермо.

Глава 8

Умбрия

1226 год

У нас с Франческой уже появилась надежда на ребенка, и я решил просить императора об отпуске на год. В прошении указал, что в случае объявления Крестового похода своевременно прибуду с рыцарями графства на место сбора.

Уже известно было, что поход в Ломбардию провалился. Собственно, этого можно было ожидать, так как план, на мой взгляд, был нереальный. Император намеревался направить в Ломбардию большое войско из Германии. Но ломбардцы вновь объединились в лигу[336], выставили к альпийским проходам значительные силы и не пустили в Италию короля Германии Генриха[337], сына императора, и германских князей.

Император с войском Калабрии и Апулии высадился в Анконе, надеясь быстро продвинуться к дружественной ему Кремоне, чтобы объединиться с войсками Кремоны, Модены, Павии и Пармы[338]. Но вечно колеблющиеся между императором и папой Болонья и Фаэнца[339] закрыли перед императором ворота. Войска Кампании, высадившиеся в Пизе, даже вместе с Пизой и Луккой[340] не смогли преодолеть сопротивление Флоренции. А в тылу императора оставались войска папских владений в Умбрии: Перуджи, Орвието, Сполето и других, более мелких. Съезд, назначенный императором, не состоялся. Фридрих попытался добиться хоть каких-то результатов, вступив в переговоры с Ломбардской лигой, но ломбардцы выставили требования, гарантирующие им практически полную независимость от императорской власти.

А мы с Франческой наслаждались тишиной и покоем в замке и окрестных землях. Стояла прекрасная погода, Франческа чувствовала себя обычно хорошо, и мы с ней весь июнь объезжали замки окрестных баронов. Обнаружил, что Франческу, а вместе с ней и меня, все вассалы и независимые имперские бароны принимают приветливо. Возможно, сказывается до сих пор былое умение графа Паоло ладить с людьми. Да и недавнее успешное отражение графством нападения войск архиепископа укрепило мой авторитет.

Меня беспокоило только, что я никак не мог понять свое отношение к Франческе. Да, мы хорошо относимся друг к другу, нам хорошо вместе в постели, у нас будет общий ребенок. Но я не чувствую, чем мое отношение к Франческе отличается от того, как я относился к Виоле или Лауре. Более того, один раз я поймал себя на том, что утром назвал ее спросонья Зоей. Да, я был старше Зои почти в два раза и чувствовал себя по отношению к ней как бы отцом. Вот и теперь, Франческа более чем в два раза младше меня, во всем полагается на меня так же, как полагалась на графа Паоло. Может, все это нормально? Может быть, и не бывает другой любви, такой, о которой я читал в Твери в книжках Валентины Сергеевны. Кстати, то обожание, с которым я относился к Валентине Сергеевне, то нетерпение, с которым я ждал наших встреч, можно ли объяснить тем, что она была первой моей женщиной? Или было что-то другое?

А как объяснить спокойствие, с которым я воспринял желание Зои уехать домой после смерти нашего Максима? И так легко расставался и с Виолой и с Лаурой. Что, и с Франческой меня связывают только наш будущий Паоло III и графство Тоди?

Спокойная жизнь, не очень много развлечений. Временами Франческа чувствовала себя немного хуже: иногда ее стало поташнивать, и тогда она отправляла меня на охоту. На правой стороне Тибра, там, где холмы поднимаются все выше, отличные места. Много серн, косуль. Но я больше любил охоту на кабанов. Здесь не стреляешь в беззащитных грациозных животных, здесь должен соскочить с коня и встретиться с вепрем лицом к лицу. Почти схватка с противником. Не сравнить со стоянием в храме, когда слушаешь заунывную проповедь нашего епископа. Я вообще бы не ходил даже на воскресную мессу, но не хотелось обижать Франческу и нашего добряка епископа.

Случались и непредвиденные события. В конце июня, когда вернулся с охоты, я с удивлением увидел, что Франческа встречает меня вместе с незнакомой мне девушкой. Я не заметил сначала, что она немного полновата: фигуру скрадывало широкое платье, как балахон, подумалось мне.

– Мой дорогой, познакомься, моя племянница Агнесса, приехала к нам в гости. Агнесса – это мой Роман.

– Очень приятно. Ты раньше ничего не рассказывала об Агнессе.

– Видишь ли, мы с Агнессой не встречались раньше. Она дочь моей двоюродной сестры. Они живут недалеко от Сиены. У Агнессы возникли проблемы с отцом, и она решилась приехать к нам на некоторое время.

– Я очень рад.

Действительно, я был рад, все-таки Франческе иногда скучно в замке, особенно когда я уезжаю на охоту. А теперь рядом с ней будет подруга. Будет с кем обсуждать немногочисленные новости. Но когда мы остались одни и я попытался привлечь к себе Франческу, она отстранилась:

– Обожди, Роман. У Агнессы серьезные проблемы. Отец выгнал ее из дому.

– Ничего себе! За что?

– У Агнессы был роман с молоденьким оруженосцем. Они одногодки, по пятнадцать лет, воспитывались почти вместе. И вот печальный результат: она на третьем месяце, а оруженосца нет в живых – отец постарался.

– Агнесса? Да, не оправдала имени[341].

– Как ты можешь смеяться, Роман! Это такое горе, что делать?

– А что говорит твой наставник – епископ? Это скорее по его части.

– Его преосвященство в растерянности.

– Так можно оставить ее у нас, пусть себе рожает здесь, но можно отправить в замок к Бенедетто. Там никого не бывает. Родит, отдадим ребенка кормилице, а потом в монастырь. И отправим Агнессу к графине Теодоре или к Маргарет. Обе примут ее. Через год все забудут о том, что Агнесса была в положении без брака. Вряд ли ее отец будет об этом распространяться.

– Роман, ты совсем бесчувственный? Представь, что моего ребенка отдадут кормилице, а потом в монастырь. Какая мать согласится отдать своего ребенка в чужие руки? И она моя родственница, о ней больше некому позаботиться.

– Ну, кормилице нашего ребенка все равно отдадим, не будешь же ты его сама выкармливать. И ты замужняя женщина, наш сын будет наследником графства.

Я всегда был уверен, что у меня родится сын. Или хотел быть в этом уверен.

– Роман, а если ее выдать замуж?

– Да кто ее возьмет, с ребенком-то.

– Нет, прямо сейчас. Найдем бедного рыцаря, дадим деньги, у нас ведь имеются, и они нам не нужны сейчас. И она очень красивая, ты разглядел?

Честно говоря, я на Агнессу не обратил тогда внимания. Глядел только на мою Франческу, хотел скорее остаться с ней наедине. Только потом рассмотрел, что у Агнессы очень красивые большие глаза, идеальный овал лица, белая кожа лица и рук. Все остальное трудно было разглядеть под ее балахоном.

– В таком положении, чтобы ее выдать замуж, нужно выложить не менее тысячи золотых. Ты готова отдать половину содержимого твоего ларца с золотом?

– Не моего, а нашего. И посуди сам, зачем нам это золото? У нас все имеется.

Я не был уверен, что золото нам не нужно, но Франческа так умоляюще глядела на меня, что пришлось сдаться.

Дальнейшие события развернулись очень быстро. Под давлением Франчески я в тот же день посоветовался с нашим епископом. Он поохал, повздыхал, вот, мол, какая молодежь пошла. Но потом начал вслух перечислять все семьи, в которых имеются неженатые мужчины или вдовцы. Мы с ним сошлись во мнении, что искать нужно среди мужчин среднего возраста, вдовцов, отягощенных долгами. Он назвал трех подходящих. Вот ведь, знает все обо всех семействах ближних владений: коллеги епископы делятся между собой новостями и сплетнями. Остановились на Ринальдо Корсо из Кастелло Лупи на севере Умбрии. Меня немного смутило название замка, которое переводится как Замок волков, но я решил, что это связано с наличием истории о волках в окрестностях замка. Наш епископ отправил письма владельцу замка и епископу Читта-ди-Кастелло[342], его сеньору. Расписал преимущества брака, то есть что граф Роман в приданое дает тысячу золотых монет (а это четыре килограмма золота, неплохая наживка). Вскользь упомянул, что невеста находится на третьем месяце беременности, так что нужно поспешить с визитом в Тоди.

Остается добавить, что Ринальдо проскакал восемьдесят пять километров за два дня и прибыл в Тоди в пятницу. Франческа жестко объяснила Агнессе, что пора расстаться с иллюзиями и согласиться на брак. Ринальдо только раз посмотрел на невесту, дал принципиальное согласие, но недоверчиво расспрашивал о приданом. Наверное, боялся, что подсунем низкопробное золото. Успокоился только тогда, когда мы с епископом показали ему увесистый мешочек с тысячью золотых айюбидских динаров. Обручение и венчание епископ провел в воскресенье в безлюдном соборе, присутствовали только мы с Франческой. Женщины поплакали немного, и Ринальдо увез свою жену.

Нашей с Франческой идиллии, моим размышлениям о смысле жизни, о моем отношении к женщинам быстро пришел конец. Появился гонец с письмом из канцелярии императора. Вместо отпуска меня с рыцарским ополчением графства призвали явиться на службу. Собственно, не нужно было никуда ехать. Мне поручалось провести показательный поход по Умбрии для приведения всех папских владений в непосредственное подчинение императору. Меня извещали, что в мое подчинение отправлены полторы тысячи арабских конников и рыцарское ополчение Молизе. Граф Альберто в письме дал свои советы, к которым я привык прислушиваться. Он писал, что ни в коем случае не нужно портить отношения с архиепископом Орвието, но архиепископа Сполето нужно прижать посильнее и добиться от него как минимум письма к императору с выражением верноподданнических чувств. Кроме того, нужно на примере одного из мелких противников императора показать его десницу, вплоть до разрушения замка. Но города и монастыри по возможности не трогать, ограничиваясь взиманием денежных средств.

Письмо из канцелярии всего лишь на четыре дня опередило появление присланных войск. Я только успел призвать ополчение графства. Мне удалось собрать сорок рыцарей со свитой и сотню пеших лучников из городского ополчения. Кроме того, пять рыцарей я оставил для охраны графства. Был организован отряд из двух сотен жителей города для работы с осадным вооружением, часть которого мы захватили в свое время у армии Сполето, а часть нашлась на складах города. Легковооруженные всадники мне не были нужны, я надеялся на прибытие всадников из Лучера.

Мусульманские конники под командованием Саида – племянника эмира Трапани Мухаммада, вместе с тридцатью пятью рыцарями Молизе под командованием Жака на кораблях быстро доплыли из Термоли до Анконы и совершили марш к Тоди за три с половиной дня. Конечно, они шли так быстро, потому что двигались без обозов. Но прибыли без провианта. Хорошо хоть, что доставили деньги на месяц походов. Естественно, почти вся сумма была представлена серебряной монетой, ведь платить солдатам нужно серебром. Только для командиров оплата производится золотом.

Основной план кампании я уже проработал к тому времени вместе с Фратторе – племянником епископа, которому я уже поручал командование ополчением графства. Мы решили начать с Риети, потом перейти к Терни и затем к Сполето. Только после этого запланировали поход к Орвието и бросок к северной части Умбрии.

Я не мог дать прибывшим солдатам много дней на отдых, так как понимал, что дел предстоит много, а времени очень мало. Конечно, армия умеет прокормить себя в походе за счет местного населения, но не хотелось озлоблять соседей, то есть за провиант и фураж нужно платить, да и солдаты должны получить свое. За месяц мы не сможем выполнить всю намеченную работу. Нужно минимум еще две-три недели на поход в северную часть Умбрии. Получалось, что без взимания серьезных денег с городов не обойтись. Проклятые деньги, их недостача всегда срывает все планы. Каждый руководитель похода больше времени проводит не над размышлениями, как победить противника, а над тем, где взять продовольствие и фураж, где взять деньги на оплату солдат.

Подводы с осадным оборудованием я уже отправил вперед. Часть техники должна быть взята в Кастелло ди Касиглиано. Но вывести в намеченный срок основные части не удалось. Целый день прибывшие издалека отдыхали. А на следующий день я устроил смотр. Меня порадовало, что среди прибывших мусульман много ветеранов похода в Испанию. Они уже знают, как нужно держать строй, будут примером для остальных. Да и две сотни конных лучников оказались как нельзя кстати. Их отсутствие меня сильно обеспокоило бы.

Колонну построил в следующем порядке: впереди ополчение Тоди, за ним лучники, потом пять сотен мусульманских конников, следом ополчение Молизе. Замыкали колонну восемь сотен мусульманских всадников. Мои пешие лучники шли с обозом. И растянулась колонна почти на три километра. Первую получасовую остановку сделали в Акваспарте. Здесь я оставил сотню всадников дожидаться и затем охранять обозы с осадным оборудованием из Тоди и замка Касиглиано. Кроме того, они должны прикрывать возможный прорыв мелких отрядов, которые могут быть направлены из Сполето по горной дороге.

После четырехчасового перехода мы дошли до Терни. Но я сделал остановку юго-восточнее города, в паре километров за ним. Меня не волновало, что епископ Терни пошлет гонцов в Сполето предупредить о нашем появлении. Был уверен, что эта весть уже дошла до архиепископа Сполето. Движение такого большого отряда невозможно скрыть. Любезно принял рыцаря, посланного епископом узнать о наших намерениях. Сообщил ему только, что мы движемся по приказу императора в Лацио. Это должно было успокоить и епископа и архиепископа. Ведь мы действительно на следующий день направлялись к Риети. Я оставил полусотню в нашем лагере, приказав отступать к Акваспарте, если епископ предпримет враждебные действия.

На следующий день к обеду мы уже были у стен Риети. На этот раз шли по ближней к городу дороге и остановились почти у моста через реку Сальто. Высланному нам навстречу рыцарю я сказал, что хотел бы встретиться с епископом и обсудить с ним ситуацию. Через полчаса рыцарь возвратился с предложением о встрече в резиденции епископа. Я взял с собой только Жака и двух свирепых на вид мусульман. За год епископ нисколько не изменился. То же добродушное лицо, та же бородавка на щеке. И встречает так же радушно, предлагая сесть за стол и пообедать чем Господь послал. Как будто перед его городом не стоит достаточно грозное войско.

– Ваше преосвященство, я с удовольствием воспользуюсь вашим гостеприимством, но сначала хотелось бы обсудить некоторые проблемы.

– Какие проблемы могут быть между нами, защитниками веры и верными подданными императора?

– Да, я полностью с вами согласен, их не должно быть. Император уверен в верности Риети и всей епархии. Но во время последнего похода императора на север ваша епархия не направила в войско императора ни одного рыцаря, не передала в казну похода ни одной монеты. Это вызывает вопросы в имперской канцелярии.

– Я уверен, все вопросы можно разрешить мирно. Кстати, с чем связан, граф, ваш поход в Лацио? Мне ничего не известно о разногласиях между нашим государем и его святейшеством. Мы искренне молимся, чтобы такие разногласия не возникали никогда.

– Конечно, они никому не нужны. Но канцелярия нашего государя просила меня проверить настроения владык в основных городах Умбрии и ее соседей. Ведь его величество император и папа планируют великий поход за веру в Палестину, чтобы вырвать святой город Иерусалим из рук неверных. Государство должно быть уверено в прочном тыле.

– Вы можете сообщить в канцелярию нашего государя, что город Риети и вся епархия являются верными подданными императора и папы.

Добродушный-то добродушный, но ловко уходит от туманных намеков. Придется нажать откровеннее:

– Это очень приятно слышать, но мне хотелось бы иметь в руках материальное подтверждение услышанному.

– Граф, давайте говорить начистоту. Во сколько обойдется нашей епархии благосклонный отзыв в канцелярию?

– Учитывая, что численность моего войска составляет около двух с половиной тысяч человек, в том числе около сотни рыцарей со свитой, думаю, что ваша процветающая епархия должна передать в казну империи не менее полутора – двух тысяч золотых. Но это не все. Нам предстоит длительный поход, и я высоко оценил бы вашу верность империи, если бы вы направили в наше войско на пять недель не менее десяти рыцарей со свитой и некоторое количество лучников.

– Граф, не кажется вам это чрезмерным?

– Отнюдь.

И начался торг. Епископ предлагал выделить для нужд войска два с половиной фунта[343] золотых монет и категорически отказывался от выделения рыцарей. Я настаивал на двенадцати фунтах и десяти рыцарях. Наконец мне надоели повторы наших аргументов, и я показал на двух мусульман, молча стоящих недалеко от двери.

– Вы понимаете, что будет, если полторы тысячи таких вот солдат будут вынуждены самостоятельно искать пропитание около города? И учтите, что они уже более двух недель не видели своих женщин. Вы хотите конфликт? Мне деньги нужны, чтобы достойно оплачивать продукты, закупаемые у ваших прихожан. Кстати, нам с вами давно уже пора бы мирно сесть за стол.

Епископ посмотрел на моих мусульман, но они не произвели на него сильного впечатления. Боюсь, что мои последние слова о трапезе были более весомым аргументом. Епископ сдался:

– Хорошо, мы выдадим вам шесть фунтов золотых монет и восемь фунтов серебряной мелочью. Но больше пяти рыцарей я не смогу вам дать. И оплачивать их будете вы.

– Ваше преосвященство, из уважения к вашему сану и лично к вам я согласен на ваше предложение. Но, как обычно, деньги рыцарям я начну платить только с третьей недели похода. Кроме того, мне нужно письмо вашего преосвященства императору с надлежащими изъявлениями верноподданнических чувств.

– Хорошо, мы договорились, письмо будет доставлено вам завтра утром.

И мы смогли сесть с епископом, Жаком и худым монахом-доминиканцем, молчавшими все это время, за стол. За обедом епископ рассказал, что его город много лет пользовался благосклонностью пап, имеющих здесь свою резиденцию. К сожалению, их присутствие в городе, имевшее большое значение для оживления торговли, прекратилось в последнее время. Слишком смутные времена настали. А потом начался экскурс в совсем давние времена. Упоминалось какое-то племя сабинян, живших совсем давно, до римлян, на месте города; перечислялись римские императоры, сделавшие многое для развития этого города на дороге виа Солярия, ведущей из Рима к Адриатическому побережью. Оказывается, между Риети и соседним городом Терни в римское время случались частые конфликты, о которых писал даже Цицерон. Из всего рассказа епископа меня заинтересовало только то, что именно в соборе Риети состоялось венчание родителей императора Фридриха II. Все это время епископ не оставлял вниманием бокал с вином, непрерывно пополняемый слугой. К моему удивлению, Жак не очень сильно отставал от епископа. Быстро он вырос, наверное, графиня Маргарет уже подыскивает ему невесту. Моих мусульманских стражников в это время обильно потчевали на кухне служанки.

После обеда двое слуг принесли мешочек с серебряными и ларец с золотыми монетами. Я посмотрел на епископа.

– Не трудитесь проверять. Я не заинтересован осложнять наши отношения. Надеюсь, ваш отзыв будет достаточно благосклонным?

– Не сомневайтесь, ваше преосвященство. Он будет так же основателен, как эти свидетельства вашей верности императору.

Но я все же заглянул в ларец с золотом. Монеты были только высокопробные: динары Фатимидов[344], Айюбидов и Альморавидов[345], низкопробных монет Византийской империи не было.

Монеты несли до нашего лагеря слуги епископа. Не то что я не доверял своим мусульманам, но осторожность превыше всего. А в лагере тут же распорядился раздать серебро командирам сотен для закупки продовольствия. Восемь фунтов серебра – это мало для такой армии. Пришлось добавить еще столько же из походной казны. Предупредил, что продовольствие необходимо закупать на два дня. Оставил себе чуть более фунта золотых монет, передав остальные в походную казну. Ведь мне еще предстоит платить через две недели рыцарям. Фунт оставленных монет мне пригодится для другого: я не забывал о предстоящем платеже империи налога за введение Франчески во владение графством. Да и подтверждение моих прав тоже чего-то будет стоить. Одним фунтом не обойдешься, но начало положено.

А в лагере начался грандиозный торг. Все владельцы лавок города спешили везти и нести свои товары в лагерь. Не каждый месяц к городу приходит более двух тысяч новых покупателей. К вечеру все выданные епископом серебряные монеты благополучно вернулись в город в удвоенном количестве.

На следующий день утром в лагерь прибыли обещанные епископом пять рыцарей со свитой, которых сразу же привели к присяге на время похода. Пяток рыцарей не делают погоды в таком походе, но они мне нужны как свидетельство лояльности епископа. Принесли и письмо епископа императору – в кожаном футляре с солидной вислой свинцовой печатью. После завтрака отправились к Терни. Наше появление было неожиданным. Ворота были еще открыты, можно было пытаться ворваться в город, но я не стремился к конфликту. Направил конные разъезды ко всем воротам города и всем дорогам, предупредив, что ни одна мышь не должна ускользнуть из города.

Дело было к обеду, я приказал готовить постоянный лагерь и организовать питание. Спокойно ждал представителей епископа, и они явились. Барон Нейдлих, представившийся командиром гарнизона Терни, высказал удивление возвращением армии из Лацио и поинтересовался причиной размещения моей армии у ворот города. Я проинформировал его о приказе императора, не касаясь подробностей поручения. Барон заявил, что епископ приглашает меня в свою резиденцию, желая лично обсудить со мной претензии императора. Я ответил, что сегодня занят устройством постоянного лагеря, но завтра буду готов встретиться с его преосвященством. Договорились, что я подъеду к главным воротам города к девяти утра.

У меня не было особых дел в лагере, но хотелось показать барону, что армия устраивается всерьез и надолго. Он, безусловно, был уже извещен, что мои разъезды не выпускают людей из города и никого не впускают. Реально это означает не меньше чем блокаду города. Для меня было важно, что епископ поймет мое старание не допустить сообщений из города в Сполето. Это должно было внушить тревогу и архиепископу Сполето, которому не замедлят доложить, что в город никого не пускают.

Я ожидал прибытия подвод с оборудованием для осады города. По сообщениям нарочных, они должны были начать прибывать на следующий день к вечеру. Я не думал, что осадная техника понадобится для решения моих проблем в Терни, пока это просто аргумент в переговорах. Но в Сполето не исключается ведение серьезных столкновений, которые должны закончиться имитацией осады и штурма города. Его преосвященство не из тех людей, которых можно запугать простыми угрозами. Нужны серьезные аргументы.

Утро началось рано и напряженно: с построения всей моей армии, прохода на рысях мусульманских конников мимо закрытых ворот города. То есть мы показывали свою многочисленность и выучку. К девяти часам я подъехал вместе с Жаком и все теми же двумя мусульманами к ближайшим воротам. Там нас уже ждал барон Нейдлих. У резиденции епископа нас встретили два его ближайших советника, проводившие к епископу. Я не встречался с ним раньше, в прошлый раз мы проехали мимо, на моей свадьбе он не был. Епископ оказался не старым высоким худощавым блондином с гладковыбритым лицом, на котором выделялись большие голубые глаза. Странно, типичный северянин, а ведь обычно почти все иерархи в Италии местные.

Мы церемонно приветствовали друг друга, после чего епископ отвел меня в сторонку, усадил на изящный стул за невысоким столом и предложил побеседовать наедине. Я не против конфиденциальности, но о чем беседа? Принципиально молчал, ожидая слов епископа. Чувствовалось, что он хочет услышать первые слова от меня, но молчание становилось неприличным, и он был вынужден заговорить.

– Дорогой граф, я не очень понимаю причины вашего появления здесь с армией. У нас в Умбрии мир. Никто ни с кем не воюет. Я совсем недавно получил известия из курии, что между императором и папой полное согласие в вопросе Крестового похода.

– Да, поход намечен, надеюсь, что с Божьей помощью он состоится. Между нашим общим повелителем и папой полное единство взглядов относительно похода. Но, к сожалению, у руководства империи имеются вопросы к некоторым из владетелей Умбрии, в том числе и к вам, ваше преосвященство. Во время похода императора на созываемый съезд в Кремоне ваша епархия никак не откликнулась на прямые указания имперской канцелярии о помощи движущемуся войску. Это вызвало сомнения в ваших верноподданнических чувствах.

– Граф, но вы же понимаете, что мы люди маленькие, подчиняемся указаниям курии. А вы, конечно, знаете, каковы были эти указания.

– Честно говоря, мне не очень интересны указания курии. Я повторю, у нас обоих общий повелитель – наш император. И в канцелярии подозревают, что в случае необходимости для империи в помощи от вашей епархии и от вас лично этой помощи нельзя будет дождаться.

– Но это необоснованные подозрения! Я верный слуга его величества императора всегда, когда его указания совпадают с указаниями святейшего папы и курии.

– Вот именно. А для меня, как военного, главнейшим является приказ императора. К сожалению, я пока не могу подтвердить канцелярии наличие у вас, ваше преосвященство, твердых верноподданнических чувств.

– Это неверно или не совсем верно. И вы поймите, мой непосредственный начальник – архиепископ Сполето. Я выполняю его указания.

– Боюсь, что тогда нам не о чем говорить. Вынужден откланяться.

Я поднялся, резко развернулся, не обращая внимания на поспешные слова епископа, и направился к выходу. Мне нужен был подходящий повод, чтобы сорвать переговоры, и епископ дал мне такой повод.

До вечера мы просто стояли перед городом, полностью отрезав его от внешнего мира. К вечеру стали подходить подводы, нагруженные оборудованием для штурма: камнеметы, лестницы, багры, щиты из бычьих шкур и многое другое. Подводы медленно подходили, навевая ужас на жителей города, столпившихся на стенах. Вечером снова приехал барон Нейдлих.

– Дорогой граф, позвольте мне, как военный военному, сказать, что наше взаимное недопонимание может привести к ужасным последствиям. Не забудьте, Терни не такой уж маленький и беззащитный город. Пятьдесят лет назад нас полностью разграбили войска Фридриха Барбароссы, деда нашего императора. Но с тех пор мы снова окрепли. Боюсь, вы переоценили ваши силы. Кроме того, нам на помощь обязательно придут войска архиепископа Сполето.

– Барон, вы правы, я человек военный, поэтому обязан выполнить приказ императора. Да, будут потери с обеих сторон. Но я не буду очень жалеть о потерях среди мусульман: в любой момент мы можем нанять еще сколько угодно таких всадников. А вы представляете, что будет с городом после того, как они прорвутся за стены? Боюсь, что погром, произведенный солдатами деда нашего общего владыки, покажется вам милой шуточкой. А войско архиепископа мне знакомо: год назад мы уже разбили его наголову. И только из милости отпустили раненых домой. О недопонимании говорить странно. Я четко понял, что его преосвященство не считает обязательным выполнение указаний императора. С этим я, как человек военный, согласиться не могу.

Барон отбыл и больше в тот день не появлялся. Я отдал приказ о подготовке к штурму. Начали пилить деревья, свозить землю, перекрыли завалами и рвами все дороги, кроме той, перед которой стояли наши основные силы, чтобы конница города неожиданно не вырвалась из других ворот и не ударила нам в спину. Дело знакомое мне по осаде Кейсарии в Палестине. Мы проработали только один день, даже не успели начать сооружать передвижные башни, когда епископ не выдержал. Открылись ворота, и парламентер предложил встречу командующих войсками.

На встречу с бароном Нейдлихом я послал Жака, снабдив его подробными инструкциями. Переговоры длились около получаса, но не закончились ничем определенным. Барон ускользал от конкретных обещаний, Жак требовал безоговорочного подчинения епархии императору. Единственный результат – договоренность о встрече епископа со мной. Следуя моим указаниям, Жак не согласился на встречу в резиденции епископа. Решили встретиться на нейтральной территории. Срочно был сооружен шатер между стенами города и нашими позициями.

Епископ начал с жалоб и сетований по поводу нашего «недопонимания», как он выразился. Но я строил из себя грубого, невежественного вояку, не собирающегося обсуждать взаимоотношения владык империи и христианского мира. Епископ наконец спросил:

– Что же епархия должна сделать для улаживания недоразумения?

– Очень просто. Написать императору письмо, в котором четко и недвусмысленно отразить свои верноподданнические чувства. И найти достойные извинения действиям епархии во время похода императора в Кремону.

– И только? Стоило ли из-за этого начинать военные действия?

– Ваше преосвященство, наша беседа во время предыдущей встречи не позволила мне сделать выводы о вашей готовности к этому.

– Если вопрос только в этом, я завтра же передам вам письмо императору, которое, надеюсь, сгладит впечатление о неверности нашей епархии империи.

– Да, письмо я буду ждать. Но армия потратила много времени и сил, чтобы вы поняли суть нашего недопонимания. А это большие деньги. Кроме того, мне нужно, чтобы епархия передала мне на несколько недель отряд рыцарей, думаю, пятнадцать рыцарей. Мне предстоят еще походы в другие владения Умбрии.

И опять начался торг. Епископ показал себя сильным переговорщиком. Мне помогала только маска грубого мужлана. Согласились на десяти фунтах золотых монет и двадцати фунтах серебряных. Кроме того, епископ обязался предоставить семь рыцарей с полной свитой.

Деньги, письмо и группа рыцарей были предоставлены на следующее утро. На мой взгляд, это был большой успех. И удалось добавить три фунта золотых монет в свой личный ларец с деньгами. Остальное пошло в походную казну.

После обеда мы начали сворачивать лагерь. Я не спешил, хотел полностью погрузить на телеги все осадное оборудование, чтобы оно не осталось у города. Выдал снова деньги и приказал закупить продовольствие всей армии не менее чем на четыре дня. Но рыцарское ополчение Молизе, вместе с тремя сотнями всадников, отправил по дороге к Сполето, приказав двигаться медленно и осторожно, высылая вперед конные разъезды и не вступая в бой, даже если покажется, что вражеские силы слабые. Буквально через четыре часа Жак прислал донесение, что в десяти километрах от Терни он столкнулся у Молиначчо[346] с разъездом сполетинцев. Разъезд ушел в сторону замка Стреттура, видимого в отдалении на расстоянии двух километров. Вероятно, войско Сполето находится уже у этого замка.

Что ж, это даже хорошо. Столкнуться с неприятелем в поле – лучше, чем штурмовать такой значительный город, как Сполето. Для этого у меня не хватило бы сил. Но где здесь найдешь достойное поле, придется сражаться в горах. Я сразу же выехал к передовому отряду, захватив с собой еще пять сотен всадников. На месте был уже через час. Барон Феликс – а командовал войском Сполето, безусловно, он – выбрал прекрасную позицию. Левый фланг у него прикрыт замком, возвышающимся над небольшим холмом, сам он оседлал единственную дорогу, ведущую к Сполето; за ней густой лес. И оборонять ему только две с половиной сотни метров между замком и лесом. А главную дорогу он прервал глубоким рвом. Но он настроен обороняться, это видно по его позиции. Значит, не уверен в своих силах. А может быть, еще не избавился от синдрома проигравшего прошлое сражение. Нужно только серьезно надавить, и он побежит под защиту городских стен. Но нужно ли мне это? За городскими стенами он будет в безопасности.

Я еще и еще раз осматривал окрестности в поисках решения. Слева от меня девственный лес, конница, может быть, с трудом и пройдет, но выйдет из него в беспорядке. За лесом поля, тянущиеся на километр влево. Справа, за замком, тоже виднеются поля. Там какая-то проселочная дорога. Послал разъезд посмотреть, что там, дальше, можно ли по ней обойти замок и выйти в тыл неприятеля. Через час доложили, что обойти можно, но на виду у замка. Все просматривается, кроме небольшого ущелья, по которому пройти нельзя, но если двигаться по руслу ручья, текущему во время дождей, то можно выйти на поляну, не просматриваемую со стороны замка. А потом уже выйти за замок. Но русло ручья забито упавшими деревьями.

Решение возникло почти сразу. Я послал полсотни солдат расчищать русло, стараясь не производить много шума. При этом устроил выезд на открытое место перед фронтом неприятеля двух сотен всадников, чтобы отвлечь внимание. Всадники гарцевали вне полета вражеских стрел, но все взгляды были прикованы к ним. К вечеру мне донесли, что путь расчищен. К этому времени подошло ополчение моего графства, две сотни всадников и две сотни лучников. Сотня всадников осталась охранять медленно движущийся обоз.

Под утро пять сотен мусульманских всадников и полсотни лучников прошли по расчищенному ущелью и появились в тылу противника, захватывая его обоз. В стане противника смятение или хотя бы смущение. Часть рыцарей отправилась в тыл, смотреть, что там происходит. И в это время я поднял в атаку всю сотню рыцарей, за которыми следовали семь сотен мусульманских всадников и полтораста лучников. То есть бросил все, что у меня имелось в наличии. Лучники засыпали сполетинцев стрелами, рыцари прорезали наспех организованный строй, и сполетинцам пришлось отступить в поля по их правую руку. Отступление назад, вдоль дороги, было невозможно из-за захваченного обоза. Схватка была жаркая, но по рыцарям у нас явное преимущество, а пехота, которой у нас практически нет, в такой стычке не играет никакой роли: разрезается рыцарским клином и отбрасывается в разные стороны. Теперь противник отрезан и от обоза, который практически захвачен моими всадниками, и от замка, с защитниками которого ведут перестрелку мои лучники. Неприятель рассечен надвое, но и мои силы разобщены, пространство между основными войсками и пятью сотнями всадников, захвативших обоз, простреливается из замка. Мои камнеметы еще не подошли, вечером можно ждать попытку сполетинцев прорваться. Ведь они уже поняли, что находятся в мешке: с территории полей нет выхода, кругом холмы, густо заросшие лесом. Можно только пытаться пробираться через густой лес на север, к Сполето. Но барон Феликс колеблется и не разрешает пробираться через лес отдельными группами.

Пришлось организовать новую атаку, чтобы отодвинуть сполетинцев еще на полторы сотни метров. Появилось прикрытое лесочком пространство, по которому мои две части войск могут сообщаться, не опасаясь выстрелов из замка. Обоз сполетинцев переводят в мой спешно организуемый лагерь, и я посылаю по дороге вперед две полусотни, чтобы контролировать попытки сполетинцев вырваться из мешка отдельными группами. Да и за дорогой на Сполето нужно следить, вдруг оттуда будет подходить подкрепление.

Наконец все успокоилось, оба лагеря готовятся к отдыху, только дозорные не дремлют. А утром появился парламентер барона. Предложил пропустить сполетинцев к городу без боя. Естественно, я отказался, сказав, что такой вопрос может быть решен только после совместного обсуждения командирами войска. Через полчаса появился барон Феликс. Мы сели с ним в моей палатке. Он нисколько не изменился с тех пор, как мы сражались год назад. Все такой же мощный и высокий. Высокий по сравнению с другими итальянцами, но не выше меня. Нудная беседа, не окончившаяся ничем. Я не соглашался выпустить войско, но согласен был отпустить его одного в Сполето, чтобы известить архиепископа. Мои условия были простые, по существу, я повторял то, что говорил епископу Терни, только требования по деньгам были более жесткими. Кроме того, я требовал сдачи замка Стреттура со всеми его запасами, разрешив только выход солдат с оружием.

Переговоры ни к чему не привели, и барон уехал к себе в лагерь, если можно так назвать то, что они соорудили. Пришло время заняться замком. В разговоре барон упомянул, что замок принадлежит трем братьям Сальваджио, которые не подчинятся, даже если им прикажет архиепископ. У них достаточно продовольствия и воды, да и лучников достаточно.

Не было времени строить осадную башню, я приказал построить таран с высокой острой крышей, прикрывающей солдат, двигающих все сооружение, а позднее сам таран от стрел и камней. С дороги такое сооружение подойти к замку не могло, мешал небольшой овраг. Пришлось двигать таран с юга, причем немного в гору. Сменяющие друг друга полусотни лучников не давали лучникам врага чрезмерно мешать движению тарана. Враг пытался поджечь крышу тарана стрелами с горящим веществом, но у него ничего не получилось. К вечеру таран уже встал напротив ворот замка, пробивая их. Я насчитал двенадцать ударов тарана, когда ворота наконец поддались. Защитники замка сгрудились в воротах, пытаясь остановить наступающих, но под крышей тарана было почти сто человек, сопротивление защитников было смято, и мои солдаты ворвались во внутренний двор замка. Еще полчаса бойни, и все закончилось. Над замком взвилось императорское знамя.

Потом были длительные переговоры с бароном Феликсом, который все же уехал на следующий день в Сполето для консультаций с архиепископом. Я не двигался дальше, так как не видел смысла в осаде Сполето. Выпускать осажденное в мешке войско не хотелось, а снова терять людей в атаках не имело смысла. Архиепископ был вынужден подписать в конце концов требуемое письмо императору и выплатить мне солидное возмещение: восемнадцать фунтов золотых монет и сундучок серебряных. Это включало в себя и плату за замок, который я передал его представителям. Кстати, раньше он не мог добиться от покойных братьев Сальваджио полного подчинения. Десять фунтов золота и сундучок с серебром я отправил в войсковую казну, остальное положил в серьезно потяжелевший собственный ларец. Войско Сполето было выпущено из мешка, правда, там оставалось уже не больше четверти солдат, остальные просочились через леса. Рыцарей в войско я от него не потребовал. Это было бы уже оскорблением. Все-таки он очень влиятельная особа.

На следующий день мы отправились назад, к Терни. Кавалерия дошла до Терни за два часа, но две сотни я оставил для охраны обоза. Ведь он у нас сильно увеличился за счет захваченных повозок сполетинского войска с провиантом, фуражом и прочими воинскими припасами. По соглашению со Сполето я оставил это все у себя. Послал нарочного в Терни, что мы проходим мимо по северной дороге к себе в Тоди. И это была правда. До Орвието две дороги, но наиболее удобная, не выводящая из пределов Умбрии, проходит через Тоди. Мы могли бы дойти до Тоди к вечеру, но не хотелось излишне отрываться от обоза, поэтому остановились около Акваспарты.

Приятно сознавать, что не нужно заботиться о пропитании войска: еще не закончились наши припасы, да и в захваченном обозе найдено много съестного, до Тоди хватит. Простояли у Акваспарты целый день, дожидаясь отставшие повозки, можно двигаться дальше.

В Тоди прибыли до обеда, радостно встречаемые жителями. Я посылал гонцов с известиями, но одно дело гонец, совсем другое – прибывшее с победой войско. Прошло меньше десяти дней, а мы уже выполнили треть работы. Впереди теперь Орвието и северные окраины Умбрии. Неясно только, что делать с Перуджей. О Перудже ни в указаниях канцелярии, ни в письме графа Альберто не было упоминаний. Ясно, что я с моим войском Перуджу не возьму, даже если простою перед городом целый год. Впрочем, Орвието тоже невозможно завоевать, но по Орвието точно указано, что нужно сохранить добрые отношения. Перуджа, хоть и поддерживает пап, недаром они в случае волнений в Риме укрываются в ней, не управляется ни папой, ни императором. Независимая республика, управляемая избираемым приором[347].

Решил не думать пока о Перудже, сосредоточившись на Орвието. На Орвието идти с войском бесполезно. Мне рассказывали достаточно много о городе, чтобы понять: штурмом его взять невозможно. Когда римляне лет за триста до нашей эры захватили город, это удалось сделать после двух лет осады. После этого никто не мог силой захватить его. На длительную осаду нужны гигантские деньги. Где их взять? Можно, конечно, осадить, разорить окрестности. Ну и что получишь от этого? Ничего, кроме ненависти. Зачем это мне? Решил поехать в Орвието с нашим епископом и несколькими сопровождающими.

От Тоди до Орвието тридцать километров, мы прошли их за пять часов, не очень спешили. Дорога почти все время шла по живописным берегам Тибра, только последние шесть километров мы ушли от него в сторону скалы, на которой расположился Орвието. Подходя к нему все ближе, я понял, почему он считается неприступным: отвесные скалы открывают доступ в город только с южной стороны. А до этого места нужно долго ехать по медленно поднимающейся в гору дороге, огибающей город и натыкающейся на массивные стены с крепкими воротами. Вдоль дороги несколько мест, где со скалы вниз можно расстреливать поднимающихся солдат или просто сбрасывать на них камни.

В городе нас уже ждали, приближенный к архиепископу монах-доминиканец встретил нас на дороге, у самого начала подъема в гору. А в воротах навстречу к нам вышел и приветствовал комендант города. Нас проводили в предоставленный архиепископом большой дом, где уже был приготовлен для нас обед. Доминиканец объяснил, что встреча с архиепископом состоится у него в новой резиденции. Оказывается, совсем недавно архиепископ переехал из старой резиденции, построенной около ста лет назад, в новую, недалеко от планируемого собора.

После обеда и отдыха мы наконец отправились в резиденцию архиепископа, которая была в двух кварталах от нашего дома. Он встретил нас на ступенях своего внушительного дворца, которым, кажется, не прочь похвастаться. Фасад производит сильное впечатление: могучие бронзовые двери содержат сцены, связанные с чудесами святых. Я не разбираюсь в этих изображениях, но наш епископ сразу назвал святых на двух, самых больших из них. У церковных вельмож завязалось обсуждение этих сцен, а я рассматривал фреску над дверью, где хороший мастер изобразил сцену поклонения волхвов. На самом деле я меньше смотрел на фреску, чем на архиепископа.

Его высокопреосвященство архиепископ Орвието Джованни Строцци[348] был из уважаемой флорентийской семьи. Семья готовила ему карьеру законоведа, но он совсем молодым человеком бежал из семейного замка. Несколько лет принимал участие в военных кампаниях: в низинах Валь-д’Арно[349], в долине Валь-д’Эльса[350] и во взятии Семифонте[351]. Возглавил большой отряд, но в тысяча двести седьмом году, когда был избран первый подеста Флоренции Гуалфредотто[352] из Милана, его отряд, как и многие другие, был распущен. Джованни стал кондотьером, то есть организовал новый отряд, который будет служить любому правительству, достойно платящему за службу и готовность пролить кровь. Но после серьезной раны, полученной в одной из битв в Романье[353], неожиданно посвятил себя церковному служению. Благодаря своим способностям был замечен и обласкан в Риме, быстро прошел все ступени церковной иерархии и несколько лет назад был назначен в Орвието. Все это мне рассказал наш епископ по дороге из Тоди.

Его высокопреосвященство провел нас в просторный кабинет, вероятно служивший ему и библиотекой, так как одна стена была закрыта полками, на которых громоздились папки с рукописями. Наш епископ и хозяин подошли к полкам и начали обсуждать небольшую рукопись, которой хозяин явно гордился. Потом он резко оборвал разговор, усадил нас вокруг невысокого столика.

– Думаю, что мы собрались здесь не для того, чтобы обсуждать прелестные строки Вергилия[354]. Дорогой граф, что привело вас в наш город?

Прямота архиепископа сбила меня с первоначального плана. Никаких дипломатических вступлений, сразу берет быка за рога.

– Ваше высокопреосвященство, наш высокочтимый император поручил мне в преддверии похода на Святую землю удостовериться, что все владетели Умбрии с пониманием отнесутся к его длительному отсутствию и проявят себя верными подданными. Кстати, я пока не утвержден императором в графском достоинстве.

– Полно вам дипломатничать, граф. Император, безусловно, утвердит вас во всех правах, платите только денежки. А удостоверяетесь вы в благонадежности городов весьма оригинально. Мне известно, какие методы вы применяли в Терни, Риети и особенно в Сполето. Удивительно, как это вы пришли к Орвието без своей сарацинской армии.

– Ваше высокопреосвященство, разве я мог заявиться к вам с солдатами? Я хорошо помню, как вы, вместе с нашим почтенным другом, благословляли нас с Франческой.

– Полно тебе: «ваше высокопреосвященство», «ваше высокопреосвященство». Меня зовут в миру Джованни Строцци. Пока мы за столом, зови меня Джованни. А я буду тебя звать Роман. Договорились?

– Я польщен, Джованни.

– Так, давай, Роман, без выкрутасов: с чем приехал?

– Мне нужно представить канцелярии императора свидетельства верноподданнических чувств владетелей Умбрии. Я понимаю, что император не верит никаким грамотам, доверяет только хорошей армии и аргументам мешка с золотом. Но эти умники в канцелярии требуют красивых бумаг с солидными печатями.

– Сочувствую, но ничем не могу помочь. Ты, думаю, знаешь, что я стараюсь держаться подальше от этих склок между императором и папой. Зачем же мне сознательно подставлять спину, а может быть, и голову под удары этой камарильи, которая вертится около папы. Расскажи лучше, зачем ты отдал свою родственницу этому бандиту – Ринальдо из Кастелло Лупи? У него слишком плохая репутация. Говорят, к тому же, что ты дал большое приданое за ней. Это что, Роман, покрываешь свои амурные похождения?

Я обернулся к епископу, и он путано объяснил архиепископу причины, по которым мы решились на эту сделку.

– Жалко, что вы не нашли другую кандидатуру. Епископ Читта-ди-Кастелло писал мне, что он на твои деньги нанял отряд головорезов и теперь бесчинствует в округе, прикрываясь, кстати, и твоим именем. Ты должен при случае приструнить его, раз он стал твоим родственником.

– Я не знал этого. Будет случай, прищемлю ему хвост. Боюсь только, что уже поздно.

– Хорошее дело сделать никогда не поздно. Очень жаль, что не могу тебе помочь. Впрочем… – Архиепископ внимательно оглядел меня. – Ты вроде мужчина крепкий. Хочешь побороться со мной?

– Не понял, Джованни. Что ты имеешь в виду?

– Что здесь понимать? Станем на ковер, посмотрим, кто из нас крепче. Я хоть старше тебя лет на пять, но еще не так стар. Поборемся, разомнем мышцы и кости.

– Зачем, Джованни? Бороться с архиепископом? Проклянешь еще меня, если я уложу тебя на лопатки.

– Не с архиепископом, а с Джованни Строцци. Сначала уложи, не так это просто. Но если не хочешь, неволить не могу. Впрочем, смотри, если поборешь меня, я тебе напишу твою грамоту. А если я тебя уложу… Что бы с тебя взять?

– Хорошо, если я проиграю, буду целый год честно ходить на все воскресные мессы.

– Ладно, хоть это.

Наш епископ всплеснул руками, думал, что мы шутим. Но Джованни провел нас в небольшой зал, в котором посредине лежали одно на другом два больших одеяла. Молчаливый служка невозмутимо, как будто ему приходится делать это каждую неделю, принес нам два халата. И вот мы стоим друг перед другом. Он ниже меня сантиметров на пять, но коренастее. Когда переодевались, я заметил, что у архиепископа совсем нет живота. Не то что у нашего епископа. И плечи, и мышцы рук произвели на меня впечатление. Несладко мне придется. Сколько же я лет не стоял на матах? Лет двадцать пять? Помню ли я что-либо из вольной борьбы? Но размышлять времени нет. Я только успел спросить:

– А что запрещено?

– Ничего, только кулаками не драться. Главное, уложить тебя на обе лопатки.

И мы сошлись. Архиепископ, вероятно, надеялся уложить меня сразу. Сначала он попытался просто обхватить меня у пояса и бросить через плечо, но я вовремя ушел под его руку. Попытался схватить мою левую ногу за голень, встав на колено, но неудачно приподнял таз, поэтому я охватил его ногу обеими руками, просунув одну руку между ног, и свалил на бок. Я провел прием неточно, и мы снова поднялись. Теперь он стал осторожнее. Мы покружились, делая ложные выпады. Я пытался вспомнить хоть что-нибудь из того, что нам вдалбливали на занятиях в школе, но тщетно. Время идет, архиепископ, несмотря на свой возраст, дышит свободно, так что надеяться на его усталость нельзя. И я воспользовался приемом, который помогал мне на улице. Обеими руками охватил его левую руку, правой ногой сделал подножку под обе ноги и бросил на ковры. Осталось только дожать ошеломленного противника. Простейший прием, единственное, что вспомнили мои руки и ноги. Архиепископ встал, недовольно посмотрел на меня:

– Ты занимался борьбой?

– Нет, это случайно.

– Не обманывай, знал бы – не стал с тобой спорить. Ладно, я проиграл, напишу тебе писульку.

Вечером, после обильного ужина, мне в торжественной обстановке, в присутствии священнослужителей и представителей городских властей была вручена грамота. Как обещано: то есть в футляре и со свинцовой архиепископской печатью на шелковой веревочке. Мы оба произнесли торжественные слова о верности делу борьбы с нечестивыми агарянами, о нашей преданности святейшему папе и его величеству императору.

Когда все ушли и с нами остался только епископ Тоди, архиепископ потрепал меня по плечу:

– Ну мы еще с тобой сойдемся на коврах. Так просто ты меня теперь не подловишь.

Мне осталось только подтвердить, что я рад не только приветствовать его высокопреосвященство у себя в Тоди, но и встретиться с Джованни Строцци на коврах. Конечно, ни я, ни наш епископ никому не рассказали, как мне удалось получить желанное письмо архиепископа Орвието.

Потом была Перуджа. Подошел к ней, не представляя, как я буду требовать или просить нужное мне письмо, как и о чем разговаривать с приором города. Стоянку армии разместил в полутора километрах от города, чтобы это не выглядело угрожающе. Местное население, торговцы придут и сюда: армия на биваке – лакомый кусок для торговцев всем чем угодно, от торговцев съестными припасами до «вольных» женщин. На все находятся покупатели.

С небольшим эскортом я отправился к городу. У ворот внутренней стены меня встретил представитель приора. Я говорю о внутренней стене, так как на расстоянии трехсот – четырехсот метров от нее идет неспешное строительство еще одной – внешней стены, которая еще очень далека от завершения. Вежливо раскланявшись и осведомившись о моих намерениях, он провел нас к дворцу приоров. Собственно, это не дворец, а стройка, такая стройка, которая длится бесконечно, то есть не завершается в течение жизни одного поколения. Приор ютился в здании, которое, судя по всему, станет частью возводимого дворца. Ведь и власть приоров пока только формируется в этом древнем, медленно, но упорно развивающемся городе. У меня даже создалось впечатление, что весь город – это сплошная стройка.

Приор – мужчина средних лет – встретил меня в небольшом зале. Я посмотрел на него и ужаснулся, как он может ходить в этой торжественной одежде. На улице жара, а он чуть ли не в шубе, кафтан оторочен мехом, на голове солидная меховая шапка, на груди тяжеленные знаки приорского достоинства.

– Я рад приветствовать вас, граф, в нашем городе. Мы с вами почти соседи. С чем пожаловали к нам?

– Его величество император Фридрих приказал мне пройти по городам Умбрии, рассказать о планируемом совместно с нашим святейшим папой походе в Святую землю. Я вел переговоры с владетелями городов и епархий Умбрии и убедился в их верности Святой церкви и преданности империи.

– Жители нашего города – верные слуги церкви, никто еще не сомневался в наших верноподданнических чувствах к великому императору. Можете сообщить об этом его величеству.

– Я рад слышать об этом. Но во время последнего похода императора в Ломбардию ваш уважаемый город не дал императору ни солдат, ни денег. Канцелярия империи выражает опасения, что и этот планируемый поход ваш город проигнорирует. Это чрезмерно огорчило бы нашего великого императора.

– Дорогой граф, вы сами, наверное, видели, что наш город – сплошная стройка. Все средства города уходят на то, чтобы поддерживать строительство стен, здания приории, наших соборов. Город в долгах, в долгах перед нашими негоциантами, перед банкирами Флоренции и Прато[355]. Мы просто не могли оплатить отряд приличных размеров, чтобы передать его нашему повелителю. Мы искренне сожалеем об этом, надеемся, что в будущем наш город сможет принять более заметное участие в делах империи.

– Я все могу понять, мессир Карпаччо. – Впервые назвал его по фамилии. – Но канцелярия империи далеко, она предпочитает не интересоваться частными проблемами городов. Перед ней стоят другие задачи, задачи уровня отношений между государствами. А ваш город не удосужился даже известить императора о своих верноподданнических чувствах. Это вызывает тревогу у некоторых советников императора. Не хотелось бы быть Кассандрой, но я не исключаю возможности того, что мне будут даны жесткие указания.

– Граф, надеюсь, вы не угрожаете нам? Вторая стена не готова, но первая, возведенная еще этрусками и укрепленная римлянами, вряд ли преодолима для вашего войска.

– Дорогой мессир, я тоже надеюсь, что вы не считаете меня полным идиотом. Безусловно, если, не дай бог, мне будут отданы так не желаемые приказы, я не полезу штурмовать ваши стены. Но в вашем контадо[356] много прелестных ферм, много замков и монастырей, которые вполне могли бы быть лакомым кусочком для моего войска. И пространство между внутренней и внешней стенами тоже уже капитально застроено. Но повторяю, это было бы очень нежелательно для меня.

Мне показалось, что приор переменился в лице. Допустить разгром новых кварталов и всей окрестности города он не мог. И понимал, что в открытом бою моя кавалерия легко сломит сопротивление городской пехоты и ворвется на их плечах в город. Он прекрасно понимал, что Перуджа слишком далека от Рима, папские войска не успеют дойти вовремя, чтобы защитить город. А я вот он, стою уже у стен.

– Дорогой граф, кажется, наш разговор уклонился в нежелательную сторону. Мы и помыслить не можем о вражде с империей. Мы законопослушны и полны верноподданнических чувств.

Тут-то и подошло время объяснить приору, что мне желательно иметь материальное свидетельство чувств города к империи. И началась обычная в таких случаях торговля. Приор уже согласился, что необходимое мне письмо напишет, но упирался относительно денег. Мол, он не сможет объяснить, почему отдает так нужные городу двенадцать фунтов золотых монет моему войску. В конце концов решили, что это будет плата за замок, который обязуется захватить и передать городу моя армия. Оказывается, в семи километрах от города расположен замок Корчиано, который уже много лет препятствует выходу граждан Перуджи к озеру Тразимено.

Корчиано так Корчиано. На самом деле мне не так нужны эти двенадцать фунтов золота, хотя они тоже не помешают, как письмо к императору. Поэтому я настоял, что письмо будет выдано сразу же, а золото после передачи замка.

Мы постояли еще двое суток, дождались подвод с осадным снаряжением и передвинули лагерь к Корчиано. Корчиано стоит на холме, в километре от основной дороги, но застава барона, владельца Корчиано, расположена на дороге и взимает с проезжающих пошлину. Статус барона не позволяет ему взимать пошлину, но он, вероятно, убежден в своей неподсудности законам империи и города Перуджи, надеясь на неприступность своего замка. А замок впечатляет: мощная круглая башня доминирует над округой, позволяя видеть на западе все земли и дороги до озера Тразимено, а на востоке все вплоть до предместий Перуджи. Остальные укрепления под стать основной башне. Чувствуется, что строили его этруски капитально, как и все, что они соорудили в этих краях. У основания холма ряд построек, но около замка открытое пространство шириной в полсотни метров.

Переговоры с владельцем замка, потомком лангобардского герцога Сполето Ариульфа[357], ни к чему не привели. Гордость и спесь не позволили ему принять мои довольно мягкие предложения, и я приказал начать подготовку к штурму. Население домов бежало в замок, мои солдаты сломали дома, используя материал для постройки стены против ворот замка. Для тарана пришлось прокладывать специальную дорогу и тащить его в гору при помощи двух воротов. Все это под обстрелом из замка, не причинявшего, впрочем, нам особенного вреда. Помогала высокая стена, которую строили в первую очередь.

В решающий день мы с утра начали обстрел из камнеметов, нагружая их не только камнями, но и сосудами с горючей жидкостью. Через полчаса после начала обстрела в замке возникло несколько пожаров. К камнеметам присоединились мои стрелки, буквально сбивающие роем стрел защитников со стены около ворот. И тогда началось движение тарана к воротам. Через час ворвавшиеся в замок солдаты подавили сопротивление защитников. Последним сдался тяжело раненный барон. В сокровищнице замка мы обнаружили более пятидесяти фунтов серебра и десять фунтов золота, которые в полном объеме были переданы мной в войсковую казну. Но столовое серебро и драгоценности я забрал себе. Не постеснялся забрать и несколько картин, украшавших парадный зал замка. Все найденное оружие и картины были перевезены позднее в Тоди.

Замок мы передали представителям Перуджи, получили обещанные двенадцать фунтов золотых монет, половину из которых я отправил в казну. Что ж, все задания выполнены: грамоты мы получили, замок захватили, правда, не разрушили, но передали другому владельцу. Есть чем отчитаться перед канцелярией империи. И началась подготовка к возвращению.

Солдатам, включая мусульман, были дополнительно выданы деньги на обратную дорогу и обещанная плата за военную службу. Простые рыцари получили из казны по тридцать полновесных золотых монет – щедрое вознаграждение, имперским баронам были выданы пятьдесят монет. Жаку я передал некоторые драгоценности из замка в качестве подарка графине Маргарет и вручил два фунта золотых монет для награждения отличившихся по его усмотрению. Жаку же поручил передать в канцелярию так тяжело доставшиеся письма, а весьма пополненную походную казну доставить в Фоджа и сдать в имперское хранилище дворца.

До Анконы от Перуджи около ста сорока километров. Для большого каравана, отягощенного к тому же обозом, это четыре-пять дней пути. В Анконе Жак должен нанять корабли для доставки в Термоли. Дальше мусульмане уйдут в Лучера, а Жаку после Фоджа придется следовать к императорскому двору, возможно, в Фоджа он его и найдет. Это будет прекрасный повод для Жака напомнить о себе императору, рассказывая о выполнении поручения.

А ополчению Тоди предстоит возвращение домой.

Глава 9

В крестовый поход

1227 – 1228 годы

Первый день после возвращения отдыхал, наслаждался вкусной едой, мягкой постелью, ласками заждавшейся Франчески. Но на второй день начал рассказывать о некоторых наиболее интересных событиях похода. Рассказал о смешном соревновании с архиепископом Орвието на борцовском ковре, показал новый ларец, полный золотых монет, и вдруг вспомнил о приданом Агнессы и ее жестоком муже. Франческа сразу встревожилась:

– Нужно узнать, как живет Агнесса на новом месте. Мы не имеем от нее никаких известий.

– Франческа, любовь моя, вспомни, тебя в первые недели после бракосочетания интересовали твои дальние родственники?

– Роман, что ты говоришь? Я была так влюблена в тебя, мне ни до кого не было дела. Я хотела все время быть рядом с тобой.

– А сейчас, сейчас не влюблена?

– Глупости говоришь. Сейчас все по-другому: я люблю тебя, как ты можешь сомневаться в этом, но теперь я могу думать не только о тебе. Я беспокоюсь за Агнессу. Обязательно нужно узнать, как она теперь живет, как переносит беременность. Ведь она так молода.

– Тогда напиши ей и попроси епископа переслать письмо Агнессе через епископа Читта-ди-Кастелло. Эти церковные прелаты умеют быстро сообщать друг другу все новости.

После вечерней службы Франческа обратилась к нашему епископу с этой просьбой и передала ему письмо для Агнессы. Я сразу же забыл о нашем разговоре, так как навалились хозяйственные дела, которых в графстве всегда, а особенно летом, очень много. Тем более что я долго отсутствовал.

Но через две недели мои хозяйственные дела были нарушены двумя письмами. Епископ Читта-ди-Кастелло сообщил нашему епископу, что письмо Франчески удалось передать, но ответ не получен. По сведениям священника, регулярно посещающего поселок рядом с замком, Агнесса содержится в неподобающих условиях. Женщины, посещающие замок, утверждают, что на ее лице видны следы побоев, кроме того, возможно, у нее был выкидыш, так как она очень худая и живот не растет.

Другое письмо было адресовано мне. Епископ Читта-ди-Кастелло спрашивал, не возьмет ли уважаемый граф Тоди на себя функции исполнения решения епископального суда о приведении вассального барона Ринальдо Корсо из Кастелло Лупи на суд в связи с многочисленными обвинениями в его адрес. На покрытие расходов графа казна епископства готова выдать четыреста золотых монет. В приложенной записке коадъютор епископа сообщал, что ленник епископа Ринальдо Корсо полностью вышел из подчинения, набрал в области Марке отряд солдат и терроризирует соседние селения, взимая в свою пользу налоги, обычно поступающие в казну епископства.

Когда я показал оба письма Франческе, она расплакалась, стала упрекать себя и меня:

– Роман, это мы виноваты в случившемся. Зачем мы выдали несчастную Агнессу за этого негодяя. Он мне с самого начала не понравился: на Агнессу совсем не глядел, его интересовало только золото.

– Дорогая, к сожалению, ты как всегда права. Но что я могу сделать? Не вижу, как мы можем помочь Агнессе. Этот Ринальдо ее законный муж, мы не можем вмешиваться в отношения мужа и жены.

– Роман, епископ просит о помощи. Ты же все можешь, если захочешь. Поезжай, приструни этого негодяя. У тебя имеется серьезный повод вмешаться.

– Дорогая, но для того, чтобы выполнить просьбу епископа, я должен явиться к замку с внушительной воинской силой. Я уже отрывал наше ополчение почти на месяц от дел. Рыцари исполнили свой долг, они могут не согласиться снова идти в поход. Нужно будет платить большие деньги.

– Почему мужчины всегда думают только о деньгах? Страдает молодая женщина, моя родственница. Мы обязаны помочь ей.

И Франческа залилась слезами. А я не могу смотреть, как она плачет. Вообще, не люблю видеть плачущих женщин. Пришлось объявлять новый поход. К моему удивлению, откликнулись не только мои ленники, но и несколько имперских баронов явились со своими рыцарями. Сказываются щедрые выплаты прошлого похода, да и вообще, негоже рыцарю сидеть в своем замке, если есть возможность погулять на воле, потешить свое самолюбие. Фратторе, тоже явившийся со своими рыцарями, смеялся:

– С вами, граф, мы за этот год больше провели времени в походах, чем за все время правления графа Паоло.

Сказал как будто с одобрением, но, может быть, граф Паоло был прав, не подвергая опасности своих людей, сглаживая все противоречия дипломатическим искусством. У меня так не получается, иду всегда напролом.

Собрались тридцать рыцарей со свитами. Я призвал еще полсотни лучников, посадив их на коней. Можно выходить в поход. От Тоди до Читта-ди-Кастелло – сотня километров. Конному отряду два дня хода, но с нами подводы с продовольствием, палатками и другим снаряжением, которые пройдут это расстояние за три дня. Подводы отправил вперед на сутки раньше. Но осадные материалы не стал брать с собой, надеясь получить их в Читта-ди-Кастелло.

Епископ Читта-ди-Кастелло обрадовался приходу моего отряда, но сразу же сказал, что осадного оборудования у него нет. Не приходилось ни с кем воевать, всегда надеялись на помощь Перуджи. Все усложняется, но нужно идти к Кастелло Лупи. Там на месте разберемся. Кастелло Лупи оказался почти на крайнем севере Умбрии, там, где сходятся границы Марке, Тосканы и Умбрии. Замок похож на Корчиано, который мы осаждали совсем недавно у Перуджи. Наверное, строили его этруски в те же времена, что и Корчиано. Но у Корчиано мы хотя бы имели таран, а здесь у нас ничего нет, кроме веревок с крючьями, да лестниц, которые можно соорудить за день.

И я вспомнил фильм, в котором примерно в эти же времена в Шотландии английский король штурмовал замок, защищаемый несколькими рыцарями со свитой. Штурм ни к чему не приводил даже после того, как у оборонявшихся кончились стрелы. И тогда король приказал рыть подкоп, загнать туда стадо свиней, наложить дров и поджечь. От жара горящего свиного сала фундамент замка дрогнул, башня обвалилась, и солдаты ворвались в замок. Возможно, что-то подобное придется делать здесь. Но рыть подкоп – дело долгое, да и найду ли я здесь сотню свиней, как в фильме. Кроме того, поджигать живых свиней – на это может решиться только такой король, который без угрызений совести рубит врагам руки, вешает благородных рыцарей на осинах. Я такое не смогу сделать.

Здесь придется задержаться на пару недель. Приказал обустроить лагерь, разместив наблюдателей в нескольких точках, чтобы барон Ринальдо не смог застать нас врасплох. Собрал оставшихся жителей поселка, расположенного около замка, и выяснил, сколько свиней я смог бы купить или реквизировать. Оказалось, недостаточно. Послал стрелков в соседние леса отстрелять хотя бы несколько диких кабанов.

Фратторе по моему указанию занялся подкопом, то есть согнал оставшихся в поселке мужчин, ведь многих барон Ринальдо забрал с собой в замок, пообещал им приличную поденную плату, разобрал несколько строений, принадлежащих барону, и построил из них укрытие, чтобы лучники замка не могли расстрелять наших рабочих. Все время, пока строилось укрытие, мои лучники продолжали интенсивный обстрел угла замка, около которого мы собирались делать подкоп.

А я решил отвлечь внимание Ринальдо. Послал к нему парламентера с предложением выполнить постановление суда и явиться на его заседание. Естественно, Ринальдо ответил насмешливым отказом. Это дало мне основание вызвать его на поединок. Наши секунданты договорились, что в случае моего поражения блокада замка снимается. Но в случае поражения Ринальдо он явится на суд. Как вызываемый на поединок, Ринальдо выбрал оружие – мечи и кинжалы, без щитов. Вероятно, он умело пользуется кинжалом. Для меня это оружие несколько необычно, но это его право.

Поединок устроили недалеко от ворот замка, договорились, что с обеих сторон будет одинаковое количество зрителей. Важным условием поединка было то, что он прекращается, если один из участников погибнет или запросит пощады.

Утро, еще не жарко, на расчищенной площадке мы с Ринальдо, зрители по обеим сторонам сгрудились на расстоянии двадцати метров от нас. На мне прекрасная кольчуга и шлем миланских мастеров, подаренные на свадьбу. Не надел только элементы, затрудняющие движения. В руках у меня знаменитый боевой меч Кафура, подаренный когда-то принцем ал-Муаззамом. Он никогда не подводил меня. Мы осторожно ходим друг около друга, изучая противника. Первым в атаку бросился Ринальдо. Кажется, он хочет решить поединок одним натиском. Видно, он очень уверен в своих силах. Теперь возраст не на моей стороне, по местным понятиям мой возраст – сорок один год – время начала увядания сил. Серия быстрых ударов, да еще и откровенные насмешки:

– Ну что, старичок, тебе это не под силу? Лучше сдавайся, пока я тебе не обрезал уши.

Приходится терпеть, не отвечаю. Нарочно показываю, что сил у меня не очень много, только парирую его удары, не наступая, вроде берегу свои силы. На самом деле ищу, где у него слабое место. Нет бойцов, у которых отсутствует слабое место. Нужно только хладнокровно искать его. Через несколько минут замечаю, что он увлекается ударами по ногам, ведь они у меня не защищены полностью: я не люблю поножи, так же как и наколенники и налокотники. Они затрудняют движение. Ринальдо дважды пытается ударить мечом по ногам ниже кольчуги, на третий раз делаю вид, будто еле успел отбить улар.

И вот, чувствую, сейчас он снова попытается пробить по ногам. Это странное чувство, когда ты уверен, знаешь твердо, что сейчас сделает противник. И действительно, он защищает голову кинжалом и чуть наклоняется, чтобы достать мои ноги. Его великолепный северный меч длиннее моего дамасского сантиметров на пять, но ведь у меня руки длиннее. Легким движением чуть прижимаю его меч к земле и сильным повторным ударом перерубаю. Мой коронный удар, а его меч не может спружинить – конец упирается в землю. Ринальдо только мгновение изумленно смотрит на обломок меча в своей руке, но я не успеваю воспользоваться этим мгновением – он уже отпрыгнул в сторону, отбежал к своим зрителям и получил от кого-то другой меч.

Поединок продолжается, но теперь передо мной совсем другой противник. Он потерял уверенность в себе, у него в руках паршивый непривычный меч. Он понимает, что перед ним отнюдь не старая развалина. Еще несколько ударов, и он не выдерживает, убегает за спины зрителей. Они безмолвны: с одной стороны, поражены непривычной развязкой, с другой – страхом перед своим командиром. И в это время пропела стрела. Она не долетела до меня, но я тоже отпрянул назад, незачем подставляться под случайный удар.

Мог бы торжествовать: схватка закончилась позорным бегством Ринальдо, но он не собирается следовать условиям поединка, не собирается предстать перед судом. Формально он прав: не убит, не просил пощады, но морально он уже труп, никто не будет слагать легенды о его победах.

А осада только разворачивается. Пока мы с Ринальдо сражались, рабочие, подгоняемые Фратторе, возвели укрытие, защищающее от стрел, и начали проходку туннеля. К счастью, холм древний, в основном наносной, и гигантские валуны, тем более скалы, не встречаются. Часть земли выбрасывается наружу, чтобы уносить ночью, часть используется для наращивания и укрепления укрытия.

Три дня, пока рабочие рыли туннель, сменяясь каждые три часа, мы вели ленивую перестрелку с защитниками замка. Нам хорошо, из Читта-ди-Кастелло два раза подвозили большие партии стрел, а у защитников они кончаются, это видно по тому, что они реже отвечают на наши выстрелы. Вернулись охотники, принесли десяток туш кабанов, которых сразу же освежевали, бросили мясо в котлы, отложив жир для другого использования. Фратторе скупил всех свиней в поселке, да и из города нам привезли по нашей просьбе жир и кожу с нескольких десятков свиней. Мы хорошо платим: лучше платить деньгами, чем потом расплачиваться кровью при штурме.

Наконец туннель готов. Заносим в камеру под угловой башней хорошие дрова, укладываем на них пласты свиного жира и снова и снова дрова и жир. Оставляем широкие щели, чтобы воздух легко проходил. Зажигаем, спешно покинув туннель. Тревожное ожидание: никто не знает, что получится из этого эксперимента, никто из нас ни разу не делал так. Сорок минут ожидания, и вдруг башня поплыла в сторону, рассыпаясь на наших глазах. Из-под нее выплывает облако дыма. Минутное замешательство, и мы бросаемся к башне. Наши стрелки ведут интенсивный огонь. Не важно, поражают ли они кого-нибудь из противников. Главное, не дать им поднять голову, расстреливать нас, бегущих к развалившейся башне. По горячим обломкам поднимаемся вверх, до высокого первого этажа башни. Впервые за последний год, а может быть, и за годы я впереди, с мечом в руке. И навстречу мне Ринальдо. Я успел подняться на первый этаж, когда он выскочил из перехода в основное здание. Мы сражаемся всего лишь несколько минут, и я уже переступил через его тело. Вперед. Непонятно как, но я оторвался от своих рыцарей. Они сражаются в переходах с обороняющимися, тесня их все дальше. А я спешу на второй этаж основного здания. Врываюсь в зал, и навстречу мне из боковой комнаты – женская фигура. Где мне узнать в этой худой окровавленной фигуре Агнессу. Но она кричит:

– Дядя Роман, я знала, что вы придете за мной.

Да, это она, ободряю ее и заталкиваю назад, оглядев комнату. Совсем пустая, только кровать в углу. Выхожу из комнаты, закрыв за собой дверь. Теперь я сюда никого не пущу. Но пускать или не пускать уже некого. Наше численное превосходство неоспоримо, все противники или убиты, или сдались в плен. Ко мне подбегают два моих рыцаря. Ставлю их у двери, велю никого не впускать и не выпускать. Можно заняться осмотром замка. Меня интересует хранилище ценностей, ведь мне придется платить и рыцарям, и лучникам, да и жителям, нанятым для работ и превосходно выполнившим свои задания.

Но Фратторе сказал, что сокровищница уже найдена и поставлены часовые. Я приказываю вывести всех из замка, как бывших слуг, так и наших солдат. Теперь все это принадлежит, по моему разумению, вдове – Агнессе. Мы простояли у замка еще два дня, вынесли все самое ценное, погрузили на подводы, чтобы отвезти к лагерю у Читта-ди-Кастелло. Я не хотел входить в город из соображений осторожности. Всеми хозяйственными делами занимался Фратторе, а я пытался вывести Агнессу из состояния, в котором она находилась. Плача, она призналась мне, что почти каждый день Ринальдо бил ее по любому поводу и без повода. Только два первых дня были похожи хоть на что-то. А потом он непрерывно упрекал ее во всех мерзостях и, главное, старался бить по животу, пока наконец у нее не случился выкидыш.

В лагере у Читта-ди-Кастелло меня ожидал сюрприз. Когда я сказал епископу, что хотелось бы как можно скорее ввести Агнессу в права наследования леном, епископ возразил, что это будет после суда над Ринальдо.

– Какой суд? Мы похоронили Ринальдо.

– Сын мой, лучше бы вы привезли Ринальдо сюда, но и без него мы можем осудить его. Епископальный суд рассмотрит все обстоятельства дела и вынесет справедливое решение.

Я с недоумением спросил Фратторе:

– Какого черта они устраивают судилище над мертвым бароном?

– Без этого они не могут конфисковать его имущество, включая замок, землю и все принадлежащие ему в округе строения.

– Что, они захотят лишить Агнессу всех причитающихся ей прав?

– К сожалению, они способны и могут так сделать.

– Не бывать этому, я не допущу.

Потребовал у епископа ускорить рассмотрение дела о признании Агнессы наследницей. Суд состоялся. Свидетели достаточно красочно рассказали о всех зверствах Ринальдо, о допущенных им беззакониях. Начали подниматься судьи. Первый же судья решительно заявил:

– Беззакония Ринальдо заслуживают не только смертного приговора, но и конфискации всего имущества в пользу церкви.

Когда второй судья заявил практически то же самое, я громко, так, чтобы слышали судьи, прошептал епископу на ухо:

– Ваше преосвященство, клянусь, если суд лишит сейчас бедную девочку наследства, я вернусь с императорским войском, разрушу стены города и перевешаю всех судей. У меня в графстве тоже найдутся судьи, готовые утвердить такой приговор. – И вышел из помещения суда.

Через час мне доложили, что суд принял решение возвести Агнессу в наследование замком и землями, но потребовал уплатить налог на наследство в размере четырехсот золотых монет. Меня это устроило. Снова встретился с епископом, договорился, что четыреста золотых, обещанных мне, уйдут в уплату налога. Предложил ему выкупить замок и все оставленное в епископстве движимое и недвижимое имущество Агнессы за тысячу полноценных золотых монет. Я мог это предложить, так как Агнесса категорически отказывалась оставаться в замке и вообще в пределах епископства. С рыцарями, солдатами и всеми нанятыми для работ я расплатился деньгами, найденными в замке.

На следующий день коадъютор епископа принес бумаги, подтверждающие все права Агнессы, договор о продаже замка и всего прочего и мешочек с золотыми монетами. Можно трогаться в путь.

В нашем замке в Тоди я передал Агнессу Франческе, всплеснувшей руками, когда она увидела заплывший глаз и огромный синяк под ним, следы ударов на лице. Франческа увела Агнессу к себе и не показывала ее мне два дня. Когда Агнесса вышла наконец к очередному ужину, она выглядела более прилично. Нет, следы побоев еще были видны, но это была уже не та запуганная зверушка, с ней можно стало разговаривать.

Молодость берет свое, через месяц она стала такой же красивой, как в первый день появления у нас. Но когда я пошутил, что такую красавицу можно и замуж выдать, да и приданое у нее теперь великолепное, Агнесса выскочила из-за стола и убежала.

– Роман, какой ты нетактичный. Для нее мысль о близости с мужчиной нетерпима. Ты же не знаешь, что эта скотина вытворял с бедной, беззащитной девочкой.

– Не знаю и знать не хочу. Извинись, пожалуйста, за меня перед ней. Но, может быть, ее отправить к графине Теодоре?

– Нет, она не хочет никуда уезжать, говорит, что здесь чувствует себя в безопасности. И мне с ней не так будет скучно, когда ты уезжаешь в свои бесконечные походы.

Больше мы с Франческой не говорили на эту тему.

Прошли без особых забот осень, зима. Франческа чувствовала себя почти все время хорошо, да это и неудивительно. Рожать в девятнадцать-двадцать лет – это не то что в тридцать пять. В конце января тысяча двести двадцать седьмого года у нас появился наконец наследник – Паоло III. Еще два месяца я наслаждался спокойной семейной жизнью. Когда тебе уже за сорок, ребенка воспринимаешь совсем не так, как в тридцать с хвостиком. Максима я любил, любил разговаривать с ним, когда ему уже исполнилось два годика, но, когда он был совсем маленьким, я его почти не замечал. Нет, обнимал и целовал его, когда приезжал домой, в Дамаск, но тут же забывал о нем. А Паоло – это совсем другое. Я готов был проводить с ним все время. Мне нравилось смотреть на Франческу и Паоло, когда Франческа кормила его в первый месяц. Правда, молока у нее было мало, докармливала кормилица, а потом ей поручили кормление полностью. Мне нравилось гулять с ним на верхней площадке башни, показывая малышу окрестности, рассказывая ему о его будущих владениях. Франческа смеялась, глядя, как я серьезно разговариваю с Паоло, как будто он что-то понимает. Почти всегда нас с Франческой сопровождала Агнесса. Она тоже любила возиться с Паоло, называла его маленьким братиком.

Но и этой идиллии быстро пришел конец. Появился гонец с письмом из канцелярии императора, призывающий меня с рыцарским ополчением графства явиться на службу. Мы уже знали, что умер папа Гонорий III, и на папский престол вступил восьмидесятиоднолетний Григорий IX[358]. Папа Григорий сразу же вмешался в конфликт императора и Ломбардской лиги, и под угрозой отлучения император вынужден был начать подготовку к Крестовому походу. Канцелярия в своем письме извещала, что сбор императорского войска назначен на конец августа в Бриндизи. Значит, я с рыцарями графства должен отправиться в поход в последних числах июля. Сбор и смотр рыцарей я назначил на середину июля. Явились почти все мои тридцать пять рыцарей, не было только двоих, отпросившихся по болезни. На самом деле у меня только семь вассалов, но в их феодах тоже по четыре – шесть рыцарей, обязанных являться на службу со своими всадниками, продовольствием и запасными конями. К нам присоединились и имперские бароны – внушительное войско.

Тут же выяснилось, что у некоторых плохое вооружение, слабые кони. Ругай их не ругай, но у них нет денег, приходится расходы на перевооружение брать на себя. Хорошо, что в хранилище много денег, привезенных из походов по Умбрии, да и от наследства графа Паоло немало осталось. По условиям контракта владение графством, то есть имуществом, правами и деньгами, принадлежит Франческе, но она сразу же после смерти отца передала мне реальные бразды правления всем хозяйством. Предстоит долгая дорога до Анконы[359] через Перуджу, Фабриано, Джези[360]. А потом морем нужно проплыть триста пятьдесят километров до Бриндизи, где объявлен сбор крестоносного войска. Я не крестоносец, то есть крест на себя не принимал, но как вассал императора обязан следовать за ним со своим отрядом. Пришлось потрясти наши запасы: но на то они и собирались, на случай императорской службы.

Шесть дней мы шли до Анконы, останавливаясь только на непродолжительный отдых и на ночевки около небольших поселений и городков, где можно было приобрести свежие овощи, мясо и фураж для сорока пяти рыцарей и сопровождающих их всадников. Зато плавание на венецианских судах из Анконы до Бриндизи показалось нам четырехдневным отдыхом. Венеция наряду с Пизой предоставила крестоносному войску бесплатные корабли, собирающие рыцарей со всего побережья Адриатики. Конец июня – прекрасное время для путешествия – медленного скольжения в виду цветущих берегов. В море много кораблей с имперскими рыцарями и солдатами, плывущими, как и мы, в Бриндизи, к императору. Мы останавливались на несколько часов в Пескара и Бари[361]. Выходили на берег – прогулять лошадей, постоять на твердой земле, – и снова в путь.

В Бриндизи довольно быстро получил аудиенцию у императора. Император был не один. В комнате была маркграфиня Бианка Ланчия[362], он как раз только начал свой роман с ней и во время разговора со мной поглядывал время от времени в ее сторону. Император вообще любит посмотреть на красивых девушек и женщин. И не только посмотреть. Графиня Теодора рассказывала мне однажды о его любовных приключениях, и список его побед весьма солиден. Мне рассказывали, что даже в свою первую брачную ночь с четырнадцатилетней Иерусалимской королевой он сбежал к очередной любовнице. Правда, называли почему-то совсем разные имена. Ничего не могу сказать, правда это или нет – свечку не держал. Кстати, он очень хорошо заботился потом о своих возлюбленных и их детях. Но увлечение Бианкой не было кратковременным. Я много раз слышал рассказы об их отношениях. Говорят, что до ее смерти в тысяча двести тридцать четвертом году император совсем не увлекался другими женщинами, что было для всех удивительным. Незадолго до ее смерти император заключил с Бианкой «брак в момент смерти», призванный узаконить детей от этой связи: Констанцию, впоследствии императрицу Никеи[363], Манфреда[364], впоследствии короля Сицилии, и еще одну дочь, Виоланту, впоследствии графиню Казерта. Правда, папа римский не признал этот брак.

Доложив о прибытии и готовности исполнить свой долг, я показал императору привезенные документы. Император внимательно выслушал секретаря, зачитывавшего ему документы: соглашение с архиепископом Сполето, брачный договор и завещание графа Паоло, поздравил меня с окончанием многолетней вражды графства с архиепископами и с титулом графа. Ему было приятно, что архиепископ Сполето потерпел поражение в своих притязаниях на соседнее графство, ведь император был давно недоволен его явной антиимперской политикой. А в конце аудиенции дал указание канцелярии подготовить утверждение всех документов: соглашения, завещания и нужных мне бумаг на титул. Не забыл сказать мне, что я должен урегулировать свои отношения с финансовым ведомством по вопросам введения Франчески в отцовское наследие. Отношения я урегулировал, это обошлось мне в полторы тысячи золотых монет, предусмотрительно привезенных с собой.

Я был уверен, что император кроме моего отряда подчинит мне еще какие-то войска. Так оно и вышло. Он приказал мне сформировать из прибывших арабов сотни и принять над ними командование. Начиная со следующего дня я посвящал этому все время. Лагерь нового корпуса разбил на берегу ручья, в полукилометре от основного лагеря. Мне не понравилась скученность и полное отсутствие санитарии в лагере. Август, жара, на небольшой площади скучены палатки тысяч людей. Мотивировал это у ландграфа Людвига Тюрингенского, которого император назначил руководить походом, тем, что они мусульмане. Негоже, мол, рядом с правоверными христианами размещать мусульман. Потребовал, чтобы палатки ставились правильными рядами не менее чем в трех метрах друг от друга. Выделил две рядом стоящие палатки под лазарет, хотя больных пока не было. В отдалении отвел площадку для отхожих мест. Больше ничего не мог сделать.

А в основном лагере начались болезни. Я не врач, но сразу же увидел, что по всем признакам – это энтерит, а может быть, и дизентерия. В нашем лагере запретил пить некипяченую воду, направил фуражиров для закупки в соседних селениях свежих фруктов, посоветовал командирам сотен следить, чтобы солдаты тщательно мыли руки и не злоупотребляли жирной пищей.

Император отправил большой флот с частью войска во главе с Генрихом Лимбургским[365] в Сирию, но мы в эту часть не попали, так как я заявил, что формирование корпуса не закончено. Ведь прибыло около двух тысяч арабских конников. Следом за головным войском поехал и император. Но не смог плыть дальше Отранто[366], к сожалению, болезнь захватила и его. Император из Отранто выехал в Неаполь, куда прибыл в середине сентября, совершенно больной. К счастью, он вылечился, а сопровождавший его Людвиг Тюрингенский умер.

Мой корпус был расформирован, арабы вернулись к себе практически без потерь от болезней, а рыцарский отряд графства вернулся, к большой радости Франчески, в Тоди.

Я только что вернулся в Тоди, когда в конце сентября как гром прозвучало известие, что папа Григорий отлучил Фридриха от церкви. Ко мне пришел советоваться наш старенький епископ.

– Что делать? Ведь папа запретил поддерживать любые отношения с императором, освободил всех от клятвы вассалитета, пригрозил отлучением каждому, кто окажет помощь императору.

– Ваше преосвященство, я не знаю, как там у вас в церкви с субординацией, но мой повелитель – император Фридрих II. Я дал ему клятву верности и не собираюсь нарушать ее. Думаю, вам не стоит предпринимать никаких действий. Папа и император далеко, они когда-то помирятся, или кто-то из них умрет. Если вы ничего не предпримете, о вас спокойно забудут. А если вы что-то неосторожно сделаете, то у вас потом будут неприятности с той или иной стороны. Вам это нужно?

– Пожалуй, вы правы, граф. Тем более что ничего не делать легче всего.

Но мне не удастся не делать ничего. Тем более что известия приходили непрерывно как из Неаполя, так и из Рима. Фридрих обвинил папу Григория в стремлении подчинить себе всю Европу, отказавшись от основных идеалов церкви. Но кроме общественной полемики сделал конкретные ходы: отобрал у папы Анконскую марку[367], поддержал оружием и деньгами противников папы в Риме, заставив папу Григория бежать из своей столицы. Одновременно объявил о новом походе в Палестину, призвав всех вассалов прибыть весной в Южную Италию.

А тут еще известие из Арагона. Канцелярия королевства извещала, что получены сведения о планируемом халифом походе в Валенсию с целью вернуть потерянные земли. В связи с этим мне предлагалось вернуться в Морелла и обеспечить охрану горного прохода в королевство. В случае невозможности исполнения вассальных обязанностей канцелярия предлагала обсудить условия выкупа королем виконтства. Одновременно Винченцо, оставленный управляющим в замке, извещал, что доходы виконтства полностью уходят на содержание пограничных застав. Он тоже был поставлен канцелярией королевства в известность о предложении продать виконтство.

Продажа владения вместе с титулом или без него – дело обычное, честно говоря, я сам не знал, зачем мне это отдаленное владение. Особенно теперь, когда я должен защищать свое графство. Я отписал в канцелярию, что был бы рад снова стать под знамена королевства, но мои обязанности на службе императора, к сожалению, препятствуют этому. Я согласен уступить короне права на виконтство, включая титул. Доверяю все переговоры вести своему управляющему замком Винченцо Карпаччи. Одновременно отправил Винченцо доверенность на подписание договора об уступке прав владения виконтством.

Мне предписано императорской канцелярией отправиться весной в Лучера и сформировать там корпус в составе ополчения моего графства и двух тысяч мусульманских всадников. Деньги поступят из нового дворца в Фоджа, где император организовал новое казнохранилище. Но перед этим я должен явиться к императору в Неаполь для получения точных указаний. В середине октября я уже был в Неаполе, но прежде чем идти к императору, явился к Альберто Тедичи.

Альберто рассказал мне последние новости. Оказывается, уже два года ведутся тайные переговоры с султаном Египта ал-Камилом о передаче императору Иерусалима и полосы территорий от побережья к Иерусалиму. Сложность переговоров в том, что Иерусалим и эти земли фактически не принадлежат ал-Камилу, а ал-Муаззам, эмир Дамаска и Палестины, безусловно, не подчинится решению султана. Поэтому султан предлагает императору объявить Крестовый поход, обязуясь передать ему эти земли, если он сможет отобрать их у ал-Муаззама. Нонсенс: мусульманин предлагает христианскому монарху объединить свои силы. Но дополнительным условием султана является совместный поход на Дамаск. Султан не верит, что собственными силами или даже с помощью младшего брата – ал-Ашрафа он сможет захватить великолепно укрепленный Дамаск. Кроме того, такой поход против младшего брата не вызвал бы сочувствия у войска и войсковых эмиров, еще помнящих славные времена единой империи под главенством ал-Адила.

Альберто продолжил:

– Я советую императору согласиться с султаном, занять Иерусалим и прибрежные города, а потом найти предлог не выполнять обещание о походе на Дамаск. Думаю, что предлог всегда найдется, а вырвать потом у нас Иерусалим разобщенным Айюбидам не удастся.

Меня немного покоробила эта хитроумная сделка. Мне неприятна была даже мысль о разрушении любимого мной Дамаска, а ведь это наверняка произойдет, если мечты султана осуществятся. Но я внутренне согласился с графом Альберто, что предлог отказаться от похода на Дамаск всегда найдется.

А потом была аудиенция у императора. К моему удивлению, в комнате никого, кроме него, не оказалось. Император очень кратко описал мне суть предложений султана. Его интересовало, что я, знающий и султана и эмира, могу сказать об этой сделке. Никак по-другому не могу назвать этот совсем даже не рыцарский проект.

– Мой государь, я не уверен, что поход на Дамаск в ваших интересах. Уничтожив ал-Муаззама, вы будете способствовать объединению Айюбидов. Ал-Ашраф склонен согласовывать все свои действия с ал-Камилом, ведь они рождены одной матерью. Только ал-Муаззам ведет себя независимо, прерывая цепь единой империи. Дамаск не откроет ворота, он может выдержать несколько лет осады. Хватит ли у вашего величества денег и терпения сидеть под стенами Дамаска столько времени? А если ал-Муаззаму удастся нанять на год несколько тысяч тюрок, которые будут непрерывно беспокоить наши тылы, уничтожать мелкие отряды и дезорганизуют снабжение армии, поход может не оказаться успешным. Это ударит по авторитету вашего величества.

– Но я должен получить Иерусалим. Даже хотя бы с теми ограничениями, которые выставляет султан. Мне важен принцип, я должен короноваться в Иерусалиме.

– Конечно, ваше величество. Но это совсем другое дело, нужно брать Иерусалим, но оттягивать до удобного случая поход на Дамаск.

– Ты говоришь точь-в-точь как граф Тедичи. Он тоже толкует, что нужно будет искать причину не выполнять обещание о Дамаске, хотя это не по-рыцарски.

– Наверное, так, но это разумное решение.

– Предварительный договор уже подписан, рассуждать будем потом, уже в Палестине. Да, если нам все же придется вести переговоры с Дамаском, я пошлю туда вас. Граф Альберт говорил, что вы были хорошо знакомы с наследником ал-Муаззама эмиром Даудом[368]. Это правда?

– Да, ваше величество, но люди меняются, прошло пять лет с тех пор, как мы виделись в последний раз. Он вырос, из мальчика превратился в наследника престола. Не знаю, как он воспримет встречу со мной. Но я, конечно, исполню волю вашего величества.

Император резко оборвал разговор на эту тему и перешел к делам более прозаическим:

– Вам, граф, предстоит выехать в Фоджа, забрать там из хранилища дворца деньги на оплату вашего рыцарского ополчения и арабского корпуса в две тысячи всадников на три месяца. Пока на три месяца. В дальнейшем, если поход продлится дольше, деньги получите в Палестине. Я надеюсь, что на этот раз мы отправимся в Святую землю весной. Так что будьте готовы в конце апреля. За вами придут корабли Венеции в порт Термоли.

– Да, ваше величество, это значительно ближе, чем в Бари или Бриндизи.

После аудиенции я нанес визит графу Ландольфу и его прелестной жене. Граф отсутствовал, а графиня Теодора сразу атаковала меня:

– Как чувствует себя Франческа и ваш малыш Паоло? Не ожидается ли прибавление в семействе?

– У них все хорошо. И с ними племянница Франчески Агнесса. Франческа писала вам о ней. Относительно прибавления в семействе не могу ничего сказать пока, но надеюсь. По крайней мере, я стараюсь, и условия для этого имеются. Могу только сказать, графиня, что очень благодарен вам за то, что вы так много сделали для нашего знакомства и сближения. А я еще сопротивлялся, не понимал, какое счастье меня ожидает.

– И признайте, что графство Тоди – великолепный феод.

– Да, мне там нравится. Не сравнить с моим виконтством Морелла. Даже не знаю теперь, зачем мне это виконтство. Доходов от него нет, ездить я туда смогу разве что раз в пять лет. А в случае войны с Валенсией я и защитить его не смогу.

– Так продайте его кому-нибудь в Арагоне.

– Возможно, так и поступлю. Мне уже предложили продать его королевству Арагон. После похода в Палестину займусь этим. Если вернусь.

– Я уверена, что вернетесь и еще порадуете нашу красавицу Франческу.

Наконец мне удалось спросить графиню о Томмазо.

– Растет мой птенчик, уже говорит. Сейчас он с отцом в Ачерра. Там хорошо, еще тепло, пускай ходит босым по траве.

– Граф возится с малышом? На него это не похоже.

– Я сама удивляюсь. Все время хочет быть рядом с ним. Заранее беспокоится, что скоро придется отдавать его в аббатство. Зачем ему в аббатство? Что он, в папы его планирует произвести?

– Может, не хочет, чтобы он стал военным? У вас в семье и так много военных.

– Может быть. Хорошо, если это так.

Я распрощался с графиней. Когда нам еще придется так свободно поговорить. И ни одного вопроса о Жаке. Впрочем, у нее и сейчас, наверное, много обожателей: несмотря на возраст, она остается одной из самых красивых женщин Неаполя.

Из Неаполя вернулся домой в Тоди. Крестовый поход – это надолго, нужно подготовить все в графстве к моему отсутствию. В ноябре собрал всех баронов и моих ленников обсудить намечаемый поход. Старшим воинским начальником в графстве оставляю Фратторе – племянника епископа. Собственно, мы все прекрасно знаем, что он сын епископа, но принято называть его племянником. А в замке оставил Бенедетто. Ему все равно не следует идти в поход: жена готовится родить уже второго ребенка. Они с женой переехали в наш замок. В поход пойдут двадцать пять моих рыцарей и около десяти имперских баронов со своими ленниками. Всего нас будет пятьдесят человек, да еще и солидная свита. В графстве остается мало рыцарей, но нападать на соседей во время Крестового похода не принято.

Зима пролетела незаметно, в конце марта собрал свой отряд, и мы отправились в путь. На этот раз нужно идти до Анконы, там пересаживаться на генуэзские суда и плыть до Сипонто[369]. Город разрушен после землетрясения в тысяча двести двадцать третьем году и покинут жителями, но часть порта сохранилась. Достаточно, чтобы высадить наш не очень большой отряд. Это мне объяснили еще в канцелярии императора. А дальше до Фоджа всего лишь двадцать пять километров. Это лучше, чем идти семьдесят – восемьдесят километров от Термоли или Бари.

Но до Анконы нужно еще дойти. Анкона вместе с областью Марке отобрана императором у папы, но путь лежит через его владения. Съездил предварительно к архиепископу Сполето, с немалыми, между прочим, подарками от себя и нашего епископа, договорился, что он пропустит наш отряд в Марке. До Сполето можно дойти без пехоты за один день, несмотря на тяжелый переход через горный хребет, но потом еще три-четыре дня нужно идти до Анконы. И дорога тоже трудная. Но к первым числам апреля мы уже в Анконе. Два дня ожидания генуэзцев, погрузка, и через три дня мы утром в Сипонто.

Город действительно полностью разрушен, никого нет, кроме каких-то жалких обитателей наскоро слепленных хижин. Да собаки, сопровождающие лаем наш отряд. К вечеру четвертого апреля мы уже в Фоджа. Барон Хохберг, назначенный императором правителем города, выделил нашему отряду пустырь недалеко от городской стены для устройства временного лагеря. Я намеревался остановиться в городе минимум на три-четыре дня, дать отдохнуть людям и лошадям. Письмо из канцелярии о выдаче мне надлежащих сумм из доходов Апулии барон получил своевременно и заверил меня, что никаких проблем с деньгами не будет. Он лично любезно показал мне новый дворец императора. Я восхитился:

– Дворец великолепен, наверное, вложены большие деньги?

– Да, император денег на эту стройку не жалел. Он любит приезжать сюда отдохнуть от суеты Неаполя или Палермо. Кстати, строительство дворца привело в город большие деньги, которые теперь вкладываются в новые дома, торговые лавки, склады. Город интенсивно развивается.

Мы провели в Фоджа два дня: рыцари, лошади и солдаты отдохнули. Кроме императорского дворца я осмотрел внушительный кафедральный собор Санта-Мария де Фовеа, новенькую арку Фридриха II, побродил по узким улочкам старого Фоджа. Наши фуражиры закупили продовольствие и фураж, мы свернули лагерь и отправились в Лучера. До Лучера всего тринадцать километров, мы прошли их чуть более чем за два часа. Прибыли полные сил и разбили лагерь в полукилометре от городских стен. Ко мне почти сразу же явился Вакиль бин Абдаллах – доверенный слуга эмира Мухаммада бин Ахмада, в обычной своей манере, не переставая кланяться и говорить любезности, сообщил:

– Пресветлый эмир рад приветствовать высокородного барона в своем замке. Мы получили из канцелярии его величества указание о формировании корпуса из двух тысяч всадников. Из канцелярии сообщили также, что деньги мы получим от вас.

И он вопросительно поглядел на меня.

– Да, деньги выделены на три месяца. Позднее вопрос с финансированием будет решаться в Палестине. Кстати, в настоящее время император утвердил мой новый титул: граф Тоди.

– Я нижайше прошу прощения. Мы не знали об этом. Наш пресветлый эмир будет очень рад, узнав эту новость. Не соизволит ли граф последовать за мной? Я проведу вас в замок пресветлого эмира.

Замок Мухаммада бин Ахмада выглядел неплохо. Значительно лучше, чем то строение, которым он владел в Фико. Вероятно, он восстановил на деньги императора старый, покинутый владельцами замок. Эмир вышел нам навстречу на крыльцо во внутреннем дворике. Слуга прошептал ему что-то на ухо.

– Я рад снова приветствовать вас, дорогой граф, у себя дома. Надеюсь, что вы привезли от нашего императора благие вести?

– Да, благородный эмир, его величество рад иметь такого верного вассала. Он уверен, что его мусульманские подданные с честью выполнят свои обязанности в этом походе в Палестину. Я хотел бы ознакомиться с состоянием подготовленного войска.

Эмир отдал приказание Вакилю, и тот привел из соседней комнаты двух командиров. Одного из них я узнал сразу. Саид – племянник эмира – воевал вместе со мной и в Испании и в Умбрии. Он радостно приветствовал меня. Второй был значительно старше, на вид более пятидесяти лет. Мне представили его как Ису. Эмир сказал, что Иса пользуется большим авторитетом в войске. Когда-то, еще при деде Мухаммада, он командовал всем ополчением эмирата. Я не стал вмешиваться в назначения эмира, посмотрим, как командиры тысяч будут вести себя в боевой обстановке.

Сборы сотен, закупка и погрузка на повозки провианта и фуража заняли почти целую неделю. За это время я устроил смотры сотен и тысяч, знакомился с командирами сотен. Наконец мы выдвинулись из города, провожаемые женами, детьми и просто любопытными. Впереди я пустил небольшой разъезд, следом ехала группа представителей сотен для определения мест ночевок. Отряд рыцарей вместе со своей свитой двигался впереди основной колонны. И с разрывами в полсотни метров за ним двигались сотни мусульманских всадников. А далее тащился наш обоз с боевым охранением. Наша колонна растянулась более чем на два километра.

Мы двигались не спеша: до Термоли немного больше пятидесяти километров, конница могла бы пройти весь путь за сутки. Но нам не нужно спешить: до назначенного срока еще неделя, да и не было еще случая, чтобы суда пришли точно в срок. Нам незачем слишком долго стоять лагерем около Термоли. Когда мы в императорской канцелярии обсуждали маршрут, решили, что лучше нашему корпусу погрузиться на суда в Термоли. До Сипонто немного ближе, но погрузить там на суда две с половиной тысячи лошадей невозможно. Остатки порта не позволят этого.

В Термоли пришли к вечеру второго дня и ждали караван генуэзских судов еще почти неделю. За это время подошло рыцарское ополчение Молизе. Я с радостью встретился с Жаком, возглавляющим ополчение Молизе. Он привел с собой около тридцати рыцарей и полсотни пехотинцев-лучников с тяжелыми луками. Джузеппе Росси остался в Кампобассо. В канцелярии меня предупреждали, что, возможно, к моему корпусу присоединят ополчение Молизе, но окончательное решение примет император в Палестине. Ополчение Марке и Абруццо генуэзцы должны были взять в Анконе и Пескара.

Генуэзские корабли пришли вовремя, мы два дня размещали на судах лошадей, рыцарей, конников и пехоту и наконец отплыли. Через два дня, на траверзе Бриндизи нас уже ожидали пизанские суда с ополчениями Южной Италии и Сицилии. Кроме того, на них же были двести рыцарей Тевтонского ордена. Герман фон Зальц – гроссмейстер Тевтонского ордена – сдержал свое слово и направил с первой волной имперского войска часть своих рыцарей. Такому войску не нужно бояться пиратов, но нас все время сопровождали боевые суда, сначала генуэзские, а после Бриндизи – имперские. От Бриндизи до Акры пять дней пути при попутном ветре, но мы шли восемь дней, так как между Грецией и проливом Касос два дня почти не двигались из-за штиля, пришлось даже в Гераклионе останавливаться на день, чтобы запастись свежей водой. Наше прибытие в Акру вызвало энтузиазм у городского населения, все только и говорили о начале нового Крестового похода. Но, по-моему, энтузиазму больше способствовало ожидаемое увеличение продаж продовольствия, фуража, вина прибывшим рыцарям.

Сноски

1

«Ахзарит». Израильский тяжелый гусеничный транспортер. В первое время формировался на базе трофейных танков Т-54 и Т-55, захваченных у арабских стран.

2

Мошав – сельскохозяйственная община, действующая на кооперативных началах в снабженческо-сбытовой сфере.

3

Ричард. Ричард I Львиное Сердце (1157 – 1199) – английский король из династии Плантагенетов. Сын короля Англии Генриха II и герцогини Алионоры Аквитанской.

4

Фергюс. Фергюс, четвертый граф Бухана (ок. 1170 – ок. 1199).

5

Мормеры Бухана. Один из старинных дворянских домов в Шотландии. Представители известны с начала XII в. Позднее титул граф Бухан был преобразован в граф Бьюкен.

6

Генрих, граф Шампанский. Генрих II, граф Шампани, король Иерусалимский (1166 – 1197). Сын Генриха I Шампанского и Марии Французской (Капетинги). После брака с Изабеллой I Анжуйской (1192) король Иерусалимский. Дочь Алиса Шампанская (1195).

7

Тир. Знаменитый финикийский город. Находится на юге современного Ливана, в нескольких километрах от Израиля.

8

Конрад Монферратский. Второй сын маркграфа Монферратского Вильгельма V и его жены Юдифи Австрийской. Двоюродный брат императора Фридриха Барбароссы, Людовика VII Французского и Леопольда V Австрийского. Конрад одержал многочисленные победы как командующий армиями германского императора и византийского императора. Но прославился как защитник Тира, когда армия Иерусалимского королевства была разгромлена при Хаттине и все города сдавались Салах ал-дину. После смерти королевы Иерусалимской Сибиллы наследницей стала Изабелла. В 1190 г. Конрад женился на Изабелле. В 1192 г. голосами баронов Конрад был избран королем Иерусалимским. Но почти сразу был убит ассасинами. Имеются подозрения, что убийство было организовано Ричардом Львиное Сердце. Именно за это по возвращении из Крестового похода Ричард был заключен в тюрьму двоюродным братом Конрада Леопольдом V Австрийским.

9

Саладин. Ал-малик ал-Насир Салах ал-дунья ва ал-дин Абу-л-Музаффар Юсуф ибн Айюб. Обычно именуется – Салах ал-дин. Курд по происхождению, основатель династии Айюбидов, правившей Египтом, Палестиной, Сирией, Ираком, Хиджазом и Йеменом.

10

Амори. Амори II де Лузиньян – сеньор Кипра с 1194 г., король Кипрского королевства с 1195 г., король Иерусалима с 1197 г. Сын Гуго VIII де Лузиньяна и Бургонь де Ранкон, старший брат Ги де Лузиньяна. В 1197 г. умерла жена Амори – Эшива Ибелин, – и он женился на Изабелле Иерусалимской, которая имела права на иерусалимский трон. Коронация произошла в Акре в 1198 г.

11

Ги (Гвидо) де Лузиньян. Младший брат Амори де Лузиньяна. Синьор Кипра с 1192 г., король Иерусалима в 1186 – 1192 гг. Права на престол появились после женитьбы в 1180 г. на Сибилле, сестре короля Иерусалимского Балдуина IV.

12

Акра. (Акко – иврит). Один из древнейших городов, заселенный около 4 тыс. лет. Расположен в Западной Галилее, севернее Хайфы. В 1104 г. завоеван крестоносцами, в 1187 г. после битвы при Хаттине сдался Саладину без боя. В 1191 г. вновь отвоеван крестоносцами во время Третьего крестового похода. Практически был столицей Иерусалимского королевства. В Акре были кварталы торговых городов: Пизы, Генуи, Венеции, а также рыцарских орденов: госпитальеров, тамплиеров, Тевтонского ордена.

13

Сафад. Город на севере Израиля, в Верхней (Восточной) Галилее. Современное название Цфат. Один из священных городов евреев. Находится на высоте 900 м над уровнем моря.

14

Новый репатриант.

15

Ульпан – школа по изучению иврита.

16

Тиранут – месячная проверка и обучение новобранцев.

17

Нагария. Город на севере Израиля. Основан в тридцатые годы XX в. Имеется крупный медицинский центр.

18

Милуим – резервистская служба в государстве Израиль.

19

Фустат. Один из крупнейших городов раннего Средневековья, основан арабами в 641 г. после завоевания Египта. С 642 г. – столица Египта в VII – XI вв. Рядом с ним был построен Каир.

20

Муса бин Маймун. Моше бен Маймон, называемый Моисей Маймонид (1135 – 1204). Арабы называли его Абу Имран Муса ибн Маймун ал-Кардуби ал-Яхуди. Выдающийся еврейский философ и богослов – талмудист, раввин, врач и разносторонний ученый. Кодификатор законов Торы. Сокращенное имя Рамбам.

21

Антиохия. Город на юге Турции. В древности одна из столиц государства Селевкидов. С 1098 по 1268 г. столица Антиохийского княжества крестоносцев.

22

Фес. Город в Марокко. При Альмохадах в конце XII в. один из крупнейших городов исламского мира. В некоторые периоды важнейший центр еврейского мира.

23

Дирхем. Арабская серебряная монета, первоначально была весом 3,9 гр. В описываемое время дирхем Айюбидов был примерно 2,5 – 2,7 гр.

24

Мамлюки. В исламском мире воины, рекрутировавшиеся из юношей-рабов.

25

Калам. Остро отточенная тростинка для письма чернилами по бумаге.

26

Мансури. Мамлюки принимали дополнительную часть имени по владельцу, обычно именитому. В данном случае по имени хозяина – ал-Мансур Ширкух ибн Шади.

27

Гулям. Этим термином обозначали воинов, находящихся на службе правителей в мусульманских странах и непосредственно им подчиненных. Являлись «слугами двора», но не были рабами.

28

Ширкух ибн Шади. Ал-малик ал-Мансур Асад ал-дин Абу-л-Харис Ширкух ибн Шади ибн Марван.

29

Ал-Афдал ибн Юсуф. Ал-малик ал-Афдал нур ал-дин Али ибн Юсуф.

30

Хиджра. Переселение мусульманской общины под руководством пророка Мухаммада из Мекки в Медину. Обычно принимается, что это было в 622 г. Летосчисление в мусульманских странах ведется от этой даты.

31

Аскалон. Древний, более 4 тыс. лет, город на побережье Средиземного моря, южнее Тель-Авива. Стратегический порт.

32

Филистимляне. Древний народ, населявший приморскую равнину между Яффой и Газой, начиная с XII в. до н. э. Вероятно, пришли с острова Крит, владевшего в то время многими территориями Средиземноморья.

33

Тамплиеры (фр. temple храм) – храмовники, или Бедные рыцари Христа и храма Соломона – члены католического духовно-рыцарского ордена, основанного в Палестине в 1119 г. Первичная цель – защита паломников, идущих в Святую землю. Позднее обладал землями, замками, большими богатствами на Святой земле и в Европе. Орден упразднен в 1312 г.

34

Хаттин. Битва при Хаттине (недалеко от Тивериадского озера) – сражение в июле 1187 г. между Иерусалимским королевством крестоносцев и мусульманской армией Салах ал-дина. Измученные жаждой крестоносцы были наголову разгромлены, потеряли несколько тысяч рыцарей и простых солдат убитыми и пленными.

35

Донжон. Главная башня в замках европейских феодалов. Расположена внутри крепостных стен. Последний оплот осажденных.

36

Динар. Золотая высокопробная монета арабских стран. Стандартный вес, долго выдерживавшийся, 4,24 гр.

37

Дамиетта. Город и крепость на берегу Нила. В 1169, 1219, 1249 гг. был осажден крестоносцами. Два раза был взят ими, но каждый раз крестоносцы были разбиты Айюбидами.

38

Раис. Начальник, деревенский староста.

39

Вали. Должность в администрации исламских стран, соответствующая должности наместника провинции или другой административной единицы, на которые делится страна.

40

Ал-Камил Мухаммад бин Абу Бакр. Айюбидский султан ал-малик ал-Камил Насир ал-дин Абу ал-Ма’али Мухаммад I бин ал-Адил I. Султан Египта (1218 – 1237).

41

Замок Карак. Карак – крепость, во время Крестовых походов был частью Иерусалимского королевства. Расположена южнее Аммана. Стоит на Королевской дороге из Египта в Сирию. Любимая крепость Айюбидского султана ал-Адила. В 1228 – 1249 гг. принадлежала Айюбиду ал-Насиру Дауду бин ал-Муаззаму Исе.

42

Ал-Фаиз. Ал-малик ал-Фаиз Ибрахим бин Абу Бакр бин Айюб. Один из младших сыновей султана ал-Адила.

43

Фельс. Медная арабская монета.

44

Ал-Муаззам Иса бин Абу Бакр. Ал-малик ал-Муаззам Шараф ал-дунья ва ал-дин Иса бин Абу Бакр. Второй сын султана ал-Адила. Наиб Дамаска (1200 – 1218), эмир Дамаска и Палестины (1218 – 1228).

45

Ал-Ашраф. Ал-малик ал-Ашраф Музаффар ал-дин Абу-л-Фатх Муса бин Абу Бакр бин Айюб. Третий сын султана ал-Адила. Эмир Диарбакира (1210 – 1220), шахармен Кхилата (1210 – 1237), эмир Дамаска (1229 – 1237).

46

Халеб (Алеппо). Крупнейший город Сирии, расположен на северо-западе Сирии. Один из самых древних городов мира. Вероятный возраст – 8 тыс. лет.

47

Ал-Захир. Ал-малик ал-Захир Гийас ал-дин Гази бин Салах ал-дин.

48

Акамоль. Анальгетическое ненаркотическое средство. Применяется при воспалениях, насморке. Другое название: парацетамол.

49

Гиперборея. В древнегреческой мифологии и европейской традиции – это легендарная северная страна, место обитания блаженного народа гипербореев.

50

Беэр-Шева. Древний, примерно 3700 лет, город на юге Израиля, в 80 км от Иерусалима.

51

Вади. Арабское название сухих русл рек и речных долин периодических водных потоков.

52

Петра. Древний город, столица Набатейского царства. На территории современной Иордании. Расположен в узком каньоне. Находится на пересечении двух дорог: от Красного моря к Дамаску и от Персидского залива к Газе. Славится храмами и домами, вырубленными в скалах. В XII в. им владели крестоносцы, позднее Айюбиды.

53

Монфор. Замок крестоносцев, резиденция великих магистров Тевтонского ордена в 1230 – 1271 гг. В нем орден хранил свою казну и документы. Расположен на утесе, возвышающемся над ручьем Кзив и древней дорогой, шедшей вдоль этого ручья. Находится в Израиле между Нагарией и Маалотом, недалеко от деревни Миилия.

54

Ехиам. Замок крестоносцев, расположен в Израиле между городами Нагария и Маалот, недалеко от деревни Меона. Построен Тевтонским орденом одновременно с замком Монфор. Ехиам – современное название, в честь погибшего в борьбе с арабами защитника еврейского поселения. В описываемое время назывался Джудин.

55

Гора Мерон. Самая высокая – 1208 м над уровнем моря – гора в Галилее. Святая гора для евреев. Там находятся могилы двух святых законоучителей иудаизма – раби Шимона Бар Йохая и его сына раби Элиэзера.

56

Байсан. Байсан, Скифополис – старые названия города Бейт-Шеан, расположенного в Иорданской долине в 25 км к югу от озера Кинерет. Через Байсан шли дороги к Акре, Дамаску и в Заиорданье. Бейт-Шеан был важной крепостью еще в середине II тыс. до н. э. Он упомянут в египетских надписях из Тель-Амарны времен Эхнатона.

57

Кайкав ал-Хава (араб.), или Бельвуар – крепость госпитальеров, расположена к югу от озера Кинерет на высоте 500 м над долиной реки Иордан. Крепость отличалась высокой симметричностью, с прямоугольными стенами, армированными квадратными башнями по углам и по бокам, окружающими внутренний квадратный корпус с четырьмя угловыми башнями и одной башней на западной стене. В 1189 г. крепость захвачена Саладином. В 1220 г. разрушена эмиром Дамаска ал-Муаззамом.

58

Харод. Река в Израиле, начинается недалеко от города Афула, протекает по долине Харод и долине Бейт-Шеан, впадает в Иордан.

59

Боэмунд. Боэмунд IV, князь Антиохии (1201 – 1205, 1208 – 1216, 1219 – 1233). Граф Триполи (1187 – 1233). Сын Боэмунда III.

60

Триполи. Город в Северном Ливане. Во времена крестоносцев столица графства Триполи. Крестоносцы владели им около 189 лет.

61

Табор. Крепость крестоносцев в Мерхавии у современного города Афула в Израиле. Местность была заселена еще в бронзовом веке. Крепость построена на холме Фула до 1172 г., как связующая крепости Мегидо и Бельвуар. После победы Саладина при Хаттине перешла в руки мусульман. Выдержала осаду крестоносцев, но была разрушена эмиром Дамаска ал-Муаззамом. Здесь позднее Наполеон одержал блестящую победу над турками, вошедшую в историю Франции как «сражение у горы Тавор».

62

Мегидо. Крепость крестоносцев на холме в западной части Изреельской долины, на территории Израиля. Городу на этом месте около 5 тыс. лет. Он защищает две дороги: из Египта через горную гряду Кармель и с побережья Средиземного моря к Сирии.

Согласно Библии, здесь должно быть окончательное сражение (Армагеддон) с силами зла.

63

Гильбоа. Горный хребет в Изреельской долине, к западу от реки Иордан. Длина хребта 17 км, высота 550 м над уровнем моря.

64

Изреель. Вторая столица царства Израиль, расположена на хребте Гильбоа.

65

Тортоза. Сейчас Тартус, город и замок севернее Триполи, на территории Сирии. Один из трех мощнейших замков крестоносцев в Сирии. Замок построен рыцарями ордена Храма. В описываемое время принадлежал графам Триполи.

66

Ассасины. Европейское название направления низариты в исмаилизме. Термин связан с наименованием низаритов как «хашишийа». Государство ассасинов возникло в конце XI в. и владело замками в Иране, Сирии и Ливане. Применяли гашиш для полного подчинения своих приверженцев, направляемых на убийство руководителей стран-противников. Государство ассасинов было уничтожено монголами.

67

Раймунд. Раймунд де Пуатье, бальи Антиохии (1195 – 1213). Старший сын Боэмунда IV, графа Триполи.

68

Хаваби. Крепость Хаваби расположена в 20 км к северу от Тартуса (Тортозы). С 1112 г. принадлежала крестоносцам. Позднее ее захватили ассасины. Восстановлена в 1162 г. предводителем ассасинов Рашидом ал-дин Синаном.

69

Фавор. Знаменитая по Библии гора Фавор (Тавор). Отдельно стоящая гора высотой 588 м в Нижней Галилее, в 9 км к юго-востоку от Назарета, в Израиле. Считается в христианстве местом Преображения Господня.

70

Кармиэльская долина. Неофициальное современное название долины, идущей от Акко к озеру Кинерет. Называется по новому городу Кармиэль.

71

Табария. Арабское название города Тверия на Тивериадском озере.

72

Рубаи. Четверостишие; форма лирической поэзии, распространенная на Ближнем и Среднем Востоке. Омар Хайям – наиболее известный автор рубаи.

73

Омар Хайям. Гийяс ал-дин Абу-л-Фатх Омар ибн Ибрахим ал-Хайям Нишапури (1048 – 1131). Персидский философ, математик, астроном и поэт.

74

Ал-Джазира (араб. остров). Гигантская территория между Тигром и Евфратом в Месопотамии, на севере Ирака.

75

Лидда. Город в Палестине, временами принадлежал Ибелинам. Первое название Лудд (первая столица арабской Палестины). Сейчас Лод в Израиле.

76

Эмир Менгли. После смерти в 1210 г. Ильдегезида Абу Бакра, при правлении его брата Узбега, эмир Менгли завладел Хамаданом, Исфаханом и Реем. Вел себя как независимый правитель. Его войска были разбиты коалицией правителей Фарса, халифа ал-Насира, Айюбидов и других эмиров.

77

Диарбакир. Город и район на юго-востоке Турции, на реке Тигр. До 1915 г. был населен армянами. В описываемое время принадлежал Айюбидам.

78

Хорезмшах Мухаммад. Ала ал-дин Мухаммад II. Сын хорезмшаха Текеша. Правил с 1200 по 1220 г. При нем власть империи хорезмшахов распространялась на Хорезм, Мавераннахр, Туркменистан, Афганистан, Иран, Хорасан, Азербайджан, Южный Казахстан, часть Северной Индии. Разгромлен монголами. Умер на острове в Каспийском море.

79

Кейкавус бин Кейхосров. Кейкавус I бин Кейхосров I – султан Рума в 1211 – 1219 гг. Пытался присоединить земли Айюбидов. Умер в 1219 г. от туберкулеза легких.

80

Ал-Азиз. Айюбид, младший сын эмира Халеба ал-Захира. Правил Халебом с 1216 по 1236 г.

81

Эмир Мосула. В описываемое время Мосулом правили эмиры: Из ал-дин Масуд II (1211 – 1218), Нур ал-дин Арслан-шах (1218 – 1219) и Насир ал-дин Махмуд (1219 – 1222).

82

Рамле. Рамла (ал-Рамлах) – единственный город, построенный арабами в Палестине. Расположен в 24 км к западу от Иерусалима. Феодальной сеньорией с центром в Рамле правили рыцари из рода Ибелинов. В 1187 г. город завоевал Саладин. В 1229 – 1260 гг. городом вновь правили Ибелины.

83

Наблус. Наблус, или Шхем, – город на западном берегу реки Иордан, в Палестинской автономии. Известен с библейских времен (1200 г. до н. э.). Расположен между горами Гаризим и Гевал. В городе находится гробница Иосифа, сына Израиля.

84

Король Андреас. Король Венгрии Андраш II (1205 – 1235).

85

Баниас. Древний город в Израиле, у восточного истока Иордана. Основан примерно в IV – III вв. до н. э. Возможно, название Паниас (Фаниас), в арабском произношении – Баниас произошло от имени греческого бога Пана. Во времена мусульманского владычества город соперничал по богатству с Дамаском. Временами город принадлежал крестоносцам.

86

Халиф. Наследственный титул правителя, соединяющего неограниченную духовную и светскую власть. В описываемое время аббасидский халиф ал-Насир Ахмад (1180 – 1225).

87

Хулван. Город и область в провинции ал-Джибал в Иране на границе с Ираком, недалеко от Асадабада.

88

Сельджуки Рума. Империя сельджуков на территории современной Турции. В описываемое время султан сельджуков Рума – Кейкавус бин Кейхосров.

89

Баальбак (Баальбек). Древний город в Ливане. Расположен в 80 км к северо-востоку от Бейрута. Известен со времен Александра Македонского.

90

Тебнин. Замок в Ливане, расположен в 25 км восточнее Тира. Был построен крестоносцами, но захвачен Саладином после битвы при Хаттине. Самый западный форпост Айюбидов в Ливане.

91

Литани. Река Литани находится в Южном Ливане. Начинается в долине Бекаа, впадает в Средиземное море севернее Тира.

92

Асадабадский перевал. Перевал через горный хребет между Ираном и Ираком около города Асадабада. На перевале погибла гигантская армия хорезмшаха Мухаммада II, шедшая захватить Ирак и Сирию.

93

Долина Бекаа. Долина на востоке Ливана, расположена в 30 км восточнее Бейрута между горными хребтами Ливан и Антиливан. Протяженность 120 км. Обеспечивает прямой путь к Дамаску.

94

Капернаум. Городок на северо-западном побережье озера Кинерет, сейчас называется Кфарнахум. Основан около 2500 лет назад. Упоминается в Новом Завете как родной город апостолов Петра, Андрея, Иоанна и Иакова. Рядом место, где жил апостол Петр.

95

Церковь Святого Петра, или Менза Кристи (Стол Господа). Расположена в 3 км от Капернаума. Она примыкает к францисканскому монастырю.

96

Сайда. Сайда – буквально по-арабски «рыбный промысел». Один из древнейших городов Финикии. В настоящее время Сидон, город в Ливане, между Тиром и Бейрутом.

97

Джазиз. Горная деревня в Ливане, недалеко от Сайды.

98

Сафита. Замок, известный также как Кастель-Блан, находится в западной части Сирии и охраняет проход с побережья Средиземного моря в Сирию. Замок построен на базальтовой скале на высоте около 400 м над уровнем моря. Современное название является сокращением от арабского «Бурдж Сафита», то есть «Белая Башня».

99

Георг Видский. Один из графов Фрисляндии.

100

Вильгельм Голландский. Виллем I (1167 – 1222), граф Голландии с 1203 г. В Европе его называли Виллем Сумасшедший за его отчаянное поведение в сражениях. Во время Пятого крестового похода Виллем завоевал город и крепость Дамиетта.

101

Кафур. Последний эмир Ихшидидов. Правил в Египте в 966 – 968 гг.

102

Абу Бакр Мухаммад бин Тугдж ал-Ихшид. Основатель династии Ихшидидов. Правил в Египте с 935 по 946 г., завоевал Сирию в 941 г. Позднее захватил Мекку и Медину. Мухаммад был по происхождению ферганским тюрком. Его отец Тугдж был военачальником в армии Тулунидов. Мухаммад начал службу багдадскому халифу в 909 г. Позднее стал наместником халифа в Аммане, а потом в Александрии. В 928 г. был направлен правителем в Рамлу, в 930-х – в Сирию. В 934 г. Мухаммад напал на Египет и захватил в 935 г. столицу – Фустат. Халиф ал-Ради передал после этого Египет под управление Мухаммада и присвоил ему ферганский титул ихшида (князя князей).

103

Явне. Явне (Ибелин) – город в центре Израиля, в 24 км к югу от Тель-Авива. Известен с библейских времен как Явниэль. Крестоносцы переименовали его в Ибелин и построили в 1141 г. замок. Находился под управлением семейства Ибелин. В 1187 г. захвачен Саладином.

104

Яффа. Город в Израиле. Сейчас в составе города Тель-Авив – Яффо.

105

Эдесса. На курдском языке Руха. В настоящее время Шанлы Урфа. Находится в 45 км от турецко-сирийской границы, в 80 км от Евфрата. Географически город относится к Северной Месопотамии.

106

Аэропорт «Бен-Гурион». Главный аэропорт Израиля. Расположен рядом с городом Лод.

107

Аялон. Река в Израиле. Длина русла 50 км. Истоки на западном склоне Иудейских гор. Течет через окрестности Лода, Аялонскую долину. Впадает в реку Яркон за 1,5 км до впадения Яркона в Средиземное море.

108

Графы Ибелин. Семейство, игравшее большую роль в Иерусалимском и Кипрском королевствах. Фамильное дерево с 1142 по 1487 г. включает 192 имени прямых потомков основателя рода.

109

Балиан II Ибелин. Виднейший представитель рода Ибелинов (1142 – 1193).

110

Мария Комнин (1154 – 1217) – королева Иерусалимская. Дочь Иоанна Дуки Комнина (внука византийского императора Иоанна II) и Марии Таронитиссы из рода правителей Армении. В 1167 г. вышла замуж за короля Иерусалимского Амальрика (Амори). Их дочь Изабелла (1172 – 1205) была королевой Иерусалимской. В 1177 г. Мария вышла замуж за Балиана Ибелина. У них было четверо детей: Хельвис; Джон (Жан), сеньор Бейрута; Маргарита (после смерти мужа Гуго Тиберийского вышла замуж за Вальтера Кейсарийского); Филипп, фактический регент Кипрского королевства.

111

Король Амальрик. Амори, или Амальрик I, король Иерусалимский (1162 – 1174).

112

Император Мануил. Мануил Комнин (1118 – 1180) – византийский император. Вел активную политику, сотрудничал с папой римским и воевал в Южной Италии. Вместе с крестоносцами совершил поход в фатимидский Египет.

113

Халиф Сулейман. Сулейман ибн Абд ал-Малик (674 – 717) – омейядский халиф в 715 – 717 гг. Младший брат своего предшественника Валида I. Был правителем Палестины, основал город ал-Рамлах.

114

Кейсария. Древний город в Израиле. Столица римской Иудеи. Во времена крестоносцев – графство.

115

Граф Вальтер. Граф Вальтер Кейсарийский, муж графини Маргарет, сестры Джона Ибелина.

116

Хорасанская бирюза. Хорасан – историческая область в Восточном Иране. Бирюза из этих мест наиболее яркая и крупная.

117

Шаддад бин Куртак. Основатель династии Шаддадидов Азербайджана. Его сыну Мухаммаду ибн Шаддаду удалось захватить ок. 951 г. город Дабиль. Позднее его сыну Фадлу ибн Мухаммаду удалось захватить Джанзу и еще ряд городов в Азербайджане и Армении, создав государство Шаддадидов, просуществовавшее до захвата Закавказья сельджуками.

118

Джон Ибелин. Джон (Жан) Ибелин (1179 – 1236). Сын Балиана Ибелина. С 15 лет главнокомандующий Иерусалимского королевства. В 1197 г. стал лордом Бейрута. Байли Кипрского королевства. Вторым браком женат на Мелисенде Арсуфской. Семь детей. Титулы: сеньор Бейрута, сеньор Арсуфа, сеньор Наблуса, коннетабль Иерусалимского королевства (1198 – 1205), регент Иерусалимского королевства (1205 – 1210), регент Кипрского королевства (1227 – 1232). Мэр Акры с 1232 г.

119

Король Хуго. Хуго (Гуго) I де Лузиньян (1194 – 1218) – король Кипра с 1205 г. Сын Амори I де Лузиньяна, короля Кипра и Иерусалима, и Эшивы Ибелин.

120

Филипп. Здесь: Филипп Ибелин. Официальным регентом при Хуго I была его мать Алиса Шампанская, но она отдала всю реальную власть своему дяде Филиппу Ибелину, сыну Балиана Ибелина и Марии Комнин.

121

Байли (бейлиф). В Иерусалимском королевстве и королевстве Кипр высший чиновник, распоряжавшийся внутренними делами королевства. Как правило, ими были иностранные монархи или влиятельные бароны соседних государств, не живущие постоянно в королевстве.

122

Королева Алиса. Алиса (Адель) Шампанская и Иерусалимская (1195 – 1246) – супруга короля Кипра Хуго I. Дочь Изабеллы Иерусалимской и Генриха II Шампанского, короля Иерусалима. В 1225 г. вышла замуж за Боэмунда V Антиохийского, но в 1227 г. тот с ней развелся. В 1243 – 1246 гг. была регентом Иерусалимского королевства при малолетнем Конраде IV.

123

Генрих. Генрих I де Лузиньян (1217 – 1253), король Кипра. После смерти отца – Хуго I, унаследовал в 1218 г. королевство Кипр. Был малолетним, регентом при нем стала вдова Хуго I, Алиса Шампанская. Коронован в 1225 г., будучи 8 лет от роду. В 1228 г. регентом при нем был император Фридрих II.

124

Сенешал. Важный чиновник королевского двора. Во время коронации подает королевский скипетр. В отсутствие короля заведует высшим судом. Имеет отношение к управлению финансами.

125

Констебль. Командующий армией, судья по делам, относящимся к армии, управляет финансами для оплаты наемников. Важнейший офицер в королевстве, почти постоянно ведущем войны с окружающими мусульманами. Во время коронации ведет лошадь короля.

126

Маршал. Судебный исполнитель.

127

Чемберлен. Управляющий двором короля.

128

Император Фридрих II. Фридрих II Хоенштауфен (1194 – 1250). Король Германии с 1212 г., император Священной Римской империи с 1220 г., король Сицилии (1197 – 1212 и 1217 – 1250), король Иерусалимский (1225 – 1228). Сын Генриха VI и Констанции Норманнской, внук Фридриха I Барбароссы. Руководитель Шестого крестового похода (1228 – 1229).

129

Королева Иоланта. Королева Изабелла II Иерусалимская (1211 – 1228). Она же Иоланта де Бриенн. Была единственным ребенком королевы Иерусалимской Марии и Иоанна де Бриенна. В возрасте нескольких дней от роду была провозглашена королевой после смерти своей матери. Ее отец, Иоанн де Бриенн, правил как регент до 1225 г. В 1225 г. четырнадцатилетнюю Иоланту выдали замуж за императора Фридриха II, который стал при ней регентом.

130

Госпитальеры. Странноприимный орден (l’Ordre hospitalier). Монашеский орден госпитальеров был основан после Первого крестового похода. Имел земли и имущество в Иерусалимском королевстве и за его пределами. Им был учрежден первый лазарет возле храма Гроба Господня в Иерусалиме. Имел значительные военные силы, занимался и финансовыми операциями. В настоящее время существует в виде Суверенного Военного Мальтийского ордена, имеющего дипломатические отношения со 104 государствами. Суверенная территория находится в Риме.

131

Мелисенда Арсуфская. Вторая жена Джона Ибелина. Принесла ему в приданое Арсуф.

132

Запахи хозяйки. На рыцарских турнирах элементы одежды хозяйки, сохранившие аромат ее тела или волос, имели эротический смысл. Некоторые дамы, возбужденные поединками, дарили очередным победителям схваток один предмет своего туалета за другим. Иногда оставались к концу турнира, по свидетельству современников, «без рукавов или с босыми ногами». Страсти, разожженные турниром, порой приводили к супружеской неверности.

133

Харран. Город в северной части Месопотамии.

134

Сумайсата. Сумайсата (римск. Самосата) – город на правом берегу реки Евфрат, по караванной дороге Ракка – Сарудж – Сумайсата.

135

Урдун. Одно из названий местности, расположенной на востоке Израиля и в заиорданских землях. В разное время центры: Табария, Амман, Карак.

136

Рено де Шатийон. Французский рыцарь (1124 – 1187), участник Второго крестового похода. Князь Антиохии (1153 – 1160), лорд Трансиордании (1177 – 1187). Авантюрист, храбрый воин, беспринципный интриган, бессовестный грабитель. После потери Антиохии выгодно женился на представительнице богатого рода Стефании Мильи. В приданое она кроме денег принесла ему главный феод королевства – Трансиорданию с крепостями Карак и Монреаль. Грабил проезжавшие караваны. Снарядил экспедицию для захвата и ограбления Мекки и Медины, но был разгромлен войсками брата Саладина малика ал-Адила.

Активно участвовал в 1186 г. в выборах очередного короля. Вместе с избранным королем Ги де Лузиньяном искал повод для войны с Саладином. Нарушил мир с Саладином, ограбив очень богатый мусульманский караван. Награблено было на двести тысяч золотых динаров. Есть предание, что вместе с караваном была пленена и обесчещена сестра Саладина. В результате началась война, закончившаяся страшным поражением крестоносцев при Хаттине. Рено де Шатийону лично отрубил голову Саладин.

137

Эмир бин Мастуб. Интриган, пытавшийся поставить во главе империи Айюбидов своего ставленника.

138

Ал-Фаиз был отправлен ал-Муаззамом в 1218 г. в Хомс. После 1218 г. его судьба в известных историкам документах не отражена.

139

Хомс. Город в Сирии, в 100 км севернее Дамаска.

140

Хунин. Замок крестоносцев к западу от Кирьят-Шмона, на реке Иордан. Охранял дорогу на Дамаск. Госпитальеры, приобретя крепость и расширив ее, переименовали в Шато Неф (Новая крепость). Не сдалась Саладину. Крепость была разрушена ал-Муаззамом в 1220 г. Вновь восстановлена в 1240 г.

141

Ги де Монфор. Сеньор де Ла Ферте-Аль и де Кастр (1160 – 1229). Представитель французского рода де Монфоров. Сын Симона II, графа де Монфор де Рошфор. Участвовал в Третьем и Четвертом крестовых походах. В 1204 г. женился на Эльвис, дочери Балиана Ибелина, лорда Наблуса, вдове графа Сайды Рено де Гренье, и в 1205 – 1210 гг. был регентом графства. Владел землями севернее Акры, между современными городами Нагария и Маалот.

142

Роже II. Сеньор Хайфы (1198 – 1244?)

143

Ал-Азиз. Здесь: ал-малик ал-Азиз Имад ал-дин Утман бин Абу Бакр – эмир Баниаса в 1195 – 1233 гг.

144

Шфел. Центральный низменный район Израиля с городами Рамле, Ришон ле-Цион, Нетания, Реховот, Раанана, Модиин, Лод.

145

Арсуф. Древний город на территории Израиля. Во времена крестоносцев – графство.

146

Атлит. Город на маленьком полуострове в Израиле, в 14 км на юг от Хайфы. Во времена крестоносцев здесь была маленькая крепость Де Струа. В 1217 – 1218 гг. построена новая большая крепость Шато де Пелерин.

147

Мансурия. Новый город, построенный султаном ал-Камилом во время Пятого крестового похода.

148

Ал-Шаубак. Замок крестоносцев, находится в Иордании. Другое название – Монреаль. Замок стоит в 120 км от Карака и в 35 км от города Петра. Позволял контролировать пути караванов из Сирии на Аравийский полуостров.

149

Дауд. Эмир Дамаска и Карака ал-малик ал-Насир Салах ал-дин Дауд бин Иса бин Абу Бакр, эмир Дамаска (1227 – 1229), эмир Карака (1229 – 1249). Национальный герой арабского фольклора, отобравший Иерусалим у крестоносцев. Иногда именовался как второй Саладин. В западной литературе упоминается редко.

150

Хермон. Горный массив в хребте Антиливан. Наивысшая точка – 2814 м над уровнем моря. Находится в Израиле. Южные склоны Хермона, снижаясь, частично переходят в плато Голан.

151

Субайда. Крепость города Баниас.

152

Пещера Баниаса. Из большой пещеры вытекает речка Баниас, самый большой исток Иордана. По старинной легенде эта пещера бесконечна. В настоящее время полуразрушена землетрясением.

153

Древний храм. Развалины храма греческому богу Пану находятся рядом с пещерой, из которой вытекает Баниас.

154

Плато Голан. Горное плато вулканического происхождения на северо-востоке Израиля. С запада граничит с озером Кинерет и долиной Иордана. С востока уходит в Сирию. Находится на высоте 1000 м над уровнем моря.

155

Фамагуста. Город-порт на юго-восточном побережье острова Кипр.

156

Ральф из Табарии. Мелкий барон, не имеющий реального феода в Палестине. Табария в это время принадлежала эмиру Дамаска. Женат на племяннице Джона Ибелина.

157

Виконт Шарль из Наблуса. Барон, имеющий только титул сеньора Наблуса. Наблус принадлежал эмиру Дамаска.

158

Балиан I де Гранье. Сеньор Сайды (1192 – 1241), сын Рено де Гранье, сеньора Сайды, и Эльвис Ибелин. Император Фридрих II назначил Балиана бальи Иерусалима. Женат на Маргарите Иде де Рейнель (1203 – 1254), известной скандальной историей, когда Фридрих II в 1225 г. сбежал со свадебного ложа к Маргарите, кузине его четырнадцатилетней невесты Иоанны де Бриенн.

159

Навуходоносор. Навуходоносор II, царь Нововавилонского царства, правил с 605 по 562 г. до н. э. Примерно в 587 г. или несколько позже захватил Тир, находящийся на острове в море. Для этого построил до острова перешеек.

160

Детская книга. Имеется в виду книга Антуана де Сент-Экзюпери «Маленький принц».

161

Марквард, маркграф Анконы. Герцог Романьи и маркграф Анконы, опекун младенца Фридриха II.

162

Император Генрих VI. Генрих VI Хоенштауфен (1165 – 1197). Король Германии с 1169 г., император Священной Римской империи с 1191 г. и король Сицилии с 1194 г. Сын императора Фридриха I Барбароссы и Беатрис I Бургундской, отец Фридриха II.

163

Королева Констанция. Дочь Роже II, короля Сицилии, жена императора Генриха VI Хоенштауфена, мать императора Фридриха II (1154 – 1198). Королева Италии с 1186 г., королева Германии с 1190 г., императрица Священной Римской империи с 1191 г., королева Сицилийского королевства с 1194 г.

164

Графство Молизе. Находится в Южной Италии. Центр – город Кампобассо. Названо по имени Рауля де Мулен, сподвижника завоевателя Южной Италии и Сицилии Роберто Гискара. Фамилия Мулен (Moulins) стала звучать как Молизио, а затем как Молизе. Соответственно графство получило название Молизе.

165

Монфор. Замок в Кампобассо на вершине холма, в центре города. Символ города. Не путать с одноименным замком в Израиле.

166

Джалал ал-дин Мангбурны. Джалал ал-дунья ва ал-дин Абул-Музаффар Мангбурны ибн Мухаммад (1199 – 1231). Старший сын хорезмшаха Мухаммада II. Последний хорезмшах (с 1220 г.).

167

Гийас ал-дин Пир-шах (1217 – 1229). Брат хорезмшаха Джалал ал-дина. Правил в Иране и Кирмане. Сначала уступил брату правление, но потом перекинулся к монголам.

168

Ирбиль. Город в Северном Ираке, столица Иракского Курдистана.

169

Амид. Древнее название города Диарбакира.

170

Синджар. Город на северо-западе Ирака. В описываемое время небольшое самостоятельное государство во главе с эмиром.

171

Химс. Город в центре Западной Сирии. Расстояние до Дамаска около 160 км на юг, до Халеба 192 км на север, до Тартуса 90 км на запад. Центр зависимого от Айюбидов эмирата.

172

Пеласгий. Кардинал Пеласгий – папский легат на Святой земле во время Пятого похода крестоносцев. Сделал очень многое для провала похода своей неуступчивой политикой.

173

Герман фон Зальц. Четвертый гроссмейстер Тевтонского ордена (1170 – 1238). В 1218 – 1220 гг. принимал участие с сотнями рыцарей ордена в Пятом крестовом походе. Был ближайшим советником императора Фридриха II. Много способствовал примирению императора и пап. В 1226 г. заключил с польским князем Конрадом Мазовецким договор, по которому получил территории на побережье Балтики. В 1230 г. начал завоевание Пруссии. Достиг слияния ордена меченосцев с Тевтонским орденом в 1237 г.

174

Тевтонский орден. Орден дома Святой Марии Тевтонской в Иерусалиме учрежден папской буллой Климента III в 1191 г. в виде Братства Святой Марии Тевтонской в Иерусалиме. В 1196 г. за отличие немецких рыцарей при штурме крепости Акры герцог Фридрих Швабский преобразовал его в духовно-рыцарский орден. В 1199 г. папа Иннокентий III своей буллой пожаловал ордену автономию с собственным уставом.

175

Герцог Баварский. Людвиг I Кельгеймский (1173 – 1231) – герцог Баварии с 1183 г. из династии Виттельсбахов. В 1221 г. Людвиг возглавил германскую армию во время Пятого крестового похода в Египет.

176

Ал-Адил II. Султан Айюбидской империи ал-малик ал-Адил Сайф ал-дин Абу Бакр II ибн ал-Камил Мухаммад. Лорд Дамаска в 1237 – 1238 гг., султан империи в 1239 – 1240 гг. Умер в 1248 г.

177

Иоанн де Бриенн. Второй сын Эрара II де Бриенн (Шампань) и Агнессы де Невер (1148 – 1237). Король Иерусалима в 1210 – 1212 гг., регент Иерусалимского королевства при своей дочери Иоланте, император-регент Латинской империи с 1229 г. В 1210 г. женился на королеве Иерусалимской Марии Монферратской и был коронован короной Иерусалима. После женитьбы императора Фридриха II на его дочери Иоланте уехал из Палестины. Воевал в Италии с Фридрихом II. В 1229 г. по предложению баронов Латинской империи (Константинополь) Иоанн стал регентом на время малолетства императора Балдуина II.

178

Королевская крепость. Крепость Тевтонского ордена в деревне Миилия на дороге, ведущей из Нагарии в Маалот и Цфат. Практически не сохранилась.

179

Имбер. Замок Тевтонского ордена на берегу ручья Кзив в нижнем его течении.

180

Кзив. Ручей в Западной Галилее. Известен с библейских времен. Протекает рядом с замком Монфор. По берегу ручья идет туристическая тропа, в далеком прошлом – важная дорога от побережья Средиземного моря в Восточную Галилею.

181

Миилия. Христианская деревня в Западной Галилее, рядом с городом Маалот. В Миилии сохранились остатки крепости Тевтонского ордена.

182

Пиза. Итальянский город в регионе Тоскана. В XI – XII вв. вел агрессивную политику в Средиземноморье. Во времена Крестовых походов поддерживал флотом и солдатами императоров Священной Римской империи. После поражения от Флоренции влияние Пизы уменьшилось.

183

Висконти. Здесь: род, живший в республике Пиза в XII – XIII вв., достигший известности в Пизе и Сардинии. Первым Висконти, упоминаемым в Пизе, был некий Альберто. Его сын Эльдицио носил титул консула в 1184 – 1185 гг. Внуки – Ламберто и Убальдо I были подеста в Пизе и правителями в Сардинии.

184

Мария Монферратская. Мария Монферратская (1192 – 1212) – королева Иерусалима с 1205 г., дочь Конрада Монферратского и Изабеллы, королевы Иерусалима.

185

Император. Здесь: Фридрих II Хоенштауфен.

186

Сарацинские эмиры. Здесь: сарацинские эмиры Сицилии. Наследники эмиров мелких мусульманских государств Сицилии. Реальной властью не обладали, но пользовались определенным влиянием. Вели борьбу между собой и с христианскими феодалами Сицилии.

187

Султан. Здесь: султан ал-Камил.

188

Эмир. Здесь: ал-малик ал-Муаззам Иса бин Мухаммад.

189

Изабелла. Здесь: Изабелла I Анжуйская (или Комнин) (1172 – 1205). Дочь короля Иерусалимского Амори I и Марии Комнин. Королева Иерусалимская с 1192 г. и королева Кипра с 1198 г. Мать Алисы Шампанской и Марии, королевы Иерусалимской.

190

Боэмунд Антиохийский. Боэмунд V (1205 – 1252), князь Антиохии (1233 – 1252), граф Триполи (1233 – 1252). Женат на Алисе Шампанской в 1225 – 1227 гг. Второй брак с Люсьеной ди Сени (1235 – 1252), племянницей папы Иннокентия III.

191

Амори де Бейсан. Кузен Амори де Барле. Титул не отражал владение Бейсаном (Бейт Шеаном).

192

Амори де Барле. Родственник Иерусалимских королей, был другом Джона Ибелина. В 1223 г. королева Кипра Алиса передала пост бальи Амори де Барле. Филипп Ибелин низложил его, бальи стал Джон Ибелин. После этого Амори де Барле стал противником Ибелинов.

193

Гильом де Риве. Один из баронов королевства Кипр.

194

Мыс Акротика. Юго-восточный мыс Кипра.

195

Касос. Остров и пролив северо-восточнее острова Крит.

196

Гераклион. Главный порт Крита.

197

Антикифера. Остров северо-западнее острова Крит.

198

Альберто Тедичи. Сын графа Сегалари Тедичи, умер не ранее 1253 г.

199

Делла Герардески. Старинный тосканский род, владел сеньориями в окрестностях Пизы. Род известен с VIII в. Делился на ряд семейств, представители которых были политическими и военными руководителями Пизы. Обычно поддерживали Гибеллинов.

200

Подеста. Подеста – глава администрации в средневековых городах Италии. Сочетал функции исполнительной и судебной власти.

201

Калабрия. Область на юго-востоке Италии.

202

Шоссы. Специальные чулки, прикреплявшиеся к поясу подвязками. Полностью закрывали ноги до середины бедра.

203

Камиза. Глухая нижняя туника с двумя разрезами внизу – спереди и сзади. Закрывала штаны и шоссы до середины икр. Длинные рукава стягивались на запястье.

204

«Венгерская вода», или «Вода венгерской королевы», как пишут в большинстве парфюмерных книг, была одними из первых, если не первыми, духами, содержащими спирт. Дата ее создания варьируется от 1320 до 1370 г. Eau de Cologne, «Кёльнская вода», – один из самых ранних видов одеколона. Производилась вначале только в Кёльне.

205

Пьетро делла Винья. Сицилийский поэт, был с 1220 г. нотариусом при дворе императора Фридриха II, выполнял важные дипломатические поручения.

206

Джакомо Лентини. Сицилийский поэт, был нотариусом и королевским посланником при дворе императора Фридриха II. Данте Алигьери упоминал его в «Божественной комедии», считал создателем поэтической формы – сонета.

207

Папа Иннокентий III. Иннокентий III, в миру Лотарио Конти, граф Сеньи, граф Лаваньи (1161 – 1216) – папа римский с 1198 по 1216 г.

208

Папа Гонорий III. Гонорий III, в миру Ченчио Савелли (1148 – 1227), папа римский с 1216 по 1227 г.

209

Лаура. Роман имеет в виду Лауру, воспетую итальянским поэтом Петрарка, который посвятил ей множество лирических стихов. Он платонически любил ее, но его женили на другой девушке.

210

Безант. Термин происходит от названия византийской золотой монеты. Но чаще под безантом понимали выпускавшиеся Иерусалимскими королями подражания айюбидским золотым монетам.

211

Апулия. Область на юго-востоке Италии.

212

Республики Марке. Города-республики области Марке в Италии.

213

Дворец Куба. Загородный дворец сицилийских королей в Палермо. Строился в 1166 – 1189 гг. Памятник арабо-норманнского стиля.

214

Собор Монреале. Собор в горах на юг от Палермо. Строительство началось в 1174 г., завершено в 1183 г. Освящен в 1267 г. Был местом захоронения многих сицилийских королей.

215

Людвиг Тюрингенский. Ландграф Тюрингии Людвиг IV Святой (1200 – 1227), один из любимейших героев германской средневековой легенды. Умер в Отранто от болезни в 1227 г., во время неудачно начавшегося похода Фридриха II на Святую землю.

216

Орето. Река на острове Сицилия, протекает по равнине Конка д’Оро и впадает в Тирренское море на территории Палермо. Длина реки 22 км.

217

Шейх. Любой человек, являющийся эмиром, именуется шейхом. Вождей племен и даже глав больших мусульманских деревень тоже именуют шейхами.

218

Джирдженти. Город в юго-западной Сицилии на реке Джирдженти. Имеется порт. Арабское название Керкент. В настоящее время называется Агридженто.

219

Халиф Абу Якуб ал-Мустансир. Альмохадский халиф (1213 – 1224). Альмохады – династия и государство в Северной Африке и мусульманской части Испании (1121 – 1269). Главы государства приняли титул амир ал-муминин, чтобы встать вровень с аббасидскимм халифами.

220

Ландграф и пфальцграф. Ландграф – титул владетельного князя в Священной Римской империи, пользующегося в своих владениях высшей юрисдикцией и не подчиняющегося герцогам, епископам, графам. В Средние века самым значительным был титул ландграфа Тюрингии, известный с начала XII в.

Пфальцграф – граф, осуществляющий от имени императора определенные функции на крупной территории. В раннее Средневековье известны пфальцграфы Саксонии, Баварии, Франконии, Швабии, Лотарингии. Позднее пфальцграфами называли владетельных князей рода Виттельсбахов.

221

Елизавета. Здесь: Елизавета Венгерская (1207 – 1231), принцесса из венгерской династии Арпадов, дочь венгерского короля Андраша. Католическая святая, францисканская терциарка (т. е. принявшая определенные обеты, но оставшаяся в миру). С детства жила при дворе ландграфов Тюрингии в Марбурге и рассматривалась как невеста принца Людвига IV. В 14 лет обвенчана с ним. Имела троих детей. Возможно, в религиозность впала из-за постоянных отлучек мужа, пользовавшегося большим успехом у дам и сопровождавшего везде своего дядю, императора Фридриха II.

222

Трапани. Город и местность в северо-западной Сицилии. До завоевания норманнами здесь правил самостоятельный эмир.

223

Алькамо. Город недалеко от Трапани.

224

Катанья. Город на восточном побережье Сицилии, у подножия вулкана Этна.

225

Мессина. Город на северо-востоке Сицилии, на западном берегу Мессинского пролива.

226

Корлеоне. Город в центральной части Западной Сицилии. Укреплялся Фридрихом I Барбароссой как оплот в борьбе с арабскими инсургентами. Современный Корлеоне более всего известен как один из центров сицилийской мафии. Известность принес фильм «Крестный отец».

227

Фридрих I. Фридрих I Хоенштауфен Барбаросса (1122 – 1190). Король Германии с 1152 г., император Священной Римской империи с 1155 г., герцог Швабии в 1147 – 1152 гг. Прозвище Барбаросса получил в Италии из-за рыжеватой бороды.

228

Интердикт. Временное запрещение всех церковных действий, налагаемое папой или епископом. Интердикт являлся орудием римско-католической церкви в борьбе со светской властью. Наложение интердикта на государство часто сопровождалось отлучением правителя от церкви.

229

Перуджа. Историческая столица итальянского региона Умбрия. Основан, вероятно, умбрами в долине Тибра. Впервые упомянут как один из союзных городов Этрурии. С 310 г. до н. э. принадлежал Риму.

230

Лучера. Город в Италии, недалеко от Фоджа области Апулия. В Лучера и окрестности император Фридрих II переселил арабов из Сицилии. Имел в то время не менее 30 тыс. жителей.

231

Джирифалко. Город в Южной Италии, в Калабрии. Сюда император Фридрих II переселял мусульман, жителей южного побережья Сицилии и ближайших горных селений.

232

Катанзаро. Один из главных городов Калабрии.

233

Джанбия. Восточный кинжал с широким загнутым клинком без гарды (крестовины у рукоятки). Характерная деталь джанбии – ребро в середине клинка для придания жесткости и прочности. В русской традиции неточно именуется «джамбия».

234

Помо. Горное озеро в северо-западной Сицилии, недалеко от Алькамо.

235

Фико. Деревня в 3 км от Алькамо.

236

Мазаро. Город и порт в Западной Сицилии. Сейчас Мазара дель Валла.

237

Лен. В Западной Европе в эпоху феодализма земельное владение (реже какой-либо другой источник дохода), которое вассал получал от сеньора на условии несения службы, главным образом военной.

238

Фикуцца. Деревня в пятнадцати километрах на север от Корлеоне.

239

Энтелла. Древний город в горах на западе Сицилии. В описываемое время был населен берберами. Население около 1240 г. выселено в Северную Африку. Во время борьбы Фридриха II с мусульманским населением Сицилии в Энтелла развила бурную деятельность женщина-проповедница. Явление совершенно необычное для мусульманских стран. В XV–XVI вв. рядом с развалинами Энтелла возник городок Контесса-Энтеллина с албанским населением. Албанцы, желавшие сохранить свою веру, переселялись сюда. Живут до сих пор, как самостоятельная община, говорят на албанском языке, сохраняя византийско-греческий обряд.

240

Кампофиорито. Деревня в Сицилии между Прицци и Корлеоне.

241

Прицци. Небольшой поселок-городок в горной части Сицилии, в 35 км к северо-западу от города Агридженто. Название известно по фильму «Честь семьи Прицци».

242

Эмир ибн Абедаон. Глава берберов области Джирдженти. Годы жизни неизвестны.

243

Салерно. Город и порт на Тирренском море в Южной Италии.

244

Форторе. Река на границе Молизе и Апулии.

245

Томассо. Граф Челанский и Молизе, претендовал на независимость от империи.

246

Эмир. Имеется в виду эмир Дамаска ал-Муаззам.

247

Кампания. Область в Италии с центром в Неаполе.

248

Беневенто. Город в Кампании. Созданное в VI в. лангобардское герцогство Беневенто владело многими территориями в Южной Италии. В описываемое время город принадлежал папам римским.

249

Лангобарды. Древнегерманское племя, захватившее к 568 г. североитальянскую область Ломбардию, которой дало свое имя. Позднее ими была захвачена почти вся Италия, кроме папских владений и Калабрии. В 774 г. Карл Великий разгромил лангобардского короля Дизидерия и захватил его столицу Павию. Но в Италии остались графства и герцогства, возглавляемые лангобардскими правителями.

250

Казерта, Авеллино и Нола. Города в Кампании.

251

Челано. Город в Абруццо – горной области в Центральной Италии.

252

Ландольф, граф Аквино. Ландольф V (1160 – 1245), граф Аквино, сеньор Ачерра, Алвито, Белькастро. Лорето, Рокка Секка, части горы Святого Иоанна. Отец знаменитого теолога Томмазо (Фомы) Аквинского.

253

Ачерра. Город в Кампании, недалеко от Неаполя.

254

Кассино. Город в Лацио. Знаменит монастырем Монтекассино.

255

Сора. Город и графство в Италии, в провинции Лацио.

256

Фоджа. Город в Апулии.

257

Термоли. Город и порт в Молизе.

258

Пескара. Город и порт в области Абруццо на берегу Адриатического моря.

259

Сканно. Озеро Сканно в Абруццо.

260

Пескина. Поселок в Абруццо.

261

Сан-Северо. Городок в Апулии.

262

Авеццано. Город в Абруццо.

263

Пополи. Городок в Абруццо.

264

Атерно. Река в Абруццо. Протекает через плато, на котором расположены многолюдные 99 деревень. Несколько позднее описываемого времени в центре плато построен город Аквила, ставший центром всей области Абруццо.

265

Ксенофонт в «Анабасисе». «Анабасис Кира» – сочинение древнегреческого писателя и историка Ксенофонта, описывающее историю похода 10 тыс. греков на Вавилон и отступление в Грецию после битвы при Кунаксе (401 г. до н. э.).

266

Ферентино. Город между Римом и Монтекассино.

267

Томас (Фома) Аквинский. Знаменитый теолог Томмазо (Фома) Аквинский (1225 – 1274). Наиболее авторитетный католический религиозный философ, связавший христианское вероучение с философией Аристотеля. Сформулировал пять доказательств бытия Бога.

268

Юстиарий. Управляющий финансами. Также имел отношение к судопроизводству.

269

Маргарита. Здесь: незаконнорожденная дочь Фридриха II от Рикины фон Вольфседен. Жена великого юстиария королевства Сицилия графа Ачерра ди Аквино.

270

Университет в Неаполе. Неаполитанский университет, основанный 5 июня 1224 г. Фридрихом II, является одним из старейших в мире. Император основал университет, не дожидаясь папской буллы. Это был первый подобный случай.

271

Тоди. Город в Умбрии на высоком холме, над восточным берегом реки Тибр. Во время правления лангобардов Тоди входил в состав герцогства Сполето. В XIII в. являлся центром имперского графства, с населением около 40 тыс. человек. В 1367 г. присоединен к папским владениям.

272

Умбрия. Историческая область в Италии с центром в Перудже. На западе граничит с Тосканой, на севере с Марке, на юге с Лацио, на востоке с Абруццо.

273

Сполето. Город в Умбрии, в 95 км от Рима. Во времена Лангобардов был столицей герцогства, которое владело многими землями Центральной Италии к востоку от Папской области. Формально герцогство продолжало существовать до 1213 г. В описываемое время глава города и ближайших местностей – архиепископ.

274

Орвието. Город в Италии, в юго-западной части области Умбрия.

275

Хайме I. Арагонский король (1208 – 1276). Король Арагона, граф Барселоны, сеньор Монпелье с 1213 г., король Майорки с 1231 г., король Валенсии с 1238 г., граф Урхеля в 1231 – 1236 гг., граф Руссильона и Сердани с 1244 г. Наследовал своему отцу Педро II и получил прозвание Завоевателя, потому что покорил Балеарские острова и Валенсию.

276

Халиф ал-Адил. Здесь: альмохадский халиф Абдаллах ал-Адил (1224 – 1227).

277

Монпелье. Крупный город на юге Франции, в долине реки Лез в 10 км от побережья Средиземного моря. В 1213 г. дочь последнего правителя местной династии Мария сочеталась браком с королем Педро II.

278

Императрица Констанция. Дочь короля Арагона Альфонса II, супруга императора Фридриха II, родная тетя Хайме I.

279

Педро II. Король Арагона и граф Барселоны (1176 – 1213).

280

Альфонс VIII. Король Кастилии (1155 – 1214).

281

Мухаммад ал-Насир. Альмохадский халиф (1199 – 1213).

282

Битва у Лас-Навас-де-Толоса. Битва состоялась 16 июля 1212 г. между силами королевств Кастилии, Арагона, Наварры и Португалии с армией Альмохадов и закончилась разгромом мусульман. После этой битвы начался очередной этап изгнания мусульман с Пиренейского полуострова.

283

Абдул-Вахид. Альмохадский халиф (1224).

284

Кальяри. Город на юге Сардинии.

285

Балеарские острова. Архипелаг на западе Средиземного моря недалеко от побережья Испании.

286

Жирона. Город на северо-востоке Испании, в Каталонии.

287

Галаха. Традиционное иудейское право, совокупность законов и установлений иудаизма, регламентирующих религиозную, семейную и общественную жизнь верующих евреев. Так же называется каждый из законов (галахот) в отдельности.

288

Рамбан. Сокращенное имя от раби Моше бен-Нахман (1194 – 1270). Один из величайших авторитетов Галахи и комментаторов Танаха и Талмуда, каббалист, поэт. Выступил в поддержку философских идей Рамбама и призвал французских мудрецов отменить херем (запрет) против философских книг Рамбама. Участник диспута с христианами в Барселоне (1263 г.), представлял иудеев.

289

Висконти. Здесь: представители семьи Висконти, правившие Галлурой и другими частями Сардинии. Ламберто (1207 – 1225), Убальдо (1225 – 1238). Представители этой фамилии правили также в Милане в 1277 – 1447 гг.

290

Менорка. Северо-восточный остров в Балеарских островах. Сейчас принадлежит Испании.

291

Виконт Альби. Виконт – титул европейского дворянства, средний между бароном и графом. Перечисленные здесь виконты: Нимса, Нарбонна, Альби – все имеют феоды в Южной Франции. В отдельные времена подчинялись графам Тулузы.

292

Раймонд VII. Граф Тулузы, Сен-Жиля, герцог Нарбонны, маркиз Готии и Прованса (1197 – 1249). Сын Раймонда VI, графа Тулузы и Иоанны Английской, дочери короля Англии Генриха II, сестры Ричарда Львиное Сердце и Иоанна Безземельного. Боролся вместе со своим отцом во время Альбигойского крестового похода с Симоном де Монфором. Был лишен Четвертым Латеранским собором прав на все владения. Позднее в ожесточенной борьбе вернул себе титул и земли. Унаследовал все владения от отца в 1222 г.

293

Симон IV де Монфор (1160 – 1218). Военный лидер Крестового похода против альбигойцев, сеньор де Монфор-л’Амори с 1187 г., пятый граф Лестер с 1204 г., виконт Безье и Каркассона, сеньор Альби и Разеса с 1211 г., герцог Нарбонны, граф Тулузский. Сын Симона III де Монфора. В 1208 г. возглавил поход против альбигойцев. Действовал с невероятной жестокостью. В 1213 г. разбил войско Педро II Арагонского и Раймонда VI в битве при Мюре. Убит при очередной осаде Тулузы выстрелом из камнемета.

294

Альбигойцы. В последнее время чаще используется термин «катары». Религиозное течение, дискутировавшее с католической церковью по каноническим вопросам, начиная с 1165 г. Полностью разгромлено во время Крестового похода против альбигойцев.

295

Санча. Жена графа Раймонда VII Тулузского (1186 – 1241). Дочь Альфонса II Арагонского и Санчи Кастильской, дочери Альфонса VII Кастильского.

296

Роже Бернар II. Граф де Фуа (умер в 1243 г.). Граф де Фуа с 1223 г., виконт де Кастельбо и де Сердань (1226 – 1230). Сын Раймонда Роже, графа де Фуа и Филиппы. Активный помощник Раймонда VII.

297

Графство де Фуа. Графство существовало с 925 по 1607 г. За это время сменилось четыре династии. Обычно графы Фуа были вассалами графов Каркассона. Последний граф Фуа – Генрих IV в 1589 г. взошел на французский престол.

298

Таррагон. Город в Каталонии. Одно время был столицей королевства Арагон.

299

Эбро. Река на северо-востоке Пиренейского полуострова. Протекает почти через всю Северную Испанию, длина 928 км. Рядом с Эбро проходит граница между Каталонией и Севильей. В 217 г. до н. э. около устья Эбро состоялась морская битва, в которой карфагенский флот был наголову разгромлен римским.

300

Валенсия. Город и область в Испании на берегу Средиземного моря, у впадения в море реки Турия. В разное время была столицей христианских и мусульманских государств.

301

Халиф. Имеется в виду альмохадский халиф Абдаллах ал-Адил.

302

Сарагоса. Город на северо-востоке Испании. Расположен в среднем течении реки Эбро. Столица королевства Арагон.

303

Морелла. Город и замок на границе между Арагоном и Севильей. В Средние века прикрывал один из проходов между этими государствами.

304

Сид Кампеадор. Национальный герой Испании. Настоящее имя Родриго Диас де Вивар (1041 – 1099). Был в разное время главнокомандующим Кастильских королей и эмира Севильи. В 1089 г. Родриго разгромил вторгшегося на Пиренейский полуостров эмира Альморавидов ал-Кадира и вынудил заплатить огромную дань. В 1094 г. захватил Валенсию и стал ее правителем. Имя Сид (от арабского «сиди» – «мой господин») получил очень рано. За военный талант Сида прозвали Кампеадор (Победитель). После смерти Родриго в 1099 г. мусульмане снова захватили Севилью.

305

Де-ла-Педрера. Ручей восточнее Мореллы. Впадает в Рио Бергантес.

306

Амори де Монфор. Амори VI граф де Монфор (1192 – 1241), граф Тулузский (1218 – 1224), коннетабль Франции (1231 – 1240). Активный участник Альбигойских войн и Крестовых походов. Старший сын Симона IV де Монфор и Алисы де Монморанси. В сражениях с войсками Раймонда VII потерпел несколько поражений и вынужден был уступить королю Франции Филиппу II Августу права на Лангедок. В обмен за это получил титул коннетабля Франции.

307

Алькала-де-Чиверт. Городок в 5 км от Средиземного моря.

308

Виконтство. Феод, дающий право на владение титулом виконта.

309

Пизанская башня. Колокольная башня, стоящая недалеко от Пизанского собора. Вероятно, в описываемое время верхний ярус (звонница) еще не был построен.

310

Баптистерий. Баптистерий Святого Иоанна Крестителя начал сооружаться в Пизе в 1152 г. Строительство завершено только в 1363 г.

311

Томмазо. Многие члены клана Аквинских носили имя Томмазо.

312

Пьетро II. Архиепископ Неаполя в 1216 – 1251 гг.

313

Святой Фортунато. Покровитель Тоди святой Фортунато умер в 537 г. Его мощи находятся в церкви Святого Фортунато. Неясно, были ли они перенесены в церковь позднее, когда ее перестроили францисканцы, или они хранились в ранней церкви VII в., стоявшей на этом месте.

314

Бриндизи. Город и морской порт в итальянской области Апулия. Обычное место сбора крестоносцев перед отправкой в Святую землю.

315

Изерни. Город в итальянской области Молизе. Известен как один из самнитских городов. Захватывался и разрушался Марквардом в 1199 г. и Фридрихом II в 1223 г.

316

Кастель-ди-Сангро. Город в итальянской области Абруццо.

317

Роккарасо. Город в области Абруццо на север от Кастель-ди-Сангро.

318

Торано. Город в итальянской области Лацио.

319

Риети. Город в области Лацио в 50 км от Рима на северо-восток.

320

Терни. Город в области Лацио в 60 км от Рима на север.

321

Маркграфиня Матильда. Матильда Тосканская, или Матильда Каносская (1046 – 1115). Владела обширными землями и городами в Северной и Центральной Италии, а также герцогством Сполето. На основе ее завещания, подлинного или фальшивого, папы в течение многих лет настаивали на владении всеми ее землями. В том числе и графством Тоди, входившем когда-то в герцогство Сполето.

322

Принять крест. Традиция «принять крест» – важная составляющая истории Крестовых походов. Она зародилась во времена Первого крестового похода.

323

Акваспарта. Городок на горной дороге из Сполето в Тоди.

324

Готы. Вероятно, речь идет об одном из походов короля остготов Теодориха (после 493, но до 526 г.) или его дочери Амаласунты (526 – 534), как опекунши своего малолетнего сына Аталариха. Известно, что святой Фортунато умер в 537 г. В период 534 – 537 гг. походы готов маловероятны, у них были другие проблемы.

325

Требы. Священные обряды, совершаемые священнослужителем по просьбе (по требованию) верующего. Теоретически должны исполняться бесплатно. Реально оплачивались заказчиками.

326

Курия. Римская курия – главный административный орган Святого престола.

327

Умбры. Древний италийский народ, мигрировавший на Апеннинский полуостров не ранее IX в. до н. э. Под нажимом этрусков часть умбров (сабины) переселились в центральную и южную часть полуострова, где положили начало самнитам. Главный центр умбров – Перуджа был захвачен этрусками в V в. до н. э. Народ умбров дал название району Умбрия.

328

Этруски. Создатели древней цивилизации, населявшие в I тысячелетии до н. э. северо-запад Апеннинского полуострова (современная Тоскана) между реками Арно и Тибр. Распространение власти союзных городов этрусков на остальные области Италии было прервано Римом. Культура этрусков оказала большое влияние на римскую культуру.

329

Тразимено. Озеро на территории Умбрии, одно из крупнейших в Италии. В 217 г. до н. э. произошла битва при Тразименском озере, в которой карфагенский полководец Ганнибал разбил римские войска. Находится в 35 км на северо-запад от Тоди.

330

Римская цистерна. Гигантская подземная цистерна римского времени, предназначенная для сбора воды. Находится в 20 м от собора в Тоди.

331

Коэлет. Одна из книг Танаха, пожалуй, самая известная, посвящена поискам смысла жизни. Написана от имени царя Соломона. Автор делится своими соображениями по поводу иллюзорности материальных наслаждений.

332

Касиглиано. Поселок в 12 км от Тоди.

333

Коллеваленца. Поселок в нескольких километрах на север от Касиглиано.

334

Кремона. Город в Эмилии-Романьи.

335

Капитано дель пополо. Глава городского правительства, осуществляющий и военные функции.

336

Лига. Ломбардская лига – союз 16 северо-итальянских городов против притязаний Священной Римской империи. Создана в 1167 г. Возобновлена в 1198 г. на 10 лет. В 1226 г. снова возобновлена на 11 лет для борьбы с Фридрихом II.

337

Генрих. Здесь: старший сын Фридриха II Генрих VII (1211 – 1242), король Сицилии (1212 – 1242), герцог Франконии и Эльзаса (1216 – 1235), Римский король (1220 – 1235).

338

Модена, Парма. Города в Эмилии-Романьи. Павия, город в Ломбардии.

339

Болонья, Фаэнца. Города в Эмилии-Романьи.

340

Лукка. Город в Тоскане.

341

Агнесса – целомудренная, святая.

342

Читта-ди-Кастелло. Город Читта-ди-Кастелло лежит в долине верхнего течения реки Тибр, на склоне Апеннин, в крайней северной точке региона Умбрия на границе с регионами Тоскана и Марке.

343

Фунт. Каролингский фунт (в Италии лира) равен 408 гр.

344

Фатимиды. Династия мусульманских халифов, правившая в Египте, Северной Африке, Палестине с 909 по 1171 г.

345

Альморавиды. Мусульманская династия, правившая в Северной Африке и Испании в 1039 – 1147 гг.

346

Молиначчо. Городок между Терни и Сполето.

347

Приор. В средневековых коммунах глава цеха, входивший обычно в правительство коммуны (приорат). В данном случае он возглавлял городское правительство.

348

Строцци. Флорентийское семейство. Более известно в XV – XVI вв.

349

Валь-д’Арно. Область между Флоренцией и Ареццо вдоль реки Арно.

350

Валь-д’Эльса. Долина реки Эльсы, притока Арно.

351

Семифонте. В конце XII в. этот город был противником Флоренции. Расположен в долине реки Эльса, к западу от Сиены. Основан ок. 1177 г. В 1202 г., после почти четырехлетней осады, разрушен флорентинцами.

352

Гуалфредотто. В 1207 г. вместо нескольких консулов во Флоренции стали избирать подеста. Обычно иногороднего. Кандидат в подеста должен был иметь рыцарское достоинство и юридические знания. Первым подеста был Гуалфредотто из Милана.

353

Романья. Историческая область в Италии. Сейчас в Эмилии-Романьи.

354

Вергилий. Публий Вергилий Марон (70 – 19 гг. до н. э.). Один из величайших поэтов Древнего Рима.

355

Прато. Город в Тоскане, в 30 км от Флоренции. В Средние века конкурировал с Флоренцией.

356

Контадо. В средневековой Италии сельская территория с фермами и замками, расположенная в окрестностях города и подконтрольная ему.

357

Ариульф. Ариульф – герцог Сполето (591 – 601).

358

Григорий IX. В миру – Уголино деи Конти де Сеньи (1145 – 1241). Папа римский (1227 – 1241).

359

Анкона. Порт в Италии на Адриатическом море.

360

Фабриано, Джези. Города в области Марке.

361

Бари. Порт в Италии на Адриатическом море.

362

Бианка Ланчия. Бианка Ланчия д’Альяно – итальянская дворянка, внучка Манфредо I, который был копьеносцем (lancifer) императора Фридриха I Барбароссы. Возможно, единственная настоящая любовь императора Фридриха II.

363

Никея. После падения Константинополя в 1204 г. во время Четвертого крестового похода на территории Византии кроме Латинской империи образовалось несколько других государств: Эпирский деспотат, Трапезундская империя, Никейская империя.

364

Манфред. Сын императора Фридриха II и графини Бианки Ланчия (1232 – 1266). Король Сицилии с 1258 г.

365

Генрих Лимбургский. Генрих IV (1195 – 1247). Граф Берга с 1225 г., герцог Лимбурга и граф Арлона с 1226 г.

366

Отранто. Порт на крайнем юго-востоке Италии.

367

Анконская марка. Часть области Марке.

368

Эмир Дауд. Эмир Дамаска и Карака.

369

Сипонто. Маленький порт в Италии на Адриатическом море рядом с Манфредонией.

Content

Александр Койфман
Русский израильтянин на службе монархов XIII века

Пролог

Часть I Левант

Глава 1 Раб

Глава 2 Ученик лекаря

Глава 3 Охранник

Глава 4 Солдат

Глава 5 Командир

Глава 6 Эмир

Глава 7 Дипломат

Глава 8 Посол

Глава 9 Посол (продолжение)

Часть II У Фридриха II

Глава 1 Кипр

Глава 2 Палермо

Глава 3 Сарацины

Глава 4 Италия

Глава 5 Испания

Глава 6 Жак и проблемы Молизе

Глава 7 Кастелло Венти

Глава 8 Умбрия

Глава 9 В крестовый поход

Сноски