Дмитрий Александрович Пригов

Монады

Как-бы-искренность. Собрание сочинений в пяти томах

Ирина Прохорова

Предуведомление издателя

Посмертное собрание сочинений автора – серьезный вызов для издателя, ибо он берет на себя смелость ввести умершего в круг «бессмертных», обеспечить ему место в пантеоне. Миссия в любом случае сложная и ответственная, но представляется почти невыполнимой в случае с Дмитрием Александровичем Приговым (1940–2007), чуравшимся ложноклассических котурнов и поведенческого модуса «великого русского писателя».

Каким образом репрезентировать творчество «неканонического классика», оставившего свой след практически во всех видах искусства: поэзии, прозе, видеоарте, графике, инсталляции, перформативных художественных практиках? Ренессансный (не побоюсь этого слова) размах его личности и жанровое многообразие им содеянного не позволяет организовать тома по традиционному принципу: от ранних произведений к поздним, от стихов к прозе и письмам. Насильственное же усекновение визуальных и перформативных опытов в пользу письменных неизбежно нарушило бы смысл деятельности и волю автора, который «всю свою жизнь старался транспонировать визуальные идеи во все время отстававшую сферу вербальности»[1].

Вероятно, наиболее адекватное представление о человеке, ставшим, по мнению многих уважаемых специалистов, стержнем российской художественной креативности второй половины ХХ века, смог бы дать интернет-портал, объединяющий все направления его творческого эксперимента. Бог даст, такое виртуальное собр. соч. еще появится, а нам пока предстоит неблагодарная задача уложить это многомерное пространство в линейную логику бумаги.

При формировании собрания сочинения Дмитрия Александровича Пригова (далее – ДАП), мы выдвинули следующую рабочую гипотезу. С нашей точки зрения, к творчеству ДАПа более всего применим термин Gesamtkunstwerk (единое художественное творение), введенный в оборот в середине XIX века немецким композитором Рихардом Вагнером, но получивший широкое хождение в российской интеллектуальной среде благодаря классической работе «Gesamtkunstwerk Сталин» философа и теоретика искусства Бориса Гройса. Действительно, если попытаться объять почти необъятное наследие ДАПа, то становится понятно, что это количественное и полижанровое изобилие подчинено одному сверхзамыслу, единой художественной сверхзадаче – созданию своеобразной «Божественной комедии», нового антропологического универсума. К слову сказать, метафора «Данте ХХ века», применимая к Пригову, не кажется нам таким уж большим преувеличением[2]. Дмитрий Александрович мыслил все свои бесчисленные мультимедийные проекты как набор строительного материала для сотворения собственной (основанной на трагическом советском опыте) вселенной, о чем недвусмысленно свидетельствуют его творческая стратегия и многочисленные высказывания.

Рассмотрение творчества Пригова как демиургического проекта[3] открыло нам дорогу к неканонической организации текстов для собрания его сочинений. Внимательное прочтение четырех его романов, опубликованных в 2000-х годах, позволило сделать вывод, что поздняя проза ДАПа улавливает и структурирует все основные тематические линии его многовекторного художественного опыта. Так возникла идея в основу каждого тома положить один из романов, круг тем которого предопределяет отбор стихотворных, драматических, визуальных и перформативных произведений.

Том «Москва» опирается на первый роман Пригова «Живите в Москве» (2000), описывающий тайный внутренний алгоритм российской жизни как серийное чередование конца света и его нового сотворения. Смыслопорождающим центром тома «Места» стал второй роман ДАПа «Только моя Япония» (2001) где автор пытается найти новую метафору существования, исследуя границы «своего/чужого», преломляя жизненный и эстетический опыт сквозь призму «ориентальной» культуры. Содержание тома «Монстры» группируется вокруг романа «Ренат и дракон» (2005), разрабатывающего проблематику божественного и чудовищного в человеческой природе. Настоящий том – «Монады» – развивает антропологическую линию повседневности, автобиографичности, интимности, телесности, опираясь на последний роман «Катя китайская» (2007).

По некотором размышлении, к четырем основным томам решено было добавить пятый том, чье название тоже начинается на «м», – «Мысли», в котором собраны аналитические тексты Пригова, позиционирующие его как философа и теоретика искусства.

Разумеется, распределение текстов и иллюстраций по томам носит условный характер, и, несомненно, вариативность тематических констелляций может быть при желании довольно широкой. В этом пересечении смысловых полей есть и свои преимущества: по существу, каждая из пяти книг может рассматриваться как целостный и самодостаточный проект (ввиду этой особенности нумерация у томов отсутствует). Изначально планировалось к каждому тому прилагать CD с перформансами Пригова, отсылающих к заданной концепции книги. Сожалеем, что по ряду причин объективно-субъективного характера на данном этапе реализовать эту идею не удалось, и мы вынуждены были ограничиться одним диском, приложенном к тому «Мысли». Надеемся, что в будущем, при переиздании пятитомника, мы восполним этот пробел.

Собрание сочинений Дмитрия Александровича Пригова мыслилось в первую очередь как исследовательский проект, как часть общей стратегии издательства «Новое литературное обозрение» по изучению наследия неофициального советского искусства (включая московский концептуализм, к которому себя причислял сам автор), по созданию «другой» истории культуры. Посему каждый том предваряется концептуальной вступительной статьей составителя, вводящей творчество Пригова и его современников в европейский художественный контекст.

В заключение хочу искренне поблагодарить Надежду Георгиевну Бурову и Андрея Пригова, без всесторонней помощи и поддержки которых этот проект был бы неосуществим.

Марк Липовецкий

Практическая «монадология» Пригова

МОНАДА

Несмотря на то что Пригов, по крайней мере однажды, прямо ссылается на Лейбница – «А много ли мне в жизни надо? – / Уже и слова не скажу. Как лейбницевская монада / Лечу, и что-то там жужжу…» – его представления о монадах довольно существенно отличаются от первоисточника. У Лейбница, как известно, монада является не просто мельчайшей, элементарной и неделимой первочастицей всего сущего: от природы до человека; каждая монада обладает индивидуальностью (отсюда многообразие мира) и даже способностью к восприятию и памяти. Неуничтожимые и элементарные лейбницевские «простые субстанции», они же – монады, плотно изолированы друг от друга: «Нет также средств объяснить, как может монада претерпеть изменение в своем внутреннем существе от какого-либо другого творения, так как в ней ничего нельзя переместить и нельзя представить в ней какое-либо внутреннее движение, которое могло бы быть вызываемо, направляемо, увеличиваемо или уменьшаемо внутри монады, как это возможно в сложных субстанциях, где существуют изменения в отношениях между частями. Монады вовсе не имеют окон, через которые что-либо могло бы войти туда или оттуда выйти»[4].

А у Пригова? Продолжим цитату:

…Лечу, и что-то там жужжу

Какой-то там другой монаде.

Она ж в ответ мне:

Бога ради,

не жужжи

Налицо коммуникация, да еще и между монадами!

Категория «монады» вообще пережила второе рождение в контексте постмодерной культуры. Так, Жиль Делёз в своей книге о Лейбнице писал о том, что эта категория оказывается чрезвычайно продуктивной для понимания минималистского и концептуального искусства: «Каждая монада… выражает целый мир, но смутно и темно, поскольку она конечна, а мир бесконечен… Вне монад мир не существует, монады суть малые перцепции без объектов, галлюцинаторные микроперцепции. Мир существует только в своих репрезентантах – именно таких, какие включены в каждую монаду. Это плеск, гул, туман, танец праха. Это нечто вроде состояния смерти или каталепсии, сна или засыпания, исчезновения, ошеломленности»[5]. Другой известный современный философ, Славой Жижек, описывает монаду как «момент разрыва, разлома, в котором линейное “течение времени” подвешивается, останавливается, “свертывается”… Это буквальная точка “остановки диалектики”, точка чистого повторения, в которой историческое движение заключается в скобки»[6].

По-видимому, архаическая категория монады приобретает новую актуальность вследствие постмодернистского переосмысления категории реальности и ее констант: если все, принимаемое нами за действительность, по знаменитому выражению Деррида, не выходит за пределы текстуальности, являясь продуктом языка и дискурсивных игр, то монады возвращаются как нерастворимый остаток или осадок недискурсивного реального, как культурные «атомы» вечного – неосязаемо-крошечные, но почему-то значимые для современного самосознания.

Такой подход не чужд и Пригову, всегда чутко реагировавшему на общее состояние мировой культурной среды. Тексты, собранные в этом томе, объединены интересом Пригова именно к «простым субстанциям»: к личному и повседневному, к автобиографическому и «домашней семантике», к жизни тела и даже его отдельных органов, к примитивистским философским афоризмам и наставлениям… Именно такие стихи принесли Пригову известность и застряли в памяти его читателей (нередко заслоняя все остальное).

Достаточно начать – и продолжение само возникает в памяти:

Килограмм салата рыбного

В кулинарьи приобрел…

Вот я курицу зажарю

Жаловаться грех…

Я всю жизнь провел в мытье посуды…

Только вымоешь посуду

Глядь – уж новая лежит…

В полуфабрикатах достал я азу…

Веник сломан, не фурычит…

Это действительно замечательные стихи (многие из них представлены в разделе «Домашнее хозяйство). Но в чем секрет их обаяния? Андрей Зорин еще в 1991 году так писал о них: «…Пригов идет на небывалый эксперимент – он отдает своему детищу собственное имя и собственную жизнь: жену, сына, друзей, квартиру в Беляево, привычки и вкусы. Одновременно слепленный таким образом литературный персонаж начинает индуцировать энергию обратно в реальность, и в настоящем Дмитрии Александровиче Пригове, которого интересующийся читатель может увидеть, услышать, а при очень большом желании и потрогать, поступают черты его героя, сумевшего своим творческим гением освоить и отлить в стихи весь речевой массив, созданный коллективным разумом “народа-мифотворца” в его современном государственном состоянии»[7].

Александр Бараш, через без малого два десятка лет после Зорина, доказывает, что Пригов в своих «домашних» стихах создал «Энциклопедию Маленького Человека. Тезаурус житейских ситуаций (улица, магазин, очередь, готовка еды, сидение у окошка) и остановленная радуга мыслей и чувств, которые проскальзывают по ходу существования, проблескивают на внутреннем горизонте “и плачут, уходя”, чаще всего остаются незафиксированными – что не мешает им отражать архетипы наших отношений и выходить наружу в действиях»[8]. Причем, сравнивая Пригова с другими поэтами, живописавшими «простую жизнь» (в диапазоне от поэтов-лианозовцев до К. Ваншенкина), критик приходит к выводу, что «Пригов смотрит на них <простых людей> с концептуалистской дистанции, которая, казалось бы, еще дальше, чем традиционная, характерная для предшествовавших эпох дистанция между автором и образом, но выходит, что такая оптика – после искусственного и фальшивого сокращения расстояния… – помогает вернуть систему взаимоотношений на оптимальное, естественное и здоровое место», что в конечном итоге приводит «к легитимации человеческого – того, что от него осталось после всего того, что с ним сделали. И в том виде, в каком осталось. Если не нравится, то – претензии не к тому, кто это показывает и помогает увидеть, а к истории»[9]. При всем уважении к точным и тонким наблюдениям коллег, все же что-то смущает в самой их логике. Концептуализм Пригова и у Зорина, и у Бараша становится еще одним методом «отражения действительности», которая как будто бы существует где-то в готовом виде, только и дожидаясь, чтобы быть «отраженной». Между тем концептуализм вряд ли что отражает вообще и уж тем более не допускает и мысли о «готовой» действительности. Будучи версией постмодернистского сознания, он скорее дестабилизирует представления о том, что есть действительность, обнажая мыслительные и бессознательные конструкции, формирующие то, что сообща считают «жизнью». Само собой разумеется, что, интерпретируя действительность таким образом, концептуализм не может не подрывать претензии (реалистического) искусства, желающего во что бы то ни стало что-нибудь отражать.

В то же время, задумавшись над тем, что же именно «концепируют» эти приговские тексты, приходится отметать многие заранее известные варианты. Стихи, включенные в циклы «Домашнее хозяйство», «Личные переживания», «Стихи для души», как, впрочем, и многие другие в этом томе и за его пределами, по большей части не разрушают авторитетные дискурсы и не материализуют скрытые мифологические конструкции, как это делают знаменитые стихи о Милицанере и Пушкине (см. том «Москва»). Они не строят синтетические супер-модернистские мифологии, как тексты, объединенные мотивом чудовищного/трансцендентного (том «Монстры»). Они не обнажают культурные стереотипы «своего» и «чужого», как те сочинения Пригова, которые войдут в том «Места».

В 1998-м Зорин писал, что смех, вызываемый этими «домашними» стихами Пригова, был рожден радостью открытия – «открытия в лживом и идеологизированном мире советской социальности сферы незамутненно чистого личного переживания»[10]. Однако, кажется, и сегодня эти тексты звучат свежо. Возможно, потому, что «идеологизированный мир советской социальности» легко заменить на, скажем, «тоталитарность гламура», точно так же исключающего из своей сферы такие «низкие» предметы, как толкотня в метро, вынос мусора или мытье посуды. Но Пригов в интервью с тем же Зориным предупреждал, что его интересует не «свобода “oт”» – oт советского идеологического контекста или гламурной гиперреальности, – «а абсолютно анархическая, опасная свобода». «Я думаю, – добавляет он, – что человек должен видеть ее перед собой и реализовывать в своей частной жизни»[11].

Собственно, в своих «домашних стихах», – программных для его последующего творчества – Пригов предпринимает радикальный эксперимент по соединению «анархической свободы» с частной жизнью. Коротко говоря, в этих стихах Пригов не столько вводит в культуру спектр тем, лишенных дискурсивного оформления (обычное дело), столько открывает область (впоследствии расширяющуюся), которая решительно не нуждается ни в каком дискурсивном оправдании:

И уселись у окошка

У прозрачного окна

Словно две мужские кошки

Чтобы жизнь внизу текла

Какие оправдания нужны кошке – пусть даже и мужской – в том, что она смотрит в окно? Скорее, это она (или он) становится оправданием течения жизни!

Все эти стихи строятся на комическом переходе от описания рутинных, самодостаточных операций – к нарочито неадекватным (а какие адекватны?) дискурсивным «рамкам». От «Вот и ряженка смолистая» – до «Уж не ангелы ли кушают ее / По воскресным дням и по церковным праздникам?». От «Вот в очереди тихонько стою» – до Пушкина с Блоком: «О чем писали бы? – о счастье». От «В полуфабрикатах достал я азу» – до «я ведь поэт, я ведь гордость России я». От «Вот я курицу зажарю» – до благодарности родине за заботу: «Вот поди ж ты – на/ Целу курицу сгубила / На меня страна». От подметания пола – до борьбы с энтропией. От мусора, выброшенного в соседний детсадик, – до воззвания к Высшему суду: «Господи, реши мне / Иль умереть, или на Твой лишь зов / Вставать». И так далее. Иногда это столкновение осуществляется на пространстве строфы, а то одной-двух строк: «На маленькой капельке гноя / настоян домашний уют»; «Я понял как рожают, Боже / когда огромным камнем кал / Зачавшись по кишкам мне шел…». Или —

Такая сила есть во мне

Не выйди вся она

В нечеловечий запах ног

Убийцей стал бы я

Комический эффект во всех этих текстах как раз и возникает в силу того, что логика дискурса, придающего смысл, вписывающего повседневность в некие метафизические или этические координаты, накладывается в этих стихах на мытье посуды, зверский аппетит, запах ног, вонь из помойного ведра, постирушку, испражнение или физическую усталость (а шире – жизнь тела) – одним словом, на все то, что существует само по себе, без всяких дискурсивных оправданий. Иронически являемый стихами Пригова комический зазор между всеми этими «монадами» и их дискурсивным оформлением и являет пример «анархической свободы».

Свободы не столько от социального давления, сколько в первую очередь от власти языка, понимаемого в постмодернистском контексте как главный и самый могущественный источник несвободы.

Предлагая такое понимание свободы, Пригов, конечно, радикально переворачивает русскую культурную традицию, которая редко интерпретировала «быт» иначе, чем бремя, отвлекающее от свободных парений духа. Для Пригова же, наоборот, выбор того, что можно определить как «физиологию частной жизни», в качестве области радикальной свободы от власти дискурса, принципиален не только как отражение очень рано осознанной им связи между дискурсом и репрессией, но и как наиболее чистое, лабораторное, воплощение совершенного им открытия, смысл которого становится понятен только в свете современных теорий социальных и культурных практик.

ПРАКТИКА И ПЕРФОРМАНС

Возникая в поздних работах М. Фуко, исследованиях П. Бурдье, Д. Батлер, Б. Латура, М. Де Серто, Л. Болтански и Л. Тевено, а также ряда других социологов и антропологов, теория практик противостоит как семиотике, придающей верховный смысл надличным культурным моделям, так и поструктуралистскому текстоцентризму[12]. В центре внимания исследователей социальных, культурных и дискурсивных практик оказывается область «имплицитных, молчаливых или бессознательных слоев знания, обеспечивающих символическую организацию реальности»[13]. «Практики… формируют, так сказать, “блоки”… которые невозможно редуцировать до составляющих их элементов. Аналогично, практика представляет собой модель, паттерн, который может быть наполнен множеством значений и часто уникальными действиями, репродуцирующими данную практику… Практика может быть понята как регулярно повторяемый, мастерский “перформанс” (человеческого) тела… Эти телесные действия также включают в себя рутинизированные ментальные и эмоциональные действия, которые – на определенном уровне – являются также телесными» (НК, 251).

Эти характеристики практик удивительно перекликаются с приведенными выше характеристиками монад (Делёз, Жижек): в практиках рутинная повторяемость создает эффект остановки истории, их несводимость к составляющим – и вместе с тем их синтетический характер – обеспечивают способность «смутно» моделировать всеобщую связь вещей и явлений, в то же время сохраняя независимость от конкретных дискурсивных оправданий и оформлений. Взгляд на «монадологию» Пригова, на его тексты о «простых субстанциях» как на особого рода художественную «теорию практик» объясняет многие важные особенности его метода.

Правда, следует иметь в виду, что Пригов занимается прежде всего дискурсивными практиками. То есть, иными словами, пытается осуществить свободу от конкретных дискурсов, играя на дискурсивном же поле; ищет свободу от языка, оперируя исключительно языком.

Уже в стихах 70-х годов он смещает фокус от понимания творчества как производства смыслов, коммуникации с другим или трансцендентным – к дискурсивным практикам как совокупностям рутинных повторяемых операций: словесных, ментальных, телесных, подобных стоянию в очереди или выносу помойного ведра. В качестве блестящего (и очень раннего – из 70-х) манифеста этого радикального смещения точки зрения может быть прочитано известное приговское стихотворение:

Я устал уже на первой строчке

Первого четверостишья

Вот дотащился до третьей строчки

А вот до четвертой дотащился

Вот дотащился до первой строчки

Но уже второго четверостишья

Вот дотащился до третьей строчки

А вот и до конца, Господи, дотащился

Перед нами иллюзия почти бессознательных жестов языка, не порождающих и не передающих никаких новых смыслов, а лишь воспроизводящих (и остраняющих) «поп-механику» культурного говорения как практики. Пригов как бы доводит культуру до состояния холостого хода: авторитетные культурные логики, прилагаемые к бессознательным жестам языка, лишаются смысла и становятся смешными, при этом ни на секунду не переставая работать. Скажем, судя по «Я устал уже на первой строчке», поэзией – со всеми вытекающими символическими атрибутами – может быть всё (особенно ритмически организованное), в том числе и тавтологическое самоописание письма. Перестановка «татар» и «русских» ни в коем случае не реальных, а дискурсивных, бумажных, в классическом стихотворении «Куликово поле» (1976) аналогичным образом обнажает скрытую рутину исторического – он же, впрочем, и метафизический – дискурса в той же мере, в какой «Я устал уже на первой строчке» – поэтического. А, предположим, стихи из цикла «Не все так в прошлом плохо было» – раздевают до бессознательных жестов ностальгические дискурсивные практики. И т. д.

То, что Пригов называл «имиджем» – важнейшее понятие в его лексиконе, «Я работаю имиджами», – вопреки устойчивым (само)описаниям не сводится к какому-то конкретному дискурсу. Допустим, о своей «женской поэзии» (представленной в данном томе) Пригов говорит: «Я нисколько не притворяюсь ни Ахматовой, ни Цветаевой, ни даже некоей женщиной – Черубиной де Габриак. Это не входит в мою задачу. Есть мои герои, мои персонажи» (НК, 437). Стало быть, имидж – это вполне безличный субъект дискурсивной «практики», состоящий из набора определенных рутинных риторических жестов, поз, вещей, интонаций. Разумеется, сам этот субъект не существует где-то абстрактно, а все время создается, рождается в процессе перформанса – прав И.П. Смирнов: «Каждый стихотворный цикл в приговском творчестве – это перформативный акт заново созидающего себя субъекта» (НК, 193).

Перформанс «практического» субъекта – это наиболее близкий к самой практике, изоморфный ей, способ художественного исследования. Вот почему Пригов такое значение придает перформатизму, отождествляя художественную позицию с системой жестов. В сущности, одновременно с открытием практик частной жизни Пригов делает еще один важный шаг, превращая свое творчество в перформанс дискурсивных практик.

Взгляд на тексты Пригова как на перформансы дискурсивных практик объясняет не только его настойчивое внимание к языковым know-how: паттернам, грамматикам, азбукам, «исчислениям и установлениям» и проч. Как поясняет современный теоретик: «Дискурсивные практики также состоят из телесных паттернов и рутинизированных ментальных жестов – способов понимания, know-how (включающих грамматические и прагматические модели) и мотивировок, а также, сверх того, включают в себя разнообразные взаимосвязанные объекты (от звуков до компьютеров)…С точки зрения теории практик язык существует только в своем (рутинном) употреблении… Концепция дискурсивных практик не предполагает идеи “передачи значений от я к другому” – скорее, каждая практика уже содержит в себе рутинизированный, не-субъективный принцип понимания, так как передавать, строго говоря, нечего» (НК, 255). И это описание удивительно резонирует с тем, что находим в стихах Пригова. «Пригов называл творчество “убиением времени жизни”, – замечает М. Рыклин, – и расшифровывал это определение следующим образом: посредством многолетней художественной практики творческий организм приучается “реализовывать себя в узком дапазоне жизнепроявлений”. Никакой другой цели у практики нет» (НК, 84).

В том глобальном контексте модернистско-авангардной культуры, в котором Пригов себя и мыслил, различия между литературой и «жизнью» незначительны, и потому перформанс литературности это в равной степени – перформанс существования, в первую очередь социального:

По сути дела жить здесь невозможно

Я и не обольщаю никого

Но я здесь лишь свидетельством того

Что в высшем смысле жизнь везде возможна

Где и по сути дела невозможна

И даже там где нету ничего

Радикальность этого проекта, аукающегося и с Розановым, и с Хармсом, не вызывает сомнений.

Превращение литературы в перформанс культурных практик было с наибольшей наглядностью осуществлено Приговым в его монументальном проекте ежедневного написания стихотворения – т. е. в буквальном превращении поэзии в совокупность практик, состоящих, одной стороны, из рутинных жестов, а с другой – из колоссального, не поддающегося освоению количеству текстов – манифестаций данных практик. О том же свидетельствуют его частые выходы за пределы вербальности – отсюда его «кричалки» и «оральные кантаты», «гробики» отвергнутых стихов, сборники «вырванных, выдранных, выброшенных, измятых, истертых и поруганных стихов».

Вместе с тем Пригов с комической прямотой разыгрывает и другое – невозможные в традиционной культурной парадигме отношения между стихами и житейской прагматикой:

Мои стихи жене не нравятся

Она права, увы, при этом

Стихи женатого поэта

Должны быть по природе нравственны

Смыслу семейному способствуя

Должны ему в подмогу быть

Хотя бы как, хотя бы косвенно

Хотя бы деньги приносить

Но сделаем следующий – необходимый – шаг: постоянно устраивая перформансы дискурсивных практик и их субъектов, Пригов своим творчеством создает не отдельные тексты, а именно культурную практику, чье наличие как раз и подтверждается необозримым множеством текстов. Свою собственную действующую модель культуры (как практики, а не музейной коллекции шедевров).

Отсюда колоссальный размах Пригова – тысячи и тысячи написанных им текстов не претендуют на индивидуальное внимание к каждому из них; нет, они стремятся создать новое культурное пространство – комического двойника всей современной культуры в целом. Создать практику-пересмешника. Практику-трикстера.

Более того, по аналогии с «домашними» стихами можно предположить, что замена «искреннего» творчества на перформанс литературы как практики, как, впрочем, и переориентировка всего творчества – с создания шедевра на создание культурной практики (или многчисленных практик) парадоксальным образом указывает у Пригова на возможность (только возможность!) анархической свободы от власти языка, культурной традиции, авторитетных дискурсов. Свободы – находимой в зазоре между мифологиями и «физиологиями» творчества, обнажаемой путем превращения искусства (со всеми его риторическими ритуалами) в своеобразный социальный экскремент, бессознательный продукт социума и культуры. Непредсказуемая и дестабилизирующая сила такого взгляда на свободу осознана у Пригова очень рано. Еще в 1976 году (!) он пишет впоследствии часто цитируемое стихотворение:

Нам всем грозит свобода

Свобода без конца

Без выхода, без входа

Без матери-отца

Посередине Руси

За весь прошедший век

И я ее страшуся

Как честный человек

Никогда, ни до, ни после перестройки, ни в «лихие девяностые», ни в «тучные двухтысячные», Пригов не откажется от убежденности в том, что как поэт он «являет свободу» – прежде всего свободу от власти языка – со всеми опасностями и угрозами, ей присущими. Это «тотальная, абстрактная и действительно ужасающая свобода», которую Пригов считает «императивом для художника» (НК, 68).

Такова одна из констант приговского проекта. Но у него были и переменные.

«ИСКРЕННОСТЬ НА ДОГОВОРНЫХ НАЧАЛАХ»

Пригов обычно говорил о так называемой «мерцательной стратегии» как о том, что приходит на смену концептуализму. Однако его ранние «домашние стихи» и другие тексты 70 – 80-х годов демонстрируют «мерцание» субъекта с максимально возможной полнотой. Ведь субъектом этих стихов оказывается «архетипический», кондовый субъект советских повседневных практик – и одновременно вполне конкретный и уникальный поэт Дмитрий Александрович Пригов, с биографией, привычками, кругом друзей и знакомых. «Мерцание» становится и ключевой стратегией приговской апроприации – и одновременно деконструкции важнейших практик модернистской культуры и, прежде всего, авто-мифологизации.

Казалось бы, внутренняя полемика с модернизмом была неуместна в атмосфере советского «зрелого социализма». Однако Пригов решал иные задачи и мыслил свое творчество в контексте глобальной истории культуры. По его логике, центральным продуктом и высшей ценностью всей культуры Нового времени, от Возрождения – через романтизм – до модернизма и авангарда становится собственно образ художника:

С определенного времени культура секуляризировалась, и, секуляризировавшись, она объявила своим пафосом нахождение некого автора-художника… Вначале гений понимался как тот, от кого рождаются стиль, школа, потом критерием гения стало считаться неожиданное умение владеть словом и прочим, и вот так сжималось, сжималось и оказалось в результате, что искусство пришло к такому предельно тавтологическому выражению, что художник – это есть тот, кто художник. Что внешних опознаний его практически нет, кроме собственного называния себя художником (…) Когда дошло до этого периода, оказалось, что любой жест, текст – это просто частный случай (практики) художника как особого типа поведения (НК, 25–26).

Автомифологизация, доведенная до открытого и программного жизнестроительства в модернизме и авангарде, представляет собой последнюю по времени фазу в развитии этого глобального «проекта». «Проекта», который, как полагал Пригов, в современной культуре оказался в тупике, придя «к предельно тавтологическому выражению». И хотя размышления о тупике возрожденческо-романтически-авангардного типа культуры выходят на первый план в теоретических текстах Пригова 1990 – 2000-х годов, истоки этих идей – именно в егоранних стихах. Ведь в них он «обнажает прием» – каждое стихотворение или цикл содержит в себе с обескураживающей прямотой предъявленный «назначающий жест», превращающий любого и каждого в «гения» – так сказать, по факту поэтической практики.

Например, так:

Говорят, что Андрей Белый

Совершенно не изучен в нашей стране

И то считается пробелом

Как у нас внутри, так и вовне

А я думаю так: пока буду изучать Белого,

Я помру в нашей стране.

Это разве не будет пробелом?

Лучше сначала позаботиться обо мне.

Или так:

Вот он ходит по пятам

Только лишь прилягу на ночь

Он мне: Дмитрий Алексаныч —

Скажет сверху – Как ты там?

Хорошо – отвечу в гневе

Знаешь кто я? Что хочу? —

Даже знать я не хочу!

Ты сиди себе на небе

И делай свое дело

Но тихо.

Или так:

Возле станции Таганской

Пополудню проходил

Смерть свою там находил

В виде погани поганской

Напрягая грудь и шею

Говорил ей: Отойтить!

Вот иду я к Рубинштейну

Кстати, вопросы жизни и смерти обсудить

Не случайно рядом с этими стихами, в цикле «Дистрофики» (1975) помещен текст, непосредственно обнажающий механизм «назначающего жеста»:

Какой красивый бантик! —

Вот я и весел.

А может не бантик, а пуговица —

Вот я и застегнут.

А может не пуговица, а орден —

Вот я и знаменит.

А может, не орден, а пуля —

Вот я и умираю

При этом «любой и каждый» для наглядности представлен простецким «Дмитрием Алексанычем» – а перформанс художественного поведения соткан из синтезированных и нарочито негладко состыкованных дискурсов, по-разному, но однонаправленно трансформирующих практическое во «что-то неземное». В результате возникает «драматургия смены, размывания одного стиля другим, причем не средствами мультипликационной последовательности, но как бы кустового внедрения в центры жизни одного метастазов другого (простите столь неприглядное сравнение)»[14]. И в то же время – по принципу мерцания – эта культурная «онкология» апроприирована «мной», «Дмитрием Алексанычем». Как поясняет Пригов в предуведомлении к циклу «Личные переживания» (1982): «Это не лирические, не духовные, а личные переживания. Может показаться, что запечатлены они каким-то чуждым, посторонним языком, ходульными фразами, непрочувствованными словами. Но именно встреча этих языков, бродячих фраз, неприкаянных слов и есть мое глубоко личное переживание».

Все стихи этого типа могут быть определены приговской формулой «искренность на договорных началах». Надо учесть, что сама категория искренности, начиная с «оттепели», со знаменитой статьи В. Померанцева «Об искренности в литературе» (1954), понимается в советском контексте как синоним подлинного искусства, противостоящего фальши официальных дискурсов. Пригов не только первым посягает на святость этого понятия, помещая «искреннее» высказывание «поэта Димы» в иронические кавычки и тем самым обнажая конвенциональность «искренности» как особой, поддающейся имитации, риторической позиции. В более поздних текстах он рассматривает веру в «искренность» как проявление глубокой культурной невменяемости: «…по-прежнему в расхожих беседах и пафосных заявлениях искренность поступков является индульгенцией всему переживаемому и пережитому. И так же спокойно служит отрицанию или незамечанию всего сопутствующего и неприятного к поминанию».

Однако приговское покушение на искренность имеет и более глубокий смысл. Ведь за риторикой искренности кроется как бы аксиоматическое представление об аутентичном «я», якобы обладающем некой изначально цельной истиной восприятия жизни. Именно эту фундаментальную мифологию не только советской, но и модернистской культуры в целом Пригов подвергает самому радикальному пересмотру.

Начинает он с того, что демонстрирует фиктивность риторики искренности. Допустим, демонстрирует, что возможно сочетание такого сильного маркера искренности, как собственное (имя друга, художника Бориса Орлова), с абсолютной безличностью высказывания:

Текла старинная Ока

Со всем что есть в округе новым

И мы с товарищем Орловым

Следили неиздалека

Сидели мы на берегу

Средь лодок въехавших в крапиву

Сидели, попивали пиво

А дальше вспомнить не могу

Аналогичный прием используется в «паттерне» – т. е. цикле текстов, воспроизводящих аналогичную грамматико-риторическую структуру, – «И я жил не в последнем веке и я знал замечательных людей». Здесь, казалось бы, величие «поэта» воплощается через контекст, составленный из личных имен – известных художников-нонконформистов Булатова, Орлова, Шелковского, литературоведа С.Г. Бочарова, с мало что означающими, почти идиоматическими характеристиками: «Бочарова – в Пушкине знающего толк», «Орлова – мастера скульптурных затей», «Фрэнка – мастера собачьих затей»… Постоянное присутствие в этом списке «Сталина – с котороговзятки гладки», а также «Платона – в Сократе знающего толк» или «Онегина – в Ленском знающего толк» ничего не меняет в паттерне, который неизменно заканчивается утверждением: что «И я был не последнего десятка / И всеми ими уважаем при том». Набор собственных имен, как выясняется, никак не индивидуализирует центрального субъекта, да и сами эти имена опустошаются до безличных индексов.

Другой прием: в текст вводится исключенная из литературного поля «ненормативная лексика» – как предельное выражение «аутентичных» переживаний. Однако, в результате возникает совершенно безличный, обобщенно-«народный», а вернее, ничейный, лишенный какой бы то ни было индивидуальности голос «протестной искренности»:

Тучи шустро набежали

И испортили весь праздник

Эти тучи – паразиты

Этот праздник – безобразник

Этот праздник – черт те что

Падла – если разобраться

Эта жизнь – сплошное блядство

Праздник тоже! – твою мать!

В этом контексте не кажется странным и то, что «высшее» проявление «искренности» – акт трансцендентального прозрения – сочетается у Пригова с полным разложением субъекта, лишающегося не только дара речи, воли и памяти, но и грамматического рода:

Словно небесной службой быта

Вся жизнь моя озарена

То слышу со двора копыта

То со двора колодца дна

Доносится мне трепет крыл

Я вся дрожу и позабыл

Что я хотел, и мог, и должна была сказать

Вместе с тем, верный логике «мерцания», Пригов методично разворачивает в своих текстах перформанс «биографического мифа», перформанс поэта и гения. Причем, по условиям перформанса, в этот метатекст включаются друзья, коллеги и знакомые «поэта Димы», фигурирующие под своими собственными именами – что, казалось бы, должно свидетельствовать о чуть ли не документальности нарратива, а на самом деле лишь обнажает комическое противоречие между знаками «аутентичности» – и безличными, анонимными и синтетическими дискурсивными практиками, манифестирующими «жизнь поэта» в культуре. Заостряя это противоречие в предуведомлении к поэме «Разговор с друзьями» (1978), Пригов пишет: «… люди-то реальные, а все-таки, где-то, по правде говоря, в некотором роде и отношении, при ближайшем рассмотрении, при некоторых допущениях, с поправками и замечаниями, при условии и принимая во внимание – выходит, что и не реальные. Да кто же этому поверит! Но все же!»

А сама поэма – о своем: о пространстве и пути художника. Предложены разные варианты: от долга перед местом, определенным судьбой, до поисков «любви» в любой точке мира. В сущности, вопрос вполне животрепещущий, особенно для конца 70-х: уезжать или оставаться. Но построенная как симпосион поэма соединяет круг друзей и «открытый мир»: именно через перспективы разных, но близких людей происходит высвобождение от власти места – иначе говоря, социума, политического режима, времени – и одновременно осуществляются многообразные сценарии «пути художника». Друзья, таким образом, выступают как мистические медиумы, позволяющие общаться с иными мирами. Такова вполне «серьезная» интерпретация приговского перформанса практик биографического мифотворчества.

Одновременно и в «Открытом письме (к моим современникам, соратникам и ко всем моим)» (1984), и в более позднем цикле «А вот и другие» (1995) этот мотив трансформируется в гипертрофированную романтико-модернистскую мифологию художника как монстра, священного чудовища, обладающего фантасмагорической биографией и супер-эксцентричного в повседневной жизни, но именно в силу этих особенностей и способного вступать в коммуникации с «иными мирами». (Как монстры близкие друзья изображаются Приговым и в цикле визуальных работа «Бестиарии»):

Булатов грозный, не губи

Мою погубленную душу!

Но он хвостом лишь крепче бьет

Плотнее прижимая уши

На лапках скрюченных сидит

Его астральное же тело

Уже летит, уж улетело

И сверху строго так глядит

Страшно!

Да всем страшно

Обнажая безличность этой дискурсивной практики, в цикле «Лирические портреты литераторов» (1992) – в том же фарсово-мифологическом виде, как некие пародийные демоны, предстают и классики: от Пушкина до Ахматовой. Характерно, что среди этих фантасмагорических текстов присутствует и «хармсовский» анекдот про Рубинштейна, якобы обвиняющего Пригова в краже некой (все возрастающей по ходу повествования) суммы денег. При этом внезапно происходит вторжение «хронотопа» XIX века: «Ему неприятен мой тон! – воскликнул Лев Семенович, обращаясь к обществу, собравшемуся в гостиной, мужчины оторвались от карт, дамы, придерживая кринолины, пытались из-за спин разглядеть участников скандала». Зачем это делается? Ради того же зазора: «искреннее» повествование о близком друге построено по тому же принципу, как и гипермифы о великих, являющих свое величие перформансами чудовищности (неважно, бытовой или «онтологической»).

Возможно, наиболее радикальный вариант подрыва как искренности, так и автомифологизма (как уже говорилось, по Пригову, фундаментального для современного состояния культуры) явлен в пьесе «Катарсис, или Крах всего святого», написанной в середине 70-х и впервые публикуемой в этом томе. Пьеса относится к тому периоду, когда Пригов активно сотрудничал с театром МГУ, выступая и как драматург, и как режиссер. Два главных персонажа этой пьесы – сам Пригов и известная острохарактерная актриса Елизавета Сергеевна Никищихина (1941–1997), покинувшая в момент написания пьесы Театр им. Станиславского, где проработала много лет. Как и в стихах, добиваясь максимального обострения противоречия между «реальной» личностью и культурной ролью, Пригов подчеркивает в предуведомлении к пьесе: «События эти реальны не случайно, не потому, что они подходят для некоего сценического действия, но потому что они прямо рассказывают про меня и прямо про Елизавету Сергеевну Никищихину, а не про каких-то там сценических героев Дмитрия Александровича и Елизавету Сергеевну Никищихину. Так что Елизавета Сергеевна Никищихина не играет Елизавету Сергеевну Никищихину, а она и есть прямая Елизавета Сергеевна Никищихина и знает про себя, естественно, больше и лучше, чем любой автор, даже если он и Дмитрий Александрович Пригов, и чем любой уж режиссер, с любой там знаменитой фамилией. (…) Это не театр, это акция». Акция, собственно, состоит в том, что, моделируя ситуации из личной жизни актрисы, вовлекая ее в них, «Пригов» провоцирует «Никищихину» на то, чтобы она убила его. Что и происходит.

Иными словами, сам ход действия в «Катарсисе» нацелен на откровенное и демонстративное разрушение границы между «культурным» и «приватным» существованиями. Личные события и переживания выносятся на сцену, и в то же время, казалось бы, интимные признания актрисы оказываются сочиненными Приговым. Но несмотря на игровой характер действия, оно тяготеет не к драматургии, допустим, Пиранделло, а, скорее, к странному психоанализу, завершающемуся убийством «терапевта». По логике приговской акции, разрушение границы между сценой и «повседневной» жизнью автора и актрисы сходно с (анти)ритуалом и потому непременно требует жертвоприношения – в данном случае убийства Пригова (убийства самого жреца-провокатора). Но жертвоприношение всегда является означающим сакрального, следовательно, оно указывает на то, что именно граница между «культурным» и «приватным» и формирует сакральное, лежащее в основании современного понимания искусства. Недаром вторая часть названия пьесы – «Крах всего святого», вот почему и осуществляемая в пьесе акция самим Приговым интерпретируется как попытка «убить театр и все искусство целиком».

Именно это «убийство» является фундаментальной предпосылкой того, что Пригов делает в своих стихах, помещая перформанс художественного (литературного) в гущу повседневной практики, создавая себе перформативного «монадного» двойника – Дмитрия Алексаныча и, в конечном счете, превращая «искренность» (вернее, иллюзию последней) в набор сильнодействующих приемов, направленных на подрыв разнообразных культурных мифологий власти – в том числе и символической власти поэта, гения, творца, художника и т. п.

ПРАКТИКИ СУБЪЕКТИВНОСТИ

Вокруг концепции «новой искренности», появившейся в лексиконе Пригова в середине 80-х, существует немало недоразумений. Так, в популярных интерпретациях, царящих в Интернете, эта категория интерпретируется как отказ от постмодернизма.

Например, так:

Человек уже достаточно наигрался в искусство, расширяя его возможности до предела. Настало время, когда ему хочется говорить не о чём-то отстранённом, но о самом себе. Автор перестаёт фильтровать свои мысли, пытаться взглянуть на них со стороны и заботиться об их оригинальности и актуальности. Он искренне изливает на бумагу свой мыслепоток, стараясь не упустить ни единой эмоции и с прустовской педантичностью запечатлеть любое движение души, но пишет при этом он легко, свежо и быстро… В изобразительном искусстве «новая искренность» знаменуется возвращением интереса к предметной живописи, в театре – шокирующей откровенностью «новой драмы» и социального театра вербатим. В кинематографическом застое струю живительного кислорода пускают (?! – М.Л.) бывшие постмодернисты, а ныне – каннские лауреаты Аки Каурисмяки, Педро Альмодовар, Ларс фон Триер с идеологией «Догмы» и всеми близкими ей (например, Ульрихом фон Зайдлем и его шокирующей «Собачьей жарой»)[15].

Не стану спорить относительно Каурисмяки и Альмодовара с фон Триером, хотя сдается мне, что и их «искренность» не стоит принимать за чистую монету, однако могу уверенно сказать, что к Пригову (на которого ссылается автор заметки) этот набор слов точно не имеет никакого отношения.

В «Словаре терминов московской концептуальной школы», на который ссылаются все подобные интерпретаторы, приведен следующий текст: «Новая искренность – в пределах утвердившейся современной тотальной конвенциональности языков, искусство обращения преимущественно к традиционно сложившемуся лирическо-исповедальному дискурсу и может быть названо «”новой искренностью»[16]. В этом издании в качестве источника цитаты указывается Предуведомление к сборнику «Новая искренность» 1984 года. Однако в архиве ДАП данный сборник помечен 1986-м годом, да и текст там другой: «Поэт, как и читатель всегда, искренен в самом себе. Эти стихи взывают к искренности общения, они знаки ситуации искренности со всем пониманием условности как зоны, так и знаков ее проявления»[17].

Для Пригова, разумеется, самое важное здесь: «в пределах тотальной конвенциональности» или «понимание условности как зоны (искренности), так и знаков ее проявления», хотя многие предпочли этого не замечать, обратив внимание исключительно на «лирически-исповедальный дискурс». Как уже говорилось, для Пригова «искренность» – это одна из важных культурных конвенций, некий механизм, который позволяет придать любому, в сущности, высказыванию статус истинности, причем особого рода – субъективной. Он четко проясняет этот смысл «новой искренности» в разговоре с М.Н. Эпштейном:

В чем заключается проблема новой искренности? В том, что она – не искренность, а новая искренность. Искренность заключается в том, что вообще моя деятельность очень далека от наивности. Она предполагает, что все эти модели поведения суть культурные конструкты. Поэтому если ты точно угадываешь дискурс, скажем, искренности какого-то высказывания, то для человека они, собственно говоря, моментально служат триггерами, включателями этой самой искренности. (…) В этом отношении у искренности есть два модуса: один как действительно социокультурно сконструированный, и второй – некое неартикулируемое уже начало, общечеловеческое или доартикуляционное, которое есть фундамент и питательная среда, как и у всего. Я еще раз говорю: я работаю в зоне культуры, а вот с первопричинами метафизическими и всякими такими вещами я не работаю.(НК, 69)

Строго говоря, в этом понимании «искренности» нет ничего нового по сравнению с текстами Пригова 70–80-х годов. Если что изменяется, так только вектор, который Пригов придает «искренности». Если в 70–80-е годы Пригов разрабатывает целую разветвленную систему приемов, обнажающих конвенциональный и сконструированный характер любой «истины» – от политической до поэтической – то в творчестве 80 – 90-х годов он, можно сказать, концентрируется на практиках субъективности, на способах производства и разновидностях «субъективных истин». Эти новые субъективные практики и оформляющие их синтетические дискурсы и принимают на себя функцию «монад» в постсоветском творчестве Пригова.

Вот почему важнейшие принципы «новой искренности» приходят именно из «домашних» стихов – в текстах Пригова конца 80–90-х различные типы субъективности моделируются автором точно так же, как создавался его «Дмитрий Алексаныч». В разговоре с Эпштейном Пригов говорит о том, что, работая над текстами этого типа, он «в какой-то момент искренне впадает в этот дискурс» (НК, 69), стремясь совместить временное «влипание» с необходимым отчуждением и критикой дискурса (именно такую стратегию он и определяет как «мерцание»).

Не удивительно, что, с точки зрения Пригова, тексты такого типа требуют от автора решения «психосоматической, почти медитативной задачи»: необходимо стать другим «экзистенциально» – только так возможно разгадать и воспроизвести риторический «код» искренности, присущей данному типу субъективности и данному субъективному дискурсу с его субъективными истинами, и благодаря этому коду развернуть практику чужой – да и своей собственной! – субъективности как перформанс.

Однако есть еще одно важное отличие «новой искренности» от приговской «искренности» 70–80-х годов. В 1993-м Пригов напишет:

В первый раз, в возрасте почти 55 лет почувствовaл

себя оставленным мощным советским мифом

Бывало, я плакал как ребенок брошенный

Бывало, летал над ним, как властительное облако

И вдруг ощутил себя никак

И надо переучиваться

Вот незадача

Судя по текстам «новой искренности», это чувство посетило Пригова гораздо раньше – в начале перестройки (1986), если верить архивной датировке сборника под этим названием. А его поворот к разнообразным и многообразным практикам субъективности и стал реакций на распад единого советского мифа. «Новая искренность», таким образом, оказывается способом исследования разных, «точечных» дискурсивных практик, развивающихся при отсутствии идеологической доминанты. С этой точки зрения понятно, почему стихи Пригова 90-х годов обманывают ожидания поклонников его ранней поэзии. Он в них не столько «пародирует» властные дискурсы, сколько «проявляет» во многом еще не оформленные, но на глазах оформляющиеся практики и дискурсы разных типов субъективности. При этом он отчасти «цитирует» культурные прецеденты, а отчасти, подчиняясь риторике искренности, сам конструирует новые дискурсивные практики.

В поисках этих, ранее затененных советским метанарративом, мифов субъективности Пригов начинает с «нередуцируемого опыта женщины», создавая такие сборники, как «Жизнь Любовь Поруганье и Исход женщины» (1984), «Женская лирика» (1989), «Сверхженская лирика» (1988 – 89), «Невеста Гитлера» (1989), «Девушка и кровь» (1993), «Герой и красавица» (1995), «Мать и дочь» (1996), «Она в смысле они» (2003) и целый ряд других. Особую группу образуют стихи, разыгрывающие субъективность старушки: от «Старой коммунистки…» (1989) до «Изъязвленной красоты» (1995). Еще один большой цикл приговских деконструкций субъективности связан с детским опытом – а вернее, с культурными представлениями о детстве (см. раздел «Детские стихи»). Политики homo eroticus и гомосексуальной субъективности моделируются и деконструируются Приговым в таких циклах, как «Мой милый ласковый друг» (1993), «Эротика исполненная прохлады и душевности» (1993) и «Лесбия» (1996). Ностальгирующий по прошлому постсоветский субъект выходит на первый план в таких сборниках, как «Ностальгия» (1991 – 93), «Не все так в прошлом плохо было» (1992); «Хулиганы моего детства» (1995), и др. А субъективность, сформированная рынком и рыночными отношениями, предполагающими в свою очередь постоянный перевод любых ценностей если не в денежный, то, по меньшей мере, в количественный эквивалент, – разыгрывается в текстах, включенных Приговым в сборник «Исчисления и установления» (2001) и частично вошедших в настоящий том.

Более того – Пригов предпринимает радикальный эксперимент, пытаясь смоделировать субъективность тела и телесной жизни (и всего связанного с ней: от наслаждений до болезней). И хотя мотив борьбы с телом присутствовал и в раннем творчестве («Пональюсь-ка жуткой силой», «Я понял как рожают, Боже», «Такая сила есть во мне», «Ах, мой зуб больмя болит» и др.), начиная с 91 года «телесная субъективность» становится одним из главных героев поэзии Пригова, как видно по разделу «Осколки коммунального тела[18]. Так называется и сборник, написанный именно в 1991 году: индивидуальные тела приобретают множество «субъективностей» только тогда, когда окончательно разлагается коллективное, советское тело, сплоченное мифологическим нарративом. Неудивительно, что именно с развитием этой, телесной, а вернее, психосоматической субъективности связаны приговские размышления о «новой антропологии» – теме, чрезвычайно занимавшей его в последние годы жизни[19]. Замещение телесной жизни виртуальной, клонирование, генная инженерия – все эти научные процессы, по мысли Пригова, полностью изменят саму логику субъективности, а вслед за ней и структуру общества, став «причиной возникновения уже ново-антропологических сдвигов, существенно перекроивших бы восприятие окружающего космоса и вместе с ним восприятие и квалификацию всего предыдущего культурно-эстетического опыта человечества». Как Пригов пишет в статье «Мы о том, чего нельзя сказать» (2004)[20]:

Как известно, вся мировая культура и все мировые культуры построены, зиждутся, как бы подвешены, как на неких столпах, на трех основных экзистемах – травма рождения, травма взросления и травма смерти. В случае же с клонированными существами мы не имеем ни одной из этих травм. Даже травма смерти преодолима фактом параллельного существования другого клона либо воспроизведения нового из исчезающего. То есть не идет речь об исчезновении уникального и невоспроизводимого существа, даже в смысле идеи индуистского перерождения. (…) В каком виде и конфигурации предстанет в этой странной (на наш, конечно, взгляд) форме существования антропоморфных существ наша нынешняя культура и искусство в частности? Некие существенные позиции и болевые точки нынешней культуры, связанные с уже помянутыми, например, идеями, комплексами, травмами рождения, взросления и смерти, будут вполне неявны новому обитателю планеты. В то время как другие, спрятанные, неявные, неактуализированные, маргинальные и почти не воспринимаемые нами пласты художественных произведений и, вообще, культурного наследия неожиданно могут вырасти в своем необыкновенном значении и актуальности. Да, собственно, оно и не раз бывало в истории человечества, но, пожалуй, не в столь катастрофической форме и размере, предполагаемых нами. А, скорее всего, подобного и не будет. А если будет, то не в такой форме. И не вскорости, а постепенно-постепенно, что никто и не заметит.

Кажущиеся утопией, эти рассуждения (и другие «новоантропологические» тексты) на самом деле развивают приговскую тему новых субъективностей, возникающих на поле, не размеченном политическими идеологиями и порождающих свои собственные неоидеологические мифы. Ведь как подчеркивает Пригов: «Тело есть просто назначенный культурой предельный уровень идентификации»(НК, 26).

Впрочем, Пригов никогда не утрачивает способности к критической дистанции и всегда отчетливо демонстрирует, как в прошлом репрессированные, а ныне децентрализованные, эти субъективные практики и оформляющие их дискурсы неосознанно сохраняют внутри себя стремление к абсолютной власти – нередко оформляемое по образцу советского мифологического нарратива (претендовавшего, как помним, на роль «объективной истины»). Ведь по Пригову: «даже самый маленький дискурс, мелкий, он в момент своей борьбы за право на жизнь выглядит в качестве репрессированного и как бы угнетаемого. Но на самом деле внутри него уже есть амбиции тоталитарные, просто не замечаемые. И не дай Бог…» (НК, 68)

Однако, разыгрывая перформансы различных практик субъективности. Пригов не ограничивается деконструкцией тоталитарных амбиций, скрытых в любом постидеологическом субъективном дискурсе. Пригов преследует и другие цели – скорее связанные с его собственными практиками «само-иденти-званства». Особенно ясно это видно по «Кате китайской» – центральному прозаическому тексту тома, придающему «новой искренности» отнюдь не пародийное звучание. Основанная на биографии и личных воспоминаниях жены Пригова Н.Г. Буровой, «Катя китайская», вместе с тем, вряд ли относится к области мемуаристики. Это «чужое повествование» – такой подзаголовок Пригов дал книге – по существу, представляет уникальную попытку Пригова очертить контуры своего собственного философского мифа.

ЗАКОН ВСЕОБЩЕГО ИСЧЕЗНОВЕНИЯ

Из «Кати китайской» можно узнать историю героини, которя родилась в Харбине в состоятельной русско-английской семье, мирно пережившей эпоху Второй мировой войны, но разнесенной по свету маоистской Культурной революцией когда Катя, в начале 1960-х, поддавшись энтузиазму, самостоятельно приняла советское гражданство и отправилась в СССР (ее путешествие поездом из Пекина в Ташкент пунктиром прошивает книгу), а ее родители и сестры были изгнаны из Китая как «английские колонизаторы», соответственно, в Англию. Пригов с величайшим проникновением и тщанием обрисовывает быт семьи, а главное, ту экзотическую культурную среду, в которой проходило детство Кати, постоянно сопоставляя ее опыт со своим («припоминается и мне…»); причем во второй части именно авторское «я» выходит на первый план. Это раздвоение повествовательного фокуса в сочетании с фрагментарностью и замедленным ритмом описательного, предельно внимательного к деталям, текста – «именно они, эти мелкие подробности, и являются главным» – заставляет читать «Катю китайскую» не столько как биографическое повествование, сколько как модернистскую философскую прозу, наподобие прустовской.

И. Кукулин, первым высказавший мысль о тесной связи прозы Пригова с эстетикой модернизма, считает, что «Катя китайская» – это «роман воспитания, но особый: центральное место в нем занимает “овладение поведенческими детальками, уловками и обманками”. Впервые в русской литературе использовал психику остро чувствующей интеллектуальной девочки как своего рода “микроскоп” для анализа каждодневной “мелкой моторики” души человека независимо от его пола Борис Пастернак в “Детстве Люверс”»[21]. Однако в романе воспитания непременно происходит эволюция центрального персонажа – а в «Кате китайской» ничего подобного не наблюдается. Катя дана сразу же сформированной, обладающей повышенной чувствительностью и отзывчивостью, она остается такой и в тех кратких сценах (даже обрывках сцен), где она фигурирует взрослой. При этом Катина чужесть советским «деталькам, уловкам и обманкам» видна даже случайным прохожим – и тогда, когда она впервые оказывается в «совке», и много лет спустя. Более того, выдвижение на первый план авторского «я», сформированного советской жизнью, иронически имитирует предполагаемую, но отсутствующую эволюцию героини: Катиным советским альтер эго становлюсь я»; однако, сама Катя навсегда остается в воображаемой ею картинке «вечного настоящего», в пронизанном солнцем и кишащем китайскими оборотнями русско-английском доме в Харбине.

Полагаю, в «Кате Китайской» риторика искренности заимствуется не у Пастернака, а у его антагониста – Набокова, и прежде всего, из «Других берегов». Отсюда, и поразительная, совсем не свойственная Пригову в других текстах изобразительность: черепашьи глаза, выпирающие «из-под тонких и шершавых на вид, как наждачная бумага, век», «голые шелестящие змеи», «кровь, смешанная со снегом, – слизь цвета черничного киселя» и т. п. Отсюда и постоянный райский мотив в изображении родительского дома и Китая в целом (несмотря на обилие всякого рода духов и страхов). Отсюда, и внимание к истории и образу отца при практически полном «забвении» матери. Даже свободное вторжение воспоминаний «я», рифмующихся с Катиными или, наоборот, противоположных детству девочки, соотносится с повествовательным устройством «Других берегов», где «я» то и дело перескакивает с детской точки зрения на взрослую и обратно.

Однако набоковский сюжет предстает у Пригова радикально перевернутым: не родина, а эмиграция, да еще и в такую «чуждую» культуру, как китайская, становится для девочки потерянным раем; возвращение же на родину понимается как изгнание из рая (хоть и добровольное, но явно опрометчивое), если не в ад, то в место, где страхи материализуются: китайские легенды о душах преступников замещаются будничными рассказами старушки-попутчицы о сыночке – убийце и воре, сгинувшем в тюрьме, а страшные фольклорные духи приобретают обличье пьяных советских командированных, возвращающихся из Китая и ломящихся в купе с беззащитными подростками. Более того, если для Набокова память является важнейшей творческой силой, то у Пригова на первый план выходит сила противоположная памяти – сила неведения и/или забвения, поглощающая всё и вся. Не случайно многие главки «Кати…» заканчиваются подобными сентенциями: «И забудем об этом», «Кто знает? Мальчик не знал. Так никогда и не узнал», «Кто это? И снова исчезали во всеобщем мареве», «В общем, все как и всегда, достаточно запутано», «Но что же все-таки там происходило? Какие все это имело последствия? Никто толком объяснить не мог. Все тут же вылетало из памяти».

Упорство, с которым возникает этот мотив, вступает в противоречие с тактильностью прошлого, воссозданного в «Кате…». Ведь раз воссоздано, значит, не забыто, не исчезло? Но Пригов не случайно ведет повествование о Катином детстве от третьего, а не первого лица, и не случайно в этнографически подробные описания вплетаются рассказы о всевозможных злых духах и демонах – существах явно фантастических, а не исторических. «Закон всеобщего исчезновения», если можно так сказать, компенсируется только работой творческого воображения, для которого нет разницы между историческим бытом, фантасмагорией и этнографией. Постоянные параллели с личным опытом автора, обычного советского мальчика, в сущности, обнажают прием, демонстрируя разрыв между памятью и воображением. Совпадения между Катей и «я» касаются, главным образом, экзистенциальных состояний, а не их конкретного воплощения. Воплощения, стало быть, с нуля создаются творческим воображением (чтобы вскоре опять вернуться в состояние нуля). Но, значит, экзистенциальные состояния остаются не подверженными закону исчезновения?

И да, и нет. Да, потому что они действительно остаются, и это вокруг них вырастает «мясо» экзотически-пряной, ностальгически-романтизированной «реальности». Нет, потому что важнейшие состояния, которые укрупненно выделяет повествование Пригова, – это именно состояния исчезновения, само-забвения: личного или исторического. Через всю книгу проходят описания девочки, случайно или сознательно шагнувшей в воду бассейна и счастливо зависшей в промежутке вне времени и места, с довольной улыбкой падающей в обморок, проваливающейся «в пульсирующую, мерцающую пропасть» во время урока каллиграфии, а главное, движущейся в незнакомый и страшный СССР, оставляя позади любимый и теплый мир: «Она представила себя маленькой, микроскопически удаляющейся фигуркой в засасывающей трубе пустынного пространства». Аналогичные состояния переживают и другие персонажи книги. Например, Катин отец: «Абсолютное безволие овладело им. Если не сказать, блаженство, но особого рода, граничащее с полным пропаданием». Или «я»: «…нет, нет, я ведь лежал в невеликой палате, переполненной такими же детскими бедолагами, как я сам. Однако вот это почему-тоне припоминается. Припоминается как раз тишина, пустота, доносящийся мерный шум моря, общее тихое свечение всех предметов и объемлющего их пространства».

Все эти состояния поразительно рифмуются с определениями «монады». Помните? «Момент разрыва, разлома, в котором линейное “течение времени” подвешивается, останавливается, “свертывается”… Это буквальная точка “остановки диалектики”, точка чистого повторения, в которой историческое движение заключается в скобки» (С. Жижек). Погружение в эти состояния в «Кате китайской», таким образом, соответствует проникновению к «первовеществу», к чему-то неразложимому на дискурсы – именно на этом пустом месте и строит Пригов свою философскую мифологию.

Рядом с этими описаниями – уже-исчезнувший мир «серебряного века», представленный приживалами в доме отца Кати. Та же судьба на наших глазах постигает мир харбинской русской коммуны, наподобие девочки, счастливо зависшей в промежутке между историческими катастрофами, чтобы моментально исчезнуть без следа в 60-х. А в кратких мемориях «я» возникают осколки исчезнувшего советского мира 50 – 60-х…

В «Кате китайской» постоянно упоминаются демоны и злые духи, ворующие детей и взрослых, стирающие память, забрасывающие людей неведомо куда, где человек не знает, откуда он и куда ему идти… Это прямая материализация сил забвения и пустоты, которые подстерегают тут же, рядом с осязаемо-прекрасным настоящим, только и дожидаясь, как бы сожрать его, не оставив и следа. Но все эти силы меркнут по сравнению с силами исторического насилия – всеми этими большевиками, хунхузами, красными кавалеристами, черными баронами, хунвейбинами, а главное, временами, когда обнаруживается «в человеке постоянно в нем присутствующее, но в иные дни если не сладко, то достаточно крепко спящее, упрятанное, экранированное нечто нечеловеческое. Вернее даже сказать, как это принято называть, сверхчеловеческое. Когда немалое количество вроде бы вполне доселе вменяемых людей становится обуреваемым вдруг (или не вдруг!) неземной идеей небывалого ближайшего человеческого счастья, правда, отделенного годами жестокостей, как всегда, представляющимися неизбежными и краткими». Вот почему в финале повествователь недоумевает: как могут старики, помнящие страшную конницу Буденного, всерьез удивляться какимто спецэффектам из голливудской поделки: «Господи, их поразили кукольные чудеса американских халтурщиков! Вся эта голливудская дребедень. А ведь они вживую помнили еще времена, когда славные конники Семена Буденного засыпали колодцы трупами их близких и дальних родственников».

Через эту переориентировку «набоковского» дискурса и происходит приговская критика последнего – от взгляда автора не ускользнет и колониальное высокомерие русских эмигрантов к «аборигенам», и сходство между укладом харбинской жизни и – современной Россией: «Школа же была странной смесью идеологических наставлений – Закона Божьего и коммунистических принципов… Начинались занятия с чтения “Отче наш”, затем следовало пение первого куплета гимна Советского Союза. Ничего, примирялось. И примирилось. Ну, собственно, в наши уже совсем ново-новейшие времена мы и есть прямые свидетели такого же всеобщего смешения (с теми же “Отче наш” и советским гимном)». Вообще же сходство между далековатыми состояниями и ситуациями постоянно подчеркивается Приговым: тот же Харбин сравнивается и с нейтральной Швейцарией, и с Африкой; советская школа соседствует с нацистской, в которую ходят Катины сестры; Урга напоминает Москву, а стиль русских художников-эмигрантов в Китае оказывается удивительно схож со стилем столичных художников, живущих в СССР, в среднеазиатской ссылке… Таких параллелей в «Кате» множество.

Думается за ними стоит еще один аспект «закона всеобщего исчезновения» (и еще один подрыв набоковского культа памяти, сохраняющей «бесконечное настоящее»). Речь идет об относительности когда-то незыблемых бинарных оппозиций – важная постмодернистская тема! Но у Пригова именно неумолимая логика забвения снимает прежние антагонизмы, создавая не виданные прежде гибриды… которые оказываются удивительно похожи друг на друга, ибо рождены одними и теми же процессами выветривания памяти. Однако остаются следы от исчезнувшего, пробелы, провалы, шрамы. Как ни парадоксально, именно в этих пустотах чудится Пригову и призрак абсолютной свободы, и единственное – предельно шаткое – основание субъективности.

ПОЛИТИКИ СУБЪЕКТИВНОСТИ

В одном из поздних интервью Пригов говорил:

Все мои занятия происходят в общепринятых, конвенциональных рамках данного вида деятельности. Когда я пишу стихи, и они попадают к читателям, которым совершенно безразлично, как именно и в сумме с чем они сосуществуют в пределах моей деятельности, то это просто стихи. Если роман попадает в руки к любителю романов, то есть такого вида текстов, ему совершенно необязательно знать, чем я там еще занимаюсь. Но для меня все эти виды деятельности являются частью большого проекта под названием ДАП – Дмитрий Александрович Пригов. Внутри же этого цельного проекта все виды деятельности играют чуть-чуть иную роль. То есть они есть некоторые указатели на ту центральную зону, откуда они все исходят. И в этом смысле они суть простые отходы деятельности этого центрального фантома. В будущем, может быть, возникнет специальная оптика для отслеживания данного фантома. Пока же она отсутствует, посему почти невозможно следить и запечатлевать эту центральную – фантомную, поведенческую, стратегическую – зону деятельности. Современное литературоведение обладает оптикой слежения только за текстами. А когда оно смотрит в эту самую обозначенную центральную зону, перед ним просто несфокусированное мутное пятно. Литературоведы не могут ничего разобрать. Посему они и занимаются отдельными окаменевшими текстами. Но если со временем наука или исследователи изобретут оптику, которая могла бы считывать вот эту центральную зону, тогда все остальное, как и было сказано, предстанет им как пусть порой и привлекательные и даже кажущиеся самоотдельными, но все-таки случайные отходы деятельности вот этой центральной зоны, где происходят основные поведенческие события. Возможно, все это лишь мои личные фантазмы – и слава Богу. (НК, 74–75)

Хотя Пригов утверждает, что все его тексты, перформансы, визуальные и театральные работы лишь указывают на некое нерегистрируемое «я» Дмитрия Александровича Пригова, вернее будет сказать, что эта «центральная зона» возникает лишь в результате взаимных наложений ее «случайных отходов деятельности». Как, например, в текстах «новой искренности», где освоение и конструирование политик субъективности «другого» основаны и на определенном резонансе с автором, на возможности «психсоматической» трансформации последнего, которая в свою очередь, проявляет нечто доселе не артикулированное в «центральной зоне» – как это происходит и в «Кате китайской».

Причем показательно, что сама эта «центральная зона» – а ведь это, конечно, зона субъективности – понимается Приговым как «фантомная, поведенческая, стратегическая». Сама неуловимость этой зоны субъективности указывает на то, что перед нами еще одна приговская «монада». Быть может, важнейшая в ряду аналогичных образований.

Во всяком случае, непосредственному исследованию этой «монады» – того, как и из чего складывается субъективность самого ДАП (а не его «беляевского» двойника), посвящены многие тексты Пригова постсоветского периода. Естественно, что (де)конструируя «чужие» политики субъективности, Пригов не мог не анализировать способы построения своей собственной субъективности. При этом, разумеется, Пригов никогда не обольщается возможностью создания некоего аутентично-уникального дискурса. Он трезво осознает, что «свое» в современной культуре, не может не быть соткано из фрагментов и осколков «чужого» – чужих слов, дискурсов, жестов и т. п. Или как сказано в цикле «На зимние вечера» (1994):

Они думают о жизни

Больше вот, чем жизнь о них

Потому и умирают

А я думаю о жизни

Намного меньше, чем она

Обо мне

Вернее, я и есть то, что она обо мне думает

Посему я и есть дума жизни о самой себе.

Недаром во многих текстовых ансамблях 1990 – 2000-х Пригов создает своеобразные «каталоги» субъективности, как, например, в монументальном цикле «Графики пересечений имен и дат», в котором собраны ежедневные тексты, которые поэт писал на протяжении десяти месяцев 1994 года в каждом описывается одна встреча или одно событие, пришедшееся на этот день, при том что все эти события не выходят за пределы круга друзей и знакомых автора, а дата входит в текст самого стихотворения[22]. К примеру —

Повстречалися со Львом

Лев немного опечален

Спрашивает: Что вначале

Было – слово или ОМ

Индусский! —

Лев, помилуй, ты ведь русский

Еврей

Всякой глупостью индусской

Епт

Голову-то забивать не стыдно?

Когда это у тебя началось? —

А сегодня какое?

5 марта 1994 года! —

Третий день уже

Нетрудно догадаться, что Лев, фигурирующий в этом тексте, – это Лев Рубинштейн, хотя по логике цикла это несущественно: все упоминаемые в цикле персонажи лишены фамилий и какой бы то ни было индивидуализации. Имя оказывается привязано к дате и, в сущности, равняется ей – будучи одновременно индивидуальным и обобщенным знаком. Аналогичное сочетание уникальности с безличностью подчеркивается и сюжетами стихотворений – с одной стороны, вполне конкретными, с другой, ничем не выдающимися. Таким образом, вместо «куска жизни» автора, запечатленного в этих текстах, мы (как и в «паттернах») получаем набор «индексов» – дат, имен и бессобытийных событий, – объединенных фигурой Пригова как невидимой, но явной «центральной зоной». По сходной логике строятся и такие «каталоги субъективности», как «О чем я думал в разные времена» (1994), «Где я и что я» (1997), «Что меня поразило» (1999), «Чего я стеснялся» (2000) и др.

Эффект всех этих каталогов парадоксален: эти собрания (или вернее, серии), казалось бы, предельно автобиографических сведений не столько «документируют» субъективность автора, сколько представляют ее как концептуалистскую экспозицию однородных, выбранных по формальному признаку элементов «я». Чем больше этих элементов, тем семантически менее значительную роль они играют, тем неопределеннее становится «означаемый» ими образ субъекта. В конечном счете во всех этих текстах каталогизация элементов субъективности приводит к демонстрации отсутствия самого субъекта, как бы заваленного грудой однородных «паттернов».

Особенно интересный случай представляет незакончeнный прозаический текст «Тварь неподсудная» (2004), также включенный в этот том. В этом тексте Пригов обращается к воображаемому литературному суду, якобы признавшему его чудовищем и преступником. В качестве своего «оправдания» Пригов приводит воспоминания о детстве (в духе фрейдистско-марксистского детерминизма: вот почему я стал таким), акцентируя внимание прежде всего на детской сексуальности. Сама эта тема достаточно табуирована, и сцены, изображающие подростка, залезающего под юбку взрослой соседке, пока та занимается с ним немецким (соседка тем временем делает вид, что ничего не замечает), или щупающего одноклассниц, увлеченных разглядыванием оставленного на столе классного журнала, – как бы подтверждают «чудовищность» поэта. Однако эти свидетельства не столько укрепляют модернистскую мифологию авторского «я» как священного чудовища, сколько вписывают ее в страшно узнаваемый и, в сущности, лишенный индивидуальной привязки опыт отрочества, усугубленный не менее безличным опытом послевоенного поколения.

Последнее подчеркивается пародийными ламентациям автора, обличающего своих судей как представителей нового поколения, у которого-де нет ничего святого, тогда как у него и его поколения и т. д. Таким образом, возникает парадокс: чем «искреннее» автор обнажает свой личный, к тому же «постыдный» опыт, тем менее индивидуальным тот оказывается. «Паттерн» проступает и тут, подрывая иллюзию автобиографизма, исповедальности и т. п. Иными словами, казалось бы, сугубо индивидуальное «я» предстает «практическим субъектом», только Пригов уже больше не изобретает для него двойника, простецкого «Дмитрия Алексаныча», а осуществляет эту операцию «по живому», на самом себе.

Все эти тексты также принадлежат пространству «новой искренности», представляя ее новый, отличный от «домашних» стихов аспект. Здесь Пригов интуитивно осуществляет именно ту интеллектуальную операцию, которая сегодня закрепилась в термине «политика субъективности». Правда, сам Пригов предпочитает термин «само-иденти-званство» (гибрид «самоидентификации» и «самозванства»).

Он обнаруживает, что любая рутинная практика субъективности – от попыток самоописания до меморий – всегда политична, поскольку сам факт артикуляции собственной субъективности есть акт власти и, соответственно, требует политической борьбы с другими, уже утвердившимися формами власти.

«Само-иденти-званство» предстает с особой очевидностью в поздних циклах Пригова – таких, как «Гибельная красота» (1995), «Дети жертвы сексуальных преступлений» (1998), «По материалам прессы» (2004–2005). В них субъект – уже непонятно личный или безличный – предстает каналом, по которому течет поток шокирующих, главным образом, криминальных (хотя и не только) новостей. Причем, новости, во-первых, как правило, включают в себя акт насилия, а во-вторых, само воспроизведение каждого такого сообщения сопровождается резонерской реакцией, по сути, манифестирующей «нравственное превосходство» – иначе говоря, символическую власть – субъекта:

Зверское убийство

Четырех невинных человек

Произошло вчера на улице Берсеньевской

Есть такая

В Москве

И все из-за квартиры

Проживало там четверо —

Осталось двое

Переедут на другую жилплощадь

Кому же достанется квартира

Политая столь многой кровью?

Свел счеты с жизнью прямо в тире

Двадцатилетний юноша

Приставив пистолет Марголина

К виску

И выстрелил

Оставил лишь записку:

Мама, я ухожу, прости!

И ушел

А мама – прощай его

Пока доктор измерял пульс

У 76-летнего пенсионера

Фельдшер рыскал по квартире

Потом пенсионер заметил

Что сервант открыт

И пенсия исчезла

Такая нынче вот медицина

В чем-то неплоха

А в чем-то – просто ужасна

Путем серийного повторения этого приема Пригов превращает саму резонерскую реакцию в необходимую часть «спектакля насилия» (если воспользоваться выражением Ги Дебора). Недаром в отдельных стихах погружение в поток новостей провоцирует ментальное превращение «человека новостного» не то в жертву, не то в преступника:

Уже дрожащим дряхлым стариком лет восьмидесяти

Ему горько-прегорько припомнилось

Как его, лет уж двадцать-тридцать назад

почивший дядюшка

В далеком-предалеком детстве

Домогался и домогался его

И он бросил разыскивать чью-то могилу

Разрывая ее старческими скрюченными пальцами

И вдруг представилось, что он все перепутал

Что это он в чужом детстве

Домогался тельца собственного племянника

И вот он теперь почти уже расслабленным скелетом

Забился в сырой угол им самим только что

выскорбленной могилки

В сущности, новостной поток оказывается ничем не хуже и не лучше текстов классической русской поэзии, «проходящих» через субъекта в цикле «Одно – такое. Другое – такое» (1993), или романтического «образа поэта», как в сборниках «Поэт как слабый человек» (1996) и «Поэт как слабое существо» (1996): все это авторитетные дискурсы, которые дают субъекту отсутствующие у него языки самовыражения, а главное, предоставляют площадку для утверждения собственной символической власти. Показательны в этом отношении и тексты, вошедшие в раздел «Максимы», – в них субъект Пригова занимает отчетливо дидактическую позицию, и вместе с тем эти тексты читаются как методичная деконструкция символической власти и сопряженного с ней символического насилия, воплощенных в традиционной позиции поэта – всезнающего учителя жизни.

Но может быть, принципиальный отказ, уклонение от всяческих, даже минимальных и потенциальных, манифестаций власти ведет к иной политике субъективности и по-иному формирует саму субъективность? Во всяком случае, на эту мысль наводят многие тексты Пригова.

Скажем, политические колонки Пригова, печатавшиеся на сайте polit.ru, а затем изданные как цикл под названием «ru.sofob» (2007 – частично включены в раздел «По материалам прессы»). В них Пригов, вопреки ожиданиям, практически ничего не «утверждает» и тем более не «проповедует». Кроме, разве что, единственного, но очень важного постулата – о миссии интеллектуала. Эту миссию Пригов понимает совершенно конкретно: интеллектуал это «такое специально выведенное существо для проверки и испытания на прочность всевозможных властных мифов и дискурсов. Как, скажем, собака натасканная на наркотики». Поэтому интеллектуал не может быть на службе у какой-либо, особенно властной, идеологии. Поэтому позиция интеллектуала чревата одиночеством.

Сам Пригов во всех своих текстах демонстрирует верность этой позиции. Именно поэтому он не столько утверждает, сколько вопрошает. Разыгрывая внутренние противоречия популярных идеологем, он доводит их до абсурдистского результата, который запечатлевает с помощью анекдота или какого-то смешного случая. Последний выступает как некий коан, открытый для многочисленных интерпретаций. И при всем этом, конечно же, позиция Пригова отличается последовательным либерализмом. Нет ли тут противоречия?

Собственно говоря, Пригов сам не раз артикулирует внутреннюю логику таких высказываний, впрочем, неизменно оставаясь в зоне пародийно воспроизводимого «чужого» дискурса. Особенно примечательны в этом отношении тексты из цикла «Что может значить» (1997; включены в раздел «Максимы»), среди которых встречаются, например, такие:

Что можно сказать о сумеречных зонах? – ну, это так называемые зоны неразличения, пограничные зоны, зоны непринадлежания (…) то есть мерцательности, говорения-неговорения, Двайты-Адвайты и одновременно все же именно то, о чем здесь говорится

Что значит: заполнить пустотой? – да практически ничего, просто некую пущую пустоту заполнить данной, которая по сравнению с иной оказывается и не такой уж пустотой, либо в отрицательном смысле имеет положительное действие, то есть подразумевает опустошение

Что может значить: апеллировать к истине? – это уж, действительно, практически, ничего не значит, кроме того, что предполагается наличие некой, общей для всех, даже перед лицом кого это все происходит, общей истины, что, понятно, чистый абсурд, но сама интенция обладает некой степенью изначальной убедительности и обращение к ней самому обращающемуся придает значительную степень уверенности в общезначимости своих апелляций, что несомненно имеет воздействие на противостоящую сторону

Все эти максимы, хоть и пародируют научный дискурс, тем не менее, в полной мере демонстрируют сам принцип, лежащий в основе их риторики – и шире, в основе приговской политики субъективности. А именно: методичный подрыв дискурса парадоксально сочетается с достижением его прямых задач. На первый взгляд, «пустое» высказывание «оказывается не такой уж пустотой», если оценивать его по его политическому эффекту – прежде всего, по воздействию на другие высказывания и дискурсы. Сознание отсутствия «общей истины» не мешает использовать апелляцию к последней в качестве инструмента, усиливающего убедительность собственного высказывания и т. п. Строго говоря, это и есть мерцательность, которая уже упоминалась не однажды. Но смысл ее по отношению к политике субъективности означает то, что целенаправленное обнажение и подрыв дискурсивных «заимствований», из которых складывается современный субъект, может стать способом построения вполне самостоятельной субъективной политики; что отказ от цельности способен стать основой цельной позиции; что трикстерское высмеивание всех «апелляций к истине», при последовательности осуществления, само вырастает до утверждения истины.

Приложима ли эта логика к поэзии Пригова? Думается, да. Неслучайно в своих поздних стихах Пригов часто возвращается к «возможности прямого и искреннего высказывания» – с необходимой оговоркой: «я, естественно, не говорю о чистой, невинной и невменяемой лирике» (предуведомление к сборнику «Возвращенная лирика», 2002). Он (тщетно) ищет грамматические структуры, обеспечивающие «процедуру грамматической и интонационной незаинтересованности» и даже пишет стихи «не для чтения» (вполне сознавая лукавство такого хода). Наиболее убедительным, впрочем, представляется такое самоопределение из предуведомления к сборнику «Почти ничего» (2003): «Классической интенцией классического поэта было создать некий незыблемый шедевр, переживающий все и всех на свете и светящийся одиноко среди исчезнувшей вселенной… Мои же слабые амбиции простираются ровно в противоположном направлении. Стихотворение должно уничтожаться, самоиспаряться в конце. Исчезать. Должен оставаться легкий дымок воспоминаний о чьем-то будто бы существовании. И снова, снова… Посему и такое огромное их количество, как актов, подтверждающих невозможность утвердиться».

Эта интенция действительно прослеживается во многих текстах Пригова, она объясняет обязательное наличие снижающей или комической, но, как правило, нарушающей ритм стихотворения концовки. Но за этой а-стуктурной структурой стоит и глубокое философское сознание, рифмующееся и с «Катей китайской» и, как всегда, воплощенное Приговым без пафоса и с самоироничным смирением.

С одной стороны, его философия доводит до конца постмодернистскую критику абсолютов, что самим Приговым определяется как «партизанский логос»:

Сжигать все до последней птицы

И убегать в свою берлогу —

Такой вот партизанский принцип

И выше – партизанский логос

Не то, чтобы здесь всякий занят

Подобным, но мы партизане

Отчасти

Все

Отчасти

Кроме тех редких, кто полностью

С другой, она вызывает в памяти барочное Vanitas – тщету человеческих усилий; только у Пригова эта аллегорическая фигура, ухмыляясь, указывает на неизбежное исчезновение, стирание, размывание под потоком времени любой власти, любого смысла, любого значения, любых убеждений – короче говоря, любой «монады» (тоже, впрочем, барочная категория). Это очень горькая философия, но за ней стоит радикальный отказ от наивности и самообмана. Именно способность Пригова смешно писать об этом пределе современного сознания определяет неповторимую интонацию, без преувеличения, шедевров его поздней, самоиспаряющейся лирики:

Вот в Беляево, скажем, иль ниже

Я стою прислонившись к плетню

И думаю:

Вот старушку я разве обижу? —

Обидишь, обидишь! – Вот ребенка ли уроню? —

Уронишь, уронишь!

Что за голос тяжелый и мрачный

Среди ясного летнего дня

Я в смятении оборачиваюсь

Никого, вроде, кроме меня

Не наличествует

И я прихожу в еще большее смятение.

Собака лает, дождик сыпет

Окрестность капель мелкой сыпью

Покрыта, пробегает дрожь

И шопот слышен вдруг: Не трожь

Не трогай меня

В минуту моей слабости

С папой в магазин идем

Там всего безумно много

А мы немногое берем

Этого и иного

Так рублей на двадцать в сумме

Папа, где ты? – А папа умер

Давно

Очень давно

Когда еще такие мощные деньги были

Вот все Макдональдсы поносят

А я, признаться, так люблю

Зайти – сижу, мне внук приносит

Бигмак и чипсы, я беру

Его кудрявую головку

И в лоб целую так неловко

И мы едим

Это и есть «искусство предпоследних истин» – ведь именно так Пригов определял поэзию.

Вместо автобиографии

От Пригова Дмитрий Александровича [23]

Родился я смиренно 5 ноября 1940 года в священном городе Москва. Родители моя: отец – инженер, мать – концертмейстер, оба, кстати, 1912 года рождения. Ничем не интересовался до лет 15–16. Потом поступил в скульптурный кружок Московского дома пионеров. Потом поступил на скульптурное отделение Строгановского училища. Работал как скульптор – делал всякого рода детские скульптуры: львы, крокодилы и пр. Потом испортил отношения с советской властью и через то имел всякого рода неприятности. Самой свой большой удачей считаю знакомство с художниками и литераторами московского концептуализма. После перестройки начались многочисленные выставки, саунд-перформансы с музыкантами, книги и лекции. Все перечислять бессмысленно, да и просто невозможно. Художественные влияния сменялись последовательно – от Микеланджело до Бойса. Литературные влияния почти неощутимы, так как всю свою жизнь старался транспонировать визуальные идеи во все время отстававшую сферу вербальности. Собственно, могу назвать только одну достаточно организованную и артикулированную группу художников и литераторов, к которым я и принадлежал – Московский концептуализм. Долгое время я описывал это как эстетику постмодернизма. Сейчас даже и не знаю. Могу только сказать, что в ней стратегия, культурно-эстетическое поведение (не путать с социокультурным, типа богемного) и жест доминируют над текстом, как частным случаем всего этого. <…>Премия DAAD, Пушкинская премия и премия Пастернака. Переведен на очень многие языки, уж и не припомню точно, на какие.

2003

Вместо эпиграфа

А много ли мне в жизни надо?

А много ли мне в жизни надо? —

Уже и слова не скажу.

Как лейбницевская монада

Лечу, и что-то там жужжу

Какой-то там другой монаде.

Она ж в ответ мне:

Бога ради,

не жужжи..

Монады

1994

Предуведомление

Монадология – вещь весьма темная и малоупотребительная как в ее эзотерическом, так и философском изводах. Оно и понятно. Она обращена от знающего к знающему, чье знание малопотребно в мире тяжелоагрегатных вещей и грубого сознания, определяющего такое же и бытие. Но все-таки в некоем притчеобразном обличии и в форме нехитрых сценок и разговоров посмеем явить это учение миру профанному, собственно, имеющему к потреблению подобные же образы весьма разнообразных и различающихся по форме скрытности и сложности вероучений и тайных систем. Ясно дело, не следует все воспринимать впрямую, как сказано. Надо воспринимать как не сказано. Да это понятно и любому непросвещенному.

1 |00001[24] Возле самого что ада

Одна бедная монада

Плачет, плачет убивается

Мила друга дожидается

Как Эвридика

Вернее, Орфей

Да ты не плачь, снедайма грустью

Поиграются, да и отпустят

Он ведь – Москва неодолеваемая

Как и мы с тобой

1 |00002 Кругом кричат: Убейте гада!

А я лечу и в ус не дую

Поскольку высшую идею

Имею

Поскольку – чистая монада

Неуничтожимая

И мне уже никто не страшен

Ни ветра вой, ни эти наши

В новом их порождении и обличии.

* * *

Представьте, что к вам прилетает монада и говорит: Я единая неделимая и неуничтожимая монада – что делать? пытаться уничтожить? оправдать ее? или обнаружив ее лживость, взять ее грех на себя? но и не испытывать ее значило бы через себя трансцендировать ее нечистоту

* * *

Представьте, что за вами гонятся люди, не зная, что вы – единая, неделимая и неуничтожимая монада – что делать? отдаться им и унизить их в их беспомощности перед лицом вашей неуничтожимости? или скрыться, оставив их в неведении относительно их беспомощности? или попытаться превзойти себя в своей неизничтожимости и попытаться самоуничтожиться в их руках, совершая подвиг смирения и самоуничижения в угоду их беспомощности

* * *

Представьте, что вам как монаде надо явить себя как монаду в чужой среде – что делать? явить себя через иное, тем самым отчасти изменить своей неизменяемой природе? или явить себя неявленной, тем самым несколько ослабив мир явлений и ожиданий всеобщего проявления

1 |00003 В небе после променада

Две прозрачные монады

Из наиважнейших, видимо

Вдруг застыли надо мной:

Что, возьмем его с собой? —

Послышалось

Я забился, словно мышь —

Что ж ты, глупенький, дрожишь?

Во спасение твое

Ведь! —

Не знаю! не знаю! в Библии вы не указаны!

1 |00004 Там, где кончалась колоннада

Храма

Она стояла молодая

Какой-то тайной привлекая

Я подошел – она монада

Оказалась

Чистейшая

Предвечная

Застенчивая

* * *

Представьте, что вам оказалось быть 13-й погибающей монадой, чтобы сохранить монаидальность, вы стараетесь исчезнуть стремительней, единоразово, что как-то сохраняет хотя бы не поспевающую за коллапсом форму, как потенцию

* * *

Представьте, что ничего вокруг не говорит о монаидальности, чтобы подсказать вам, что вы – монада, ваше же внутреннее знание стремится вовне, чтобы самоидентифицироваться через многоуподобление сходства и различий, но стремится так искренне, почти до опасной черты разрыва пределов аксиологического постулирования монаидальности – что делать?

* * *

Представьте, что вокруг одни лишь энергии и монады, лишь условные обозначения остановки пристального внимания чьего-то взгляда: сможете ли вы доказать, что этот останавливающийся взгляд обладает навязывающей энтелехиовидной мощью, или просто есть доказательство существования некой внешней ему монаидальности

Искренность на договорных началах

Из сборника «Стихи двадцати лет опыта»

1974 – 77

Предуведомление

Пиша… пися… писуя… пишая… В общем, обретя пагубную привычку почти каждому своему стихотворному сборнику предпосылать предуведомление, я не мог отказать себе в этом страннонамеренном удовольствии и на этот раз, но главное – не решился нарушить эту привычку, эту спасительную инерцию-балласт труда, известную прозаикам и представителям прочих искусств с основательным технологическим пластом, и так легко покидающий поэта после каждого завершенного стихотворения, создавая неимоверную качку в поэтическом житье-бытье. Правда, в отличие от единовременно созданных сборников, где предуведомления объясняют, вспоминают, подсовывают и протягивают все привходящие и обходящие моменты, в случае данного сборника, представляющего самого по себе отдельную жизнь, во всяком случае, воссоздающего ее, трудно представить, какие привходящие моменты могут еще ему принадлежать – разве что, предыдущего рождения или последующей жизни. Помимо того, если на коротком промежутке жизни (и, соответственно – на пределах одного сборника) можно проследить конструктивную идею, то проследить подобное на примере целой жизни – немыслимо, кроме, разве что, идею выжить.

Так что писать предуведомление необходимости не оказалось, но, поскольку выяснилось это в ходе написания самого предуведомления, оно-таки появилось. К тому же я давно уже заметил, что с чисто композиционной точки зрения, при небольшом количестве стихотворений хорошо смотрится большое предуведомление, а при большом – маленькое. Данный сборник велик, и ему, следовательно, приличествует скромное предуведомление. Не больше страницы. Ну, чуть-чуть побольше. Ну две, три. Но не больше. Ну, пять. Это максимум. Ну, шесть. И, поскольку ввязавшись в это дело, я рискую вылезти за пределы композиционно отпущенного числа страниц, то кончаю и отсылаю читателя непосредственно к стихам.

1 |00005 И все-таки она приятна – жизнь!

Как легкий запах-привкус чеснока

Сквозь груды обжигающего мяса —

Губительное прибавленье!

Она уютна, словно ухо зверя,

Большого зверя лакомое ухо

В щекотке, в завитушках, в духоте.

В ней все про нас – и боль, и придыханье,

И всхлипы, и в подушку утыканье,

И умиранье пульса – тик-тик-тик.

1 |00006 Войдешь в аптеку – что за имена!

Валокордин, глюкоза, барбамил,

Экстракт красавки, энтересептол!

И у болезней супротив не хуже —

Шизофрения, грипп, перитонит,

Холера, катаракта, висцеральный лейшманиоз.

А поле битвы – Петр да Иван.

Какая скука.

1 |00007 Но страх какой! Какой гигантской кнопкой

Душа к нему пришита на бегу?!

Я снег какой! И я бегу с охапкой

Горящих дров и бросить не могу.

И оборачиваюсь, но бегу,

И вижу: тень бежит с горящею охапкой

И как пришита кнопкой на бегу.

1 |00008 Черный ворон, черный ворон

Ах, какой ты серый ворон

Серый, серый, белый ворон

Непонятный пестрый ворон

Пестрая прелестная

Пташечка небесная

С черным клювом и пером

С черным глазом и крылом

С черным членом между ног

Ай, да голубь-голубок!

Сгинь, сила нечистая!

Долина Дагестана

1 |00009 В полдневный зной в долине Дагестана

С свинцом в груди лежал недвижим я —

Я! Я! Я! Не он! Я лежал – Пригов

Дмитрий

Александрович!

Кровавая еще дымилась, блестела,

сочилась

рана,

По капле кровь точилась – не его!

не его!

моя!

И снилось всем, и снится, а если и

не снилась – то

приснится долина

Дагестана,

Знакомый труп лежит в долине той.

Мой труп. А может, его. Наш труп.

Кровавая еще дымится наша рана,

И кровь течет-течет-течет хладеющей

струей.

Мне голос был

1 |00010 – Мне голос был.

– Ей голос был!

– Но он звал утешно.

– Утешал ее.

– Но он говорил: иди сюда.

– А он не говорил, мол, оставь свой край

Подлый и грешный?

– Нет, нет, нет! Что вы!

– А, мол, уезжай из России навсегда?

– Да что вы! Я простая советская

женщина.

Вот только кровь от рук отмою

И брошу всяческий стыд.

– А что он там говорил насчет нового

имени, фамилии,

паспорта?

Каких-то там наших поражений, взаимных обид?

– Нет, нет, нет! Я не слышала!

Я заткнула уши руками,

Чтобы этот голос

не смущал меня.

– Так-то лучше будет, красавица.

1 |00011 Вот я беру газету и читаю

И всю ее до строчки понимаю

До самой темной строчки, до прокола

До пустоты, до черноты, до кола

О, как я ее страшно понимаю

Вот я беру газету и читаю

И не могу понять

ни малой строчки

На этом месте в жизни ставят точку

1 |00012 Эти ветви над почвою плоской

Эти ветви над почвою тощей

Эти гибнущие, как цветущие

Словно строки в печке поющие

В той проклятой стране Вавилонской

Непонятной проклятой и плоской

В непонятной стране Вавилонской

В той, где отроки в печке поющие

Словно гибнущие, а как цветущие

Эти ветви над почвою тощею

Эти ветви над почвою плоской

Как в проклятой стране Вавилонской

1 |00013 Сухих подбросить парочку поленьев

Все бросит жить и обретет дрожать

Такая будет сила разделенья

Что ангел, ангел бросится бежать

И только я не разлечусь настолько

Чтобы себя руками не обнять

И только я, и только я, и только

Я только и, и только я, и только я

1 |00014 Кукует кукушка

Тигрица тигрует

Зверует зверушка

Существо существует

И всяк – незаменный

В местах утвержденных

В земле чужеземной

В дали отдаленной

1 |00015 Часто наш людской народ

Мелкой мелочью живет.

Лист желтеет. Осень близко.

Этим и живет народ.

Выпьет водки. Выпьет виски.

Этим тоже он живет.

Потеряет родных-близких.

Разве ж этим можно жить?

Это лучше позабыть.

Потому-то наш народ

Мертвецами не живет.

Их ни выкрасть, ни спасти

С ними нам не по пути.

1 |00016 Я огляделся вкруг себя —

Туда, сюда, напротив —

Кто в этом мире за меня

Кто в этом мире против

Кто за меня, кто против

Вот этот лес – не за меня

Ни за меня, ни против

Вот эти посреди небес —

Ни за меня, ни против

Вода, трава, зола и лес —

Ни за меня, ни против

Ни за меня, ни против

Они живут напротив

Вот этот пес – он за меня

Вот этот пес – он против

Жена и сын – те за меня

Чужие жены – против

Я сам – я тоже за себя

Хоть и немного против

Как те трава, зола и лес

Которые напротив

Я крикнул: Эй! Кто за меня?

Вперед! Нам Бог поможет!

Мы победим! Кто за меня?

Но и погибнем тоже.

Как те трава, зола и лес

Как эти посреди небес

Которые не против

Куликово поле

1 |00017 Вот всех я по местам расставил

Вот этих справа я поставил

Вот этих слева я поставил

Всех прочих на потом оставил

Поляков на потом оставил

Французов на потом оставил

И немцев на потом оставил

Вот ангелов своих наставил

И сверху воронов поставил

И прочих птиц вверху поставил

А снизу поле предоставил

Для битвы поле предоставил

Его деревьями обставил

Дубами, елями обставил

Кустами кое-где уставил

Травою мягкой застелил

Букашкой разной населил

Пусть будет все как я представил

Пусть все живут как я заставил

Пусть все умрут как я заставил

Пусть победят сегодня русские

Ведь неплохие парни русские

И девки неплохие русские

Они страдали много русские

Терпели ужасы нерусские

Так победят сегодня русские

Что будет здесь, коль уж сейчас

Земля крошится уж сейчас

И небо пыльно уж сейчас

Породы рушатся подземные

И воды мечутся подземные

И звери мечутся подземные

И люди бегают наземные

Туда-сюда бегут приземные

И птицы собрались надземные

Все птицы – вороны надземные

А все ж татары поприятней

И лица мне их поприятней

И голоса их поприятней

И имена их поприятней

Да и повадка поприятней

Хоть русские и поопрятней

А все ж татары поприятней

Так пусть татары победят

Отсюда все мне будет видно

Татары значит победят

А впрочем – завтра будет видно

1 |00018 Большая, но объятная страна

Заселена зеленою природой

Смотрящейся то в небо, а то в воду

Странна она, ей-Бог, странна она

Странна она, да не она одна

И горная безмозглая порода

Где кость одна, ни выходу ни входу

Она ведь тоже донельзя странна

Или другая скажем сторона

Столица скажем полная народу

Она ведь не равна тому народу

А может я не прав – она равна

Да все одно – равна, да все – странна

Художникам Б.К. Орловуи С.П. Шаблавину

1 |00019 Художник нам изобразил

Пространство как изнанку шара

Его он яростней пожара

Куда-то в центр устремил

И утверждает, что он прав

Что человечий глаз так видит

Так мало ли чего он видит!

Так мало ли когда он прав!

1 |00020 В ней все – Господь, не приведи!

И как вошла и как приветствовала

И наполнение груди —

Все идеалу соответствовало

И мне совсем не соответствовало

Я тонок был в своей груди

Со впадиною впереди

И вся фигура просто бедствовала

Так что – Господь, не приведи!

1 |00021 Нам всем грозит свобода

Свобода без конца

Без выхода, без входа

Без матери-отца

Посередине Руси

За весь прошедший век

И я ее страшуся

Как честный человек

1 |00022 Не видно ни птцы и ни врна

Ни звря и ни звриной же млости

Ни члвека ни члвеческой вльности

Отчизна на время затврна

До времени будущей вльности

1 |00023 Вот розы нежные лежат

В водою полной ванне

Свет электрический, а они

Как будто бы в тумане

И губы все мои дрожат

О, Господи Исусе!

Я нарисую их сейчас

И может быть спасуся

1 |00024 Знакомы аллеи старинного парка

По детству проведенному рядом с ним

Здесь в детстве стояла знакомая арка

А после – вазон и дитя рядом с ним

А после – ларек и народ рядом с ним

И дворник в аллеях старинного парка

Сбирал свои листия и рядом с ним

Ходило дитя по прозванью Тамарка

А после – Тамара Иванна и с ней

Дитя непонятное, с виду – еврей

1 |00025 Да, время – сумчатый злодей!

То есть оно с огромной сумкой

Куда сбирает всех людей

Всех умных и всех недоумков

А мы-то самых недоумков

И не считали за людей

Но всех уравнивает сумкой

О, время – сумчатый злодей!

1 |00026 Он видит сон: жена уходит

С каким-то юношей младым

Она по комнате все ходит

Он ж слов достойных не находит

Она же ласковая с ним

Младого ж юношу-еврея

Как будто даже попрекает

На покидаемого ею

Так поучительно кивает

Каки-то вещи собирает

Он ж ничего не понимает

Он ждет единственный тот жест

Который скажет – это шутка

Но жеста нет, а ужас есть

Ему становится так жутко

И очи застилает дым…

Он просыпается, находит:

Жена стоит, она уходит

С каким-то юношей младым

1 |00027 Существо существует

И кажет нам сущность

Вещество веществует

И кажет нам вещность

Большинство большинствует

И кажет нам вещность

Меньшинство меньшинствует

И кажет нам сущность

1 |00028 От смерти умирает человек

Среди пожара ль освещенный гибнет

Где смерти нет, но жизни есть погибель

В гостинице – Россия человек

Среди большой России человек

Имеет смерть, но в основном —

погибель

Где освещенный жив ли человек

1 |00029 За окошком ходит тьма

Предо мною, я же ма —

ленький у окна сижу

Тихо, тихо порою жу —

тко мне у окна

Кажется, что вот-вот на —

чнется и побольший страх

Кто-то памятный размах —

нется и прикончит все

А жизнь дальше понесе —

тся

1 |00030 Девица, девица, как тебе имя?

У тебя дивны груди, гордишься ты ими

А ведь это не твое – Божье!

Я тоже гордился

1 |00031 Что отличает женщину от нас —

Так спереди наплыв груди

Ответный сзади выход ягодиц

Подобно как строенье птиц

Имеет принципом своим полет

1 |00032 Ночная птица там кричит вдали

Она, возможно, в озере ныряет

Ночная птица, правда, я слыхал

Что водоплавающей не бывает

Тогда, наверно, это местный дух

Что поселился здесь, вдали райцентра

Из озера, из самоего центра

Выходит ночью он и кличет вслух

Постой, постой! Сейчас иду, иду!

Над этим местом вместе мы покличем

Дай Бог, что не накликаем беду

Дай Бог, в другом каком, не этом месте

Домашнее хозяйство

(из разных сборников)

1975 – 86

1 |00033 Я всю жизнь свою провел в мытье посуды

И в сложении возвышенных стихов

Мудрость жизненная вся моя отсюда

Оттого и нрав мой тверд и несуров

Вот течет вода – ее я постигаю

За окном внизу – народ и власть

Что не нравится – я просто отменяю

А что нравится – оно вокруг и есть

1 |00034 Вот что-то ничего не стало

В родимых полуфабрикатах

А может быть, пора настала

Что их упадка и заката

Но, может, что взойдет взамен

Иной какой там феномен

Может, уже нездешний совсем —

Четвертьфабрикат какой-нибудь

1 |00035 Килограмм салата рыбного

В кулинарьи приобрел

В этом ничего обидного —

Приобрел и приобрел

Сам немножечко поел

Сына единоутробного

Этим делом накормил

И уселись у окошка

У прозрачного стекла

Словно две мужские кошки

Чтобы жизнь внизу текла

1 |00036 Иные посуду не моют

И курам не режут живот

И все же им счастье бывает

За что же такое им вот

За то вот на том белом свете

Мы сядем за белым столом

Как малые чистые дети

Они же с разинутым ртом

Плевки наши в воздухе ловить будут

1 |00037 Я выпью бразильского кофе

Голландскую курицу съем

И вымоюсь польским шампунем

И стану интернацьонал

И выйду на улицы Праги

И в Тихий влечу океан

И братия станут все люди

И Господи-Боже, прости

1 |00038 Вот в очереди тихонько стою

И думаю себе отчасти:

Вот Пушкина бы в очередь сию

И Лермонтова в очередь сию

И Блока тоже в очередь сию

О чем писали бы? – о счастье

1 |00039 В полуфабрикатах достал я азу

И в сумке домой аккуратно несу

А из-за прилавка совсем не таяся

С огромным куском незаконного мяса

Выходит какая-то старая блядь

Кусок-то огромный – аж не приподнять

Ну ладно б еще в магазине служила

Понятно – имеет права, заслужила

А то – посторонняя и некрасивая

А я ведь поэт, я ведь гордость России я

Полдня простоял меж чужими людьми

А счастье живет вот с такими блядьми

1 |00040 Вот из очереди, гады

Выперли меня

Я стоял за виноградом

Полакомиться мня

Налетели злые бабы

Говорят, что не стоял

Ну, всю очередь-то не стоял

Но немножечко-то простоял

Рядом

1 |00041 Когда б немыслимый Овидий

Зверь древнеримского стиха

Ко мне зашел бы и увидел

Как ем я птичьи потроха

Или прекрасный сладкий торт

Он воскричал б из жизни давней:

За то ли я в глуши Молдавьи

Гиб и страдал! – За то, за то

Милейший

1 |00042 За тортом шел я как-то утром

Чтоб к вечеру иметь гостей

Но жизнь устроена так мудро —

Не только эдаких страстей

Как торт, но и простых сластей

И сахару не оказалось

А там и гости не пришли

Случайность вроде бы, казалось

Ан нет – такие дни пришли

К которым мы так долго шли —

Судьба во всем здесь дышит явно

1 |00043 Вот я котлеточку зажарю

Бульончик маленький сварю

И положу, чтобы лежало

А сам окошко отворю

Во двор и сразу прыгну в небо

И полечу, и полечу

И полечу, потом вернуся

Покушаю, коль захочу

1 |00044 Грибочки мы с тобой поджарим

И со сметанкой поедим

А после спать с тобою ляжем

И крепко-накрепко поспим

А завтра поутру мы встанем

И в лес вприпрыжку побежим

А что найдем там – все съедим

И с чистой совестью уедем

В Москву

1 |00045 Вот я курицу зажарю

Жаловаться грех

Да ведь я ведь и не жалюсь

Что я – лучше всех?

Даже совестно, нет силы

Вот поди ж ты – на

Целу курицу сгубила

На меня страна

1 |00046 Вымою посуду

Зимним вечерком

Еще лучше ночью

Когда спят кругом

Мою, вспоминаю:

С этим вот я ел

С этим выпивал

С этим вот сидел

А теперь где? – нету

Померли они

Вечер посидели

Вечерок один

1 |00047 Веник сломан, не фурычит

Нечем пол мне подметать

А уж как, едрена мать

Как бывало подметал я

Там, бывало, подмету —

Все светло кругом, a ныне —

Сломано все, не фурычит

Жить не хочется

1 |00048 Когда тайком я мусор выносил

Под вечер, чтоб не видели соседи

Неподалеку, в детский сад соседний

Поскольку не имея, подлый, сил

Вставать с утра на беспощадный зов

Мусоросборочной святой машины —

Я был преступник – Господи, реши мне

Иль умереть, или на Твой лишь зов

Вставать

1 |00049 Я с домашней борюсь энтропией

Как источник энергьи божественной

Незаметные силы слепые

Побеждаю в борьбе неторжественной

В день посуду помою я трижды

Пол помою-протру повсеместно

Мира смысл и структуру я зиждю

На пустом вот казалось бы месте

1 |00050 В последний раз, друзья, гуляю

Под душем с теплою водой

А завтра – может быть решетка

Или страна чужая непривычная

А может быть и куда проще —

Отключат теплую водичку

И буду грязный неприличный я

И женщине не приглянусь

1 |00051 Я целый день с винтом боролся

И победить его не мог

Он что-то знал себе такое

Чего никто уж знать не мог

И я вскричал: Железный Бог

Живи себе свое тая

Но ведь резьба-то не твоя

Хоть ее отдай! —

Но он не поддался и на эту хитрость

1 |00052 Вы слышите! слышите – дождик идет! —

Да нет – это плачет сторонка восточная

Вся

Как будто рыдает труба водосточная

Гулкая

Иль примус небесный на кухне поет

Как будто бы кто-то узлы увязал

Беззлобный уже и летит на вокзал

Казанский

1 |00053 Вода из крана вытекает

Чиста, прозрачна и густа

И прочих качеств боле ста

Из этого что вытекает? —

А вытекает: надо жить

И сарафаны шить из ситца

И так не хочется, скажи

За убеждения садиться

А надо

1 |00054 Вот плачет бедная стиральная машина

Всем своим женским скрытым существом

А я надмирным неким существом

Стою над ней, чтоб подвиг совершила

Поскольку мне его не совершить

Она же плачет, но и совершает

И по покорности великой разрешает

Мне над собою правый суд вершить

1 |00055 В ведре помойном что-то там гниет

А что гниет? – мои ж объедки

За ради чтоб я человеком был

О, милые мои! О, детки!

Как я виновен перед вами!

Я рядом с вами жить бы стал

Да не могу уйти с поста

Я человеком здесь поставлен

На время

1 |00056 Вот устроил постирушку

Один бедный господин

Своей воли господин

А в общем-то – судьбы игрушка

Волю всю собравши, вот

Он стирать себя заставил

Все дела свои оставил

А завтра может и помрет

1 |00057 Когда я помню сына в детстве

С пластмассовой ложечки кормил

А он брыкался и не ел

Как будто в явственном соседстве

С каким-то ужасом бесовьим

Я думал: вот – дитя, небось

А чувствует меня насквозь

Да я ведь что, да я с любовью

К нему

1 |00058 О, как давно все это было

Как я в матросочке своей

Скакал младенцем меж людей

И сверху солнышко светило

А щас прохожих за рукав

Хватаю: Помните ли, гады

Как я в матросочке нарядной

Скакал! ведь было же! ведь правда! —

Не помнят

1 |00059 Выходит слесарь в зимний двор

Глядит: а двор уже весенний

Вот так же как и он теперь —

Был школьник, а теперь он слесарь

А дальше больше – дальше смерть

А перед тем – преклонный возраст

А перед тем, а перед тем

А перед тем – как есть он слесарь

1 |00060 А что нам эта грязь – нищтяк!

Подумаешь – испачкал ножки

А то начнешь строить дорожки

Их строить эдак, строить так

Асфальтом заливать начнешь

А там глядишь – да и помрешь

Не прогулявшись

1 |00061 Что-то воздух какой-то кривой

Так вот выйдешь в одном направленье

А уходишь в другом направленье

Да и не возвратишься домой

А, бывает, вернешься – Бог мой

Что-то дом уж какой-то кривой

И в каком-то другом направленье

Направлен

1 |00062 Я гуляю по Садовой

Дохожу до Ногина

Головы моей бедовой

Участь определена

Вот я на метро сажуся

Доезжаю до себя

Прихожу домой, ложуся

Вот она и спит уж вся

Бедовая

1 |00063 Бегущий, ясно, что споткнется

Да и идущий, и летящий

Да и лежащий, и сидящий

И пьющий, любящий, едящий

О первую же кость преткнется

Поскольку очень уж бежит

Идет уж очень и лежит

Уж очень ест и пьет, и любит

Вот это вот его и сгубит

1 |00064 Заметил я, как тяжело народ в метро спит

Как-то тупо и бессодержательно, хотя бывают и

молодые на вид

Может быть жизнь такая, а может глубина выше

человеческих сил

Ведь это же все на уровне могил

И даже больше – на уровне того света, а живут

и свет горит

Вот только спят тяжело, хотя и живые на вид

1 |00065 Женщина в метро меня лягнула

Ну, пихаться – там куда ни шло

Здесь же она явно перегнула

Палку и все дело перешло

В ранг ненужно-личных отношений

Я, естественно, в ответ лягнул

Но и тут же попросил прощенья —

Просто я как личность выше был

1 |00066 Какая стройная мамаша!

Какой назойливый сынок!

Ну что за жизнь такая наша! —

Уединиться б на часок

А в общем жизнь – она права

А то б такие вот мамаши

Обязанности и права

Позабывав, устои наши

Поколебали бы вконец

И что бы было? – был пиздец

1 |00067 Вот ведь холодно немыслимо

Что костей не соберешь

А бывает соберешь —

Что-то кости незнакомые

А одни вот сплошь берцовые

Как у петуха бойцового —

Может, оно и полезнее

1 |00068 Я немножко смертельно устал

Оттого что наверно устал

Жил себе я и не уставал

А теперь вот чегой-то устал

От того ли в итоге устал

Иль от этого просто устал

А после этого в песнях поют

Мол, в стране у нас не устают

1 |00069 Известно нам от давних дней

Что человек сильнее смерти

А в наши дни уже, поверьте —

И жизни тоже он сильней

Она его блазнит и манит

А он ей кажет голый шиш

Его ничем не соблазнишь —

Он нищенствует и ликует

Поскольку всех уже сильней

1 |0007 °Cколько милых и манящих

И вполне приличных дев

Они пляшут, они пляшут

Юбки ножкою поддев

Гармонически трясутся

И с улыбкой на устах

Мимо рук моих несутся

В чьи-то там объятья – ах!

1 |00071 Бывало столько сил внутри носил я

Бывало умереть – что сбегать в магазин

А тут смотрю и нету больше силы

Лишь камень подниму – и нету больше сил

Другое время что ли было, или

В другом краю каком чужом жил-был

Бывало скажешь слово – и уговорил

А тут что скажешь – и уговорили

Насмерть

1 |00072 Пональюсь-ка жуткой силой

Женщина вот поглядит

Скажет: экий вот красивый

Полюби меня, едрит!

Я весь вздрогну, засвищу

Да и силу всю спущу

Незнамо куда

1 |00073 Отойдите на пять метров

А особенно девицы

Я щас буду материться

Воздуха пускать до ветру

Отчего? – да просто так

Как бы некий жизни акт

Спасительный

1 |00074 Я понял как рожают, Боже

Когда огромным камнем кал

Зачавшись по кишкам мне шел

Все разрывая там, что можно

Я выл, рыдал, стенал, я пел

Когда же он на свет явился

Над ним слезою я залился

Прозрачной, но он мертвым был

1 |00075 Он испражнялся исправно

Работал исправно и ел

И пил и все-таки счастья

Он в жизни своей не имел

Судьба к нему что ли жестока

Иль счастия нет вообще

А может быть близость Востока

А может быть что-то еще

1 |00076 Вот стенами отградился

Понавесил сверху крыш

Заперся, уединился

И позорное творишь

И не видишь, и не слышишь

Что оттуда твой позор

Виден, словно сняли крышу

И глядят тебя в упор

Поднял очи – Боже правый!

Иль преступному бежать

Иль штаны сперва заправить

Или труп сперва убрать

1 |00077 Такая сила есть во мне

Не выйди она вся

В нечеловечий запах ног

Убийцей стал бы я

И всяк сторонится меня

Когда бы знать он мог —

Бежал б мне ноги целовать

Что не перерезал я здесь всех

1 |00078 На маленькой капельке гноя

Настоян домашний уют

Нас мало – нас двое! нас трое!

Нас завтра быть может убьют

Тю-тютю-тю

Кому нужны вы, чтобы вас

убивать? —

Вы! вы сами же нас и убьете! —

Тю-тю-тю-тю-тю-тю-тю

Ну, и убьем

Ну и что

1 |00079 Наша жизнь кончается

Вот у того столба

А ваша где кончается?

Ах, ваша не кончается?

Ах, ваша навсегда!

Поздравляем с вашей жизнью!

Как прекрасна ваша жизнь!

А как прекрасна – мы не знаем

Поскольку наша кончилась уже

1 |00080 Птицы весело поют

В небе поднебесном

А и следом разный люд

Распевает песни

Жизнь идет. А ведь вчера

Думалось: Кончаемся!

Конец света! Все! Ура!

Как мы ошибаемся

Однако

1 |00081 На счетчике своем я цифру обнаружил —

Откуда непонятная взялась?

Какая мне ее прислала власть?

Откуда выплыла внаружу?

Каких полей? какая птица?

Вот я живу, немногого хочу

Исправно, вроде, по счетам плачу

А тут такое выплывет – что и не расплатиться

1 |00082 Эко чудище страшно-огромное

На большую дорогу повылезло

Хвост огромный мясной пораскинуло

И меня дожидается, а я с работы иду

И продукты в авоське несу

Полдесятка яичек и сыру

Грамм там двести, едри его мать

Накормить вот сперва надо сына

Ну, а после уж их замечать

Чудищ

1 |00083 Вот он ходит по пятам

Только лишь прилягу на ночь

Он мне: Дмитрий Алексаныч —

Скажет сверху – Как ты там?

Хорошо – отвечу в гневе —

– Знаешь кто я? Что хочу? —

– Даже знать я не хочу!

Ты сиди себе на небе

И делай свое дело

Но тихо

1 |00084 Какие тут, право, права человека

Когда полсезона – зима

Природа премудрая знает сама:

Какого куда человека

Какую кому государственну власть

Какие названья и сроки

Природы должны изучать мы уроки

Чтоб в самодовольство не впасть

1 |00085 Отбежала моя сила

На полметра от меня

Я лежу, ее бессильно

Достопамятно браня:

Ах ты, подлая и рыжья

Ну, чуть-чуточку, едрит

Подойди ко мне поближе!

А она и говорит:

Пшел вон, старый

1 |00086 Вот правая нога шагает —

Я не люблю ее

А левая – она больная

И я люблю ее

И все мне левое дороже

По этой по причине

Все левое – оно больное

Вот у меня, во всяком случье

1 |00087 Вчерашний день в трамвае проезжая

На миг вдруг смысл жизни потерял

И легкий как растительный стоял

Почти что ничего не перживая

Уже потом я осознал сознаньем:

Такие ценности как смысл жизни

Таким вот легкомысленным созданьям

Как человек, в отдельное владенье

Нельзя давать

1 |00088 Когда из тьмы небытия

Росток взрастает бытия

И возлюбляет бытие

А темное небытие

Он отрицает

То Бог его за это порицает:

О ты, кусочек бытия

Над бездною небытия

Что прищурился

1 |00089 Возле станции Таганской

Пополудню проходил

Смерть свою там находил

В виде погани поганской

Напрягая грудь и шею

Говорил ей: Отойтить!

Вот иду я к Рубинштейну

Кстати, вопросы жизни и смерти

обсудить

1 |00090 Куриный суп, бывает, варишь

А в супе курица лежит

И сердце у тебя дрожит

И ты ей говоришь: Товарищ! —

Тамбовский волк тебе товарищ! —

И губы у нее дрожат

Мне имя есть Анавелах

И жаркий аравийский прах —

Мне товарищ

1 |00091 Вот с женщиной лежишь в постели

И соловей в окно поет

И все он знает наперед

Все про тебя – что ты скудельный

И женщина твоя – скудельный

Сосуд! да ты и есть скудель!

С тобой и так уже все ясно

А женщина – вот ей в постель б

Да соловья – он ей бы внятно

Все бы и объяснил

1 |00092 Начальников я не ругаю

Я просто сзади подхожу

За плечи тихо обнимаю

И ласково в глаза гляжу

И словно снегом посыпаю

так посыпаю, посыпаю, посыпаю

и посыпаю, и так тихо-тихо

и тихо, и тихо, и посыпаю

и посыпаю, посыпаю, посыпаю

И они тихо засыпают

На руках моих

1 |00093 Словно небесной службой быта

Вся жизнь моя озарена

То слышу под собой копыта

То со двора колодца дна

Доносится мне трепет крыл

Я вся дрожу и позабыл

Что я хотел, и мог, и должна

была сказать

Катарсис, или Крах всего святого

на глазах у детей для Елизаветы Сергеевны Никищихиной и мужского актера

1974 – 75

Прежде чем все это начнется, хотелось бы кое-что сказать. Это, собственно, не пьеса. Вернее все-таки пьеса. Но не совсем. Так это и надо понимать. В том смысле, что здесь отсутствует не сцена, а зрители. То есть опять-таки они есть, но не в том смысле – они есть постольку, поскольку что-то происходит. Не важно что. И на пределе наблюдаемого события, те, кто попались нам на глаза, то есть герои события, не имеют целевыстроенных, но лишь акциденциальные характеры. Даже больше – эти местные случайно сценические характеры сугубо технологичны, то есть они провокационны. Любые слова и жесты имеют значение только как технические средства провокационной ситуации, которая, в свою очередь, необходима только для того, чтобы что-то совершилось. Иначе говоря, для зрителя, вернее, наблюдателя, характеры наших героев не должны быть ни привлекательны, ни отрицательны, и даже вообще не должны иметь никакого значения.

Это предпосылается в первую голову актерам, но и всем прочим тоже. Хотя, конечно, если настаивать на введении в правила игры всех присутствующих, то можно оказаться перед опасностью начать и кончить этим вот самым предуведомлением, поскольку дело доходит до описания того, что должен и не должен зритель, как ему полагается вести себя и т. п., то есть описания театрального события во всей его имманентной полноте.

Так что вычеркнем, насколько это удастся, повествователя из списка действующих лиц. Прислушаемся лучше к голосам на сцене, а вернее – к голосоведению.

Итак, остаются действующие лица: Он и Она. Сначала они просто Он и Она. Потом, по ходу действия, а вернее, в ходе наблюдения за ними, они приобретают имена собственные, но для простоты при печатании (а печатаю я сам) в левой стороне текста они по-прежнему именуются Он и Она. Хотя он – это уже Дмитрий Александрович Пригов (т. е. – Я), а Она – Елизавета Сергеевна Никищихина, лицо достаточно известное. Поскольку она достаточно известна, то нет нужды объяснять, что все события, понимаемые и происходящие – вполне реальные события из реальной жизни реальной Елизаветы Сергеевны (это всякий обнаружит и сам). События эти реальны не случайно, не потому, что они подходят для некоего сценического действия, но потому, что они прямо рассказывают прямо про меня и прямо про Елизавету Сергеевну Никищихину, а не про каких-то там сценических героев Дмитрия Александровича и Елизавету Сергеевну Никищихину. Так что Елизавета Сергеевна Никищихина не играет Елизавету Сергеевну Никищихину, а она и есть прямая Елизавета Сергеевна Никищихина и знает про себя, естественно, больше и лучше, чем любой автор, даже если он и Дмитрий Александрович Пригов, и чем любой уж режиссер, с любой там знаменитой фамилией. А я, если и не играю, то вовсе не потому, что кто-то, кто лучше играет, будет играть образ Дмитрия Александровича Пригова. Нет. Боже упаси. Я просто не играю. А тот, кто будет играть, он, в сущности, играть не будет, он просто назовется Дмитрием Александровичем Приговым и будет им. То есть он не играет, а обманывает, если хотите. Но это совсем неважно. Это же не театр. Это – акция.

Так вот. Он сидит за столом и просматривает какие-то мои бумаги. Еще один свободный стул. На столе видное пресс-папье. Вещь устарелая, но тем и привлекательная и заметная. Вокруг – ничего. То есть, конечно, полно всего: кулисы, занавесы, юпитера, люстры, потолки и все прочее, чего я даже и упомнить не могу. Но они и есть то, что они есть – они просто обстановка, где все это по случаю происходит. Он сидит и просматривает бумаги. Бумаги просматривает. Возможно, что-то думает про себя – с виду ведь не угадаешь. Справа входит Она в черном платье. Она входит и видит Его.

ОНА. Здравствуйте. Вы вызывали? Я – Никищихина.

ОН (прячет бумаги в стол, возможно, это стихи). А-а-а. Елизавета Сергеевна. (Она подходит в черном платье.) Садитесь. (Она неохотно садится.) Очень рад. Очень рад. (Она не понимает или делает вид, что не понимает, чему он собственно рад.) Я позвал Вас, уважаемая Елизавета Сергеевна, чтобы сообщить Вам… (В смысле цитирует из Гоголя. Сам смеется, давая понять, что именно цитирует и именно из Гоголя. Во время этого встает и намеренно непринужденно, как в старые добрые дворянские времена, обходит ее со спины, заходит слева. Она следит за ним напряженным поворотом головы.)

ОНА. Вы, вы…

ОН (продолжая смеяться, как мы все смеемся в подобных случаях). Я шучу, шучу, дорогая Елизавета Сергеевна. Конечно же, шучу.

Меня Дмитрием Александровичем звать. (Хочет доверительно коснуться ее плеча, что так естественно. Не правда ли? Она отстраняется, что тоже естественно. Он понимает. Понимает. Стоит недолго. Идет на свое место. По ходу продолжает.) Я позвал вас, Елизавета Сергеевна.

ОНА. Я хотела бы…

ОН…чтобы обсудить с Вами…

ОНА. Мне вот повестку принесли. Вы вызывали…

ОН. Да. Да. Меня Дмитрий Александрович зовут. (Его, то есть меня, действительно зовут Дмитрий Александрович.) Я хотел обсудить с вами одну вещь. Дело несколько необычное. Да. Вот. У вас ведь муж есть?

ОНА. Муж? Есть муж. (У Елизаветы Сергеевны действительно есть муж, Евгений Антонович Козловский зовут его). При чём тут муж? Вы меня из-за мужа вызвали?

ОН. Муж? При чем тут муж? Ах, да, да. (Ведь это он помянул про мужа.) Собственно, нет. Совсем нет. А он вроде сейчас без работы?

ОНА. При чем тут это?

ОН. Да, да. Это я так. Я вас хотел спросить: вы не спешите на работу?

ОНА. Работу? Нет. Вы мне повестку…

ОН. Да, да. Меня Дмитрий Александрович зовут. (Повторяется.) Давайте-ка повестку. Так, так. (Берет повестку, которую ему протягивает получившая ее вчера днем или вечером Елизавета Сергеевна, рассматривает ее. Поднимает пресс-папье, взвешивает в руке.) Старинная вещь. Красивая, не правда ли? Сейчас уж таких не делают. У всех ведь шариковые ручки. И тяжелая, даже непонятно, зачем такая тяжелая? А? Хотите попробовать? (Протягивает ей тяжелое пресс-папье.)

ОНА (раздраженно). При чем тут пресс-папье? (И действительно – при чем тут пресс-папье?)

ОН. Ну, как хотите, я же не настаиваю. Просто я хотел сказать, что оно тяжелое. Непонятно, зачем оно такое тяжелое? (Кладет повестку под пресс-папье. Я всегда маленькие всякие бумажки дома под него кладу.)

ОНА. Вы меня…

ОН (перебивает ее уже в который раз, что за мной водится). Меня Дмитрий Александрович зовут. Я слышал, вы из театра ушли? (Имеется в виду театр имени народного артиста СССР Константина Сергеевича Станиславского.)

ОНА. Я из театра?

ОН. Да, да, из театра. Ушли.

ОНА. Ну не то чтобы ушла, просто я…

ОН. Понимаю, понимаю – режиссеры там, роли там, интриги. Понимаю, понимаю. дело сложное. Вы извините, если я…

ОНА. Почему? Я просто.

ОН. Вот и хорошо. Это даже очень хорошо.

ОНА. Что хорошо?

ОН. Что вы ушли.

ОНА. Хорошо? (Спохватывается, и действительно – пришла-то ведь не для разговоров, вернее, для разговоров, но для других: по повестке ведь.) Вы меня вызывали? Я хотела бы узнать, вы…

ОН. Меня Дмитрий Александрович зовут. (Ну и назойлив же!)

ОНА. Послушайте, причем тут все это – муж, театр, Дмитрий Александрович…

ОН. Да, да, Дмитрий Александрович. А может вас за, как это у вас называется, за профнепригодность? А? Вы ведь без образования, кажется?

ОНА. Ну причем тут образование! Я ведь…

ОН. Да, нет, нет. Я не в том смысле. Это как раз хорошо. Я вот тоже без образования. (Это он говорит неправду, так как я имею высшее художественное образование.) Я как раз вас для этого и позвал. Как раз для дела это и хорошо.

ОНА. Для дела? Какого дела?

ОН. Вы ведь без работы сейчас?

ОНА. Да, я временно…

ОН. Вот и хорошо, хорошо.

ОНА. Хорошо? Вы, вы…

ОН. Меня Дмитрий Александрович зовут.

ОНА. Вы, вы… вы, Дмитрий Александрович, меня в связи с работой вызвали?

ОН. Да. Почти. Вы ведь со сценой знакомы?

ОНА. Конечно, знакома. Вы мне роль хотите предложить.

ОН. Почти. Я вас вызвал в связи с этим… (Начинает руками изображать нечто. Показывает достаточно долго, но непонятно. Я бы и сам не догадался, что он изображает, но Елизавета Сергеевна следит внимательно, и он этим удовлетворен.) Так вот, Елизавета Сергеевна, играли ли вы когда-нибудь убийцу? (Смеется. А в это время действие, изображаемое его руками, приобретает большую определенность, то есть ясно, что там происходит некое легкое, пока и неудручающее смертоубийство, где одна рука, скажем, правая, принимая зловещий скрюченный облик, душит другую, невинную и слабую, левую, скажем. Он смеется. Она тоже. Она смеется застенчиво.)

ОНА. Нет. Не играла. Почему-то, даже сама не знаю, не приходилось. Даже сама не знаю почему, не предлагали.

ОН (продолжая легко смеяться). Хорошо. Хорошо. Это очень даже хорошо, дорогая моя Елизавета Сергеевна.

ОНА (продолжая застенчиво улыбаться). Хорошо? А почему хорошо?

ОН. Видите ли, Елизавета Сергеевна, просто дело, для которого я вас позвал, несколько необычное. Как бы вам это объяснить? Это не то чтобы роль, хотя можно и так назвать, но не совсем так. Но все-таки нужен человек, привыкший к сцене. К зрителям, хотя они тоже не совсем зрители.

ОНА. Я не совсем вас понимаю.

ОН. Давайте лучше прямо сейчас начнем, и по ходу дела вам все станет ясно.

ОНА. Что начнем? Репетировать?

ОН. Нет, нет. Я же сказал, Елизавета Сергеевна, это не совсем роль. То есть даже совсем не роль.

ОНА. Я ничего не понимаю.

ОН. Вон, видите – люди сидят. (Показывает на зал, где действительно сидят люди, много людей сидит.)

ОНА. Да, вижу, но я не думала… я думала ведь на минутку, вы, вы, Дмитрий Александрович, ведь по повестке…

ОН. Ах, Елизавета Сергеевна, забудьте о ней. Я же для дела вас вызвал! Ну повестка, ну пресс-папье. (Снова поднимает пресс-папье.) Тяжелое, черт. Непонятно, зачем такое тяжелое. Но это и хорошо. Попробуйте.

ОНА. А зачем? Для роли?

ОН. Я же сказал, что это не роль. То есть в некотором роде вы уже играете роль. Ну, в смысле люди сидят, смотрят.

ОНА. Но как же? Я же пришла только для…

ОН. И хорошо. И хорошо. Вы не должны играть. Как бы это объяснить? Люди ведь любят смотреть. Они на все любят смотреть. На что они любят смотреть больше всего? А?

ОНА. Что любят?

ОН. Убийство! Убийство, Елизавета Сергеевна! Они больше всего любят смотреть убийство!

ОНА. Убийство?

ОН. Да, да, именно убийство! Не верите?

ОНА. Я не знаю.

ОН. Ну, ладно. Вы сейчас убедитесь сами. Значит, убийцу вы не играли?

ОНА. Нет, не приходилось.

ОН. Понятно, понятно. Хорошо. Давайте, для разгону, вспомним что-нибудь из личной жизни. Если не убийство, то что-нибудь такое, ну, мучили вы кого-нибудь?

ОНА. Я?

ОН. Конечно, вы. Вы же должны убивать!

ОНА. Я? Убивать?

ОН. Вы, вы. Ну, это потом. Мучили, может, там кого в детстве.

ОНА. В детстве?

ОН. В детстве, в детстве. Дети ведь такие жестокие.

ОНА. Да, дети действительно непонятно почему жестокие такие. Даже страшно иногда бывает.

ОН. Вот видите. Вот видите. Так может мучили кого? Птичку, может быть? Кошку, там.

ОНА (вспоминает). Кошку?

ОН. Кошку, кошку.

ОНА (вспоминает). Кошку. (Уже ясно вспоминает.) Да, да. (Она вспомнила, вспомнила, было дело.) Да, да. Кошку. В детстве у меня кошка была.

ОН. Вот и хорошо. Вот и хорошо. Рыжая? Кот?

ОНА. Да, да. Рыжий кот. Ласковый такой. И вот я, помню (движения ее становятся артистичными, она входит в образ, начинает играть, как она играла, и играла неплохо, Антигону, например, даже очень хорошо, или Вассу Железнову – еще лучше: хотя, трудно сказать, что лучше) маленькая я была, ну, маленькая-маленькая, даже для своего возраста такая маленькая. Меня еще крохотулечкой звали (смеется. И правильно, что смеется. Елизавета Сергеевна и сейчас росту невеликого. А зачем он нужен – рост-то? Вон сколько дылд понавыросло, а пользы?), маленького была росточку, да и несмышленая. Несмышленая была. А вот на всякие такие штучки там, как, впрочем, и все дети – ну, просто дьявольская какая-то выдумка была. И бессердечие. Ох, какие жестокие дети. Ох, какие жестокие.

ОН. Да, да, жестокие, жестокие.

ОНА. Жестокие! Жестокие! Представляете?

ОН. Представляю! Представляю! Сам такой же был! Я вам потом тоже расскажу. И ведь любили кота-то?

ОНА. Да! Да! Любила. Как я его любила! Как я его любила! О, жестокая человеческая натура! Особенно дети! И я тоже!

ОН. Да, да и вы тоже!

ОНА. Маленькие с виду, ангелочки – а какая жестокость! Чудовища просто!

ОН. Ну что вы. Вы же были, наверно, доброй девочкой.

ОНА. Нет! Нет! Не защищайте меня! Я очень жестокий человек!

ОН. Ну что вы! Ну что вы!

ОНА. Да, да. И тогда в детстве тоже. Жестокая была. Когда родители уходили из дома, брала я бедного котика на руки, ласкала – как жестоко! – ласкала: Котик ты мой! хорошенький ты мой, лапонька моя! (Одной рукой изображает любимого котика, а другой – свою собственную руку.) Прелесть ты моя! – а потом – страшно вспомнить! начинала в рот ему запихивать капусту!

ОН. Ай-яй-яй! Капусту? Кислую?

ОНА. Кислую, кислую, а вы…

ОН. Продолжайте, продолжайте. А кот…

ОНА. А кот, бедненький мой, сопротивляется, сопротивляется! Кошка ведь! Беззащитная ведь!

ОН. Да, да, беззащитная!

ОНА. Вот, вот, беззащитная. Кошка ведь. Зажимает свой ротик!

ОН. Вот так? (Тоже изображает своей левой рукой, которая была жертвой в предыдущем изображении, как котик Елизаветы Сергеевны зажимает ротик.)

ОНА. Да, да! А я ему сую, сую! А он сопротивляется. А я ему сую, сую! У него ведь сбоку зубов нет! Грызун ведь! Дырка там! (Уже показывает на своем лице, обнажая зубы, где, кстати, никаких дырок нет – ведь она же не грызун!) А я ему сую, сую! А он давится, бедный! Бедненький! А мне жалко его. Сама же мучаю и самой же жалко! Боже!

ОН. И слезы льются, а он царапается.

ОНА. Да, да, плачу! А он царапается. И кровь течет по рукам!

ОН. Да, да. По правой руке, а на левую вы варежку одевали.

ОНА. Да, да, варежку. (Запинается.) А откуда вы знаете?

ОН. Ах, Елизавета Сергеевна! Елизавета Сергеевна! Как это скверно!

ОНА. Но ведь в детстве, хотя и сейчас.

ОН. Да не то, не то. Я не о том! Скверно. Боже мой! Это же я написал!

ОНА. Что вы написали?

ОН. Это же я написал. Всю эту историю про кота, капусту, варежку.

ОНА. Как вы?

ОН. Ну да. Это мой рассказ. Понимаете. Мой рассказ!

ОНА. Вы, вы же… Но вы же меня…

ОН. Это я написал, Елизавета Сергеевна! Я! Это со мной было, я и написал.

ОНА. Но это же я сама…

ОН. Нет, нет, я написал. Я вас ведь не об этом просил. Это чушь какая-то.

ОНА (желчновато). Значит, вы автор. Понятно, понятно.

ОН. Что вам понятно? Что вам понятно.

ОНА. Все понятно. Вы автор. Вот людей и собрали. Авторский вечер, так сказать. (Хочу заметить, что Елизавета Сергеевна напрасно иронизирует по поводу авторства. Это нехорошо. Нехорошо. Историю про рыжего кота действительно сочинил я, поскольку в детстве у меня был именно такой рыжий кот, которого я по непонятной детской жестокости, уже описанной так выразительно Елизаветой Сергеевной, не только что кормил вышеупомянутой кислой капустой – это пустяки просто! – но, бывало, сажал в авоську, авоську привязывал к веревке, веревку прикреплял к крюку, который непонятно зачем пустовал посередине потолка в коммунальном коридоре, закручивал веревку, потом отпускал ее, веревка вместе с авоськой и незаслуженно мучаемым котом раскручивалась со страшной силой, и когда я вынимал животное из авоськи, оно, не чуя ни единой из своих четырех ног, слабовольно брело в неизвестном для него направлении, поминутно спотыкаясь само о себя, падая и бьясь мягкой мордочкой об пол, правда, небольно. Я не знал, откуда Елизавета Сергеевна узнала про это, поскольку я ей читал только свои стихи и пьески. А прозу не читал – помню точно. Но это неважно. Это так. Продолжим. Дмитрий Александрович начинает раздражаться и даже покрикивать на Елизавету Сергеевну, что выглядит из зала как-то неприятно.)

ОН. Нет, Елизавета Сергеевна, люди как раз из-за вас пришли.

ОНА. Из-за меня?

ОН. Ну да. Кто бы на меня пришел? Кто я? А на вас пришли. А вы…

ОНА. Что я?

ОН. Да ладно. Давайте еще разок попробуем. А? Ведь все равно уже пришли.

ОНА. Я не понимаю, что вы от меня хотите.

ОН. Убийства, убийства, понятно?

ОНА. Ну, понятно – вы хотите какого-то убийства.

ОН. Да нет, все дело в том, что не я хочу, а люди хотят. Они пришли посмотреть. А что они больше всего любят смотреть?

ОНА. Вы говорите, что убийства.

ОН. Вот именно. Вот именно. Они любят смотреть убийство. Но они пришли смотреть не убийство в театре. То есть они пришли именно смотреть спектакль, но я хочу показать им нечто иное.

ОНА. Так что же вы хотите?

ОН. Это… Это неважно пока. Потом, потом вы сами поймете. Давайте попробуем еще раз.

ОНА. А что же я должна пробовать?

ОН. Ну хотя бы… хотя бы вот. Вот. Давайте вот это: у одной девочки была стрекоза.

ОНА. Стрекоза, и что?

ОН. Вот, стрекоза была. Любимая.

ОНА. Любимая.

ОН. Любимая. Она ее в руке носила.

ОНА. Да, да, в руке носила.

ОН. А вы подошли к ней и сказали: Покажи мне стрекозу.

ОНА. Да, да, подошла и сказала: Покажи мне стрекозу? (Снова начинает вспоминать этот случай из своей детской жизни.)

ОН. Девочка и говорит вам: А зачем? А вы что?

ОНА. Да, да, а я ей говорю: Посмотреть хочется. Мне посмотреть хотелось.

ОН. Нет, нет, Елизавета Сергеевна, вам ведь совсем не этого хотелось.

ОНА. Ну, ну мне хотелось…

ОН. Вот, вот, вам хотелось совсем не этого.

ОНА (решаясь на откровенность) Да, да, мне не этого хотелось. Мне было завидно (с нарастающим горько-сладковатым возбуждением), даже отвратительно завидно, что у нее есть любимое что-то, любимая стрекоза. И откуда это у ребенка! Какая жестокость!

ОН. Да, да, жестокость!

ОНА. А расчетливость какая! Какая расчетливость! Я ей и говорю: Выпусти стрекозу, я только посмотрю! А сама прямо дрожу, дрожу! (Елизавета Сергеевна и впрямь начинает почему-то дрожать.) А девочка, видимо, почуяла что-то, у нее губки подергиваются.

А я сладенько так: Ну, милая, ну, выпусти, ну, покажи! О, коварство какое! Представляете!

ОН. Представляю! Очень даже представляю! Я сам такой! Вы потом увидите!

ОНА. Да. Да. А девочка смотрит на меня и словно завороженная, помимо своей воли разжимает ручку. А стрекозка, такая легкая, такая прозрачная, беззащитная такая, ползет по доверчивой ручке! (В это время Дмитрий Александрович с дальнего угла стола, насколько позволяет размах его неогромной руки, начинает изображать пальцами, как ползет прозрачная девочкина стрекоза, да так похоже! это я умею, я очень ловко показываю пальцами всякие живые существа на стене там, на столе там, и просто в воздухе. А Елизавета Сергеевна смотрит, словно видя воочью эту стрекозу, эту девочку, себя, и усиливает волнение в голосе и дыхание в груди.) А я смотрю и чувствую, как поднимается у меня в душе мерзкое, отвратительное, леденящее торжество! Господи! Я сжимаю ручонки, удерживаюсь, удерживаюсь и… (Голос ее на этом самом «и!» походит уже на взвизгивание, и к тому самому моменту, как рука-стрекоза вместе с этим самым «и!» подползает к старинному, тяжеленному пресс-папье, Дмитрий Александрович стремительным движением правой свободной руки, которая, помните, раньше уже душила левую руку самого Дмитрия Александровича, эта правая рука стремительно хватает пресс-папье и со страшной силой ударяет о стол перед самым носом стрекозы и Елизаветы Сергеевны, уже наклонившейся для своего, не менее страшного удара.)

ОН (в тон «и!» Елизаветы Сергеевны). А-а-а-х! (Елизавета Сергеевна отдергивает голову, с очумелым непониманием смотрит на Дмитрия Александровича, застывая на некоем душевном острие, так что любое легкое дуновение может качнуть ее и даже сбросить в ту или иную сторону.)

ОН (выдержав паузу). Нет, нет. Скверно! Скверно! Очень скверно! Еще сквернее! Ужас какой-то!

ОНА. Что? Что?

ОН. Это же ужасно! Как в самом отвратительном провинциальном театре! Да вы играли когда-нибудь на профессиональной сцене?

ОНА. Я… я… я…

ОН (передразнивая). Я, я, я! Стыд! Люди кругом!

ОНА. Люди? Да ведь это так и было!

ОН. Что вы плетете! Что вы плетете! Это же я написал! Я! Это снова мой рассказ! Господи!

ОНА. Ага. Значит, опять вы.

ОН. Я, я.

ОНА. Автор, значит.

ОН. Автор, автор. Я написал.

ОНА. На сцену, значит, вышли.

ОН. При чем тут сцена!

ОНА. Ну как же – сам написал, сам прочитал, сам раскланялся. Все сам.

ОН. Да нет же! Я же вам объяснил! Просто мне хотелось!

ОНА. Ему хотелось! Хотите! А я тут при чем?

ОН. Подождите, подождите. Вы не волнуйтесь.

ОНА. Я и не волнуюсь.

ОН. Вы такая впечатлительная.

ОНА. Впечатлительная?

ОН. Ну да. Прямо с пол-оборота заводитесь. Но это и хорошо, это как раз хорошо.

ОНА. Что вы все твердите: хорошо, хорошо.

ОН. Конечно, хорошо. Разве плохо? Вот вы и убить, оказывается, можете. Очень хорошо.

ОНА. Кого убить?

ОН. Ладно, ладно. Это потом. Давайте еще разок.

ОНА. Что, еще какой-нибудь ваш рассказ.

ОН. Ах, какая вы язвительная. Но это хорошо. Нет, давайте про вас.

ОНА. Что про меня?

ОН. У вас ведь мужа, кажется, Евгением Антоновичем зовут?

ОНА. Да. А при чем тут муж?

ОН. А дочка Катенька, да?

ОНА. Да. А при чем тут Катенька?

ОН. Дочка ведь от первого брака?

ОНА. Но при чем…

ОН. Вот видите, вот видите. Не от Евгения Антоновича. А это ведь сложно. Ведь так? Сложно.

ОНА. Что сложно?

ОН. И вы ее любите, Катеньку, очень любите?

ОНА. О чем вы?

ОН. Очень любите. Ну да это и естественно.

ОНА. Конечно, естественно. Она же моя дочка.

ОН. Я и говорю, я и говорю. А ведь девочка практически без отца. Отец-то ведь уехал. А отчим – это дело сложное.

ОНА. О чем вы?

ОН. Ведь отчим же, отчим. Не отец же. Подумайте!

ОНА. Но он к ней хорошо относится.

ОН. Хорошо-то хорошо. Все мы хорошо относимся. А ведь чужой. Девочка ведь ему чужая.

ОНА. Да что вы такое говорите?

ОН. Как что? Ведь ребенка любить надо. Любить. Хорошее отношение – это так. Ничего. Вот она из школы возвращается, а он ее ведь не пошел встречать. Ведь не пошел.

ОНА. Ну почему? Я, правда, не знаю.

ОН. Вот видите – не пошел. Не пошел. А она ведь маленькая, одна возвращается.

ОНА. Господи, о чем вы?

ОН. Как о чем? Ведь маленькая, второй класс только. Всех ведь детей родители встречают. Мало ли что может случиться.

ОНА. Господи, о чем вы?

ОН. Вот она идет (той же рукой-стрекозой с того же дальнего угла стола начинает изображать, как маленькая Катенька идет из школы по улице Вучетича, а вторая рука, неприятно скрючившись, откуда-то пока издалека, но по той же самой улице Вучетича, начинает приближаться к второкласснице Катеньке), а навстречу, прямо по улице Вучетича…

ОНА. Господи! Какого Вучетича.

ОН. Ну, улица Вучетича. Вы же на улице Вучетича живете?

ОНА. Да, да, Вучетича.

ОН. Ну вот, я и говорю, а навстречу по улице Вучетича…

ОНА. Перестаньте!

ОН…навстречу по улице Вучетича идет неприятного вида субъект, кепка на глаза, руки в карманах, оборванный, обтрепанный, он издали следит за Катенькой.

ОНА. Перестаньте! (Но внимательно и напряженно следит за событиями, развертывающими на улице Вучетича.)

ОН. Идет прямо на нее, а она ничего не подозревает. Ребенок ведь!

ОНА. Перестаньте!

ОН. Она перепрыгивает через лужицы и что-то там напевает: Тра-ля-ля!

ОНА. Господи!

ОН. А Катенька прыгает и напевает: Тра-ля-ля!

ОНА. Господи!

ОН. И тут злодей, поравнявшись с Катенькой, быстро оглядывает улицу Вучетича…

ОНА. Господи! Причем тут Вучетич?

ОН…злодей выдергивает руку из кармана и… (Тут рука-злодей, поравнявшись с рукой-Катенькой хищно и стремительно хватает Катеньку за шейку!)

ОНА. Стой! Стой! (Елизавета Сергеевна двумя своими маленькими, но цепкими руками вцепляется в злодея и изо всех сил оттаскивает от Катеньки. Но в это время Дмитрий Александрович неожиданно быстро и метко впивается зубами в нежную детскую шейку. Елизавета Сергеевна, не помня себя, кричит: «А-а-а!» – хватает пресс-папье и заносит его над головой Дмитрия Александровича. Ее рука застывает у слегка лысеющего его затылка. Пауза. Елизавете по-прежнему страшно, но по-другому. Пауза. Дмитрий Александрович ждет, ждет. Ждёт. Снова ждет. Долго ждет. Потом, неудобно выворачивая голову и отцепляясь от Катеньки, смотрит на занесенное над ним пресс-папье, затем на Елизавету Сергеевну, снова на пресс-папье, снова на Елизавету Сергеевну.)

ОН. Ну, ну. (Она не шевелится, только начинает дрожать от напряжения.) Ну, ну.

ОНА (сдавленным голосом, но уже приходя в себя). Зачем… зачем вам это нужно, Дмитрий Александрович?

ОН (медленно выпрямляется, оправляет рукава, берет у Елизаветы Сергеевны пресс-папье, крутит его, смотрит на него, ставит на место). Да-а-а. Да-а-а-а. (Молчит.). Да-а-а. Ох, это женское любопытство! Связался же я с вами! Разве можно так дело делать!

ОНА. Какое дело?

ОН. Какое? Какое? Так дела не делают! На лавочке надо сидеть, возле дома! Семечки лузгать! Сплетничать! Вот там свое любопытство и удовлетворите!

ОНА. Что вы такое говорите? Я могу и уйти.

ОН. Вот и идите, идите домой, на лавочку!

ОНА. Да, я пойду пожалуй.

ОН. Постойте. Вас все равно не выпустят.

ОНА. Как это?

ОН. Не выпустят без моего разрешения. Да вы постойте. Вы не волнуйтесь. В этот раз вы все равно еще не должны были…

ОНА. Что не должна?

ОН. Неважно. Потом поймете. Но надо сказать, что сейчас было уже почти то самое. Почти то самое. Почти хорошо. (Улыбается). Хорошо. У вас получится. Вы это можете.

ОНА. Что вы все время загадками говорите? Что у меня получится?

ОН. Какие загадки, Елизавета Сергеевна? Я же вам говорил, что мы тут не спектакль разыгрываем.

ОНА. Кто это мы.

ОН. Ну, вы и я.

ОНА. Я?

ОН. Это пока неважно. Вот вы знаете, Елизавета Сергеевна, что такое катарсис?

ОНА. Конечно, знаю.

ОН. Вот, конечно, и не знаете.

ОНА. Знаю.

ОН. Да, нет, не знаете. Все думают, что катарсис – это трагедия, страсти, герой погибает, а жизнь продолжается! И все глотают светлые слезы восторга. А глотают-то вовсе не потому, что жизнь продолжается. Нет! Нет! Это выдумка всяких там шекспироведов. Нет! Зритель просто всегда знает: вот актер умер, а сделал шаг в сторону – и снова жив! снова стоит улыбается! цветы, аплодисменты! И зритель все это на свою жизнь пересчитывает: значит и в жизни так: смерть, ужас, страх! А вроде бы всегда есть некая возможность сделать шажок в сторону – и снова жив! Стоишь в некоем райском пространстве среди ада! Легко, весело, и мухи не кусают! А нет этого в жизни! Нет! Нет! Нет!

ОНА. Да что вы так волнуетесь?

ОН. Потому что нет, нет этого в жизни! Нет! Нет! Ложь! Подлый обман! Все обманывают! Великие художники! Аплодисменты! Цветы! Пушкины! Памятники!

ОНА. Да что вы так волнуетесь? Причем тут Пушкин?

ОН. Ах, Пушкин при чем? Узнаете! Узнаете! Ложь все! Все рады быть обманутыми! А тех, кто им правду говорит – тех гонят, пинают. Вон, говорят, Пушкин!

ОНА. Вы о ком?

ОН. О ком! О ком! Катарсис – это ложь! И искусство тоже – ложь! Ложь! И все эти великие, в лавровых веночках – лжецы и проходимцы! Они умерли! Но они умерли ради себя, а не ради искусства. А мы с вами представим здесь искусство реальное, как жизнь! Без обмана! (Здесь следует ремарка, воспроизведение которой в сценическом действии, я понимаю, невозможна, тем более, что она касается не самого действия, не актеров, а нас с вами, хотя, я забыл, я же на сцене. Дело в том, что зрители, вернее, люди, собравшиеся в зале, должны быть мало заинтересованы во всех этих утомительных перипетиях и взаимоотношениях Елизаветы Сергеевны и Дмитрия Александровича, то есть меня. Они пришли смотреть, вернее им приготовляли, как уже не раз было помянуто со сцены, единоразовую и быструю реакцию. Их даже должно все остальное решительно утомлять. И действительно – чушь какая-то! Но дело это, акция, новое, во всяком случае, для нашего региона, и естественно, что Елизавета Сергеевна явно не готова. Ее даже толком не предупредили. Но ведь если бы предупредили, так она бы и не пришла. Дело-то новое, непонятное, для непривычного – чушь, идиотизм, издевательство, а для некоторых даже – крах всего святого! Но мы все-таки решились. И так как дело непривычное, новое, то поэтому и весь этот длинный сыр-бор. Но если само значение намечающейся акции перевешивает тягомотину словесной подготовки, то, как мне представляется, как замышлялось, задержавшийся зритель будет полностью вознагражден за терпение. Вот и все. А теперь скорее за дело.)

(Дмитрий Александрович возбужден, а Елизавета Сергеевна, не понимая причин его возбуждения, тем не менее сама поддается этому чувству и тоже переходит на повышенный тон.)

ОНА. Что это вы все твердите: мы! Кто это такие?

ОН. Я и вы.

ОНА. А-а-а. Вы и я.

ОН. Да, да! Я, я, я и вы.

ОНА. Понятно! Вы, вы и я.

ОН. А кто же еще! Вот мы одни на сцене. А там люди.

ОНА. Понятно, понятно. Подготовились вы хорошо. Да и методы у вас тоже соответствующие.

ОН. Какое это имеет значение! Вы все никак не можете понять, что нужно.

ОНА. Ах, как же нам понять (делает весьма театральный жест, ведь актриса все-таки, а актрисы, как и актеры, впрочем – всегда актрисы).

ОН. Вот этого как раз и не нужно (передразнивает ее жест и интонацию). Ах, как же нам понять! Вот этого как раз и не нужно. Это там, в театре нужно. А не здесь. Как в вас это въелось! Да не только в вас. Во всех. И в них тоже (указывает на зрительный зал, в который, естественно, тоже, и не по его вине, въелись эти традиционные представления о… ну, в общем обо всем). Во всех. Вы же сами видите. Их же миллионы! Миллионы. И чтобы перевоспитать эти миллионы, и не веками там, когда это все уже не нужно будет, когда все может и погибнуть уже, чтобы перевоспитать, приходится применять методы, с традиционной точки зрения, непривычные, что ли, насильственные, что ли. Но ведь люди кругом сидят, они же видят, вон их сколько, что все для пользы дела.

ОНА. Понятно, понятно. Но видно я трудновоспитуемая. Я не понимаю, что вам нужно. Я пойду, пожалуй.

ОН. Постойте. Я же сказал, что вас не выпустят. (Пауза.) А ведь у вас уже хорошо стало получаться. Ей-богу, хорошо.

ОНА. Ах, значит, я все-таки не безнадежная.

ОН. Конечно, конечно. Если бы я не верил в вас, я бы вас и не пригласил.

ОНА. Ну да, вы ведь все заранее узнали, вынюхали.

ОН. Опять вы! Ну, какая разница. Вы ведь человек известный – и так все известно. Я же объяснил вам, что дело непривычное, новое, естественное, что к нему и подготовиться надо тщательно. А куда вы спешите? Вас что, муж ждет?

ОНА. При чем тут муж?

ОН. Ну, в смысле, не знает, что вы ушли. Беспокоиться начнет. Разные ведь бывают. Есть ведь такие ревнивые. Ужасно бывают ревнивые. Может, и следит уже за вами.

ОНА. Это вы следите, а он все знает от меня самой.

ОН. Знает?

ОНА. Да, знает.

ОН. Точно?

ОНА. А что вы за него беспокоитесь?

ОН. За него? Помилуй Бог! Я за вас беспокоюсь. Разное ведь может быть.

ОНА. Что может быть?

ОН. А может быть уже и есть.

ОНА. Что есть? О чем вы?

ОН. Всякое, разное. Но раз знает – то хорошо. Хорошо. Очень хорошо. Прекрасно. А то знаете…

ОНА. Что знаете?

ОН (игриво). Вы ушли, а в это время к нему (еще игривее, тем голосом предвкушения реакции слушателя, каким мы рассказываем анекдоты, и вправду, ситуация ведь анекдотная), а в это время к нему идет соседка (многострадальными и многоопытными своими пальцами опять-таки с того самого дальнего ушла стола показывает, как к Евгению Антоновичу в отсутствие Елизаветы Сергеевны, которая сейчас сидит здесь, перед нами идет молодая, стройная, пышущая здоровьем и азартом белокурая соседка. Соседка идет, а Дмитрий Александрович посмеивается, и так приятно он посмеивается, так легко и прямо-таки артистично изображает чуть подпрыгивающую от переизбытка юного здоровья походку белокурой соседки, что Елизавета Сергеевна тоже невольно начинает улыбаться). А к нему в это время идет соседка.

ОНА (продолжая улыбаться). У нас много соседок.

ОН (тоже улыбаясь). Много-то много, но одна, самая привлекательная. Та, которая как раз над вами, молодая, красивая. У-у-ух.

ОНА (продолжая улыбаться, но несколько удивлена). Да. Молодая. Над нами.

ОН (продолжая улыбаться). И красивая. Красивая. Вы забыли. Очень красивая.

ОНА (продолжая улыбаться). Почему же забыла. Да, красивая. Но таких красивых полно.

ОН (продолжая улыбаться). Полно-то полно. Но эта рядом. Наверху.

ОНА (продолжая улыбаться). И рядом полно.

ОН (продолжая улыбаться). Полно-то полно. Но рядом и красивая, и незамужняя. Развелась. Незамужняя ведь? А?

ОНА (продолжая улыбаться, но уже несколько натужно). Ну да, незамужняя. А что?

ОН (продолжая улыбаться по-прежнему). Нет, ничего. И ведь тоже артистка. Но молодая. И красивая. И талантливая. Ее еще Ефремов отметил.

ОНА. Ну и что. Подумаешь тоже. Ефремов!

ОН. Вы ведь в кооперативном доме ВТО живете?

ОНА. Да, в кооперативном. Вы значит и это…

ОН. Что вы, что вы. Ведь так нетрудно догадаться. Вы ведь артистка. Она тоже артистка. Талантливая.

ОНА. Кто она?

ОН. Ну, соседка. (Снова смеется.) Это ладно. Это я так про нее. Да-а-а. (Смотрит на часы.) Э, да мы с вами задержались. А муж знает, куда вы пошли? Вроде дело такое, как бы это выразиться, деликатное – по повестке ведь.

(Да, пока не поздно, хочу принести свои извинения Евгению Антоновичу Козловскому, мужу Елизаветы Сергеевны, в том, что я без его ведома воспользовался достоверными и даже тайными событиями из его жизни, которые пока неизвестны и самой Елизавете Сергеевне. Но что поделаешь, это необходимо для правды и истинности нашей, то есть моей, акция. Приношу извинения и дочери Елизаветы Сергеевны, Катеньке, которая ей сейчас и ни к чему, но вырастет и, не дай Бог, попадется ей на глаза эта штука – вот и прочтет, может, и поймет даже мотивы, меня побудившие, пойти на это. Извиняюсь также и перед псом Елизаветы Сергеевны Атосом, который, правда, еще не упоминался. Но чем черт не шутит, глядишь, и возникнет необходимость в его появлении.)

(Дмитрий Александрович усаживается половчее, смотрит прямо в лицо Елизавете Сергеевне.)

ОНА. Знает, конечно.

ОН. Точно?

ОНА. Точно, точно. Вы не волнуйтесь.

ОН. Ну, прямо гора с плеч.

ОНА. Мы с ним вполне откровенны.

ОН. Во всем?

ОНА. Во всем. Вот когда вы его вызывали, он мне всякий раз говорил. Мы советовались. А когда приходил, все пересказывал.

ОН. Интересно, интересно. И что же это он пересказывал? Интересно.

ОНА. Я сейчас уж и не помню. Все пересказывал.

ОН. А все-таки интересно, что же это он мог пересказать.

ОНА. А что, нельзя было?

ОН. Отчего же. Правда, я не знаю, можно или нельзя. Но все же интересно, что он пересказывал. Прямо захватывающе интересно.

ОНА. А что там интересного. Вы же сами все знаете.

ОН. Но ведь Евгений Антонович человек артистичный, и рассказы, наверно, захватывающие были? А? Небось, насочинил с три короба? А вы и поверили.

ОНА. Да нет, он рассказывал очень обыденно, просто все, как было. Когда ему в следующий раз идти. Мы уж шутить даже начали: как на встречу с любовницей спешит.

ОН. С любовницей? Интересно.

ОНА. Да, с любовницей.

ОН. С любовницей? (Смеется.) Прямо так и говорил. Ну, наглец. (Смеется.)

ОНА. Да. (Тоже смеется.) Вы уж извините. С любовницей.

ОН (продолжает смеяться). Да что же мне извинять. Значит, с любовницей? Ишь ты.

ОНА (продолжает смеяться, но не очень уверенно). С любовницей, а что, может, мне не надо было вам говорить, но я думала, что вы такой.

ОН. Что вы, что вы, Елизавета Сергеевна. Я не о том. (Перестает смеяться, молчит, а потом серьезно, даже участливо.) А ведь я его, Елизавета Сергеевна, не вызывал.

ОНА. Как это? Он точно говорил, что к вам.

ОН (издали, легонько, что сначала не понять, но потом становится абсолютно ясно, снова начинает изображать стройный и обольстительный ход соседки). Помилуй вас Бог, Елизавета Сергеевна! Я же вам объяснил, даже теоретическую базу, можно сказать, подвел, может, и не столь умело, но все-таки, что я вас вызвал для вполне определенного дела, исключительно для дела, вызвал как автор, если можно так выразиться, то есть хотел с вами… (Соседка продолжает идти.) А прочих я даже и права никакого не имею вызывать. Кто я? Что я? Я своим делом занимаюсь. А ведь ваш муж, Елизавета Сергеевна (соседка продолжает идти), мужчина видный, независимый, кто я для него, он сам кого хочешь может вызвать! Да что вызвать! К нему побегут! Вы же знаете, Елизавета Сергеевна (соседка продолжает идти), женщины его прямо издалека… (Елизавета Сергеевна растерянно поначалу слушает его, в то же самое время с нарастающим вниманием следя за неумолимым ходом стройной соседки к ее единоутробному мужу, Евгению Антоновичу, сначала сомневаясь, но постепенно прозревая, утверждаясь в своем прозрении, расширяя глаза, уже почти не слушая воркование Дмитрия Александровича, что-то бормоча себе под нос, не то: «Как же это?», не то: «Да, нет же!», не то: «Но ведь!» Так она вживается, вживается в происходящую на столе акцию предательства, потом хватает пресс-папье и с дикой силой опускает его на стол прямо перед самой соседкой, поперек ее хода.)

ОНА. Перестаньте! Перестаньте!

ОН (отдергивая руку и дуя на нее, на руку. Улыбается). Ой, ой. Чуть не убили соседку. А вы это можете. Теперь я вижу, что можете. И правильно. Убили бы и за дело. За дело (по-прежнему улыбаясь, встает и уже своим собственным шагом продолжает грациозное движение соседки). Убили бы – и за дело. И правильно. Правильно. Так и надо. (Елизавета Сергеевна заворожено следит за ним, когда он заходит за ее спину. Она следит сначала через правое плечо, потом, когда он уходит от нее влево, за спину, чуть даже в глубь сцены – она следит за ним через левое плечо, притом не выпуская из своей правой руки пресс-папье: медленно поднося его к груди и прижимая к себе.)

ОН (по-прежнему соседка). Ну вот. Я пришла (оборачивается к Елизавете Сергеевне и ждет от нее ответа). Ну вот, я пришла. Ну же. (Елизавета Сергеевна замерла, следит за ним, но не понимает, чего Дмитрий Александрович ждет от нее.) Отвечайте же. Ну вот, я пришла.

ОНА (не своим, в смысле своим, но очень уж не похожим на свой обычный голос голосом). Что отвечать?

ОН (голосом, совсем немного отличающимся от голоса соседки, то есть его голоса, изображавшего соседку, теперь голос чуть отличается, но ровно настолько, чтобы не выйти полностью из образа). Вам лучше знать, что он говорит.

ОНА. Он? Кто он? Ах, да. Он. Он. Он говорит. (Проводит левой рукой по лбу, затем ведет ее ото лба к углу рта, там рука и застывает.) Он отвечает. Да, да. Отвечает. Проходи, проходи. давай, помогу раздеться.

ОН. Раздеться? Ха-ха. Что? Сразу же халат снимать?

ОНА. Ах да, да. Она же в халате.

ОН. В синем таком, махровом.

ОНА. Да, да. В синем. Проходи в комнату. Чаю хочешь?

ОН. А Лизка-то твоя где? Опять загуляла? Хороша.

ОНА. Кто? Ах да, да. Ее нет, проходи, не бойся.

ОН. Я и не боюсь. Еще не хватало бояться. Не боюсь я, а устала, устала, понимаешь. Устала. Скрываться, унижаться. Господи. Лебезить, притворяться – перед кем! Было бы перед кем! Перед Лизкой!

ОНА. Опять ты об этом. Надоело. Замолчи.

ОН. Ну что вы так грубо? Помягче, поласковей.

ОНА. Нет, он всегда так говорит.

ОН. Ну, раз всегда, так и ладно. Тебе не хочется слушать, а я устала! Устала! Я не могу так больше! Это же отвратительно! И Лизка твоя!

ОНА. Почему моя?

ОН. А чья же она? Моя, что ли? Дура же, дура. Дура! И бездарь. Вон из театра поперли.

ОНА. Ну, бездарь. Ну, поперли. Что же, я виноват, что ли.

ОН. Я и говорю. На тебе все и выезжает. Ну и бездарь! Не видеть, как под твоим носом муж с другой бабой… И я тоже хороша. Связалась! Надоело. Решай, либо я, либо она. Ой, эта собака! Чуть не наступила! (Дмитрий Александрович изображает, как соседка ногой пинает собаку.) У вас ведь терьерчик?

ОНА. Да, терьерчик.

ОН. Арамисом зовут, то есть Атосом, Атос, да?

ОНА. Атос.

ОН. Вот видите. А она его ножкой р-р-раз! А он и говорит: зачем ты собаку? Ну да, собаку ты больше всех любишь, больше Лизки, да и больше меня. Да, да, больше! А он ведь действительно собачку любит.

ОНА. Любит.

ОН. Вот-вот. Любит. И больше вас, а больше Катеньки – это уж точно.

ОНА. Что Катенька?

ОН. А что Катенька? Чужая дочка. Что она ему? Тьфу ведь. Чужая.

ОНА. Но ведь…

ОН. Одна надежда на тещу, на мать вашу то есть. Да с утра кто-то позвонил неожиданно, и она ушла. Вы ведь с матерью живете?

ОНА. Да, с мамой. Она утром ушла.

(Тут я должен сделать одно замечание. Собственно, можно было и перерыв бы сделать, ведь идет уже двадцать первая страница, печатаю я тесно и по пересчету на сценическое время, минут сорок пять что-нибудь. Но перерыв делать опасно, еще разойдутся все, да и не вернутся, а Елизавета Сергеевна – так первая. Нет, перерыв делать опасно, лучше сделаем замечание. Это вовсе не ремарка, а именно замечание. Действие тем временем так идет, а это замечание вроде бы в другом пространстве, его для действия и действующих лиц, да и для зрителей вроде бы и не существует, для них это как другой, загробный, что ли, мир, другое измерение, антимир, платоновский мир идей, мировая идея, что ли. Так вот. Я написал, что Елизавета Сергеевна живет со своей матерью и, соответственно, с тещей Евгения Антоновича. А на деле, мать Елизаветы Сергеевны живет от нее отдельно, не знаю где, но отдельно. Она приезжает, конечно, к дочери, с Катенькой погулять, помочь по хозяйству, но живет – отдельно. А я ведь уверял, что все здесь доподлинно. И вот теперь, по неумолимой воле проклятого сочинительства, попал я в ситуацию, где и сам не знаю, что здесь доподлинного и что же будет дальше. Ну, в смысле, как сочинитель, я, наверное, все-таки отчасти догадываюсь, но как автор задуманной акции оказываюсь перед лицом неустранимой неясности, нереальности. И тут становится вдвойне неясно: неясно, что же все-таки будет дальше, да к тому же неясно, зачем это отступление, не имеющее никакого отношения к действию, в котором, в конце концов, можно было бы и принять на веру, что мать Елизаветы Сергеевны, теща Евгения Антоновича, живет вместе с ними. Но все становится вполне ясным, если сознаться, что я вовсе не верю не в то, что мать Елизаветы Сергеевны, теща Евгения Антоновича, живет вместе с ними, а в то, что все, мной написанное, будет когда-либо представлено на сцене. Единственно, что будет, так это мое посещение Елизаветы Сергеевны, когда я приду к ней в гости и спрошу: «А хотите, Елизавета Сергеевна, я вам про вас же пьесу, мной написанную, прочитаю?» А она ответит: «Конечно, конечно. И прямо сейчас». – «Сейчас – так сейчас». Стану я читать и дойду вот до этого места и она скажет мне: «Дмитрий Александрович, вы же сказали, что все здесь взаправду, как у меня в жизни есть». – «Конечно, конечно, – поспешу ответить я, – все как у вас в жизни, Елизавета Сергеевна. В этом-то и есть суть моего текста». А она скажет: «А ведь мама, Дмитрий Александрович, со мной не живет». А я отвечу: «Да, Елизавета Сергеевна, но я этого просто не знал. Помните, Елизавета Сергеевна, на дне рождения Николая Юрьевича Климантовича мы сидели рядом и я еще спросил вас: «Елизавета Сергеевна, а ваша мама с вами живет?» А вы ответили: «Нет, Дмитрий Александрович. А зачем вам это?» А я сказал, что пишу пьесу такую, вроде как и не пьесу, где вся правда про вас и про меня. «Нет, – сказали вы, Елизавета Сергеевна, – мама со мной не живет». Да было уже поздно, Елизавета Сергеевна, я уже написал.)

(Дмитрий Александрович продолжает на глазах у Елизаветы Сергеевны и зрителей, хотя явно не для них, изображать соседку.)

ОН. Ну вот. Мать ушла. А Евгений Антонович говорит Катеньке: «Пойди погуляй. На улице солнышко, детишки играют». А она: «Не хочу». А он уже раздраженно: «Иди гулять, говорю!» А она в слезы: «Не хочу!» А тут звонок в дверь. Он хватает Катеньку, тащит в ванную, а она плачет и кричит: «Мама! Мама!»

ОНА (с дрожью в голосе). Мама?

ОН. Ну да. Мама! Мама! Он её запихивает в темную ванную, запирает, а она колотит ручонками в дверь и кричит: «Мама! Мама!»

ОНА. Мама! Мама!

ОН. Мама! Мама! Тут входит соседка. Она и говорит: «Как ты можешь это все терпеть? Не понимаю! Уму непостижимо! Лизка-дура, девка-дура, да и мать – старая дура. Слушай, она что сумасшедшая, как в дверь колотит. Вся в мать. Идиотка. Ведь чужая. И не любит тебя. Зверем смотрит». – «Замолчи». – «А что, неправда?» – «Замолчи!» А Катенька все колотит ручонками в дверь и кричит: «Мама! Мама!» Ну он уже разъяряется и орёт: «Я сейчас убью ее!» (Во время последних слов Елизавета Сергеевна тихо встает, медленно поднимает пресс-папье и, держа его высоко занесенным на вытянутой, словно закостеневшей руке, она начинает приближаться к стоящему к ней спиной Дмитрию Александровичу. Она шепчет: «Гадина! Гадина!»)

ОН (делая вид, что не замечает ее, но по спине, по напрягшимся голове и шее, по напрягшемуся голосу, по дыханию, по сглатыванию слюны, по острому запаху пота, вдруг ставшему исходить от него, ясно чувствуется, что он чует ее приближение). Ах, Женечка, ты же устал, устал! Она тебя замучила, бедного. А Катенька все кричит: «Мама! Мама!» Женечка, она же дура, дура, и бездарь, она не стоит тебя. И грязнуха. В квартире вечно все раскидано, немыто, нестирано. Ты вечно некормлен, замучен. А он отвечает: «Да, да! Да! Да! Я устал! Господи! Как я устал! Как я устал от Катьки, от Лизки. Господи! Оленька!»

ОНА (замирает, занеся пресс-папье над его головой). Оленька? Какая Оленька?

ОН. Оленька! Я устал! Устал!

ОНА. Какая Оленька?

ОН. Я устал, устал от всего?

ОНА (медленно опускает пресс-папье и дотрагивается до его рукава). Какая Оленька? Она же не Оленька.

ОН (уже прямо-таки в истерике). Я устал! Устал. Я уйду от нее!

ОНА (уже дергает его за рукав). Какая Оленька? Ее же Валька зовут. Та, которая наверху. Какая Оленька? Веселова?

ОН (стоит некоторое время в молчании, только видно, как наливаются кровью его шея и виднеющиеся части лица. Затем он резко оборачивается и кричит в ярости). Че-е-ерт! Че-е-ерт побери! (Хватает ее за руки, трясет, тащит куда-то, она вырывается, они оба что-то кричат невнятное, непонятное, несусветное, она вырывается, кидает в него его же пресс-папье, он стремительно и легко увертывается; прямо по-звериному. Он бежит за стол, стоит, упершись в него руками, тяжело дышит. Она в то же самое время тоже подбегает к столу, тоже упирается руками, так что их головы почти соприкасаются, и постороннему зрителю они напоминают двух микенских львов, ставших передними лапами на какие-то возвышения, а задними сильно упирающихся в каменистую почву Эллады, кстати, тоже родины и трагедии. Они тяжело дышат в лицо друг другу. Молчат. Успокаиваются. Она садится, прячет лицо в руки. Он тоже садится, безвольно откидывается на спинку стула. Сидят молча. Молчат. Снова молчат. Еще раз молчат.)

ОН. Черт побери! Невероятно! Невероятно! (Мотает головой, она молчит.) Невероятно! Нет, с женщинами нельзя иметь дела! Ужас какой-то! (Елизавета Сергеевна не реагирует.) Нет! Нет! Они никогда не поднимутся до настоящего дела. Тут самый решающий момент, а у них ребенок не кормлен! Картошка там нечищена! Прыщик там на губе! Прическа там испортилась! Нет! Нет! Женщины никогда не смогут совершить настоящего поступка!

ОНА (успокоившись, усталым и почти безразличным голосом). А зачем тогда женщину пригласили? То есть вызвали?

ОН (снова вскипая). Вызвал! Пригласил! Черт побери! Вы хоть что-нибудь понимаете?

ОНА. А что мне понимать? Это вы должны понимать!

ОН. Вот, вот именно! Зачем ей понимать! А чушь городить ей есть зачем! Кто же убивает мужчину? Кто? По сути? А мне не характер нужен! Не актерства разные! Ох да ах! Дама с камелиями! Риголетто! Люби меня как я тебя! Мне суть нужна! Понимаете! Суть! Это-то хоть понимаете?

ОНА. Понимаю, понимаю. Что же вы тогда увернулись? А? Подставили бы голову – вот и было бы то, что вам надо. Суть, как вы говорите.

ОН. О-о-о! Господи! Люди же смотрят!

ОНА. Вот как раз и увидели бы. Смерть на сцене!

ОН. Нет, она не понимает! Она не понимает!

ОНА. Да понимаю, понимаю.

ОН. Да не понимаете же!

ОНА. Понимаю, понимаю – увернулись.

ОН. Нет, не увернулся! Нет, совсем даже не увернулся. Ну, в смысле, увернулся, но ведь люди же смотрят! Они же подумают, что я вас схватил, изнасиловать, что ли, хотел, а вы меня и ударили – защищались. Как в какой-то жизненной сваре, или еще хуже, в дурном вашем спектакле.

ОНА. А какая разница? Ну, убила бы раньше, когда вы так нежно женщиной ходили.

ОН (чувствуя себя неловко). При чем тут, при чем тут женщина!

ОНА (словно о чем-то догадавшись, сама не зная о чём, не чувствуя, что догадалась и не зная поначалу, как это понять или использовать там). А вы ведь неплохой актер, Дмитрий Александрович.

ОН. Какой, какой актер?

ОНА. Самый натуральный. Так сыграть женщину – это ведь трудно. Очень даже неплохой актер. Именно Дама с камелиями!

ОН. Ну, при чем тут актер! При чем тут Дама с камелиями.

ОНА. Да вы сами ее помянули.

ОН. Господи! Какой актер? Ведь люди смотрят! Это же не театр! Я же вам говорил. Это же не театр! Люди же понимают, что я это я, натуральный, а никакая не женщина. Это просто, как бы выразиться, технология, что ли, как вот эта занавеска, пол, потолок. Я просто вызывал изнутри вас убийцу, чистого убийцу, который же ведь не обманулся изображением соседки. Он только рад обмануться, прикинуться обманутым! (Очень возбуждается.) Не обманулся же? Не обманулся же!

ОНА. Да вы актер, Дмитрий Александрович! Просто актер! Натужился, напружился. А как неожиданно – так и страх, инстинкт самосохранения. Увернулись-таки!

ОН. Нет, не увернулся, не увернулся!

ОНА. Увернулись, увернулись. Ну как же не увернулись?

ОН. Да, да, увернулся, но не в том смысле. Я же уже объяснял вам.

ОНА. Объяснял. В каком там ни есть смысле – а увернулись.

ОН. Да, да, да! Увернулся! И правильно сделал, что увернулся. Это вам не театр!

ОНА. А что же тогда актрису позвали? Взяли бы просто убийцу или алкоголика какого – он бы очень просто вас прибил без всяких там катарсисов.

ОН. Да нет же! Нет же! Вы не о том! Именно вы. Вы привыкли к сцене! А потом, люди нужны. Вы же известная, на вас пойдут.

ОНА (вскакивает). Ах, люди нужны! (Он тоже вскакивает и после этого они оба, Елизавета Сергеевна и Дмитрий Александрович, почти орут, опять стоя друг против друга и упершись руками в стол, опять напоминая тех же самых микенских львов, но уже орущих. Они орут. Они это умеют.)

ОН. Да, да, люди! Это им нужно, им нужнее, чем мне. Я им покажу, что все, что про катарсис…

ОНА. Уже слышали, слышали про катарсис. Я слышала, и они слышали!

ОН. Ах, она слышала. Она грамотная. Ей уже скучно. А они, между прочим, молчат, не возражают. Они жаждут убийства, а не ваших истерик.

ОНА. Это не они, это вы жаждете убийства.

ОН. Да, да! И я! И я! Я! Я! Я понял, что все эти театры, трагедии – чушь, обман, обман!

ОНА. Ну да, человечество жило, жило и не додумалось, а он додумался.

ОН. Да, да, додумался!

ОНА. Додумался, додумался! Первый додумался!

ОН. Да, я первый, первый! И буду первый! И последний буду! После меня это уже будет невозможно! Не нужно! Уже бессмысленно будет убивать на сцене! Бессмысленно! Я уже все доказал! Другим уже нечего будет здесь делать. Я так и останусь первым!

ОНА. Понятно, понятно. А я, значит, как это пресс-папье, технологическое средство, как вы говорите.

ОН. Да, да, технологическое средство! Я же придумал! Я! Пресс-папье, да!

ОНА. А я не стану убивать! Не буду!

ОН. И не надо! И не надо! Катись к черту! К черту все!

ОНА. И покачусь. Да только я теперь знаю!

ОН. Что ты знаешь? Что ты знаешь?

ОНА. Все знаю! Все про тебя знаю!

ОН. Что? Что ты про меня можешь знать?

ОНА. Все знаю! Все. Я сама умру первой и последней! Меня знают! На меня пойдут! ты же сам сказал! Пойдут? Ага, пойдут! Меня знают! Я знаю, что меня знают! На меня пойдут! А тебя никто не знает! А меня знают!

ОН. Ну и что, ну и что!

ОНА. А то, что знают! Меня знают! Вот! Знают! Знают! А тебя кто знает! Кто! Никто! Никто! Э-э-э! А меня знают! Я! Я буду первой! Я! Я! Я! Я! (Он хватает пресс-папье и замахивается на нее. Замирает. Она смотрит на него и начинает хохотать. Он стоит, стоит, опускает пресс-папье, сгибается, сжимается, сначала кажется, что он плачет, но нет – не похоже, потом кажется, что он кашляет, потом понятно, что он тоже смеется. Они оба одновременно садятся, смеются, смеются, долго смеются.)

ОНА. А у меня лучше получается. А?

ОН. Да, Класс! Мастерство! Профессионализм дело нешуточное.

ОНА. Ну какой профессионализм? Это же драматургия. Вы же автор, это вы профессионал. А я что? Актриса-неудачница.

ОН. Что вы, что вы. Вы знаменитость.

ОНА. Да. Была знаменитость.

ОН. Нет, нет, и сейчас. Вон сколько людей собралось.

ОНА. Сейчас я актриса-неудачница.

ОН. Ну что вы. Я же за вами давно слежу.

ОНА. Следите?

ОН. Не в том смысле. Хотя, конечно, писатели в некотором роде сыщики. Без этого нам нельзя. Но это даже хорошо, что вы, так сказать, неудачница.

ОНА. Неудачница? Да? Хорошо?

ОН. Что вы, что вы, я говорю «так сказать, неудачница». Это имеет совсем другой смысл. Но это действительно хорошо для нашего дела.

ОНА. Опять вы о нашем деле.

ОН. А куда же от него денешься? Ведь люди ждут. Да. Ждут. А я, право, даже не знаю, как продолжать.

ОНА. Да ведь, небось, текст есть. Вы загляните, я разрешаю.

ОН (виновато хихикая). И вправду. И вправду. Вы правы. Вы разрешите? (Вытаскивает из стола бумаги, отыскивает что-то.) А-а-а. Извините. Вы разрешите, я тут исправлю немного, а то у меня тут не так, как вышло. Я сейчас поправлю. Вы разрешите?

ОНА. Разрешаю, разрешаю. (Вынимает сигарету, закуривает, встает, прохаживается, забывается, начинает представлять что-то или репетировать что-то, не без аффектации, как-то трогательно и лирично.)

(Пока Дмитрий Александрович вносит свои поправки в свой неудавшийся текст, а Елизавета Сергеевна курит и, тихо напевая, бродит по сцене, я хочу ненадолго отвлечь ваше внимание и сообщить вам, что все дело подошло к одному из наиинтимнейших моментов в биографии Елизаветы Сергеевны, о чем она еще не подозревает, опасно расслабившись после своей такой явной победы в сценическом, а может быть, и в жизненном поединке. Дело в том, что для Елизаветы Сергеевны это не чужой, не выдуманный, пусть и изящно, пустячок, в который можно даже вполне искренне вжиться, а потом уйти и забыть. Нет. Далеко не так. Даже совсем не так. Это ее, ее собственный интимный момент. Что это значит? Пусть каждый из вас вспомнит, что у каждого из вас в жизни есть случаи, при воспоминании о которых, будь они даже отодвинуты стеною лет, шкафами полезных и добродетельных поступков, ворохом и пылью наросших отношений и переживаний, при воспоминании о которых мы невольно вздрагиваем, инстинктивно передергиваем плечами, и кровь бросается нам в лицо от живого стыда или отвращения. Ну, это ладно. Ладно. А сложность вся в том, что, окажись это, несмотря на все уже вышеприведенные сомнения, отговорки, убеждения себя и всех прочих, окажись это на сцене, и случись так, что Елизавета Сергеевна заболеет (это я только для примера, только для примера, упаси Господь!) или, скажем, рассорится со мной и не захочет участвовать в моих дурацких проделках, и выйдет на сцену какая-нибудь посторонняя женщина – что ей делать? что ей все это? какие у нее права? Даже не знаю, что насчет этого подумать. И никогда, признаться, ни над чем подобным не задумывался. Никогда я не писал для людей, для будущего, во имя долга или во имя еще чего. Всегда была у меня более или менее конкретная цель: порадовать и позабавить самого себя, своих друзей и знакомых. Вот думаю, завтра день рождения Елизаветы Сергеевны Никищихиной. Что бы такое подарить ей? Подарки я изобретать не мастак, а без подарка неудобно как-то. Дай-ка, напишу ей стихотворение:

Вот, Елизавета, вам пьесу пишу

Сергеевна, не то чтобы пьесу пишу я…

Нет, не получается стихотворение. Напишу-ка лучше пьесу. А там послушают и похвалят меня Евгений Антонович, Евгений Анатольевич, Евгений Владимирович, Евгений Федорович, Владимир Федорович, Николай Юрьевич, ах, да – еще и Борис Константинович, Людмила Викторовна, Ирина Викторовна и некоторые другие. Приятно. Очень приятно. Я и не скрываю. Ну а если все-таки так случится, что кто-то ради ретроградного интереса, скажем, в далеком их будущем, задумает воспроизвести все это на сцене, то ведь будет он уже изображать образ Елизаветы Сергеевны Никищихиной как некой древнесоветской героини, как, например, Антигоны, или Вассы Железновой, например. Да, конечно, изобразит он и образ Дмитрия Александровича Пригова, то есть меня, – куда от него денешься, коли вставил он себя в эту пьесу. И все это, естественно, приобретет совсем иной, неведомый мне, да и вам, смысл, как, собственно, происходит со всем, что переживает себя или даже просто – на минутку отделится, отвлечется от себя.)

(Дмитрий Александрович что-то записывает, потом поднимает голову, следит за мягкими, лиричными движениями Елизаветы Сергеевны, улыбается, отодвигает от себя бумаги со стихами ли, с диалогами, скорее всего, с диалогами, сам закуривает, говорит что-то вроде: «Да». Елизавета же Сергеевна почти докурила свою сигарету и, не замечая наблюдающего за ней Дмитрия Александровича, направляется к своему стулу, опасно расслабившись. Садится. замечает, что Дмитрий Александрович кончил записывать и смотрит на нее с нежной улыбкой. Она тоже улыбается, по-прежнему нежно и лирично.)

ОНА. А вы кончили?

ОН. Да. Да. Извините, что я вас оставил одну.

ОНА. Ничего, ничего. Я тут походила, вспомнила один случай из молодости своей.

ОН. Какое совпадение. Вот я наблюдал за вами, как вы замечательно и трогательно…

ОНА. Ну что вы, я просто вспомнила.

ОН. Нет, нет, действительно, замечательно и удивительно трогательно, по-девически прямо…

ОНА. Ну что вы.

ОН. Правда, правда. Так чисто и невинно что-то там изображали. Вы действительно талантливы.

ОНА. Спасибо.

ОН. Не за что. Я просто констатирую факт.

ОНА. Спасибо.

ОН. А что вы там изображали? Это же тайна?

ОНА. Какая тайна!

ОН. А надо бы иметь тайны. Надо бы.

ОНА (смеется). Да какая это тайна. Просто вспомнила, как в молодости со сцены стихи читала.

ОН. О, молодость-то и есть самая первая тайна.

ОНА. Какая уж теперь тайна. Просто вспомнила, как читала. Пушкина. «Евгений Онегин». Письмо Татьяны.

ОН. Письмо Татьяны? Интересно, интересно. Ведь я тоже вспомнил один эпизод из своей молодости, тоже связанный со стихами.

ОНА. Интересно, вы тоже выступали.

ОН. Что вы, что вы. Какой из меня выступальщик. Это вы меня в актеры произвели. Я не про себя вспомнил. Про девушку одну. Вот вроде вас, наверное, вроде вас, какая вы были в молодости.

ОНА. А какой же случай?

ОН. Знаете, да вы, конечно, знаете. Вот вы и сами сейчас говорили: письмо Татьяны там, и прочее. Сколачивают такие артистические бригады, и ездят они по маленьким городкам, в клубах, на заводах выступают. Вы и сами, наверное, так начинали?

ОНА. Да, да, я вот как раз случай из того времени вспомнила.

ОН (улыбаясь). Вот видите, вот видите. А я тогда, в молодости, работал на одном заводишке в одном маленьком городке. Слесарем. Странно вспомнить.

ОНА (тоже улыбаясь). Слесарем? Даже трудно и представить.

ОН (улыбаясь). Работал, работал. До сих пор помню все эти сверла, плошки, развертки, шаберы. И вот как-то раз приезжает к нам в обеденный перерыв артистка из Москвы.

ОНА (улыбаясь). Да, да. Это было удивительно. Усталые люди в обеденный перерыв приходят в красный уголок и так внимательно, как дети прямо, слушают, плачут даже иногда.

ОН (улыбаясь). Вот, вот. А вы представляете, что для них – артистка из Москвы! Дива! Богиня! Недосягаемое что-то! А уголок этот красный – такое несуразное сооружение. Тесный, посередине что-то вроде сцены малюсенькой-малюсенькой, да на ней еще две толстых таких подпорки торчат. Потолок держат. Потолок-то ведь старый – вот-вот рухнет. И капает с потолка.

ОНА (улыбаясь). Да, да. Помню, помню. Капает с потолка прямо мне… (Указывает на то место, где у нее в те молодые годы на ее белом прекрасном платье было декольте, смеется.)

ОН (тоже смеется). Да, капает с потолка прямо… А она в белом платье. Богиня! Неземное что-то.

ОНА. Да, да. В белом платье, в открытом таком.

ОН. В белом открытом платье. Молодая, трепетная. Стихи читает. Из Пушкина:

Письмо Татьяны предо мною,

Его я свято берегу.

Читаю с нежною тоскою…

ОНА (продолжает). И начитаться не могу.

Кто ей внушил и эту нежность,

И слов любезную небрежность? (Смеется.)

ОН (тоже смеется). Ах, какие слова! Какие слова! А она такая молодая! Господи! Чистая такая! И все еще впереди! Она верит, что станет великой актрисой. Комиссаржевской, Ермоловой! И непременно в Малом театре.

ОНА. Да, да. И роли, роли. И люди, публика.

ОН. Да, люди, публика, цветы. А муж, развод, дети – этого еще нет, еще не существует!

ОНА (задумчиво). Да.

ОН. И всякие там пакости театральные, интриги, свары, подлости – этого просто не может быть.

ОНА. Да. А вы о чем?

ОН. Кто ей внушил умильный вздор,

Безумный сердца разговор.

(Она подхватывает и они уже вместе.)

И увлекательный и вредный?

Я не могу понять. Но вот

Неполный, слабый перевод

С живой картинки список бледный. (Смеются.)

ОН (вырывает лист из своего текста, сминает в руке и со стуком опускает на стол). А она в белом платье, в серебряных туфлях.

ОНА. Да, в серебряных туфлях.

ОН (вырывает подряд еще несколько листов, со стуком же располагает их на столе полукругом). А кругом люди, они заворожены этой белой нимфой в серебряных туфлях.

ОНА. Зачем вы рвете рукопись?

ОН. А-а-а! Теперь уже неважно. Неважно. Все и так ясно. Все само идет! Идет! Она вертится! Продолжайте, продолжайте. Безумный сердца разговор…

ОНА. Безумный сердца разговор

И увлекательный и вредный?

Я не могу понять. Но вот

Неполный, слабый перевод

С живой картинки список бледный.

ОН (вырывает сразу несколько листов, сминает их в большой комок, с чуть большим стуком, чем перед этим, помещает на стол). А это Евгений Антонович.

ОНА (с некоторым отрешением, так как полностью витает где-то в своей молодости). Евгений Антонович?

ОН. Да. Муж ваш. Евгений Антонович. Он тоже в зале. Он тоже восхищен. А вы на сцене в белом открытом платье, в серебряных туфлях. (Поправляет у себя на столе Елизавету Сергеевну в белом платье и серебряных туфлях. Чуть отодвигает в сторону и Евгения Антоновича, освобождая рядом с ним место. Елизавета Сергеевна смотрит на все это и ясно, ясно, до слез ясно все это себе представляет, даже больше – она уже там, она уже полностью там.) Продолжайте, продолжайте.

ОНА (заворожено следя за собой, за публикой на столе Дмитрия Александровича). Неполный, слабый перевод…

(Дмитрий Александрович тихо, чтобы не заглушить, вместе с ней.)

С живой картинки список бледный

Или разыгранный Фрейшиц

Перстами робких учениц.

(Дмитрий Александрович мягко выходит из дуэта, а Елизавета Сергеевна встает, начинает тихо отходить от стола, не отрывая от него своего восторженного взгляда, у нее объявляются жесты рук.)

Я к вам пишу – чего же боле?

Что я еще могу сказать?

Теперь я знаю в вашей воле…

(Отворачивается от стола, идет к рампе, ярко освещается светом юпитеров, так что ее черное платье и действительно кажется белым, смотрит в зал, но перед глазами ее все еще стол Дмитрия Александровича с волшебными фигурами ее самой, зрителей, Евгения Антоновича.)

Меня презреньем наказать.

Но вы к моей несчастной доле…

ОН (вырывает еще несколько листочков, снова сминает их в большой ком и с еще большим стуком опускает рядом с Евгением Антоновичем.) А это Оленька. Она тоже в зале.

ОНА (оборачивается на стол, именно на стол, а не на Дмитрия Александровича, но продолжает).

Хоть каплю жалости храня,

Вы не оставите меня.

Какая Оленька?

ОН (поудобнее, поудобнее размещая Оленьку и Евгения Антоновича). Вы продолжайте, продолжайте. Ну, Оленька. Соседка ваша. Или не соседка. Она тоже в зале. Она тоже слушает. Она ведь актриса.

ОНА. Оленька? Актриса?

ОН. Ну да. Она рядом с Евгением Антоновичем. А вы продолжайте, продолжайте. Сначала я молчать хотела…

ОНА (уже несколько нервно). Сначала я молчать хотела

Поверьте, моего стыда

Вы не узнали б никогда.

ОН (снова поправляя Оленьку и Евгения Антоновича, чтобы им было поудобнее, чтобы поближе друг к другу). Вот они. В зале. Они даже за руки взялись. Ну, они же вас слушают. Продолжайте. Когда б надежду я имела…

ОНА. Когда б надежду я имела

Хоть редко, хоть в неделю раз

В деревне нашей видеть вас,

Чтоб слышать только ваши речи,

Вам молвить слово, а потом

Все думать, думать об одном.

ОН. А Катеньку дома оставили. (Берет какой-то маленький клочок бумаги и прячет его под пресс-папье.)

ОНА. И день и ночь до новой встречи.

Катеньку? Дома?

ОН. Да. Она еще маленькая.

ОНА (напряженно). Но, говорят, вы нелюдим…

ОН. Да, да. Нелюдим.

ОНА. В глуши в деревне все вам скучно…

ОН. Да, да. Скучно. Дома ее оставили. Заперли.

ОНА. Заперли?

ОН. Заперли. В ванной.

ОНА. В ванной?

ОН. Продолжайте, продолжайте. Люди вон ждут ведь. Продолжайте. А мы… ничем мы не блестим.

ОНА. А мы… ничем мы не блестим

Хоть вам и рады простодушно.

ОН. Замечательно! Замечательно! (Подхватывает, чтобы вдохнуть в нее энтузиазм. Они вместе.)

Зачем вы посетили нас

В тиши забытого селенья!

ОНА (тихо, чтобы не вспугнуть). А она плачет: «Мама! Мама!»

ОНА. Я никогда б не знала вас…

ОН. Да, да не знала бы.

ОНА. Не знала б горького мученья.

ОН. Мама! Мама!

ОНА (резко запнувшись). Ой! Забыла! Не знала б горького мученья…

ОН. Ну, ну, снова: не знала б горького мученья.

ОНА. Я никогда б не знала вас

Не знала б горького мученья…

Я забыла! Забыла! Как там? Как там раньше было?

Я никогда б не знала вас

Не знала б горького мученья.

Я забыла! Забыла! Господи! Что же это!

ОН. Да, да, забыла!

ОНА. Не знала б горького мученья! Не знала б горького мученья! Я забыла!

ОН. Да, да. Забыла! Но не это! Не это. Другое забыла. Другое! Вспомни!

ОНА. Не могу! Не могу! Забыла! Какое там слово-то! Не знала б горького мученья! Мученья! Мученья! Ну как там дальше?

ОН. Нагнись!

ОНА. Нагнись! Нагнись! Нагнись!

ОН. Да нет! Не текст. Сама нагнись. Наклонись! Помнишь? Помнишь! Ну? Помнишь, как было?

ОНА. Что? Что было? Когда? (Что-то смутно припоминается ей, ее всю неожиданно быстро и крупно передергивает.)

ОН. Ну, там! В клубе! Где капает! Нагнись!

ОНА. Зачем? (Вспоминает, вспоминает.) Зачем? (Вспоминает.) Зачем? (Наклоняется, наклоняется, наклоняется.) Зачем? (Застывает в неестественной позе.) Зачем? (С дрожью в голосе.) Не надо!

ОН. Нагнись! Нагнись! Еще ниже!

ОНА. Нет! Нет! Я забыла! Забыла! Я не хочу! Не хочу!

ОН. Ты помнишь! Помнишь! Нагнись! Нагнись еще ниже! Ты помнишь!

ОНА (в той же неестественной позе разворачивается к Дмитрию Александровичу, лицо ее перекошено, она кричит). Нет! Нет! Нет! Не помню! Не помню! Не было! Не было!

ОН (тоже кричит). Было! Было! Помнишь!

ОНА. Нет! Нет!

ОН (с торжеством). Да! Да! Было!

ОНА. Что? Что? Что было?

ОН. Ты в белом платье! Нежная такая! Наклоняешься!

ОНА (медленно выпрямляется, с трудом, словно на спине у нее страшный груз). Не было! Не было!

ОН. Было! Было! Наклоняешься и вдруг – пук! Фр-р-р! На весь зал!

ОНА (бежит к столу). Не-е-ет! Не было!

ОН. Фр-р-р! Все замерли! Ужас! А потом – смех! Евгений Антонович смеется! И Оленька! Оленька! Она за живот схватилась!

ОНА (уже у стола, уперлась в него руками, как и Дмитрий Александрович). Нет! Нет!! Не было!

ОН. Смеются! Ха-ха-ха! На пол попадали! Ха-ха-ха! О-хо-хо! У-ху-ху!

ОНА. Не было! Не было!

ОН. Бы-ы-ыло! (Мерзким голосом прямо ей в лицо.) И вонь! Вонь! (Лицо его кривится.) Вонь! Мерзость! Вонь! (Зажимает нос.) Вонь! Вонь!

ОНА. Нет! Нет! (Хватает двумя руками пресс-папье и со всей яростью бьет по голове отвратительного, мерзкого Дмитрия Александровича.) Нет! Нет!

(Дмитрий Александрович рушится на стол, последние его слова: «Сверши…» – и он не договаривает, но ясно, что он хотел выкрикнуть как символ своей свершившейся победы.)

ОНА (продолжая наносить страшные удары по поверженному, безвольному, залитому кровью Дмитрию Александровичу, кричит, кричит, Господи – как кричит!). Нет! Нет! Нет! Нет! Нет! Не было! Не было! (В последний раз уже просто бросает пресс-папье в голову Дмитрия Александровича.) Не было! (Смахивает со стола все бумажки, Евгения Антоновича, Оленьку, себя в серебряных туфлях, остается только маленькая-малюсенькая Катенька.) Не было! (Выдыхается и уже почти без голоса.) Не было. Не было. Ведь не было же. Откуда? Откуда он взял? Ведь не было же? Я помню. Помню. И Жени тогда не было. Не было. Не было. Помню. И Катеньки тоже не было. Она же в этом, как его, ну, в этом, в каком же году она родилась? Господи? Господи? Забыла. Забыла. Все-таки забыла. Все забыла. Господи! В каком же году? В каком? В каком. А, да вспомнила. Помню. Помню. Я помню. Я все помню. Конечно! Конечно же. Она родилась в 69[-м]. Точно. Она не могла там быть. И Жени тогда не было. Я точно помню. А Оленька? Какая Оленька? Такой вообще нет. Оленька? Оленька. Нет такой. А-а-а. Помню. Тоже помню. Веселова. Веселова. Ее тогда тоже не было. Не было. Он все выдумал. Выдумал. Ничего не было. Я же отлично помню. Это же в Калуге все случилось. Да, в Калуге. Точно. Помню. Все выдумал. Господи! Что это я! Что это со мной? Тьфу ты, Боже мой. Дура. Дура. (Она усмехается.) Вот дура! (Качает головой.) Вот дура-то! (Еще сильнее мотает головой, улыбается.) Дура! Дура. Идиотка! Надо же. Наваждение какое-то. (Успокаивается вполне, оборачивается к Дмитрию Александровичу, становится в свободную позу, чуть пружиня на опорной ноге, и склонив голову к какому-нибудь плечу, улыбается, молчит, улыбается, вздыхает, улыбается, хмыкает, улыбается, открывает рот, что-то хочет сказать, снова усмехается, говорит.) Эй. Слышь, эй. Вставай, вставай. Слышишь. Я тебя не убила. Вставай, вставай, не убила. Ты живой. Слышишь. Вот так-то. Я тебя не убила.

(Вот видите – не убила. Все наперекосяк. Ну, просто все! И этого следовало ожидать. Та маленькая проблемка матери Елизаветы Сергеевны, живущей отдельно, которой я посвятил столь обширное отступление, просто смехотворна по сравнению с жутким обманом, вкравшимся с самого начала, разросшимся как раковая опухоль и задушившим в результате все. Да, все. Ведь, как явствует из всех ремарок и неремарок, написанных в таком безрассудном количестве по всем закоулкам пьесы. Как явствует, наконец, из заявлений самого Дмитрия Александровича, то есть меня, он, Дмитрий Александрович, то есть я, знаком с Елизаветой Сергеевной задолго до начала всего этого. А тут выходит, что они и не знакомы друг с другом, а в то же время и знакомы, а как и незнакомы, и он, Дмитрий Александрович, даже пытается воспользоваться этим. Ну что достоверного может быть воздвигнуто на подобной основополагающей, вернее, основоразрушающей, лжи? Ничего хорошего! Все просто рушится! Рушится! Рушится. Потом еще – автор говорит, что он имеет обыкновение писать исключительно для себя, ну, в крайнем случае – для своих друзей. А как оказывается, как проговаривается он сам, он весьма даже печется об утверждении своего первенства в деле изобретения безумной идеи убить себя посредством Елизаветы Сергеевны, да еще, к тому же, через это убить театр и все искусство целиком. Дело доходит до того, что Дмитрий Александрович по ходу действия вынужден что-то поправлять в своей рукописи! А сколько еще всяких неувязок! Хотя бы соседка! Но нет. Нет. Соседка – это правда. Да может ли столь маленькая правда вывезти такую огромную кучу лжи?! И это только один конструктивно-морально-этический аспект дела. Есть и другой – конструктивно-сценически-мировоззренческий. Если бы объявился сейчас некий третий Дмитрий Александрович, между первых двух, между Дмитрием Александровичем сцены и Дмитрием Александровичем отступлений, то, взглянув бы на сцену, он обнаружил бы нечто, происходящее по фантастически жестким законам единства – единства времени, единства места и единства действия. Если Аристотель требовал двадцати четырех часов, то у нас все ограничивается реальными полутора. Что касается места действия, то герои не отходят дальше десяти шагов от стола, а иногда и вовсе помещаются целиком на столе. А единство действия – так и вовсе: все сведено, подчинено, обусловлено единой цели убийства. И несмотря на отрицание Елизаветы Сергеевны, оно все-таки произошло. Но столь жесткие правила единства, обрубившие все внешние связи с рыхлой, но трепещущей жизнью, создали некую критическую самодовлеющую массу внутрисценической жизни, которая начала коллапсировать, и в результате оказалась вне пределов посторонней досягаемости, даже наблюдаемости со стороны. Даже для Елизаветы Сергеевны. А мы уж и вовсе не можем сказать ничего определенного. Что там произошло? – убила или не убила. Не понять. Не видно. Темно. Черно. Черная дыра. Так что же сможет узнать тот третий Дмитрий Александрович, когда и мы для него в данный момент находимся в противоречащем самому себе пространстве оговорок и отступлений, которые суть распавшиеся и потерявшие всякую материальную основу те частицы хаотической жизни, лепившиеся и с трудом удерживавшиеся на периферии блистательной конструкции трех единств. Так что и нам отсюда нечем видеть, а если есть чем видеть, то нечем уразуметь, а если есть чем уразуметь, то нечем судить, а если есть чем судить, то нечем решать и совершать поступки. И этот третий Дмитрий Александрович тоже для нас неразличим, так что он нам ничем и помочь не может. Так что зря мы его и выдумали вдобавок к первым двум. А что же делать? Остается уповать на самих героев, а вернее, на старого и испытанного деуса экс махины. Просим вас, товарищ деус!),

(Елизавета Сергеевна уже полностью овладела собой и, по всей видимости, ситуацией. Она весела, игрива, вызывающе игрива.)

ОНА. Вставай, вставай. Я не убила тебя. Чего лежишь. Отдыхаешь? Вставай. Я тебя не убила.

ОН (откликаясь). Нет, убила.

ОНА. Нет, не убила. Вставай. Хватит.

ОН. Нет, убила.

ОНА. Нет, не убила. Вставай. Что ты как ребенок.

ОН. При чем тут ребенок. Убила!

ОНА. Я же сказала, что не убила.

ОН. А я говорю, что убила!

ОНА. Что ты чушь городишь!

ОН (приподнимая голову). Какую это чушь! Убила.

ОНА. Тебе что доказательства, что ли, нужны, что ты жив и вот сейчас со мной разговариваешь?

ОН. Да нужно! Нужно. Убила.

ОНА. Нет, не убила. Вставай. Вон, режиссер говорит, что все не так.

ОН (недоверчиво поднимая голову). Какой режиссер?

ОНА. Какой, какой. Известно какой.

ОН (недоверчиво поднимаясь во весь рост). Где режиссер?

ОНА (указывая рукой куда-то вверх, очевидно, на самый верхний ярус балкона). Вон. Вон там. Видишь?

(Он всматривается в том направлении, заслоняя глаза рукой от слепящего света юпитеров.)

ОНА. Все не так. Не так. Он недоволен. Да он и прав. Ты сам, наверное, чувствуешь: не то, не то.

ОН. Что не то?

ОНА. Все не то. Я тоже чувствую. Он прав, что недоволен.

ОН. Недоволен?

ОНА. Конечно. А ты что, доволен?

ОН. Я?

ОНА. Ты, ты. Режиссер прав, что недоволен.

ОН (обыденным голосом). Ну, недоволен – значит недоволен. Эх. Да. Елки-палки, лес густой, ну что, пошли домой. Хорошая рифма.

ОНА. Хорошая, хорошая.

ОН. Вот видишь. Хватит. Наигрались. Пойдем.

(Они трогаются в путь за кулисы.)

ОНА. Дмитрий Александрович, а вот вы (запинается), вот вы…

ОН. Да, Елизавета Сергеевна.

ОНА. Вот вы говорили, ну, там, помните, про эту, ну, про эту…

ОН. Какую эту?

ОНА. Ну, эту, там, в начале…

ОН. Где в начале? Какую эту?

ОНА. Ну, в начале, помните, про Оленьку какую-то…

ОН. Какую Оленьку?

ОНА. Ну, Оленьку. Оленьку. Ее фамилия не Веселова?

(И уже не слышно, что он отвечает… Возможно, что фамилия Оленьки Веселова, возможно, что нет, возможно, что вовсе такой не существует – но какое это теперь уже имеет значение? – Никакого.)

(Уходят. Уходят мои дорогие Елизавета Сергеевна и Дмитрий Александрович. Уходят и уносят с собой все, что так и не совершилось. А в общем-то она его все-таки убила. Убила! Убила! Но они уходят! Уходят! А раз они уходят вместе, несмотря на всякие там уверения по поводу каких-то там коллапсов, внутрь которых нам не заглянуть (а не заглянуть – так и зачем нам они, зачем нам о них ломать голову?); раз уходят они вместе – значит, все-таки не убила. А жаль! Жаль! По-человечески жаль! Уходят мои дорогие Дмитрий Александрович и Елизавета Сергеевна, и вдруг обнаруживаюсь в полнейшем и бесстыдном одиночестве я, то есть – не я, так как я ухожу вместе с Елизаветой Сергеевной. Обнаруживается, собственно, непонятно кто – ни автор, ни актер, ни зритель, ни критик. Непонятно кто. Но и этому непонятно кому тоже пора удаляться, унося с собой все, не относящиеся к действию замечания, примечания, оговорки и разговоры. Ему даже было бы лучше удалиться задолго до героев. Даже больше – ему вовсе не следовало бы встревать в эту историю. Но он все-таки встрял. И объявился он лишь, как не раз было помянуто, но поскольку этот аргумент весьма значителен, даже основной и единственный, то под занавес приходится его повторить: появился этот неизвестно кто, лишь на тот, весьма вероятный, даже наиболее вероятный случай, когда все это не объявится на сцене, а так и останется на бумаге. А на бумаге без этого непонятно кого все выглядело бы как-то бесчеловечно, что ли. Но если все-таки когда-нибудь, где-нибудь, как-нибудь, каким-либо образом пьеса сия окажется на сцене, то никого лишнего, кроме Дмитрия Александровича, то есть меня, и Елизаветы Сергеевны – не пускать! Пусть все остальные идут в зал, или куда хотят, или к черту, пардон. А все, не касающееся действия, – выбросить, убрать, уничтожить, сжечь! Такова моя последняя авторская воля.)

Из сборника «Дистрофики»

1975

1 |00094 Такая веселая первая строчка,

И вторая веселая строчка,

Отчего же, перескочив через третью

строчку,

Такая печальная четвертая строчка?

Отчего же и пятая строчка

И шестая, шестая строчка

Ничего не изменили к седьмой строчке?

Но восьмая – чуть повеселее строчка.

1 |00095 Ах, ты, пес окаянный!

Ах, ты скот Ассуанский!

Ах ты, зверь Белведерский!

Свинина ты безродная!

Что ты смотришь глазами!

Что ты вертишь носами!

И меня за кусочек мой

Злу-позору предаешь!

1 |00096 Ни голые женские руки,

Ни голые женские ноги

Еще не говорят о любви нам,

Возникая на вечернем пороге.

Но маленький пальчик дрожащий,

Но мурашки от запястья до локтя

О страшной любви говорят нам

Верней сладострастия дегтя.

1 |00097 Почему же мне Бог дал сойти с ума?

А не навел безумство на пса моего!

За меня просила Божья Матерь сама

Вот уж блат выше самого-самого!

И вот я брожу из края в край,

А вернее – сижу на месте.

Одна нога – здесь, другая – там,

А вернее – две ноги вместе.

1 |00098 Зверь огромный и лохматый

Он на лапу припадает,

И ругается он матом,

И плюется, и рыгает.

Как обрыдла жизнь ему!

Потому как в жизни нет цели тайной.

Милый, дай я тебя обниму!

Ты поручен мне Божьим предначерта —

ньем.

1 |00099 И надо же тому случиться,

Что женской лаской наповал

Я был подстрелен, словно птица,

И в сумасшедший дом попал.

Она же выстрела отдачей

Вся вздрогнула и чуть не плача

Не видя света впереди,

Шла с рваной раной посреди.

1 |00100 Товарищ, товарищ, товарищ

комсомолец!

Скажи мне, скажи мне, скажи мне

поскорей,

Что может, что может, что может

сделать для

отчизны

Такой вот, такой вот, такой вот

частный человек?

Прежде всего ты должен, ты должен,

ты должен

Свою шею подставить, подставить,

подставить,

И если окажется, что не нужно, не нуж —

но,

не нужно

Бить, то мы придумаем что-нибудь еще.

1 |00101 – Чтой-то там летит и крылышками вертит?

– Птичка там летит и крылышками вертит

– Чтой-то там бежит и мелко так дрожит?

– Зверушка там бежит и мелко так дрожит

– Чтой-то там идет и чего-то там несет?

– Человечек там идет и чегой-то там несет

– Чтой-то там висит и строго так смотрит?

– Боженька там висит и строго так смотрит

1 |00102 Как говорил великий Пифагор

Нет на земле предмета без числа

А это значит: в мире есть число

Заранее без всякого предмета.

А если, скажем, дважды два – четыре,

То это ведь еще не значит,

Что дважды два – действительно четыре,

А значит – что, возможно, и четыре.

1 |00103 Из хоккеистов я люблю Сашу Якушева,

Существо почти с пеной у губ розо —

вой,

Этого, почти Маяковского,

Почти с лицом боярыни Морозовой.

Харламов тоже хорош,

Но что-то в нем от салонной дамы,

Тогда лучше уж Сашу Мальцева —

Не ведающего что, где и когда

творящего хулига —

на.

1 |00104 – Это поезд Москва – Ленинград?

– Это поезд Москва – Ленинград.

– Я очень рад.

– И я очень рад.

– Значит, поезд идет в Ленинград?

– Значит, поезд идет в Ленинград.

– И он точно придет в Ленинград?

– Этого уж вам не скажу.

1 |00105 Бежит, бежит автобус,

Автобус дорогой,

Везет, везет покойника

И близких, но еще живых.

Дар напрасный, дар случайный!

Ты зачем мне дан живьем?

Дай Бог, на пути обратном

Автобусик забежит за мной.

Рассказ инстранца

1 |00106 Я забываю как-то денег

Иду обычно магазин

Купить мне один пол-литра

И что-нибудь из закусить

Но мне отвечает ваша женщин

Который прилавок стоит

Что водка отпустит после одиннадцать

В Европе так нехорошо

1 |00107 Говорят, что Андрей Белый

Совершенно не изучен в нашей стране

И это считается пробелом

Как у нас внутри, так и вовне.

А я думаю так: пока будут изучать

Белого,

Я помру в нашей стране.

Это разве не будет пробелом?

Лучше сначала позаботиться обо мне.

1 |00108 Как говорит индийская наука,

Жизнь возлюби не больше, чем она тебя,

И даже меньше – вот в чем штука!

Случайно встретились – случайно разош —

лись.

Я мог бы кончить стих на этой строчке,

Но, коли восемь строчек мне дано,

Я должен все пройти их без отсрочки,

И ни одну из них в ущерб другой не

возлюбить

1 |00109 Это прекрасно не потому,

Что это стих и ошибок нет,

Это прекрасно потому,

Что это сказал поэт.

А то, что говорит поэт —

Того уж никто не скажет,

Даже смерть слюнки сглотнет

И только фирменной ленточкой

перевяжет.

1 |00110 – Девушка, девушка!

– Какая я тебе девушка!

– Да не девушка, а дедушка, дедушка!

– Какая я тебе дедушка?

– Да не дедушка, а бабушка, бабушка!

– Какая я тебе бабушка?

– Да не бабушка… А кто же ты?

– Пугало огородное.

1 |00111 – Бабушка, бабушка, ты здесь давно

стоишь?

– Давно, милочек, давно, родимый.

– Что ли ждешь кого, такая странная,

зубастая!

– Жду, милочек, жду, родимый!

– А ты не видела здесь такую молодую,

красивую?

– Как звать ее, милочек, как звать ее,

родимый?

– Зовут ее славой, иногда посмертной

зовут.

– Так это я, милочек, это я, родимый.

1 |00112 Какой красивый бантик! —

Вот я и весел.

А может, не бантик, а пуговица —

Вот я и застегнут.

А может и не пуговица, а орден —

Вот я и знаменит.

А может не орден, а пуля —

Вот я и умираю.

1 |00113 Дай, Джим, на счастье плаху мне!

Такую плаху не видал я сроду.

Давай на нее полаем при луне,

Действительно – замечательная плаха!

А то дай на счастье виселицу мне,

Виселицу тоже не видал я сроду.

Как много удивительных вещей на земле

Как много замечательного народу!

1 |00114 Вот и ряженка смолистая

Вкуса полная и сытости

Полная отсутствья запаха

Полная и цвета розоватого

Уж не ангелы ли кушают ее

По воскресным дням и по церковным

праздникам?

И с улыбкой просветленной какают

На землю снегами и туманами

1 |00115 Скачут, скачут всадники

С красными звездами,

Колют, колют всадников

С длинношеими орлами.

И падают, падают всадники,

Падают вместе с орлами.

А ворон, птица древняя, но глупая,

Намылилась, было, на звездочку одну.

1 |00116 – Заенька, заенька, чего ты боишься?

– Волка боюсь, милый, волка боюсь.

– Заенька, заенька, а меня не боишься?

– И тебя боюсь, милый, и тебя боюсь.

– Заенька, заенька, и чего ты волка

боишься?

– Скушает, боюсь милый, скушает

боюсь.

– Заенька, заенька, а чего ты меня

боишься?

– Боюсь тебя, милый, боюсь, что ты

помрешь.

1 |00117 Товарищ, товарищ, как дойти до этого

дома,

Третьего с краю в правом ряду?

Вон, рядышком, шагов двадцать, не

больше,

Я, пожалуй, что и сам дойду.

Ты сначала, товарищ, дойди до этого

дома,

Первого с краю в правом ряду,

Не сломав себе ногу, не вывихнув шею,

А потом уже спросишь, как дальше пройти.

1 |00118 Дяденька, дяденька, что здесь происходит?

Ах, детонька, детонька, вам этого не понять.

Здесь человек навсегда уходит,

На него уже не прикрикнуть, ничего уж

у него не отнять.

Дяденька, дяденька, кто же этот счастливчик?

Ах, детонька, детонька, не увидите вы его.

Пока мы здесь с вами болтали,

Почвой, землею засыпали его.

1 |00119 На улице, как в старинном замке,

Холодно, пусто, пусто совсем.

А мне тепло, а мне не холодно,

А у меня температура 38 и 7.

А на улице уже совсем пусто,

Уж совсем холодно, холодно уж совсем.

А у меня уже 39,

И будет 40, а может и 41.

1 |00120 Девочка, девочка, скажи мне без

обмана,

Где здесь ближайшая больница?

Меня поранила шайка хулиганов,

А я молодой – мне где-то под тридцать.

Дяденька, дяденька, у тебя не из

кармана,

А из спины торчит ножик и крови —

просто жуть!

Я не знаю, где здесь больница,

Но все равно уже поздно. Ты сейчас

помрешь.

1 |00121 После первого стакана вермута

Я строчку написал.

После второго стакана вермута

Я строчку написал.

А уже после строчки вермута

Я стакан написал.

А после стакана строчки

Я вермут написал.

1 |00122 Я часто думаю: неужели

Мы все уйдем, нас не будет снаружи!

И даже пес мой с таким тонким носом

Нашего запаха не обнаружит?

А, может, что-нибудь обнаружит?

И сам уйдет. И уже следующая собачонка

В оставшемся запахе его наружнем

И наш запашок обнаружит тонкий.

1 |00123 Я сварил немного риса,

Курицу сварил,

Сам покушал с аппетитом,

Сына накормил.

«В темный век среди кретинов, —

С грустью думал я, —

Матушка-Екатерина

Могла лишь мечтать о том».

1 |00124 Ах, мой зуб больмя болит,

Нерв, как змей, внутри сидит.

Доктор рядышком сидит,

На нерв с угрозою глядит.

Затем, как святой Георгий,

Его железкою дразнит,

Дабы этот паразит

Не портил мне картину жизни.

1 |00125 Мальчик, мальчик, грамотей,

Пионер-отличник!

Расскажи-ка мне скорей,

Что со мною станет?

Он ответил: Ты поймешь

Дяденька мой милый,

Подскользнешься и попадешь

Вон под тот автобус

1 |00126 Вот, скажем, Пушкин не знал Фета,

А я знаю, едри его мать.

Я знаю всех поэтов,

И не только взад, но и наперед.

Но последний, вон там, проклятый,

Не виден, едри его мать!

Он меня знает, проклятый,

А мне лица его не видать.

1 |00127 Розовые облака плывут,

Как гигантских младенцев тельца,

Сколько же Годуновых тут,

Затеяли кровавое дельце.

Но я шучу, само собой,

А все-таки неприятно как-то

Идти с непокрытой головой,

И все время сверху что-то каплет.

1 |00128 Земля родная, земля родная!

За что? – ума не приложу:

В тебе такая зима сырая,

И с псом по лужам я хожу.

Он проваливается в пустые сугробы

По брюхо грязный, как злодей,

И что-то чует своим носом,

И что-то страшное – ей-ей!

1 |00129 Посадили муху

Д’на черемуху.

Посадили жука навозного

Д’на дерьмо колхозное.

А меня, поэта Диму,

Д’на кол посадили.

И поем мы все втроем,

Весело поем.

1 |00130 Я болен был. Душа жила.

Глотал таблетки аспирина.

И только в чем душа жила? —

Был слабже тушки херувима.

Когда же стал я поправляться,

Решил поправить я дела,

Ах, ножки, ножки, ваша слабость

Чуть-чуть меня не подвела.

1 |00131 Я устал уже на первой строчке

Первого четверостишья

Вот дотащился до третьей строчки

А вот до четвертой дотащился

Вот дотащился до первой строчки

Но уже второго четверостишья

Вот дотащился до третьей строчки

А вот и до конца дотащился

1 |00132 В Большом театре на дощатой сцене

Бьет балерина упрямым копытцем,

А я в зале, и мне удивительно,

Сейчас аплодисментами бы разразиться.

А на улице снег и холод, и голод,

А мне тепло, я гляжу на сцену,

Где еще теплее и женщины голые

Танцуют и себе знают цену.

1 |00133 Дли-ии… ох, да дли-ии-нный путь

Дли-ии… эх, да дли-ии-нный путь

Дли-ии… ах, да дли-ии-нный путь

Дли-ии… ух, да дли-ии-нный путь

Дли-ии… ох-ох, да дли-ии-нный путь

Дли-ии… э-эх, да дли-ии-нный путь

Дли-ии… ах-ах-ах, да дли-ии-нный путь

Дли-ии… да что там! длинный путь

1 |00134 Вот какое дело

Что моя шуба поседела.

Вот какая жалость

Что кожица на ботинках сжалась.

Вот какая жуть

Что вчерашние следы жмуть.

Вот какая пора

Что пора мой друг пора.

1 |00135 Весел я и невесом

Со своим гуляю псом.

Весел я и невспотелый

Со своим гуляю телом.

Весел я и округляем

Со своей душой гуляю.

Весел я и незаметен

Со своей гуляю смертью.

Весел и непризнан

Со своей гуляю жизнью.

40 банальных рассуждений на банальные темы

1982

Предуведомление

Будучи в Ленинграде, читая стихи, было мне объявлено Ольгой Александровной Седаковой (поэтессой, но московской): «Говорю вам от имени всех мертвых, что осталось вам всего год, чтобы избавиться от наглости и сатанинства».

Судорожно начал я припоминать известные мне из истории демонические личности: Байрон, Лермонтов, Аттила, Наполеон. И понял, что я весьма даже банален в сравнении не только с ними, но и с многими, живущими бок о бок со мной (той же Ольгой Александровной Седаковой). И соответственно банальности моей натуры породилась соответственная структура стиха как банального рассуждения. В подтверждение чего и приводится настоящий сборник.

Банальное рассуждение на тему: если нет Бога, то какой же я штабс-капитан

1 |00136 Разве зверь со зверем дружит? —

Он его спокойно ест

Почему же это люди

Меж собой должны дружить

А потому что они люди

Бог им это завещал

Ну, конечно, коли нету

Бога – так и можно есть

Банальное рассуждение на тему: наши и немцы

1 |00137 Вот острова заняли аргентинцы

А англичане кулаками машут

Коль аргентинцы – это немцы

То англичане – это наши

Но если аргентинцы – наши

То значит англичане – немцы

Коли одни, выходит – немцы

Другие уж, выходит – наши

Точно

Второе банальное рассуждение на тему: быть знаменитым некрасиво

1 |00138 Когда ты скажем знаменит —

Быть знаменитым некрасиво

Но ежли ты незнаменит

То знаменитым быть не только

Желательно, но и красиво

Ведь красота – не результат

Твоей возможной знаменитости

Но знаменитость результат

Есть красоты, а красота спасет!

А знаменитым быть, конечно, некрасиво

Когда уже ты знаменит

Банальное рассуждение на тему: не хлебом единым жив человек

1 |00139 Если, скажем, есть продукты

То чего-то нет другого

Если ж, скажем, есть другое

То тогда продуктов нет

Если ж нету ничего

Ни продуктов, ни другого

Все равно чего-то есть —

Ведь живем же, рассуждаем

Банальное рассуждение на тему: что лучше?

1 |00140 Я конечно плохой человек

Это я сознаю без иллюзий

Да что делать – какой уже есть

Правда мог бы я быть и получше

Правда если б получше я был

Я бы претендовал на неменьшее

И пришлось бы мне это отдать

А так людям достанется больше

Банальное рассуждение на тему национальной гордости

1 |00141 Вот скажем наш народ советский

Иль скажем русский наш народ

Иль скажем наш народ еврейский

Или еще какой народ

Сказать-то мы конечно скажем

Чего уж право не сказать

Но что мы этим самым скажем

А скажем то, что не понять

Что скажем

Банальное рассуждение на тему твердых оснований жизни

1 |00142 Я трогал листы эвкалипта

И знамени трогал подол

И трогал, в другом уже смысле

Порою сердца и умы

Но жизни, увы, не построишь

На троганье разных вещей

Ведь принцип один здесь: потрогал —

А после на место положь

Банальное рассуждение на тему: лирический герой не есть автор

1 |00143 Душно без счастья и воли

Вправду ведь вот – духота

Буря бы грянула что ли

Чего-то там такое, тра-та-та

И я как большой буревестник

Я пролечу над страной

Чего-то такое там станется

И станет чего-то со мной

Посадят, наверно —

Думает лирический герой

Банальное рассуждение на тему: всепобеждающая сила идей

1 |00144 Поколение этих людей

Будет жить уже при коммунизме

Жили мы вот при социализме

А теперь повезет нам сильней

Но вся суть не в везенье, а в нас —

Мы всегда жили при коммунизме

Даже когда при социализме

Даже когда при капитализме

Где сказали – тотчас и живем

Банальное рассуждение на тему степени человеческой доверительности

1 |00145 Что даром я посуду мою —

Мог деньги получать при том

Но как представишь, что другие

Касались своим тайным ртом

Но главная-то суть не в этом —

А за собою надо мыть

Не то другие через это

Тобою могут овладеть

Не знаю уж каким там способом —

Но могут

Банальное рассуждение на экологическую тему

1 |00146 Страсть во мне есть такая – украдкой

Подъедать (неизвестно – на кой?)

Колбасы двухнедельной остатки

Как домашний стервятник какой

Но ведь это же, скажем, что дар

В смысле общем и боле невнятном —

Я есть, скажем, что жизни стервятник

Скажем, жизни я есть санитар

Просто банальное рассуждение

1 |00147 И жизнь не пройдет в одиночку

Когда заведешь себе сам

Не сына там, скажем, иль дочку

А кошку там, скажем, иль пса

Он будет тебя беззаветно

За что непонятно любить

И жизнь так пройдет незаметно

Опасно заметно-то жить

Банальное рассуждение на тему: о разумности идеалов

1 |00148 Погода в Москве к идеалу приблизилась

А раньше была ведь весьма далека

Была непонятлива и жестока

Поэтому часто мы с ней препиралися

А тут идеалы мои поменялися

И сразу погода приблизилась к ним —

Вот так вот природу бессмысленно мучим мы

И мучимся сами ужасно при том

Банальное рассуждение на тему безграничности человеческого участия

1 |00149 На проспекте большом и Калининском

Иностраночку я повстречал

Хоть была из страны антиленинской

Но была на ней явно печаль

Господи, к черту идеология

Ну, конечно, там не насовсем

Но когда вот так люди страдают

Мы должны помогать почти всем

Банальное рассуждение на тему свободы

1 |00150 Только вымоешь посуду

Глядь – уж новая лежит

Уж какая тут свобода

Тут до старости б дожить

Правда, можно и не мыть

Да вот тут приходят разные

Говорят: посуда грязная —

Где уж тут свободе быть

Банальное рассуждение на тему: жизнь дается человеку один раз и надо прожить ее так, чтобы не жег позор за бесцельно прожитые годы

1 |00151 Жил на свете изувер

Вешал, жег он и пытал

А как только старым стал

Жжет его теперь позор

А чего позор-то жжет? —

Ведь прожил он не бесцельно

Цель-то ясная видна

Значит тут нужна поправка:

Жизнь дается человеку один раз и надо прожить ее так, чтобы не жег позор за годы, прожитые с позорной целью

Банальное рассуждение на тему: Поэзия и Закон

1 |00152 Я не выдумал бы Конституцьи

Но зато я придумал стихи

Ясно что Конституцья значительней

Правда, вот и стихи неплохи

Но и правда, что все Конституцьи

Сызмальства подчиняться должны

А стихи – кто же им подчиняется

Я и сам Конституцьи скорей

Подчинюсь

Банальное рассуждение на тему: гордыня

1 |00153 Если мыслить дважды два

Трижды три уж не помыслишь

Ну а скажем, пятью пять —

Так уж вовсе запредельно

В общем, так должно и быть

Потому что если разом

Мыслить то, и то, и это —

Уподобишься ты Богу

А это – самый страшный грех

Банальное рассуждение на тему: там у них

1 |00154 В городе ли Цюрихе

Во стране Швейцарихе

Ходят офицерихи

На манер на цирлихий

А быть может ходят

На иной манер

Что там происходит —

Отсюда не понять

Банальное рассуждение на тему: поэзия вольна как птица

1 |00155 В Переделкино поэты

Разнобразные живут

И значительно поэтому

Меньше их в других местах

Видно так оно и надо

Но поэзия – она

Где получится живет

Скажем, у меня в Беляево

Место в Москве такое

Банальное рассуждение на тему человеческих нравов в пушкинские времена

1 |00156 Мой дядя самых честных правил

Когда не в шутку занемог

То уважать себя заставил

Что лучше выдумать не мог

Но что ж это за уваженье

Когда из жалости тебе

Подушку поправляют или

Дают лекарство не любя

Банальное рассуждение на тему: если завтра в поход

1 |00157 И мне бы до последней капли крови

Да ведь на первой капле и помру

Какая ж польза от меня Отчизне

Среди кровавых битв грядущих дней

Вот то-то и оно – Отчизна терпит

Меня по мере сил и жить дает

Но только грянут трубы полковые

Я и останусь – да Она уйдет

Личные переживания

1982

Предуведомление

Это не лирические, не духовные, а личные переживания. Может показаться, что запечатлены они каким-то чуждым, посторонним языком, ходульными фразами, непрочувствованными словами. Но именно встреча этих языков, бродячих фраз, неприкаянных слов и есть мое глубоко личное переживание.

1 |00158 Там где с птенцом Катулл, со снегирем Державин

И Мандельштам с доверенным щеглом

А я с кем? – я с милицанером милым

Пришли, осматриваемся кругом

Я тенью легкой, он же – тенью тени

А что такого? – всяк на свой манер

Там все – одно, ну – два, там

просто все мы —

птицы

И я, и он, и милиционер

1 |00159 В синем небе птица вьется

Эта птица есть душа

Я ж пока живу бездушный

Жду покуда возвратится

Ну а вдруг не возвратится

Как тогда мне помирать? —

Возвратится! Возвратится!

Я не буду долго жить!

1 |00160 Уходит детство – ну и пусть!

Придет другое что-нибудь

Но жалко, Господи! Как жалко

Родное, рядышком побудь!

Я буду так тебя любить

И нежно гладить по головке

И разное там говорить

Давай – скажу тебе я – Вовка

Давай – скажу я – подождем

Родимый комсомольский возраст

И побежим тогда втроем

Навстречу жизненному счастью

Когда же срок тот подойдет

Ужасный, неземной и страшный

То кто-нибудь из нас умрет

Наверно я, как самый старший

1 |00161 Когда эти брюки я только купил

По праздничным дням я в них только ходил

В музеи ходил и в театры ходил

Когда же порядком их поизносил

Купил в магазине еще я одни

А эти носить стал в обычные дни

Носил я, носил я, и вот доложу —

Теперь на работу их только ношу

Испачкались, истерлись…

о, брюки, в вас целая

Жизнь в небытие уходящая, милая

Нежная!

Невозвратимая!

1 |00162 Был бы жив мой верный пес

А, к примеру, я бы умер

Он, мой верный! он, мой умный!

На могилку бы принес

Косточку какую, умный

Грыз бы тихо и лежал

Ему было б меня жаль

На могилке бы и умер

1 |00163 Крылатым воскресеньем

В крылатый месяц май

Крылатым там каким-то

Крылатым чем-то там

Я вышел из подъезда

Из дома своего

Где я провел всю зиму

И со своей семьей

Я вышел и заплакал

На корточки присел

И мне не стало мочи

И жить не захотел

Вот я терпел всю зиму

Был худ, но духом бел

А тут такое счастье —

И жить не захотел

1 |00164 Девушка пройдись и встань

Лет семнадцать тебе вроде

Ты прекрасна при народе

Словно трепетная лань

Ну а я уж стар и зол

Сорок лет мне будет вроде

Как поэт я при народе

А по правде – как козел

1 |00165 Отчего бы мне не взять

Да и не решиться на бессмертье

Это непонятней смерти

Но и безопасней так сказать

Безопасней в смысле смерти

А в смысле жизни – как сказать

1 |00166 Гляжу и не верится:

Вот и мама моя старая

Боже мой, когда же стала она?!

Да и сам я ведь

Как и мама моя – старый я

Боже мой, когда же стал я?!

Да и друзья мои

Тоже невозможно старые

Боже мой, когда же стали они?!

1 |00167 Как зверь влачит своей супруге

Текущий кровью жаркий кус

Так я со связочкой моркови

С универсама волокусь

Еще лучок там, может репка

Картошечки пакетик-два

Еще бутылочка там крепкой

Чтоб закружилась голова

1 |00168 Хорошо моя нежная жизнь протекает

Ну а в том же аспекте каком не нежна

В том аспекте она как бы и не нужна

Хоть и общество прямо ему потакает

Да и сам я бывает ему потакаю

А как дело по сути до дела дойдет

Из меня что же собственно произойдет

Может семя какое? иль важность какая?

Или имя какое? или нужность какая?

1 |00169 Очень трудно честно жить

Взять и просто не писать

Вот и я сумел дожить

Чтоб об этом написать

Если ж просто не писать

Так кто же догадается

Что не пишешь ты умышленно

С некой целию возвышенной

1 |00170 Берег полон свежей мятой

Прилетает дальний ветер

Это было все когда-то

В девятнадцатом столетье ль

А быть может и не было

Это трудно утверждать

Когда даже моя мать

Свое детство позабыла

Дореволюционное

1 |00171 Когда я в Калуге по случаю был

Одну калужанку я там полюбил

Была в ней большая народная сила

Меня на руках она часто носила

А что я? – москвич я, я хрупок и мал

Однажды в сердцах я ей вот что сказал

Мужчина ведь мужественней и сильней

Быть должен – на том и рассталися

с ней

1 |00172 Обмываю свое тело

После честного труда

Тело ласки захотело

В смысле – влаги и тепла

Среди дня всего лишённо

Требует в ночи тиши

И со стороны души

Хоть вниманья небольшого

Мне не жалко – вот те тело

Душ и ласка и вода

Мне не жалко ради дела

Ради общего труда

1 |00173 Раз до усмерти упился

Так что желчь из горла шла

Ну а после я проспался

Утром встал, остепенился

И пошли себе дела

Так для чего же я напился?

1 |00174 Вот я маечку стираю

А кто-то воду отключил

Так чего ж я так стараюсь

Можно и в старой походить

Пусть они там, иностранцы

В белых там воротничках

Ходят на люди на танцы

Ну а мы простые люди

1 |00175 Мальчик с девочкой бегут

В трусиках по берегу

Господи, и мы вот так

С сестренкой в детстве бегали

А теперь где? – да что где?

Сгинули те трусики

Седина уж в бороде

А все детство помнится

1 |00176 Как-то ночью возвращаясь

Из приятственных гостей

Шел я вкруг осей вращаясь

Вкруг земной и вкруг своей

В протрезвевшем состоянье

Через час там иль другой

Я на нужном расстоянье

Был от солнца, а от дома —

Черт-те где был! Боже мой!

1 |00177 Мышь неизвестная перебежала мне

дорогу

С семейством маленьким за ней

спешащим в ногу

И скрылась в придорожное пространство

Лишь всколыхнулося над нею трав

убранство

А я словно дурак остался на дороге

И на что мне мои огромные,

неведомо куда плетущиеся ноги

1 |00178 Кому-то интересно знать

Что про него могу сказать

А что я про него могу сказать?

Мне и самому интересно знать

Что про меня может сказать

Страшно интересно ведь

Едрена мать

1 |00179 Холодный берег прибалтийский

Ввиду невозмутимых вод

Где краснофлотский флот Балтийский

Спокон веков в воде живет

Уж с рыбою почти что схожий

На берег если и сойдет —

Подрагивает крупной кожей

И вспугнутый спешит назад

Где носят волны как живые

Куски его огромных тел

Вот так и я бы жить хотел

Да так почти что и живу я

1 |00180 Какая все-таки Москва

Приятная без лести

И свой асфальт, своя трава

И все на своем месте

И я здесь точно и легко

В свой срок сумел родиться

Чтобы не помнить ничего

Чем можно б соблазниться

1 |00181 Конечно можно и в Париже

Или еще там где-нибудь

Но все ж хотелось бы поближе

К родному дому умирать

Еще немножечко пожить

Хотелось бы конечно тоже

Но если дома невозможно

Конечно можно и в Париже

Ведь тоже – край, не что-нибудь

1 |00182 Легко я в жизни разочаровался

Я думал это будет посложней

А тут проснулся как-то – Боже мой!

Да просто так и разочаровался

А тут страна лежит в очарованье

И хочет всех кругом очаровать

А я хожу вот в разочарованье

Кого б еще мне разочаровать

1 |00183 Теперь я вижу следствья и причины

Гораздо достоверней и ясней

Смотри – когда ты вызвался мужчиной

То обеспечить женщину сумей

И сносное детей существованье

А то ты есть бесцельный паразит

И если жизнь тебя не поразит

То плач тебе их будет наказаньем

В загробной жизни

1 |00184 Вот нет ко мне уж уваженья

Ни в родственниках, ни в семье

По службе нету продвиженья

Да и самой-то службы нет

Ну что ж, они правы пожалуй —

За что тут можно уважать?

Я ведь и сам, едрена мать

За просто так не уважаю

1 |00185 Когда я случаем болел

То чувствовал себя я кошкой

Которую всегда немножко

Поламывает между дел

Она ж на солнышке сидит

Обратную тому ломанью

Энергью копит, а как скопит —

Как вскинется, да как помчится

Ну хоть святых всех выноси

1 |00186 По сути дела жить здесь невозможно

Я и не обольщаю никого

Но я здесь лишь свидетельством того

Что в высшем смысле жизнь везде возможна

Где и по сути дела невозможна

И даже там где нету ничего

1 |00187 Мои стихи жене не нравятся

Она права, увы, при этом

Стихи женатого поэта

Должны быть по природе нравственны

Смыслу семейному способствуя

Должны ему в подмогу быть

Хотя бы как, хотя бы косвенно

Хотя бы деньги приносить

1 |00188 Вот я, предположим, обычный поэт

А тут вот по прихоти русской судьбы

Приходится совестью нации быть

А как ею быть, коли совести нет

Стихи, скажем, есть, а вот совести —

нет

Как тут быть

1 |00189 И мне б хотелось в Пантеоне

Хранить свой охладелый прах

В каких-нибудь святых горах

Высокогорных Подмосковий

Чтобы не быть помехой всем

Но все-таки ходили люди

Да видно так оно и будет

Конечно, ежели совсем

В пустую гладь не превратится

Высокогорная столица

Моя

1 |00190 Когда Джемал Аджиашвили

Мне руку дружески сжимал

Я говорил ему: Джемал

Хоть ты и не Бараташвили

А я – не Пушкин, видит Бог

Увы! Увы! – зато мы живы

И в этом, видит Бог, не лживы

И это живо видит Бог

1 |00191 Что хочешь ты, скажи

Спросили раз меня

А что я им скажу

Поскольку у меня

И желаний-то уж нет

Без муки я гляжу

На близлежащий свет

Все что ни нахожу

Не радует меня

Все это может быть

Прекрасно и без меня

И даже может быть

И так уже все есть

Без меня

1 |00192 На седьмом этаже я сижу

То на землю, то в небо гляжу

Черный ворон на небе виется

Ясной целию задается

А внизу, у подъезда, у ног

Вижу черный кружит воронок

Только слышно как белою птицей

Помощь скорая издали мчится

Унести мое тело от них

Соискателей дорогих

Из сборника «Читая Пригова»

1986

Предуведомление

По причине ужасающего несовпадения скорости письма со скоростью печатания и определения по месту службы (соответствующий сборник, отставка, уничтожение), порою ненапечатанные стихи отличаются друг от друга не только и не столько временем их написания, сколько принципиальными стилевыми различиями (в наше динамичное время!), эстетическими ценностями (в нашем динамичном московском регионе!), и вообще – жизненными установками (при моем, увы, столь переменчивом характере!).

По причине естественной слабости автора к своим последним чадам и страсти как можно скорее пережить вместе с читателями (или, гораздо чаще и не менее важно и страстно желаемо – с друзьями по перу, по искусству, по жизни!) свои недавние откровения, часто более поздние продукты деятельности опережают своих старших собратьев, чем как бы даже отменяют их, т. е. делая иногда невозможным их появление, так как это было бы уже равно отказу автора от вновь приобретенной позиции, стилистики, позы лица. Сие случилось и со мной после напечатания сборника «Новая искренность» – в чем со всей искренностью и признаюсь. Но некая сердечная боль, чувство справедливости и также чувство опасения, что нынешние мои счеты и расчеты позже на поверку окажутся безумием и нелепым пристрастием влюбленного сердца, заставляют меня прислушаться к голосу стоящих за моей спиной народных масс предыдущего стиха и к их требованию дать им подышать свежим воздухом и полюбоваться на солнце. И я подумал: «Боже мой! что есть наши амбиции по сравнению с простым актом дарования жизни и свободы!» И я решил на пределах нескольких последующих сборников, не ущемляя интересов моих прошлых детищев, ни моих нынешних, выставлять их напоказ одновременно, параллельно, то есть явить на пределе этих сборников известного рода драматургию (конечно, внятную только моим внимательным и постоянным читателям), как бы драматургию смены, размывания одного стиля другим, причем не средствами мультипликационной последовательности, но как бы кустового внедрения в центры жизни одного метастазов другого (простите столь неприглядное сравнение).

Мой многолетний и постоянный читатель заметит сразу, что некоторые стихи обозначены номером далеко превосходящим 10 000, и как бы явились в этот сборник из некоего инопространства (недаром я столь долго и постоянно подчеркивал метафизический смысл числа 10 000, для меня, конечно), они являются некими аватарами неких просветленных, сошедших в этот мир грубой видимости по своему непомерному смирению и любвеобилию своему, т. е. как бы некими ангелами среди ада проходящими по сборнику, не касаясь грязных одежд его постоянных обитателей, только взирая на них с непомерною любовью и состраданием.

1 |00193 Нас сила родная гнетет-угнетает

8912[25]    А что ты ей скажешь – она ведь

родная

Такая родная, что ужас берет

Себя, можно что сказать, что

гнетет

Гнетет-угнетает родную себя

А кто ты ей есть-то? – чужой ей

себя —

любец

1 |00194 С негром девушка гуляет

8914      А сама ведь белая!

Пышная дебелая!

Иль чего не понимает?

Да нет, все отлично понимает

Просто близко к сердцу принимает

Доллар бедный

1 |00195 Эк неосторожны были

8920  Жаль, что я тогда не жил

Цесаревича убили

Вот он нас и заразил

Ладно бы там эмболия

А то вот гемофилия —

Кровь течет, течет, течет

Не останавливается

1 |00196 Слабые, слабые наши колени

8933 Кверху не держат тело они

Книзу не держат простые ступни

Ладно бы что от естественной лени —

Понятно

А то от немощи да от стыда

Господи! вычеркни их навсегда

Из списка организма нашего!

1 |00197 Когда совсем мне было плохо

8947    Я кошкой по дому скакал

И ночью ел крысиный кал

И выздоравливал немножко

А после все как отрыгну

Поймаю подлую одну

Такую

И саму есть заставлю

1 |00198 Нас жизнь везде подстерегает

8948   Своей десницею тяжелой

То вдруг болезнью настигает

То выгонит из комсомола

А выгонят – ищи-свищи

Где голову, товарищи

Преклонить

1 |00199 Вот я снова у окошка

8950    Снова тихонький как мышь

Снова как большая кошка —

Что ты кошенька? сидишь?

У окошка? а где мышь? —

А мышка рядышком, глядишь-ка —

Что ты бледненькая, мышка?

А где кошечка? – глядишь:

И кошечка рядом

И мышь

Только что рядом была

1 |00200 Вот я томилец русской совести

8967   В смысле, томим что нету сил

На горло собственной бессовестной

На горло б песне наступил

Да вот так горло разрастил

Что и ногою не наступишь

да и рукою не задушишь

Сухонькой

1 |00201 Любвеобильная монада

8977   Проникла в дьявольский эон

Неподготовленный, и он

Вдруг заметался как Менада

Ее внутри себя ища —

Оставь! я по себе все знаю:

Вот ищешь, ищешь – где такая? —

А все еще вокруг пищат —

Полтела вырубишь, пока отыщешь

1 |00202 Полгода-от не пробегло

8979    А уж состав Политбюро

И не признать – вот так и в жизни

Оглянешься вокруг – кто где!

Кто там, кто здесь, а кто —

нигде!

И на сырых остатках тризны

Жизнь новая начинается

Эх-хе-хе! – скажем мы по-стариковски

1 |00203 Малые жизни прибытки

8983  Радуют хоть и кого

Скажем, что вот не под пыткой

А в присутствье народа всего

Добровольно

Признаться:

Да, да, враг народа я! неправильно основные тенденции нашего развития умышленно определивший

1 |00204 Мой голос слаб

9014  Да и дар убог

Да и вообще – ослаб

Но видит, видит Бог! —

А чего видит Бог? —

А он все видит, бляди!

1 |00205 Луна вот на меня дивится

9046  Как на прекрасную девицу

Луноподобной красоты

А что? – такие вот черты

Имею

1 |00206 Как-то все это тревожно

9067  Люди ходят разнокожны

Смотрят все вокруг и вдаль

Говорят, что фестиваль

Ну и что, что фестиваль

Знаю сам, что фестиваль

А тревожно

1 |00207 Жизнь, бывает, соберешь

9073 По кусочкам малым-малым

Одного и не хватает

А он – правая нога

Без него куда пойдешь?

1 |00208 Что-то больше я не можу

9076   Нету сил на свете жить

Зуб сейчас свой растревожу

И пойду громить-крушить

Всех налево и направо

А вот у кого здоровы

Зубы

Как им-то на свете жить? —

Не представляю

И я жил не в последнем веке, и я жил не в последние дни

малая дистрофическая бесконечная поэма

1975

Выходя из безграничной свободы, я заключаю к безграничному деспотизму.

Шигалев

И я жил не в последнем веке,

И я знал замечательных людей,

Мальцева – замечательного человека,

Шелковского – мастера деревянных затей,

Сталина – с которого взятки гладки,

Бочарова – в Пушкине знающего толк,

Да и я был не последнего десятка

И всеми ими уважаем при том.

И я жил не в последнем веке,

И я знал замечательных людей,

Фрэнка – замечательного, но пса, а не человека,

Орлова – мастера скульптурный затей,

Сталина – с которого взятки гладки,

Шелковского – в дереве знающего толк,

Да и я был не последнего десятка

И всеми ими уважаем при том.

И я жил не в последнем веке,

И я знал замечательных людей,

Шелковского – замечательного человека,

Бочарова – мастера пушкиноведческих затей,

Сталина – с которого взятки гладки,

Онегина – в Ленском знающего толк,

Да и я был не последнего десятка

И всеми ими уважаем при том.

И я жил не в последние дни,

И я знал замечательных людей,

Бурову – любительницу любви,

Уланову – мастерицу балетных затей,

Бочарову – знавшую меня,

Фараджеву-Касьян – жившую не духом единым,

И не было такого дня,

Чтобы я ими всеми не был любим.

И я жил не в последнем веке,

И я знал замечательных людей,

Онегина – замечательного человека,

Фрэнка – мастера собачьих затей,

Сталина, с которого взятки гладки,

Платона – в Сократе знающего толк,

Да и я был не последнего десятка

И всеми ими уважаем при том.

И я жил не в последнем веке,

И я знал замечательных людей,

Платона – замечательного человека,

Онегина – мастера ленскоубийственных затей,

Сталина, – с которого взятки гладки,

Наполеона – знающего толк,

Да и я был не последнего десятка

И всеми ими уважаем при том.

И я жил не в последнем веке,

И я знал замечательных людей,

Одного замечательного человека,

Платона – мастера сократических затей,

Сталина – с которого взятки гладки,

Орлова – в скульптуре знающего толк,

Да и я был не последнего десятка

И всеми ими уважаем при том.

И я жил не в последние дни,

И я знал замечательных людей,

Бочарову – привратницу любви,

Уланову – мастерицу балетных затей,

Фараджеву-Касьян – не уважавшую меня,

Бурову – жившую не мной одним,

И не было такого дня,

Чтобы я ими всеми не был любим.

И я жил не в последнем веке,

И я знал замечательных людей,

Орлова – замечательного человека,

Этого, как его, мастера всяческих затей,

Сталина – с которого взятки гладки,

Фрэнка – в собаках знающего толк,

Да и я был не последнего десятка

И всеми ими уважаем при том.

И я жил не в последнем веке,

И я знал замечательных людей,

Бочарова – замечательного человека,

Наполеона – мастера затей,

Сталина – с которого взятки гладки,

Мальцева – в Платоне знающего толк,

Да и я был не последнего десятка

И всеми ими уважаем при том.

И я жил не в последнем веке,

И я знал замечательных людей,

Наполеона – замечательного человека,

Мальцева – мастера платонических затей,

Сталина – с которого взятки гладки,

Этого – знающего толк,

Да и я был не последнего десятка

И всеми ими уважаем при том.

И я жил не в последние дни,

И я знал замечательных людей,

Фараджеву-Касьян – выбирательницу любви,

Уланову – мастерицу балетных затей,

Бурову – знавшую меня,

Бочарову – жившую не хлебом одним,

И не было такого дня,

Чтобы я ими всеми не был любим.

Разговоры с друзьями

Разговор с друзьями поэма

1978

Предуведомление

Пожалуй, это моя первая и единственная вещь действительно требующая предуведомления, вполне конкретных объяснений, дабы не вышло вполне конкретных осложнений. Но, к сожалению (хотя, почему к сожалению?), предуведомления начали писаться давно и за это время уже успели выковать свою достаточно жесткую структуру и, что важнее и опаснее в данном случае, свою стилистику, так что я боюсь, как бы ее инерция не увела бы весь этот поток слов по своему испытанному общерассудительному руслу в сторону от конкретностей, так и не дав им места, в первый раз столь настоятельно потребовавшегося.

Никогда на протяжении своей письменной деятельности я не был влеком к листу ни ощущением своего определенного места в литературе, ни чувством ответственности перед ней, ни даже жалобами временами оставляемой мной литературы. (Вот видите! Я же говорил! Предуведомление само начало писать себя, нисколько не сообразуясь с моими нынешними намерениями и житейскими потребностями. Но не будем ему мешать. Попробуем лаской и терпением.) Так вот, единственно кого я хотел всегда порадовать – это своих друзей. Меня до сих пор до изумленного оторопения поражает, что нечто, написанное мной, может быть еще кому-то нужным, кроме меня. Итак, я не про народ, не про читателя, не про себя в качестве прообраза некоего будущего возросшего идеального читателя, нет, – я про вполне конкретных друзей, под вполне конкретными именами, по вполне конкретным адресам. Может быть, именно потому я пишу столь разностильно, что друзей у меня много, вкусы их различны, а порадовать и понравиться хочется всем друзьям. Это нам (мне и друзьям) так приятно, что в этой взаимности мы вполне забываем и публику, и великую и требовательную литературу с ее непоколебимой и неутолимой традицией. Надо сказать, что я нисколько не претендую на роль изобретателя подобного рода бытия в поэзии. Какой-нибудь Пушкин Александр Сергеевич подобным же образом ублажал своих друзей явлением своей Музы, с той лишь разницей, что в те первопричинные времена круг его друзей был не значительно превышаем кругом читателей поэзии вообще и по божественному благоволению исторической ситуации он смог так счастливо сочетать в себе и меня, и Евтушенко. Потом было значительно хуже. Многие стремились быть Евтушенкой, но получались мной, либо наоборот – были мной, а желали бы быть Евтушенкой. Редко кому удавалось мечтать о Евтушенко и стать Евтушенкой, или быть мной, так и мечтая быть мной. Все зависело от количества и качества друзей. Или, скажем, Гоголь. Но нет, о Гоголе потом.

А сейчас самое время поговорить о тех обещанных конкретностях. Осведомленный читатель, взяв в руки поэму, заинтересованно прочитав ее (хотя бы по той причине, что в ней упомянуты люди вполне незаурядные и привлекательные), либо просто просмотрев ее, заметит фамилии и имена абсолютно реальные и объективно существующие. Неосведомленному же читателю я сообщаю: да! да! да! – как это ни опасно (в смысле моих дальнейших отношений с этими прочитанными вами героями), я решил вывести их в поэме под их собственными именами. И здесь следует целый ряд оговорок, из которых вроде бы следует, что люди-то реальные, а все-таки, где-то, по правде говоря, в некотором роде и отношении, при ближайшем рассмотрении, становясь на точку зрения и учитывая особенности и обстоятельства, при некоторых допущениях, с поправками и замечаниями, при условии и принимая во внимание – выходит, что и не реальные. Да кто ж этому поверит! Но все же. Как заметит читатель, я в начале поэмы курю. Но ведь я давно уже бросил, а с тех пор успел уже снова начать и почти успел бросить снова. Вот как давно началось это. За это время я уже успел сменить не одну привычку, интерес и мысль. Да и друзья – они ведь тоже люди, ведь они тоже хотят любить, и любить не одну постоянную, а разные мысли, чувствовать разные сменяющиеся чувства. Разные не только во времени, но и в одновременном количестве. Однако дидактический стиль поэмы заставляет моих героев быть приверженцами, прокламаторами одной идеи. А мои герои вполне реальны, и характеры их, чтобы быть понятыми во всей полноте, должны были бы быть изображены литературой реалистичной, к которой я тоже примыкаю, но другим боком, не тем, который изображает полноту характеров и реальность ситуаций. По законам же поэтики, мной избранной, мои герои вынуждены были принять позы, им, возможно, не свойственные в той резкости и ограниченности, которые им навязала поэзия поучений и деклараций и моноидеи, с героями которой реальные люди совпадают разве что в те редкие исторические периоды резкого всплеска революционной, идеологической и национальной страстей. Мои герои не…

Тут возникает естественный вопрос: если приходится столько времени и слов тратить на то, чтобы доказать, что реальные герои – не совсем реальные, даже совсем не реальные, то зачем, собственно, обзывать их именами собственными? Вопрос естественный не только для читателя, но и для меня самого. Я задавал себе его несколько раз и несколько раз порывался сменить имена на вымышленные; и каждый раз с какой-то фатальной неизбежностью возвращался к тому, с чего начал. А начал я с друзей. Очевидно, я настолько сросся с ними не только человечески, но и поэтически, что замена имен была бы для меня равнозначной написанию совсем другой поэмы. Посему – быть тому как тому быть.

Да, чуть не забыл про Гоголя. Я обещал вам Гоголя. Вот он, то есть не он, а я, вернее, я совсем не хочу уподобляться Гоголю, но и еще в меньшей степени хочу, чтобы мои друзья уподобились друзьям Гоголя.

(мнение автора не обязательно совпадает с мнением выведенных в поэме друзей, а мнение выведенных друзей не обязательно совпадает с мнением реальных друзей, мнение которых не обязательно совпадает с мнением выведенного автора, мнение которого не обязательно совпадает с мнением автора реального и мнением выведенных друзей)

Вот мою посуду в прокуренной кухне

И милых друзей вспоминаю своих

Которые только что в кухне сидели

А нынче остались одни только тени

А нынче остался один только дым

Орлов здесь сидел со своею Людмилой

Марина и Павел с Татьяною милой

Сидели по-разному здесь целый вечер

И розно смотрели на общие вещи

Сережа Шаблавин здесь с Ольгою строгой

Сидели на стуле одном всю дорогу

И обще смотрели на розные вещи

Булатов с Васильевым тоже на вещи

Смотрели с каким-то желанием вещим

Хотя и с различным оттенком смотрели

И те кто вдали в это время сидели

По разным причинам, здесь тоже сидели

На вещи на те же и так же смотрели

И по-заграничному тоже смотрели

Жена моя всех их любя угощала

Смеялась, курила и счастья желала

Я рядом сидел возле собственной жены

И рядом сидел возле каждой жены

И чувствовал семь этажей нижины

И над головой высоты семь небес

Над ними жил Бог, а под низом жил Бес

Здесь стены стояли, соседи здесь жили,

Здесь окна встречались, в них птицы кружили

И падали вниз и букашек губили

А в самом низу, ниже Беса – потьма

Стояла и этим сводила с ума

И редкие кто ей противостояли

На этих вверху была тоже потьма

Стояла и тоже сводила с ума.

И было мне ясно, когда я сказал:

Друзья мои! Часто в сердечном смятенье

Иль просто не зная как думать, что быть

бывало я утром под вечер наружу

Бежал, где великие жили растенья

В непротиворечии с собственной целью

Невинного возраста и повзрослей

И люди стояли различных привычек

Среди государства, но очень привычно

В непротиворечии с тенью своей

И с именем собственным, с сотнею штук

Привычных и милых от рук и до ног

И жизнь через все их водила границы

Не требуя паспорта, глядя им в лица

В природу им окна и в даль открывала

Водила, водила и передавала

На руки сестре безымянной своей

И та их как спящих детей принимала

Чтоб сна их беспечного не потревожить

Чтоб дальше водить их потом передать

Кому-то, чье имя совсем неизвестно

И место, где водят совсем неизвестно

И с целью какою – совсем неизвестно

Узнаем со временем, но промолчим

И я выхожу и гуляю внутри

Всего вышесказанного я гуляю

И все это к пользе своей понимаю

И к сердцу как ужас прямой принимаю

И все как могу я умом обнимаю

А после к друзьям я на праздник спешу

Любой из которых меня здесь поймет

И в доме своем всех как раз нахожу

И ангел бесстрашья над ними поет

И я от порога кричу безутешно:

Как долго я жив! Как прекрасно я мертв!

Куда ж мне стремиться! Куда ж мне бежать!

Какую ж мне радость взамену искать!

Марина все выслушала и сказала:

И вправду куда и зачем нам бежать

Что мне находить и зачем мне терять

Друзья мои все здесь – вот Боря, Людмила

Вот Нина и Ксана, вот Женя, вот милый

Мой Дима, вот милый мой Дима другой

Вот третий, но менее мне дорогой

Хотя кто им цену поставить посмеет

Кто не ошибется и уразумеет

Вот Римма с Валерой, вот Алик, вот Саша

Володя и Ваня, Татьяна и Маша

Лавиния, Алла, Елена, Наташа

Вот Сильвия, Фрэни, Мишель и Жано

И все кому с нами быть положено

И эти в Нью-Йорке, и эти в Париже

И эти далече, и эти поближе

И в Лондоне этот и тот черт-те где

И каждому есть что приятно сказать

Любить и помочь и ответно принять

И это есть жизнь, потому и живем

И это ли Родиной в смысле зовем

И это есть то, что ничто не заменит

Средь этого живы, от этого мрем

Чего, коль родились, уже не минуем

И если нас губят – то всех целиком

А Павел прослушав на это заметил:

Все выслушал я, коли дело за этим

Тогда мы друзей где угодно найдем

Тем боле, что ты назвала их немало

И можно тебе куда хочешь бежать

И Родиною это дело назвать

Орлов помолчал и сказал в продолженье:

Конечно же американец любой

Иначе устроен и сразу отличен

От нас не рукой там какой иль ногой

Но всем выражением внешним отличен

И весь целиком и деталью любой

Ему хорошо – где ему хорошо!

И нам хорошо – где ему хорошо!

Но ему хорошо ль – там где нам хорошо?

И нам хорошо ль – там где нам хорошо?

Различные мысли стремленья и чувства

Все это пустое, когда б не искусство

Оно ведь как малое наше дитя

Кровиночка наша и наша отрада

И жизни великой хоть и не хотя

Но ради него беззащитного – надо!

Я должен его как любой мериканец

В неменьшем достатке рожать и растить

Лелеять и холить, доить и кормить

Я должен на люди его выводить

А где выводить и куда выводить?

Тем боле что люди сомнительно как-то

Взирают на эти обычные факты

И не принимают обычные факты

А делают вид иль себя приучают

Что им свысока не до этого как-то

Что свет мол небесный глаза ослепил

И не разобрать им наземных деталей

Но что есть искусство в потьме и в подвале?!

Слепой и не очень приятный зверек

Следи, чтобы в дырку куда не убег

Я сам бы куда-нибудь с ним бы убег

Да смелости нет и возможности нету

И нету судьбы и желания нету

И нету народа и Родины нету!

Но что есть народ? На Руси от Петра

Две нации было, и что есть народность?

Деревья? растительность? звери? природность?

Дома? населенье? единство? пригодность?

А родственность духа, души и ума?

Тогда просто-напросто это тюрьма

Но я остаюсь с вами в этой тюрьме

А Шелковского все ж соблазнительн пример

На этих словах Бочаров мой сосед

Ко мне заглянул и сказал между прочим:

А все ж эти стройные клены берез

И эти прозрачные сосны елей

Они не хотя доведут и до слез

Какою-то родственностью своей

И эти кругом города деревень

И эти пространства и этот ларек

Народ вкруг него и беседа не в прок

И пьянство и братство посредством питья

Посредством разлива, посредством битья

И плохо – да, видно, тем и хорошо

А там где добротней – там чуем: не наше

Само по себе оно и хорошо

Но очень уж точно и в срок и сполна

А здесь можно длительно чувствовать нечто

И в этом повинен совсем не народ

А та неподвластная свыше идея

Которая каждому и навсегда

Своя, а потом хоть потом, хоть беда —

Ты ей не приказчик, ты просто слуга

А мы все ее повернуть норовим

На Запад, а это – идея другая

Не хуже, не лучше – а просто другая

Но в случае нашем – преступно другая

За то пред лицом городов деревень

Пред соснами этих осин и берез

Я некую в сумме вину ощущаю

Которую сам я себе не прощаю

И вышел в дверь на этом слове

Тогда сказал Сергей Шаблавин:

Идею вычленить нетрудно

Тем боле что набор идей

Уже давно определен

Но вызвав из чужих времен

Идею же всего трудней

Не оскорбив переложить

На просторечье наших дней

Или наоборот – узнать

В толпе по улице бегущей

Иль в метрополитене в гуще

Затиснутых туда людей

И на бегу ее понять

И в Постоянстве ей присущем

Есть Высший Принцип в Высоте

Чьи колебанья означают

Всю жизнь и жизнь всего и нас

Идущий Час и чистый Час

Ты должен не мечтой случайной

Но духом впасть с ним в резонанс

И вздрогнуть, что обозначает

Постичь идею для Себя

С которой все идеи сходны

По сродству, хоть и не пригодны

Но все открыты для тебя

Как я сказал уж – по сродству

Серьезный Булатов заметил на это:

Сережа, ты прав, возражения нету

Но прежде чем все, что ты здесь рассказал

Должно объявиться спокойное чувство

Что ты здесь поставлен и голос узнал

И честность такая превыше искусства

И ты как свидетельство истинным будь

Подобно монаху средь жизни житейской

Который собой говорит: это путь!

Но только лишь скажет: всяк этим спасайся!

Как сразу свидетельства честность нарушит

Ты должен стоять и терпеть, где поставлен

Будь честным, пусть радостью жизни оставлен

У каждого честность своя и быть может

Другой кто-нибудь мою мысль проследив

В конце ее странный итог обнаружит:

Убийца, быть может, по-своему прав

Он перед судьбой своей честен и тоже

Он просто стоит перед нею. Ну что же…

Булатов кончил. Тут я начал:

А ведь народ живет иначе

И это что-нибудь да значит

Для нас в конечном счете значит

Он принимает сверху знаки

Весьма сторонние ему

Как скажем вроде – зодиаки

По собственному их уму

Он осмысляет и подводит

К ним жизнь как привод водяной

И возникает некий средний

Срединный – лучше скажем так

Субстрат земного бытия

В котором жизнь идет своя

Пусть что и наперекосяк

Где памятливый наш народ

Героев заново рождает

Иным наследством награждает

В другую точку утверждает

По-своему их осмысляет

По-новому их прославляет

Но все же с ними он живет

Их кормит он из них же пьет

А мы все пленники абстракций

Идеи власти и низов

Все не поделим между ними

Своей единственной души

Пускай мы – ох как! – хороши

Но жизнь родительней и глубже

Жена моя выслушав тоже сказала:

Я в странах различных бывала немало

В соцстранах бывала, в капстранах бывала

Видала людей, но народ не видала

И все что я в них без труда замечала

Так это звалось как обычно – любовь

Она их сдвигала, она ж раздвигала

Она и событья кругом воздвигала

И все остальное отодвигала

Вот скажем художник – по виду он груб

Не помнит, не видит и не замечает

Что он кроме пятен цветных различает

И что кроме вздора он здесь говорит

Но смотришь в картину, иль в песню, иль в стих —

Он там как ягненок невинен и тих

Им тоже любовь без остатка владеет

За это вас всех я таких и люблю

Прослушав все высказанное большими

Сказала Татьяна по имени Шимес:

Я расскажу вам сон, он может пригодиться

Орфей сидел на камне возле моря

И был он нем и он играл на арфе

И кто не занят собственным был словом

К нему сходились все – слетались птицы

Сбегались звери и сплывались рыбы

И тени бились в стены тонкого Аида

И снизу доходил их странный гул

И зной склонялся и спешили травы

И небо блекло и жила печаль

И только занятые собственным звучаньем

Его не замечали люди

И все замолчали. И слышно лишь было

Как мир проносился огромн и глубок

Огромен направо он был на Восток

И влево он к Западу тоже огромен

И книзу и кверху он был неподъемен

И в Африке лев поутру выходил

И рыком в движенье зверей приводил

И где-то внизу с запозданьем немногим

От рыка дрожала пустая Австралья

И волны вставали и горы вставали

И звезды мутнели и снова блистали

И тьма вместе с всеми вертелась ходила

И сверху порою на нас находила

И этим обычно с ума нас сводила

И снова под землю от нас уходила

И все прояснялось и видно все было

До первых запамятных школьных друзей

Они в глубине мелкой мошкой порхали

За ними другие незнамые мне

Совсем уже где-то в другой глубине

Кружились, вертелись к нам не приближаясь

Но в этом верчении с нами сливаясь

И все мы кружились не делаясь ближе

И наши в Нью-Йорке и наши в Париже

С того ли, с другого ли, с нашего ль света

Летели в какое-то общее Это

Открытое письмо

(к моим современникам, соратникам и ко всем моим)

1984

Дорогие товарищи! К вам, к вам обращаюсь, друзья мои!

Это послание не есть плод первого, случайно набежавшего, как легковейный ветерок, порыва легкомысленного, мимолетного, пусть и милого, извинительного в своей понятной слабости бренного человеческого существования, порыва души болезненно уязвлённой жуткой откровенностью явленности преходящести дорогих нашему сердцу существ, встреченных нами на мучительно краткий срок среди будто бы выдуманных чьей-то злой и коварно-неумолимой фантазией хладнокипящих, вздымающихся до неулавливаемых взглядом страшных высот и исчезающих в безумных зияниях нижних слоев волн вечноуничтожающегося, самопоедающего бытия, что с пронзительной ясностью и откровенностью открылось мне, когда лежал тихий и внимательный при смерти, благоговейно окруженный внуками, правнуками и праправнуками, и прочими, причитающимися мне родственниками от моего колена, между которыми попадались и старцы, седые и дрожащие, а также еще младенцы, бледные, испуганные, с глазами черными и влажными от ужаса и непонимания происходящего, когда глядел я на них моим уже поднятым в иные высоты и пространства, отлетевшим от меня самого на какую-то иную княжескую службу прозрачным, как кристалл, взглядом; так вот, послание сие есть, напротив, плод долгих и мучительных размышлений и сомнений, выношенных в самом укромном таилище теплодышащей души и в холодных, кристаллически фосфоресцирующих перед лицом космических, удаленных, разбегающихся, убегающих от нас и друг от друга, в желании настичь неуловимые границы мира сего, сферах бесстрастного и неподкупного сознания.

Друзья мои!

Соратники моих сомнений и ласково-соучастливые свидетели минут воспаряющих откровений! Други! Сородичи! Соплеменники! Нас мало. нас не может быть много. Нас не должно быть много. Мы – шудры! Мы – брахманы! ОУМ! ОУМ! Мы малое племя, избранное, вызванное к жизни из ничто одним пристальным вниманием небесным, призванное на некое уже нами самими порожденное дело, единственное не обязательное ни для кого в своей губительной отрешенности от мира естественных привычек, дел и утех, но неизбежное в добровольном постриге, приятии на себя чистого смирения служения перед лицом не глядящих даже в нашу сторону, не поворачивающих даже профиля к нам в любопытстве полуживотном хотя бы, не принимающих нас, не знающих и знать нас не хотящих, отрицающих реальные основания самой возможности нашего существования, поносящих и изрыгающих хулу и поношения на нас, гонящих и казнящих нас усечением наших нежных, недоразвитых для общения с реальностями конкретной действительности, конечностей, но тайным промыслом того же провидения, устроившего и поставившего нас, чаящих наших откровений, порой непонятных им по слову, по звуку, по сути, наших речений и приговоров в их мгновенно разящей, горне-откровенческой и исторически-раскрывающейся необратимой истинности. О, их сила неодолима, она неведома, она зане несопоставима с силой людей быта от плоти и человеков принимаемой. И мы ведали таковую! И мы знаем! И мне такое было, когда в строгом маршальском мундире с лавровым шитьем и при всех регалиях под вой и дьявольский свист метящих прямо в меня вражеских снарядов бросал я бесчисленные геройские массы на высокие, теряющиеся в заоблачных далях, мокрые от волн бушующего и беснующегося по соседству моря, острые и неприступные стены Берлина, когда высокий худой и непреклонный одним сжатием запекшихся губ к стенке ставил по тяжелой неопределенно-необходимости обоюдо-революционного времени, или когда с ледяной головы светящегося Эвереста в 25-кратный бинокль медленно оглядывал окрестности мелко-видневшегося мира – братья мои, все это прах и прах с ног осыпаемый и осыпающийся. Друзья мои, я не о том!

Милые мои,

мы знаем это все, мы знаем их всех, знаем их наружность, внешность, выражения и подноготную. Но мы не знаем себя. Да, да, да, да, да, да! Мы себя не знаем! Кто же, кроме нас, взглянет нам в глаза друг другу, кто объявит друг друга для себя и в целокупности этих открытий, их объема, качества, предметности и истории, явит всех нас целиком как некий провиденциальный организм, суммой своих бытийных проявлений и свершений, если не превышающий, то и не спутываемый с тайной отдельного служения каждого из нас. Это служение дано нам и как бы вкладом в общую чашу жертвенных приношений, но и как бы отдельной общественной нагрузкой. Иногда грузом, смертельным грузом. Иногда и самой смертью даже. Когда, помню, сидел я в ледяном, обросшем крысиными и моими собственными испражнениями, сидел я в глубоком ледяном мешке, который сгубил все мое юношеское цветенье и последующее возможное здоровье по злой воле и бесовской злобе проклятого Никона, собаки, суки рваной, пидараса ебаного. Как страдал-исстрадался, Боже! Ведь мальчик еще был, юноша хрупкий, дите несмысленное, неопушенное и наивное. Но сила была. Но силой Бог укрепил. И ум был. И злость была. И вера. Что, Никон, блядище сраное, выкусил! Что, сука, не нравится? Ишь чего захотел! Не задешево ли! Этим ли маневром! Говно собачье! А Ирину-то Медведь, огненную, помнишь? То-то, во гробу еще до последнего восстания из праха человеков к небу вертеться в говне будешь, кал и мочу поганым ртом волосатым хлебая! Алепарда Самбревича-то с его жломой помнишь ли? Эка не запомнить им ебанутым бывши. А купанье под-Володино, а под-Власово с головкой? А Никишкины мякиши? То-то, сука, говно собачье! за что и гнить тебе, псу вонючему, обезглавленну. Сам приказ о четвертовании подписал.

Родные мои, взываю к вам и предостерегаю вас – ни враги наши, ни друзья не простят нам этого. Враги скажут: «А-га-ааа!», а друзья: «А что же они?» Нет, нет, не объяснений, не теорий и мыслей необъятно-фантасмагорических, не трактовок произведений и прочих материальных отходов наших духовных откровений (они говорят сами за себя) жаждет от нас история, как история разномысленных, но определенно-направленных человеков. Объяснений и трактовок полно уже внутри самих наших произведений, так что любая попытка толкователей, до сей поры мне известная, мало что прибавляет, но лишь пытается стать конгениальным родственником – так и будь им сам по себе! Нет, нет и нет – агиография, новая агиография – вот что мерещится мне как истинный ответ на зов истории. А зов ее неодолим, он меня порой даже томит излишне, чувствуемый мной еще от раннего детства, когда в тяжелые, мрачные военные годы зимы 40-го бледный и усохший от голода до сухожилий, с болтающейся, как свинцовый грузовик на ниточке, головой, грязный, обтрепанный, в струпьях и язвах, кровоточащих желтым гноем, сукровицей и чернеющей на глазах комковатой кровью, валился я с ног, хрипел и закидывал судорожным рывком синеющую голову, то подхватывали меня люди отца моего, обертывали мехами, пухом и тканями, несли в дом, вносили по скрипящим ступеням резного крыльца в темные покои, кормилица охала и ахала, гоняя девок за тазами с горячей водой и молоком с желтым искрящимся на дне хрустального сосуда, гнали кучера Архипа за дохтуром, а в ногах кровати улыбаясь издали, как сквозь сон, дымку, северное или южное марево, фата-моргану, голубой улыбкой зыбко светилось лицо матери моей с высокой, словно струящийся водопад золотых волос, прической, длинные щупающие лучи, вспыхивающие на гранях колеблемых камней в нежных невидно-проколотых мочках ушей и вокруг стройно-растительной беззащитной шеи, длинное, декольтированное платье, в котором она, чуть покачиваясь в теплом, струяющемся кверху воздухе, поднимала свою тонкую бледную руку с слегка просвечивающими синими прожилками под мраморно белой обволакивающей кожей, раскрыла, как цветок, лилию голубой глади забытого царскосельского пруда, раскрыла и покачнула кисть с зажатым в ней батистовым платком, делая еле уловимое движение: прощай! – и уплыла на дальний, чуть видимый и слышимый отсюда, но недосягаемый никакими силами души, сердца, слез, памяти и стенаний небесный бал. Вот как это было.

Друзья мои,

как мы неуловимо ускользаем друг от друга по натянутым в неведомых нам направлениях нитям живого времени – и это неизбежно, и это печально, и это прекрасно, так было всегда, так будет, так надо. Давайте же любить друг друга, станем же диамантами сердца друг друга, но не только сердца плоти, а сердца души, сердца духа, сердца созидания и творений духа! Давайте же писать друг про друга, сделаемся же героями произведений друг друга. Не о себе, нет, не подумайте, не возгордитесь, не о себе стараться будем, даже не в той чистой и возвышенной форме, как нам предлагает поэт: «давайте же дарить друг другу комплименты?» – тоже нет. Когда он, помню, пришел ко мне и сказал: «Бери, это тебе одному, заслужившему!» Я ответил? Нет! – но не из неблагодарности и черствости невоспринимающего сердца – нет. И сейчас я говорю: Нет! Я совсем о другом.

Я о том, что вот знает ли кто, например, что юность Кабакова прошла в самом сердце индустриального Урала, где он могучим и яростным чернорабочим каменноугольной шахты им. 30-летия добывал свои первые впечатления о тайнах жизни, что Булатов родился в древней поморской семье и до 15 лет питался только сырым мясом и горькими кореньями, что отец Рубинштейна был легендарным командармом славной конницы и первым занес азбуку и алфавит в дикие тогда еще края Калмыкии и Тунгусии, что Орлов во время краткосрочной неожиданной службы в рядах военно-морского флота среди бушующих вод и смерчей Средиземного океана спас жизнь своего непосредственного начальства, а про Сорокина рассказать если, а про Некрасова, а про Чуйкова, а про Алексеева, а про Монастырского, который провел все детство и юность в диких лесах Алтая, воспитываемый медведицей и вскармливаемый молоком горного орла, Гундлах же, например, помнит своих предков до 70 колена, которые носили воздушные гермошлемы и говорили на непонятном никому, кроме одного Гундлаха, языке. Все это не должно пропасть втуне для потомков, но должно стать общим, всеобщим достоянием, высокими примерами подражания и тайного удивления.

Друзья мои,

я люблю вас всех – и Орлова, и Лебедева, и Кабакова, и Булатова, и Васильева, и Некрасова, и Сергеева, и Гороховского, и Чуйкова, и Рубинштейна, и Монастырского, и Сорокина, и Алексеева, и Шаблавина, и Кизевальтера, и Поняткова, и Макаревича, и Гундлаха, и Звездочетова, и Мироненко, и Мироненко, и Попова, и Ерофеева, и Климонтовича, и Величанского, и Гандлевского, и Сопровского, и Сергеенко, и Лёна, и Айзенберга, и Сабурова, и Коваля, и Бакштейна, и Эпштейна, и Раппопорта, и Пацюкова, и Ахметьева, и Абрамова, и Сафарова, и Щербакова, и Европейцева, и Новикова, и Дмитриева, и Рошаля, и Захарова, и Альберта, и Жигалова, и Овчинникова, и Файбисовича, и Богатырь, и Брускина, и Чеснокова, и Шаца, и Рыженко, и Чачко, и Шейнкера, и женский род, и прочих москвичей, не упомянутых по естественной слабости человеческой памяти дат и людей, и ленинградцев, и одесситов, и харьковчан, и львовян, и парижан, и нью-йоркцев, эстонцев, литовцев, англичан, немцев, китайцев, японцев, индусов, народы Африки, Азии, ближней, дальней, средней и прочей Европы и Латинской Америки.

Я люблю вас, дорогие мои!

А вот другие

1985

Предуведомление

Вы знаете, что мне, человеку слабому и нерешительному, нелюбопытному и замкнутому, представляется просто дивом, но и ужасом активность и неодолимая ярость в постижении мира и овладении им моих близких знакомых и коллег. Иные из них меня просто убивают, приводят в отчаяние непостижимостью и недостижимостью самих основ их непрестанной активности.

Остается просто смириться и по мере сил, элементарно фиксировать все эти необычайные проявления.

Что я и делаю.

* * *

Я, конечно, человек пустой, но мне рассказывали, да я и сам это знаю, как Иосиф Маркович Бакштейн за одним столом может есть и ел с инакоморфными. Он может – у него и уши, и нос, и руки! Я видел его только за стиркой и прополкой – но и там он стремителен, прожигающ и обескураживающ

Они садилися за стенкой

И тихий разговор вели

Но аромат безумий тонкий

Их

И на краю второй земли угадывался

* * *

Корейцы различают шесть степеней развернутости явлений. Кабаков Илья Иосифович утверждает, что ему ведома и седьмая. Я-то вообще необразован, а главное, нелюбопытен. Но после тех странных сюжетов, которые разворачивались перед ним близ Карагандинских шахт, да и в самих шахтах, где он оставался после отработанной смены, да и в других местах бывшего Союза, я не сомневаюсь. В общем-то я во всем сомневаюсь, а в этом нет, хотя мне и доказывали, что сомневаться правильно.

Бывает, степень изощрения

Не соответствует вполне

Ни виду в боковом окне

Ни древности, ни истощению

Степени

Соответствия

* * *

Я всегда был ребенком, да и потом взрослым, отстающим от времени и сверстников лет на 10, но не только меня, но даже и сторонних людей удивляло, как Борис Ефимович Гройс клал на одну руку что угодно, даже, извините за выражение, чьи-то фекалии и резким ударом ребра другой ладони заставлял это полностью перелететь на что-нибудь другое. Он говорил, что это обычный способ меча имлит-ци, приобретенный им во время службы в Тихоокеанском флоте, где он, кстати, дважды тонул и один раз в полнейшем одиночестве отбивался от захватчиков. Мне это недоступно для понимания, но некоторые понимают

Казавшиеся непочатыми

Вдруг все бутылки оказались

Откупоренными

И волк с притихшими волчатами

С опаской язычком касались

Их

Как отравленных

* * *

Игорю Павловичу Смирнову бывает нипочем часами сидеть в медленной воде, что мне, человеку слабому и издергавшемуся, просто не под силу и представить. Но найти воду достаточно медленную и при том ледяную – вещь не такая уж и простая. В прежние времена, когда он дружился с тунгусскими перегонщиками оленей, проблем не было. Но от той поры идет другая, однако губительная уже, привычка – раз в месяц острейшим ножом отхватывать самый крайний кусочек какой-нибудь плоти, чтобы, однако, не успевало загнивать

Но если представить, что в усах

Какой-нибудь с мороза входит

Она ж стоит в одних трусах

Дрожит и пальцем лишь выводит

На стекле?

Ужас

* * *

Меня, расчетливого и экономного, всегда поражало, как это Рубинштейн Лев Семенович враз, без всякой подготовки и осмысления бросается на женщин, не обдумывая последствий для своей позиции. А раньше и вообще, помню, просто не добегал; а еще раньше, когда я его еще и не знал, говорят, спокойно добегал и был достоин, что для меня, откровенно говоря, просто непостижимо

Где наша мощь распространяется

На мелочь всякую, на каплю

Какого-нибудь купороса

Глядь – а черты великоросса

Осмысленно пробиваются

Сквозь нашу бессмысленность и бессмысленную мощь

* * *

Будучи практически всегда истощен и обессмыслен, я с недоверием следил за огромной кошачьей прытью Харлампия Орошакова. Я лично сам видел, как он выедал внутренности им же вспоротого байскака, и мне говорили, что он то же самое допускает и в отношении крупного скота, и даже родственников, не посягая разве на слоновьих и носорожьих, да и то – где их сыскать в пределах той же Германии или России

Рассыпанный по небу звук

Но сердце, сердце чует – вдруг

Все вокруг напряглось вдоль неожиданно простегивающих нитей

* * *

Я никогда не ходил в храбрецах и меня всегда, сознаюсь, подташнивало от необходимости даже заурядного, каждодневного геройства, поэтому не мог я без удивления и некоторого даже омерзения следить, как известный вам Владимир Георгиевич Сорокин с помощью обыкновенного портфеля или папки врезался в черепа и грудные клетки даже не противостоящих ему, а просто неминующих его. Говорят, он не всегда был таким и в детстве его обнаруживали в обществе мышей, тараканов и птиц. Но я уже застал его таким, однако же видел двух его дочек и жену, и они не возражали против его неистовств

Бывает, воздух залетает

С соседних дышащих полей

И свет в вечернем небе тает

И взбитый пух от тополей

Всю землю мелко укрывает

Ты жив! ты жив! – Оттоп Олей

Междунебесный

Тщетно пытается убедить тебя —

Жив! жив! – отвечаешь ты с недоверием

Т. е. ясно, что нежив

* * *

Мне, безумно неуверенному и мечущемуся, всегда доставляло прямо-таки болезненное удовольствие наблюдать, как Константин Викторович Звездочетов прямо и стремительно переходит улицу под неприкрытым взглядом милиционера. Есть свидетели его просто невозможного перехода улицы под взглядом двух милиционеров. Говорят и о большем, но верить надо с опаской

Мы из воды почти на девяносто

Процентов

Состоим

И что же? —

При малейшем повышении температуры

Мы испаримся словно дым? —

Отнюдь

* * *

Мне, унылому и даже мрачному, часто указывают на пример вечно неунывающего и даже вызывающе заразительно веселого Сергея Анатольевича Курехина, который, сказывают, в детстве насмерть защекотал своего любимого сенбернара, но не смутился этим, как кто-нибудь бы вроде меня, и на его похоронах спел прочувственную и тоже нетрагическую песнь, чем растрогал до слез всех окружающих, откуда и пошла его дальнейшая музыкальная одержимость

Семнадцать месяцев в году —

Считай иль не считай

На каждый – песню сочиним

И я тогда приду

Восемнадцатым

* * *

Для таких, как я, кушающих поспешно, неряшливо и невнятно, предпочитая исключительно вещи подтекающие и с гнильцой, пример Виталия Владимировича Пацюкова, который, можно так выразиться, вкушает двумя точными пальцами вещи сухие, проверенные временем, такие как солома, ракушки, кирпич, щебень, что-то металлическое, бетонные ли плиты и пр. – пример прямо-таки губительно укоряющ. Говорят, правда, что это из-за скупости, но нет, я сам наблюдал из-за угла, как он щедро и уже не двумя, а пятью, даже всеми десятью-одиннадцатью пальцами кормил свою жену и дочь красной рыбой и икрой. Нет, не от скупости он такой, а нам в назидание

На сей немыслимый пример

Даже стиха не сочинить

Вот вам, казалось бы, размер

Ан нет – лишь Ханесоч Инить —

Единственное

Что может хоть как-то соответствовать этому

* * *

Говорят, что Екатерина Юрьевна Деготь с компьютером творит чудеса, прячет и укрывает его в такие места, что и не отыскать. Иногда и просто заглатывает, но это только для чистой профессиональной надобности – все это для меня, человека вялого и неповоротливого – просто ужас что, но и чудо

Я плачу! плачу! слезы нижу

на ниточку суровую

Но протираю глаз и вижу —

Весь мир расправленный и новый

Кроме меня

* * *

Нервный и раздражительный я всегда с большим удовольствием наблюдал, как обаятельно и как-то со вкусом рубит дрова Виктор Владимирович Ерофеев. На заднем дворе своего небольшого домика он тихо ставит поленце на поленце, расчетливым ударом раскалывает его, перекидываясь незлобивым словом с соседом, затем идет вычищать хлев, заполнять амбары зерном, вскакивает на коня и со свистом улетает в ближайшие дубравы

С соседних маковых полей

Потянет сладковатый ветер

И с пухом местных тополей

Перемешавшись, станет этим…

Ну, этим…

Лирические портреты литераторов

1992

Предуведомление

Некрасов уличает меня как бы в том, что я нечист на руку, приведя в пример случай с чьих-то слов, как я в молодости, придя на вечеринку, в отличие от всех остальных, не принес спиртного. Так ведь я же не пью! зачем же я буду приносить-то. И уносить не стану! Я ведь не пью. Так что же мне приносить! Ведь я же не пью! Не пью я!

Я понимаю, конечно, что у литераторов всегда отношения так себе, но утверждать такое! Может, конечно, я виноват в чем-то. Вот, например, действительно не принес. А зачем я его приносить-то буду, ведь я не пью! Я не принес так и не унесу. Я же не пью, это может подтвердить любой, так зачем же мне и приносить.

Но все дело, конечно, сложнее, все дело в подсознании. В подсознании и соперничестве, как говорится, у литераторов-то. В ревности прекрасной, творческой! В мнительности, у литераторов-то, дело все глубокой и стремительной, высокой и культурной! В зависти возвышенной благородной! Нет, не так уж и просты литераторы, как это кажется на первый взгляд: мол, не принес спиртного! Да, не принес! Да! Но я и не пью, потому и не принес. Не принес, но и не унесу! Не так, не так просто угадываем со стороны литератор в своем непотребстве и как бы ответном негодовании призывном, претензиях справедливых! Во всем нужно искать внутреннюю причину, как у нас любят повторять: зри в корень! Вот, скажем, я не принес спиртного! А почему? – а потому что я не пью! не пью я! Вот, вот причина-то глубинная! А следствие? А следствие, что я и не унесу! Вот смотри – один побледнел в негодовании, будто его толкнули. На деле же он дальним оком узрел, как его будто бы товарищ что-то там такое успел, нырнул куда-то, вынырнул где-то там. Ну, не принес, не принес! Так ведь я и не пью! Ой, все сложно, все сложно у нас. Вот, например, меня легко даже очень может кто-нибудь обидеть тем, что я спиртного не приносил, а на поверку выходит, что я не пью. Так зачем же мне его и приносить, если я его не пью. Я же не унесу, потому что не пью. Мне незачем и уносить. А уж как там у других – не знаю.

Не мое это дело, учить других. Мое дело не уносить, потому что я не пью, поэтому я и не приношу. Мне незачем и подсматривать – кто там уносит, не уносит. А и унесут – ничего, не оскудеют. Может, потом когда и сами принесут чего-нибудь куда-нибудь. А я вот не приносил, потому что не пью. Потому и не унесу. Некуда мне уносить-то, а то и унес бы может быть куда-нибудь, домой, например – и в этом Некрасов провиденциально, в идее, метафизически, онтологически, дискурсивно (но отнюдь не фактологически, нет! Нет) может, и прав. Да, зарекаться нельзя. Но я не пью, потому и не принес, и не унес тоже. Ну, ладно, устал я сражавшись-то.

Хватит.

1 |00209 Приходит Чехов на погост

Слезу случайную роняет

Змея из гроба выползает

Чехов берет ее за хвост

Ее тревожит и ласкает

Она ж мурлычет и поет

Потом она его кусает

В мужской незащищенный рот

И оба смеются

1 |00210 Она сидела среди зала

И некоему толстяку

Шептала как холостяку:

Ты – Пушкин! Я тебя узнала!

Он выхватил тут трость с хлыстом

И ее бросил на колени

Под опрокинувшийся стол

И стало ясно – Бог и гений

Он!

И все

1 |00211 Вот он лежит без жизни красок

В гробу лежит он, Николай

И все его зовут: Некрасов!

Но бабочка на гроба край

Садится и поет: Давай

Сольем уста наши таинственные!

Давай – он говорит – единственно

Что я вижу сейчас —

Так это уста твои бархатно-мохнатные

1 |00212 Вот мальчик Гоголь в речку прыгает

Под Киевом

И затевает с кем-то драку

На берег в ужасе выпрыгивает

И видит неземного рака

Кровавый ком в клешне держащего

Продолговатый

Себя ощупывает он дрожащего

Гоголь —

Нет, на месте пока

1 |00213 Ее подружка с трактористом

Всю ночь гуляла до утра

Когда же по траве росистой

Домой вернулась, то она

Подружку стала вопрошать:

Ну, что? —

Ах, Анна, тебе не понять! —

Отвечала подружка

Отчего же, – сказала Анна —

я и медведицу могу понять! —

И та упала замертво

1 |00214 Вот Тютчев лезвием вскрыл вену

А кровь течет и не течет

Язвительно и откровенно

Он редким каплям счет ведет

До вечера

Потом одев камзол остылый

Летит на бал, зане постылый

Лишь только входит в зал – мгновенно

Кровь диким фонтаном забрызгивает всё

1 |00215 На чашечке цветка Тургенев

Прозрачный мед невидный пьет

И ножки, как балетный гений

То вдруг совьет, то разовьет

То бородой по самый пах

Вдруг зарастет что патриарх

Вселенский

Вот, кстати, и с Рубинштейном подобная же история. Он, может, вам уже говорил (он всем это рассказывает), что однажды, еще когда он жил на Кольце, я как-то зашел, а ему спешно надо было куда-то (может, притворялся или специально подстроил – это я только позже догадался). Я остался, наивный, подождать, но не дождался и ушел. После этого он мне рассказал, как бы между прочим, как бы фальшиво взывая к моему сочувствию даже, что, мол, у него из дома исчезли 152 р. (по тем временам деньги немалые и не думаю, чтобы они в действительности у него водились). Нет – восклицал он патетически – нет, конечно, я даже в мыслях не могу себе позволить такое (а где же это он может?), чтобы заподозрить вас, уважаемый Дмитрий Александрович! И жена моя тоже (жене-то уж, наверное, все-то в позорном для меня свете и представил), нет, нет, никогда! – фальшиво сокрушался он, а глаза-то говорили: ну, не стыдно тебе, у совсем небогатого человека украсть 167 р. – (а ведь до этого, помните, было 152 р.). Я просто-таки ужаснулся: Лев Семенович, креста на вас нет! – Да что вы! да что вы! – перебил он меня – ни в коем разе я не хочу даже намеком обидеть вас, даже жалею, что завел этот разговор, – просто для меня 344 р. деньги немалые! – а сам так пытливо всматривается, словно говоря: что, сука, обчистил меня! не встали поперек горла-то мои нищенские 487 р.! Лев Семенович – отвечал я сдержанно – мне непонятен тон ваших речений! Будьте добры изъясниться яснее! Ну, украли у вас деньги, ну, предположим бы, это был бы я – но это еще не повод для подобного тона! – Ему неприятен мой тон! – воскликнул Лев Семенович, обращаясь к обществу собравшемуся в гостиной, мужчины оторвались от карт, дамы придерживая кринолины, пытались из-за спин рассмотреть участников скандала. Хозяйка, обмахивая веером раскрасневшееся лицо, бросилась к нам: Лев Семенович! Дмитрий Александрович, вы же светские люди, ну какие-то там 571 р. Но Лев Семенович был уже неудержим: Я ему объясняю что у меня украли 865 р., а он почему-то, явно выдавая себя, начинает защищаться, оскорблять меня, делать недостойные намеки в адрес моей жены, будто бы мы могли кого-либо без всяких на то оснований обвинить, укорить, укради он даже мои 1598 р.

Ну, естественно, потом оказалось, что он куда-то их подевал сам, или специально подстроил – но зачем? Мне же они не нужны! Я не пью, не курю, в рестораны не захаживаю – на меня просто невозможно это свалить, весь свет это знает. А сам Рубинштейн как раз очень даже это все любит – выпить там, закусить, посидеть с хорошенькими женщинами до утра, а потом по пустынным улицам эдак со свистом на ямщике промчаться до своих построек. То есть есть на что деньги тратить, и он их тратит, вот и случилась история. А мне зачем деньги – я не пью! Да и жена у меня зарабатывает неплохо! А вот Рубинштейну как раз деньги нужны, он всегда жалуется на их отсутствие, он сам и растратил эти деньги, а чтобы скрыть от жены, всю эту историю и выдумал.

1 |00216 Вот Хлебников ест суп-окрошку

И видит в тарелке мошку

Нет, чтоб сказать ей: Дорогая

Я весь мушиный ваш народ

Как множественность понимаю

Идеальную

Или сказать наоборот:

Как числа чистые из сажи! —

Но нет

Со злостью некой даже

Он съедает ее

1 |00217 С ребенком на руках один

Средь моря дикой повилики

Великий Салтыков-Щедрин

Стоял с подъятым к небу ликом

И думал:

Что делать с ним? вот он пытается

И силится! – а ну-ка зайцу

Отдам его

И отдал

1 |00218 Парис стоит и сзади Блок

Вульгарной женщиной подходит

Рукой по волосам проводит

И ядовитых пчел клубок

Находит и бежать пытается

Но передумал и впивается

Зубами красными

В мраморное бедро Париса

1 |00219 Он в ванной с мышкою игрался

Осип Эмильич Мандельштам

Вдруг

Его окликнул кто-то там

Женским голосом

Ан – никого! знать, обманулся

А мышка-то и затонула

Тем временем

1 |00220 Лесков катил велосипедом

Навстречу ему вышел волк

И говорит: я – соль и ладан

Этого места!

Но обо мне, я слышал, толк

Идет

Что я некрофил

Иди и правду им скажи! —

И он пошел и свою жизнь

Всю практически

Отдал этому делу

1 |00221 Цыпленок попался ему и поник

Не бойся, не бойся! Державин-старик

Тебя не погубит и не запечет

Ну, разве, с собою в могилу возьмет

Так это же слава! Так это ж – почет!

Пойдешь ли со мною? – а тот уж и мертв

Сам по себе

1 |00222 Где строй солдат себе стоял

Стоял ни низок ни высок

Хармс тихо сбоку подошел

И тоже взял под козырек

Но подошел руководитель

И в сторону его отвел:

Товарищ Хармс, вы нужны детям

Вот вам дитя, вот стул, вот стол

Вот деньги

Начинайте

Нередуцируемый опыт женщины

Сон Надежды Георгиевны

1970

Надежда Георгиевна видела сон. Вроде бы идем мы – она, я, Мишка и Валерий, – Валерий такой высокий-высокий – метр девяносто пять. А мы все пониже. Идем мы – снилось ей – не то в Прибалтике, не то в Маврикии какой. Обычное дело – дачу снимаем. И везде уже сдано – и сзади, и спереди, и слева, и справа. Темно, ночь, наверное. Но сон цветной, весь из таких больших ярких кусков, как на станции метро «Новослободская» или где на «ВДНХ». Все темно, и вспыхивают по очереди эти самые цветные куски. Доходим мы до некоего места, обнесенного глинобитным валиком, оградой. Ну, конечно, не могильник, но похоже. Или просто палисадничек. И выложен этот палисадничек блестящими стеклышками. Место небольшое, да время лечь спать.

«Но ведь надо покушать. Покушать надо», – беспокоится Надежда Георгиевна. Но никто не хочет никуда идти. Машка с Валерием говорят в один голос: «Мы сыты». Небось, перекусили где-то, заподозривает Надежда Георгиевна. И ели-то, небось, прикрываясь рукавом, белое что-то ели. Хотя нет. Это кулаки сало кушали. В Гражданскую. Я тоже сказал, что не хочу. «Вот лентяй, – думает Надежда Георгиевна, – ведь принеси тебе сейчас кусок колбасы, так с руками и с ногами съешь». Это она просто знает мою слабость. Но я действительно был сыт.

Кругом темно, только наше место освещено, и видны все лица, видны все выражения на них, даже как-то подчеркнуто видны, с неким перехлестом. И еще ярче высветляется наша стоянка, но уже у самой земли, и блестят, блестят стеклышки, и даже шелест какой-то от них идет. Надежде Георгиевне кажется, что спать на них, все равно что Рахметову на гвоздях. Но Машка и Валерий ложатся и мигом засыпают. Валерий, правда, улыбается нам, прежде чем заснуть.

Там, где они легли, словно выключили свет, и стоим мы вдвоем с Надеждой Георгиевной при пристальном свете. Тут откуда-то издалека доносятся звуки оркестра, звуки «Амурских волн». Тут же представилась эстрада, военный оркестр и толстенький офицер, изображающий дирижера. Ходит он мелкими шажками, оборачивается к публике, а оркестр тем временем играет «Амурские волны». Надежде Георгиевне чудится вдали, словно во сне, светлое облачко, где смутно умещается вся эта картинка. «Вот ведь, – опять подозревает она, – стоит мне отойти, как вскочат и умчатся на танцы». Но тут же она понимает, что эта музыка не для них, а для нее. Однако беспокойство не исчезает.

«Ладно, – говорит Надежда Георгиевна, – пойду поищу чего-нибудь». И уходит.

Дальше снится ей, что идет она по какому-то тропическому лесу. Пальмы кругом, олеандры, орхидеи, кипарисы, лианы. Темно и влажно. Дышать тяжело. Воздух словно лохмотьями пролезает в гортань. Но это, наверное, только в лесу, потому что я помню, что на том месте, где мы лежали, воздух был сухой, даже какой-то горный. Потом я справлялся и у Валерия, он тоже подтвердил, что было хоть и прохладно, но сухо. Был крепкий воздух, как он выразился.

И вот – снится дальше Надежде Георгиевне – выходит она на огромный пустырь, и пустырь этот освещен как-то грязно, вроде Таганской площади. Стоит посередине пустыря небольшой ларек, и на нем надпись: Сибирские пельмени. И видит Надежда Георгиевна, что стоят на прилавке маленькие тарелочки, а в них пельмени в масле, пельмени со сметаной, пельмени с какой-то ярко-красной подливкой… Из окошек выглядывают здоровые полногрудые скандинавские женщины. Но стоило Надежде Георгиевне подойти, как скандинавки стали закрывать ларек. Обеденный перерыв – догадалась Надежда Георгиевна. Женщины ушли, а она стала думать: вот всегда так, никто ее не просил, а она потащилась черт-те куда за едой, и ведь завтра захотят все кушать и съедят все, а никто спасибо не скажет. Стала рассматривать она консервную банку из-под килек, которую подобрала где-то в тропическом лесу. Банка была старая, поржавелая.

Опять выплыли звуки «Амурских волн», и опять, как во сне, почудилось Надежде Георгиевне там, вдали, наверху, чуть справа, белое облачко. Опять возникло беспокойство.

Вот ведь жаль – думалось Надежде Георгиевне – дома пес остался. Ему как ни принесешь еду, так он хвостом машет, носом тычется, глаза от благодарности слезятся. И стало самой ей жалко до слез своего милого оставленного пса.

Тут начинает чувствовать Надежда Георгиевна, что кругом полно бандитов. Их не видно, но они здесь. Ходят, дышат, кашляют. И знает Надежда Георгиевна простое средство усмирить их, и не только усмирить, но и расположить к себе. Надо только сказать что-нибудь ласковое: какие вы все хорошие, например. Они, хоть и бандиты, но вполне обыкновенные, порядочные, даже где-то добрые люди. Соседи они там, или сослуживцы какие… И лица их ей знакомы, хоть никаких лиц и не видно. Надо только сказать: какие вы все красивые. Но что-то мешает ей. Она утверждает, что мешаю ей я, мой голос, который встревает: «Нет, ни в моем случае. Не смей». И если даже не голос, то мое присутствие. Но я точно помню, что спал в это время и ничего не мог там говорить или, как она выразилась, встрять. А если бы даже и не спал, то все равно не мог бы произносить подобных речей. Зачем мне это? Что я имею против них? Но Надежда Георгиевна уверяет, что я, не Машка, не Валерий, а именно я.

И дальше ей снится, что подходят бандиты все ближе и ближе. Хрустят под ногами их веточки, шуршат листики. Но их самих Надежда Георгиевна не видит, так как свет, хоть и усиливается, но в то же время концентрируется весь на ней самой, и тьма кругом как раз усиливается. И получилось, что она сама горит наподобие свечки, а из света во тьму никогда ничего не видно.

Тогда она подумала: обеденный перерыв должен бы и кончиться. И решает она поторопить скандинавских женщин. Пробегает она какими-то задворками, мимо каких-то сараев и голубятен и оказывается на прекрасной поляне, где при ровном, почти дневном освещении пять скандинавских женщин любезничают с кавалерами. Возлежа на траве в привольных и удобных позах, одетые в длинные легко окрашенные юбки, белые кружавчатые кофты, с длинными лентами в рыжеватых волосах, они легко пошевеливают розовыми губками, обнажая белые ровные зубы. Кавалеры склоняются над ними, щекочут их усами и дарят им по цветочку. А вдали видит Надежда Георгиевна взаправдашнюю эстраду, военный оркестр и дирижера. Только он не маленький и толстенький, а молодой и гибкий, одетый в парадную форму. Он делает руками жесты, музыканты водят смычками, но музыки Надежда Георгиевна не слышит. И только тут замечает она, что хоть поляна освещена ярким светом, но сама она стоит в тени. И как она ни придвигается к скандинавкам, но выйти из тени никак не может, и никто ее не замечает. Тогда обращается Надежда Георгиевна к близлежащей скандинавке: «Вы такая милая, красивая. Вы не обслужите меня?» – «Подождите», – прохладно отвечает та и снова обращается к своему лукавому кавалеру. Надежда Георгиевна все стоит в тени и смотрит на женщин, на кавалеров, на дирижера, на оркестр, на музыку. И опять вспоминается ей пес, белый и желтый. И опять возникает какое-то беспокойство.

Потом – снится Надежде Георгиевне – спешит она со своей консервной банкой к ларьку, опять вступает в толпу невидимых бандитов и говорит: «Сейчас самая милая и красивая из скандинавских женщин придет и откроет ларек». Говорит это она громко, чтобы скандинавка могла услышать ее. И тут она ловит себя на мысли: вот так всегда. Ну, зачем я это говорю? Никому это не нужно, никто не заметит, никто спасибо не скажет. И всегда это мне выходит боком.

Тут она начинает волноваться: ведь бандиты займут ее очередь и не пустят. И действительно, хоть никого у ларька и нет, но явно стоит толпа, сквозь которую пробиться почти невозможно. В это время отворяется окно раздаточной, и Надежда Георгиевна бросается туда со своей банкой, пытаясь растолкать бандитов: «Я же здесь стояла. Я же первой стояла». Скандинавка из окна смотрит на нее возмущенно. И вправду, Надежда Георгиевна выглядит прямо-таки хулиганкой и безобразницей, и бандиты даже вроде бы имеют полное право призвать ее к порядку. Наконец скандинавка плеснула ей в банку какой-то обжигающей похлебки, и Надежда Георгиевна заспешила назад.

Снова ступает она с освещенного пустыря в темноту. Ей страшно, но бежать она не смеет, так как боится расплескать содержимое банки.

А бандиты идут сзади, перебегают за ее спиной дорогу, произносят какие-то до удивительности знакомые фразы, подхихикивают. Снова донеслись звуки «Амурских волн» и слова: «Ветер сибирский им песни поет». И опять проникло в сердце Надежды Георгиевны беспокойство, то самое, прежнее, отдельное от бандитов и банки с похлебкой.

И в какой-то момент оказывается Надежда Георгиевна в просвете – на поляне ли, на просеке… Снова освещена она ослепительным светом. И снова ничего не может она заметить вокруг, только видит, что одета она точь-в-точь, как те скандинавские женщины: длинная голубая юбка, кружавчатая кофта с кружавчатыми же манжетами. На пальцах поблескивают острые многогранные перстни.

Снова все стемнело, и опять Надежда Георгиевна пустилась бежать, но капли горячей похлебки обжигают ей босые ноги. Да – вспоминает Надежда Георгиевна – а ведь скандинавки-то были в белых туфельках на высоком каблуке. А впрочем, по лесу удобнее бежать босиком.

А бандиты совсем уж рядом. Один из них говорит ей голосом, какой можно услышать только на Даниловском или на Шаболовке: «Бежи, бежи!»

И второй голос, какой можно услышать только на Тишинке: «У-у-и-их!»

И третий, какой можно услышать только на Курском или на Ваганьковском: «Дура, дура!»

«Дура, дура», – отвечает им Надежда Георгиевна.

И вправду, дура – думает она – ну что я стараюсь, иду мелкими шажками. И припускается она бежать что есть мочи. И снится ей, что она почти летит, все кругом промелькивает, поблескивает, а бандиты не отстают, хоть и не перегоняют ее. И тут она начинает кричать: «Дима! Дима!», а потом: «Валерий! Валерий!»

Но я, очевидно, спал очень крепко, так как ничего не слышал. Валерий тоже говорил, что ничего не слышал. То ли показалось Надежде Георгиевне, что она кричит, так ведь бывает во сне, то ли она хотела закричать, а получился слабый всхлип – и так ведь тоже бывает во сне.

Наконец, выбегает Надежда Георгиевна к нашему освещенному клочку земли, усеянному стеклышками и огороженному глинобитным валиком, как могилка или палисадничек какой. И видит, что пусто, да и у нее самой уже нет в руках банки из-под кильки. Никого нет. Ничего нет. Ни банки, ни меня, ни Валерия, ни Мишки. И стоит Надежда Георгиевна в своем скандинавском наряде и босая и смотрит на это освещенное место, похожее не то на палисадничек, не то на могилку.

Людские женщины (Посудомойки)

1975

поэма

Возле самой Мойки

Жили две посудомойки

В кафетерии служили

Возле Мойки жили

А кругом дворы, помойки

Да вода в известной Мойке

А в дому – посудомойки

Две посудомойки

Только как-то вечерком

Слышат шепот под окном

Слышат шепот под окном

Как-то вечерком

Ну, под самым под окном

Этот случай им знаком

Случай им знаком

Да, знаком

Дело им обычное

Дело им привычное

Одиноко жили девы

Потому привычно дело

Что второй, что первой деве

Им привычно дело

Вот какое дело

Отворили окна в дворик

Видят под окошком двое

Как всегда, но вид у них

Вид у них

Непонятных и чужих

Как попали в дворик

Не увидел б дворник

Очень вид у них

Непонятных и чужих

Так воздушны и легки

Только видно – мужики

Хоть воздушны и легки

Видно – мужики

Ну, обычно – пригласили

Двери плотно затворили

Двери плотно затворили

Подошли еще проверить

Плотно ль затворили двери

И одна другой: Проверь

Плотно ль затворили дверь

Не нагрянул б дворник

В проходной наш дворик

Жили так небойко

Две посудомойки

Сразу пришлецов двоих

Непонятных и чужих

Непонятных и чужих

В ванну проводили

Воду им пустили

Чтобы снять усталость с них

Непонятных и чужих

Да и чтобы вымыть их

Непонятных и чужих

Пришлецов двоих

Ноги вымыли им сами

Вытерли их волосами

Вытерли их волосами

Все по бедности позорной

Ну, ни тряпочки узорной

Ни тряпицы незазорной

Вот и вытерли им сами

Ноги волосами

Волосами

Постелили вмиг скатерку

Баклажанную икорку

Ставят тут посудомойки

Да какую-то настойку

Да какую-то настойку

Лишь одну настойку

Ох, одну настойку

Дело не в попойке

Для посудомойки

Вовсе не в попойке

Говорит один из них

Непонятных и чужих:

Вам за вашу доброту

мы откроем тайну ту —

Завтра здесь на этом месте

Город где стоит суровый

Будут лишь кусочки жести

Где бумажка, а где провод

Завтра будет страх и стоны

Завтра будет стон и страхи

Завтра будет пепла тонны

Завтра будет тонны праха

Будет стон и смертный запах

Уходите-ка на Запад

Говорит второй из них

Непонятных и чужих:

Вам за вашу доброту

Мы откроем тайну ту —

Завтра мы огонь и трепет

Наведем на этот город

Было горы – станет пепел

Было пепел – станет горы

И рассыпится все разом

Что в покое и что в росте

И рассыпится все мясо

И рассыпятся все кости

Будет стон и смертный запах

Уходите-ка на Запад

А за что? – посудомойки

Возражают им нестойко

Возражают им нестойко

Две посудомойки

Черт-те что воображают

И нестойко возражают

Возражают им нестойко

Ведь они посудомойки

Лишь посудомойки

За грехи их и за злобу —

Отвечают сразу оба

За грехи их и за злобу

А грехи их все крепчают —

Сразу оба отвечают

Злоба их крепчает —

Оба отвечают

Говорит одна девица:

Не извольте прогневиться

Если пятьдесят вот здесь

Человек хороших

неужели город весь

Можно уничтожить

Отвечают: если здесь

Пятьдесят хороших

Мы оставим город весь

Ради тех хороших

Говорит одна девица:

Не извольте прогневиться

Если сорок девять здесь

Человек хороших

Неужели город весь

Можно уничтожить

Отвечают: если здесь

Сорок девять хороших

Мы оставим город

Ради тех хороших

Ну а если двадцать здесь

Человек хороших

Неужели город весь

Можно уничтожить

Отвечают: если здесь

Двадцать есть хороших

Мы оставим город весь

Ради тех хороших

Ну, а если десять здесь

Человек хороших

Неужели город весь

Можно уничтожить

Отвечают: если здесь

Хоть один хороший

Мы оставим город весь

Где же тот хороший

Говорит одна из них

Тихо одному из них:

Вон хороший человек

Лучше не сыскать вовек

На подружку намекает

На подружку намекает

Да – пришелец отвечает

Говорит другая из них

Тихо так другому из них:

Вон хороший человек

Лучше не сыскать вовек

На подружку намекает

На подружку намекает

Да – пришелец отвечает

Хорошо – сказали им

Город cей мы пощадим

Город сей мы пощадим

Пощадим

Ради вас, а не людей

Пощадим мы город сей

Унесем огонь и дым

Город сей мы пощадим

Пощадим

Только вымолвили фразу

И исчезли оба сразу

И исчезли оба сразу

Вымолвив лишь фразу

Подожди-ка! эй, постой-ка —

Крикнули посудомойки

Ахнули посудомойки

Эй, постой-ка

Это, знать, всему иное

Это что-то неземное

Неземное что-то знать

Как же это понимать

Как нам понимать

После странной неустройки

Спать легли посудомойки

После неустройки

Ночь на всей лежала Мойке

Да не только Мойке

А на утро возле Мойки

Где живут посудомойки

Собралася вдруг толпа

Преогромная толпа

Возле самой Мойки

Вышли к ним посудомойки

Говорят им: так и этак

Вашу мать разтак, разэтак

Выдавайте нам людей

Что сидят у вас, блядей

Мы вас сотню раз подряд

Выдавайте – говорят

Выдавайте по приказке

Тех шпионов мериканских

Тех агентов мериканских

Тех агентов и шпиков

Мериканских дураков

Дураков

Говорит одна девица:

Не извольте прогневиться

Не шпики то, не агенты

А обычные клиенты

Служащие иль студенты

Так, обычные клиенты

Видим мы их в первый раз

И они ушли сейчас

Только что сейчас ушли сейчас

Нету их у нас

Ах ты, сука! Ах ты, блядь

Ты еще от нас скрывать

Мериканских тех агентов

Диверсантов, резидентов

Тех шпионов и шпиков

Мериканских дураков

Дураков

Мы тебя да сотню раз

Ты еще скрывать от нас

Да еще нас поправлять

Ах ты, сука, ах ты, блядь

Ну, так все узнаем сами

И побили их камнями

И побили их камнями

Их камнями

А на следующий день

Ночь ушла, не сходит тень

Поднялась Нева высоко

Выше крыш и выше окон

Словно каменный редут

Постояла пять минут

И без лишних разговоров

Сверху рухнула на город

И смела все разом, вместе

А теперь на этом месте

Лишь пустыня и песок

Даже малый колосок

Даже малый волосок

Летом здесь не вызревает

Только ветер завывает

Только ветер завывает

Завывает

Коль ты ангел того света

То не слушайся совета

Человеческого

Жизнь Любовь Поруганье и Исход женщины

1984

Предуведомление

Стихов про женщину написано немало. Даже наоборот – много. Много больше, чем про каких-либо иных обитателей мира сего. И предстает он как предмет любви, почитания, яркой страсти и обладания. Является ее особая женская нежность и мужество. Объявляется она также некой трансцендентной женственностью, Девой, то есть порождающей и плодообильной силой, как и силой тайной, змеиной, ведьмаческой.

Я не особенно оригинален. К тому же, многие мои стихи предыдущие, пожалуй, и поинтереснее, скажем, стихов этого сборника. Но, как мне представлялось при работе над ним (и над подобными же про Милицанера, Рейгана и Бао Дая), сведение мелких стихотворных опусов (в отличие от крупномасштабных единиц поэтического текста, связанных сюжетным единством) в единый тематический сборник дает возможность явить предмет описания как самоотдельный, живущий на всех уровнях с наименьшим (насколько это возможно) присутствием описателя, который при соположении разнородных поэтических переживаний в пределах одного сборника, оттесняет предмет описания куда-то на периферию могучего авторского образа.

1 |00223 Местная кака мадонна

Воздух пальчиками ткнет

А там комарик запоет

А тот комарик – Авадонна

Дивный, страшный словно пасть

Эвона, какая страсть

Бывает

1 |00224 Вот нежной девушке приснилось

Виденье снежной старины —

Сияньем звезд озарены

Стоят березы… закружилось

Внезапно что-то вдалеке

Вот движется, растет опасно

И вот мужик выходит красный

С огромным топором в руке

И смотрит

1 |00225 Вот девочка, совсем дитя

Невинным летним днем прекрасным

Полубеспечная шутя

Играется с букашкой красной

Но вдруг дрожит ее рука —

Букашка пасть свою раскрыла

И вырастает в мужика

С огромным топором двукрылым

И вьется над ней

1 |00226 Вот они девочки – бедные, стройные

С маленькой дырочкой промежду ног

Им и самим-то не в радость такое-то

Да что поделаешь, ежели Бог

Ежли назначил им нежными, стройными

С маленькой дырочкой промежду ног

Он уж и сам не восторге-то Бог

Да что поделаешь – сразу такое-то

Не отменишь

1 |00227 Эка деточка – Лолиточка

Да Наташечка Ростовочка

Эко всяко, эка попочка

А по сути – паразиточка

Потому как прозвучит

Глас последний расставаньица

Попочка-то здесь останется

А что туда-то полетит —

Страшно и представить

1 |00228 Вот под солнышком весенним

Юна девушка идет

Словно яблонька цветет

С нескрываемым презреньем

На меня она глядит

Старый, мол, козел, едрит

Ах, ты вредная такая

Стерегись! – а то возьму

Да и напущу зиму

И померзнешь молодая

Сука, на корню

1 |00229 Капрал попрал девичью честь

А что она такое есть? —

Она есть чистое ничто

Небесны образы девичьи

Но токмо вочеловечив

Их сразу образует в что

Принявшая на себя девица

1 |00230 Он в красной рубашоночке приходит

Красивенький, молоденький такой

Она же говорит: Иди домой! —

Ей это дело, видно, не подходит

Он петельку на горлышко пристроит

И молвит: По ошибке, вишь, Господь

Не в те края пристроил мою плоть

Пойду назад, куда-нибудь пристроит

В другое место

1 |00231 На даче в гамаке прозрачном

Младая женщина висит

И в воздухе рукой чертит

А я из-за ограды дачной

Гляжу и в такт рукой верчу

И мысленно в душе тоскую

Про жизнь воздушную младую

И думаю: вот улечу

Ко всем чертям

1 |00232 Куда спешишь, моя красавица

Иль что-то в мне тебе не нравится

Там что-то в мне тебе не так

Так я тебе отвечу так:

Душою надо понимать

Сама ты дура, твою мать

Пизда ебаная

1 |00233 Однажды ночею ужасной

На перекрестке двух дорог

Живую деву подстерег

Мужик огромный, мужик красный

От ужаса вся ослабев

Она слегка прикрывши очи

И молвила: Бери что хочешь! —

А что ему хотеть – он гнев

Господен

1 |00234 Когда бы родиться мне, скажем

Цветочного нежного пола

Там полузабывчивым, полу

Там ждущим, чего ему скажут

Там что-нибудь нежное, нежное

Не значащее ничего

Оно ведь гораздо надежнее

Чем что-нибудь там чего

Иное

1 |00235 Я маленькая балеринка

Всегда чего-то там такое

А чего-то там другое

Моя прозрачная пелеринка

О, я гордячка, я беглянка

Бегу откуда-то куда-то

И нету мне уже возврата

О, Боже, где моя полянка? —

В Большом театре, дитя мое

1 |00236 Какая женщина не любит

И голову не жмет к груди

Возлюбленного иль дити

А то дитю-то и загубит

Да с полюбовником бежит

А глядь – пред ней мужик стоит

Весь красный и топор голубит

В руке

1 |00237 Кто не имел из нас жены?..

Вы будете поражены —

Безумцы вдохновений чистых

Вот имена их перечислю:

Чуйков, Булатов, Кабаков

Сорокин, Рубинштейн, Некрасов

Шаблавин, Лебедев, Орлов

И Монастырский и так дале…

А пользы что

Для жены-то?..

1 |00238 Большой театр проходя

Я видел балерин прекрасных

С лицом кошачьего дитя

И выправкой статуй древесных

И, милые мои! – подумалось —

Пляшите, понимая мир

Как нежно-каменный эфир

Вот только б это все не сдвинулось

Дыханьем жизни бронетанковой

1 |00239 Вот кореянка нежно-молодая

Исполненная прелести Кореи

И прелесть вся ее внаружи реет

Внутри ж она совсем иная

Внутри ж она отличная совсем

Внутри же, и не знаю право

Внутри же на нее никто не ймеет права

Внутри же она – чистый Ким Ир Сен

Предельный

1 |00240 Милицанер вот на посту стоит

И видит – что-то красное мелькнуло

Бежит туда, а там словно акула

Она роскошная лежит

И телом розовым блазнит и манит

И он решительный идет

Ложится к ней и пистолет

Кладет холодный между ними

И ждет, что будет

1 |00241 Вот контрреволюционный залп —

И знаменосец пал прекрасный

Она поднявши знамен красный

Пошла, и шелк змеясь обнял

Ее

И казаки уставясь в оба

Шептали: То мужик иль баба? —

Страшно

1 |00242 Когда в революцьи проездом я был

Я ревлюцьянерку себе полюбил

Я ей говорил: Ты такая прекрасная

Почто непременно такая вот красная?

Она ж говорит: На себя посмотри!

Я вдруг посмотрел – я и сам весь в крови

Красной

1 |00243 Она на кухоньке сидит

И что-то там такое пишет

И увлеченная не слышит

Как дверь тихонечко скрипит

Как щелкает дверной запор

И за спиной ее – ужасный

Мужик весь возникает красный

И ужасающий топот

Заносит

1 |00244 Она к глазку дверному подбежала

А там он красный весь стоит

И молча на нее глядит

И она мелко задрожала

И пала мертвой… Он вошел

И тело легкое как шелк

Он поднял словно знамя красное

И так понес ее прекрасную

В небеса

1 |00245 Среди небесных гурий рая

В сопровожденьи Бао Дая

Весь красный с топором в руках

Мужик вдруг деву увидах

Бесплотных посреди блядей

По некой цепкости когтей

Узнал ее… но слышит он:

Оставь ее! Она как сон

Не в твоей власти уже

Женская лирика

1989

Предуведомление

Собственно, женская лирика и есть лирика по преимуществу. Посему, нисколько не прикидываясь никакой там женщиной, не мистифицируя, оставаясь Приговым Дмитрием Александровичем, я вхожу в зону чистой лирики и становлюсь женским поэтом.

1 |00246 Вот я стою и чую ухом

Как космонавт вверху летает

Когда ж над домом пролетает —

Как будто в кухню входит духом

И в кринке молоко скисает

А я стою простоволосая на пороге дома и во тьму всматриваюсь

1 |00247 Я видела ее прекрасную и злую

И вился змей над именем ее

И я сказала властно: Е-мое!

Иди ко мне и я парализую

Тебя своей любовию к тебе

Тебя же ради

И в моем сердце словно в серебре

Холодном

Будешь

Возлюбленная моя

1 |00248 Я девочка из синего Гонконга

Я вижу голубой дымок сандала

Я слышу голоса небесных Ндала

Потусторонний слышу голос Онга —

А я вот что-то ничего не вижу

Кругом поля, поля, снега не тают

То ли медведь взбирается на крышу

А то ли я вот, девочка простая

Босая по снегу иду

Зоя Космодемьянская я

1 |00249 В мешке инкассатора – сладкий пирог

Я мышкою перебегаю

Тропинку и в сердце стреляю

И с сумкою наутек

Потом возвращаюсь босая назад

Беру его светлую душу

Несу в золотой немигающий сад

Шепчу ему: Милый, послушай

Это я так, шутки ради

Послушай милый

Все равно ведь умирать

1 |00250 У тихой заводи с подругой

Кормили черных лебедей

Мне трудно – я была злодей

Но только глянем друг на друга —

И все опять хорошо

И заводь тихая

И я с подругой

Лебедиии чееерныыые

Мнеее труууднооо

Яяяя злодееей

И все опять хорошо

1 |00251 Строгий юноша – из носу пламя

Револьвер на меня молодую!

Я ему говорю: Осупл! Амя!

Не смеши, дорогой мой! – и дую

На горячую сталь молодую

И опадает сталь

1 |00252 В чистом поле я гуляла

Да на травку прилегла

А пока тело отдыхало

Я на время перешла

В синеглазую кукушку

Полетела – прилетела —

Нету тела на опушке

Волки съели мое тело

А может, где скитается

Без меня, может с китайцем

Каким

Живет

1 |00253 Я в чистое окно взглянула

И стало душно – не вздохнуть

Я быстро лифчик расстегнула

И белый свет как зверь на грудь

Мне бросился и не вздохнуть

Стало

Пуще прежнего

1 |00254 Не опускайте мышцы рук своих

И руки душ своих не опускайте

Вот я приду такая же как вы

Простая девочка с полей Адвайты-Двайты

С полей небес, с небес полей харизмы

С небес возмездия, с марксизма-ленинизма

Полей

Да вот уже и пришла

1 |00255 Огромный светлый динозавр

Стоял растеньями питаясь

Держа в руках последний Авр

И он меня как верный пес

Поднял и на крылах понес

Под гром небесный

1 |00256 Среди праздника первого мая

Когда сыпался Елойр Уке

Я прошла словно снег молодая

С красной розою в белой руке

И народ словно зверь зарыдал

Он во всем этом брата узнал

Родного

Загубленного

1 |00257 Вот я прошла совсем немножко

И вижу: страшная на вид

Пред мной сидит большая кошка

И молча на меня глядит

И говорит:

Вот, ты прошла совсем немножко и видишь на вид страшная я пред тобой сижу и гляжу на тебя

– Э, да я прошла совсем-совсем немножко, смотрю – ты страшная сидишь и смотришь на меня! —

Вот, вот, я страшная смотрю! —

Да, да, ты страшная! —

Да, я

И ты

И она

И видит

И кошка

И глядиииит мооолча

Глядииит страаашно

На меня

1 |00258 Тучи быстро приближались

А я их быстрей бежала

Они только меня – жалить!

А я высунула жало

И в ответ им: Акрем! Ле! —

Аж на старом на Кремле

Содрогнулись

1 |00259 Я нарвала цветов и тварей наловила

И к ней пришла и бросила в постель

Той девушке, которую любила

Что недостойна зваться Лапос Тель

Отныне она будет зваться Олог

И я ушла и сзади рухнул полог

И началось

1 |00260 Цветы оранжевые нежные

В саду прозрачно-золотом

И я невинная небрежная

Гуляю в платье голубом

И вечер незаметно сходит

В костюме бархатном подходит

И юную меня уводит

Куда-то

1 |00261 Во мне прозрачной и холодной

Словно в небесной Огув Олк

С своей подругою голодной

Выходит на дорогу волк

Идет направо – песнь заводит

Налево – песнь небес выводит:

Огууув

Оооолк —

И ликует сердце мое

тихое радостью прозрачной и холодной

1 |00262 Когда военный контингент

Они в Афганистан вводили

Я впереди как Онти Нгент

Я шла и говорила: Или

Что было пыль здесь – будет прах

Или тогда один Аллах

Знает

Что здесь будет

1 |00263 Тропинкой узкой полевой

Я шла и кто-то за спиной

Вдруг тихим голосом позвал

Посмертным именем: Азвал!

Обернись! —

Но я не обернулась

Нет, нет – Азвааал! – нет, я не обернулась – Азвааал! – не обернулась на голос тихий – Азваал! Азвааал! – меня по имени моему посмертному – Азвааал! Азвааал! – окликнувшему – Азвааал! – из-за спины, когда шла я тихо тропинкою узкою полевой – Азвааал! – почти посмертною, Господи

1 |00264 Среди зеленых пастбищ Фирдоуси

В шатер небесный тихие вдвоем

В обнимку с белым тигром мы войдем

И скажем тихо: Господи Исусе!

И ляжем на живое ложе

И кто-то поутру не сможет

Из нас

Встать

Как и записано

1 |00265 Вот дачники бредут проселочной дорогой

И я стою, смотрю раскрывши зонт

Смиренных дачников во тьме поющих Бога

Да, да – Бога!

И уходящих вдаль за горизонт

И пропадающих

И дорога проселочная

И дачники бредущиеее

И дачники смирееенныеее

Бооога поююющиеее

Богааа не гневяяящиеее

Богааа ждууущиеее

И даль

Горизонт

И исчезают

1 |00266 Я жила поэзией высокой

Японствующей местности под стать

Меня не соблазнила даже стать

И юношей прекрасных и высоких

Желающих эсэсовцами стать

Для пущей сокрушительной красоты

1 |00267 Я вышла из дома на лыжах

Как Сольвейг в четырнадцать лет

Вернулась седая и вижу —

Сложившийся страшный поэт

Великий печальный и бренный

Где ж Сольвейг моих незабвенных

Четырнадцати лет

Блоковских

1 |00268 О, мальчик мой, я так тебя любила

Ты спал, а я неслышная входила

И молча над тобой стояла

Прозрачною водою одеяло

тебя опутывало – я следила

И струи чистые рукою отводила

Потом ложилась рядом и дрожала

Ты вскакивал, кричал – но я держала

Тебя

В объятьях своих жарких

1 |00269 Какая радость на сердце немыслимая

Когда дитя мое уже осмысленное

Ко мне бежит порою пропадая

А я еще такая молодая!

Господи, такая еще молодая!

И кто-то спрятавшись за деревом следит

Как я живу, и Бог благословит —

Я чувствую

1 |00270 Цветастое платье в ромашках

И поутру влажный подол —

Нехитрые наши замашки

И сверху младенец Одол

Глядит себе путь уготовя

Иди! – вот и мать уж готова

Тебе

1 |00271 Словно отомстительный знак

Сталинского зодиака

Бродит в лесу маниак

Видали в Москве маниака

Выйду чиста-молода

Белое платье одену

Кровь моя – не вода

Вот, убивай меня, демон!

За жизнь нашу новую, свободную

Тебе ненавистную —

Вот я!

1 |00272 Я в Тарту училася послевоенном

Кругом было – ужас, убийство и страх

Но сад по весне был словно опоенный

И солнце сверкало на снежных горах

И море играло и пело, как Атман

Кипело взбегая ко мне на порог

И слышалось: ОУМ! – и яростный Лотман

На кафедру словно посеянный бог

Восходил уже

1 |00273 Уж как я Пушкина любила

По непомятому снежку

К нему босая приходила

По утру вдоль по бережку

Словно невидимая Ышит —

Шепчу ему, а он не слышит

Спит, наверное

Или убит уже

1 |00274 Прекрасное время! прекрасная жизнь!

Под вечер заточим большие ножи!

Под платье засунем, опустим подол

На небо посмотрим и – гулять на Подол

Гуляем, гуляем – всяк мил и пригож

Но полезет под юбку – а там заточенный нож

Огромный

1 |00275 Морозцем прихватило землю

Я в шубке норковой иду

И вижу снег и звукам внемлю

Да и сама я на виду

Как будто мир двуногих смыслов

Меня навстречу тайне выслал

Так вот причудливо одетую

1 |00276 За твою жестокость, твое ханжество

Издевательства над мною молодой

Я тебе устрою, Боже мой!

Мать родная хоронить откажется!

А я только плюну на твой труп

Да и улечу Унатвойтр Уп

Отпущенной

1 |00277 Горят огни соседней школы

Я тихая туда войду

И улыбнуся и войду

Я девочке какой уколом

Под нежную ее лопатку —

Она забьется как в припадке

Жутких

Воспоминаний

1 |00278 А вот вам не сказка, а чистая быль

Он вышел не видя меня

Ему подвели то ли автомобиль

То ли боевого коня

Он сел и в безумную даль улетел

А я все стояла в пыли

А после куски их разорванных тел

Завернуты в плащ принесли

И что это было? и как все понять?

Он был коммунист или так?

Да кто ж его знает, едри его мать

А я как живая Литак

Вечно живая

Все стояла и смотрела вослед

1 |00279 Я пела себе и играла

И что-то в ответ зарыдало

Да так безутешно и страстно

Как турок какой иль злодей

А может быть государство

А?

Плененное женской моей

Силой

1 |00280 Я молча перед ним сидела

Он на электроплитке грел

Щипцы и пальцы мне вертел

Выворачивая

Щипцами – и я поседела

Сама не видя, а он пел:

Когда бы мне страна велела

Героем стать! – он громко пел

И следом ногти мне вертел

Выворачивая

Тогда я встала и ушла

Невидимой Лаиуш Ла

И не вернулась к нему

Сверхженская лирика

1988 – 89

Предуведомление

Можно много рассуждать о том, что есть в этом мире сверх женского – масса всего! Но в контексте моих женских сборников это выглядит (собственно, тем самым и отражая в свернутом виде динамику становления и соответственного откровения и постижения) как естественное появление всего сверх сборника «Женская Лирика» и сборника «Женская Сверхлирика».

1 |00281 А вот мигрень российского народа

Я только вышла, чувствую – болит

И сверху сразу снег валит

А мне еще Евсеев говорит:

Не тронь ее! сожжет – у ней природа

Такая

1 |00282 Лежала я на дне пруда

Уже затянутая тиной

И вспоминала не без труда:

Вот Иванов – так тот партийный

И Перевозчиков – партийный

А Яковлев – тот беспартийный

Вроде

1 |00283 Когда мы форму износили

Я голая в траву легла

Под городом Берлином: Силин

Послушай; вот каки дела

– то! —

Сказала, да и улетела

По ветру и в Москве была

В тот же день

1 |00284 Я поздней ночею сидела

И чай из платиновой кружки

Пила, случайно поглядела

В окно – а там крестьянин Дужкин

Вровень седьмого этажа

Висит – так как? ведь это же

Как?

Его же еще в двадцать девятом со всей семьей как врага народа – как же это

1 |00285 Пылает солнце страшной силой

Среди заснеженных полей

И над деревнею моей

Над домом Курдина и сына

А над моей избушкой свет

Сияет ласково – но нет

Меня

Ласковой

В избушке моей

1 |00286 Морозный свет струился нитями

Словно в окрестности Осая

Где я по снегу шла с Никитиным

Он – в валенках, а я – босая

Но я вдруг: ррраз! – и уж в Москве

А он по-прежнему – в Осая

Окрестностях

1 |00287 Я только подошла к окну —

Он словно неземное диво

Как закричит: Ошлакак! Ну!

Ты ли к Боэцию ходила? —

Я! —

А к Савченко и Ковтуну? —

Тоже я! —

Тогда все пропало!

1 |00288 Наступает синий вечер

Загорелись окна школы

Шагом тихим и предвечным

Я иду, со мной Уколов

Дочку за руку ведет

Я на школу обернуся

А за спиною как рванет

Что-то – Господи Исусе!

Нет, нет, я сама не помыслила бы, просто синий вечер, окна в школе загорелись, я шагом тихим и предвечным иду, со мною рядом Уколов с дочкой, а я обернулась на школу, и за спиной как рванет что-то, Господи Исусе! но я сама бы не помыслила такое!

1 |00289 Все мокрым засыпано снегом

До самых последних краев

Их дальних каких-то краев

С какою-то тайною негой

Я встану поутру, окошко

Протру и подумаю: Кошкин

Наверное

Или Ватутин из Мурманска

1 |0029 °Cнег висит густыми нитями

Что и с расстоянья близкого

Не углядеть

Ой, вот бедного Никитина

Да могилка! Вот Ельницкого

Прекрасного

Могилка

Тоже

1 |00291 Нежная девушка бродит по саду

Девушка, девушка, как тебя звать

Ах же ты, сука, едрить твою мать

Вместе с Карамышевым мне засаду

Устроила

А я глупая и загляделась

На тебя

1 |00292 Лежу недвижная в кровати

Все думают: парализованная

А я – великая Овати

В предельности реализованная

Среди этого мира случайности,

гибели, недоедания и просторов заснеженных

Лежу и слышу всякий зов

Ничто не кровно, не противно

Мне

А рядышком стоит Сизов

А у него кооперативное

Кафе

1 |00293 Морозный день был как из сказки

Я шла прозрачная как дым

Пустынно было, только Раскин

Шел рядом, но совсем седым

И мы вдруг оба без подсказки

Подумали один в один:

Мы ни за что не отдадим

Родимый наш Союз Советский —

Он ведь сейчас стал намного лучше

1 |00294 Все мы живем на зарплату —

Это вот можем купить

А вот это не можем купить! —

Ясно как день! А вот Платов

Все что хочет может купить

Дяденька Платов, купи девочке подарочек!

– Не слышит

1 |00295 В международном Шереметьево

Порту я призрачная шла

И таможню насквозь прошла

Неузнанная, а Вахметьева

И Зинина остановили

Контроль и там установили

Нарушения какие-то

1 |00296 Прозрачною легкой стопою

В пугающей синей пыли

Над мертвыми этой земли

Я шла и вела за собою

Аркадьева и Синесалло

Потом обернувшись сказала:

замрите! Помрите засим!

Уж слишком непереносим

Для мертвых

Тяжелый шаг сапог ваших кованых

1 |00297 Мне русский стих завещан был от Бога

Я просыпаюсь раз – а он уже стоит

И дальняя небесная дорога

Но и подземная на вид

И вот я побежала-побежала

Но все еще как будто бы во сне

И будто я немыслимый поэт-мужчина

В немыслимой советской стороне

От Бога

Женщиной

1 |00298 Я много лет жила с корейцем

Таки вот с ним не ужилась

Ушла, иду – бежит виясь

Тропинка к дому и Корицын

Посреди стоит

Ожидает уже

И я

И кореец

И тропинка бежииит

Корицын стоииит

Ожидает

1 |00299 Я вышла на воздух – был сильный мороз

В округе монархия пала

Но Ленин еще не вернулся тогда

И Сталин, лишь некий Опалов

Никому не известный

Но, правда, революционер тоже

Стоял и смотрел на меня пристально

1 |00300 Мне холодно, милая, видишь, я вся

Как Ксения закоченела

Россия ярится как зверь колеся

И ты меня тоже не любишь

И нет у нас прав! и он тоже неправ

Одуев

Или Быков

Права наши с мясом поправши

Но я молодая, тебя я люблю

А ты молодая – не любишь

Меня

1 |00301 Я между ними выбирала

И разницы не находила

Но словно сверху указала

Рука живая: Это – Дилов

А это – Алов

Понятно?

Понятно, понятно, чего уж не понять, хотя я вот выбирала между ними и все никак не находила разницы, а тут словно живая рука сверху указала: Это вот – Дилов! А это вот – Алов! Понятно? – теперь вот понятно, чего уж тут не понять

1 |00302 Когда из Азии Аетила

Летел мимо меня на Рим

То беспартийный Молотилов

Хотел тут же бежать за ним

Но я его остановила:

Постой! он словно лист гоним

А у нас – все незыблемо!

Хотя ты – беспартийный! тебе что!

Беги

1 |00303 Я вынесла во двор ведро

И чувствую себя как кошка

Я обернулась – а в окошко

Дома последнего Ядров

Смотрит на меня —

И никого

И абсолютно никого, только Ядров смотрит на меня в окошко дома последнего, как на кошку обернувшуюся, вынесшую по случаю ведро во двор

1 |00304 Я плаваю в прозрачной Рице

И русая моя коса

Распущена, и вот оса

Ко мне слетает как к царице

А вот уже их целый улей

И все поют, и Валиулин

На березе поваленной сидит

1 |00305 Мне из египетской пустыни

Кузнечик прыгает на стол

Такой простой между простыми

И я простая, но не между

Простыыми

А между злобных и коварных

Один вот может быть Аварнов

Не такой

1 |00306 Иду по лесу средь стволов

Лес смешаный

И вижу: предо мной Столбов

Повешенный

Нет, не жертвою репрессий

Тридцать седьмого года

А в смысле том, который в прессе

И сейчас непонимаем —

В мистическом смысле

1 |00307 Он прилетит пятиконечной птицей

И сядет у последнего столба

И позовет меня: Императрица!

Спаси сваво безумного раба! —

Я вижу, раб, ты ныне благ и чист

Как и рабу по праву подобает

Как звать тебя? – Зовут меня Дабаев

Не помнишь что ль, Дабаев-коммунист

Ленинского призыва

1 |00308 Вот выбежала мышка молодая

Невинная, я тоже – молодая

К ней выхожу и ну давай лупить

А после говорю ей вроде:

Давай друг друга пламенно любить

Как Творогова с Нессельроде

Любили друг друга

1 |00309 Апрельским днем я в огород

Вот выхожу и весь народ

Выходит следом подивиться

На это дело… но Девицына

Вид

Пугает их

Но апрель

Огород

Я

Народ

Но вид Дивицына пугает их

1 |00310 Купила суповой набор

Обратно тут же заспешила

Пересекла пустынный двор

Открыла дверь и суп сварила

Вдруг оглянулася нежданно —

А за столом уже Нежданов

И еще кто-то

Сидят

1 |00311 Всю ночь пила я этот яд

Со всех предметов тихо слизывая

А рядышком стоял Паризаев

Следя внимательно – наряд

Подвенечный

Не испорчу ли

Да нет, не испорчу я наряд подвенечный, который Паризаев внимательно следил, рядом стоя, пока я с предметов тихонько яд слизывая всю ночь

1 |00312 Я вышла на Пасху – всяк светел и чист

Смиренно и важно гуляет

Попался навстречу один коммунист

Как звать тебя, милый? – Гуляев! —

Ну и что, что коммунист! —

Да нет, я не из тех

Не из Вятских

А из Коломенских

Вот гуляю! —

Гуляй, гуляй

1 |00313 А вот сюжет часто встречающийся

О двух, но не пересекающихся

Мирах:

В одном из них под вечер глядя

Я шла среди пустых стволов

Смотрю: вдали стоит Стволов

Ему кричу: Откуда, дядя?

Ведь не из этого же мира? —

Молчит

1 |00314 Я шла босая среди снега

И было – счастье! было – нега!

В снегах плескалася Онега

И никого вокруг, лишь в унтах

Вдали как будто Сегизмундов

Нереальный

Стоял

Старая коммунистка царь коммунизма и голос живого страдания

1989

Предуведомление

Первой начинает старая коммунистка:

Я – старая коммунистка!

Я старая коммунистка!

Я – старая коммунистка!

Потом входит голос живого страдания:

Боже!

Боже!

Боже!

Появляется образ Царя Коммунизма.

Снова голос старой коммунистки:

Я – старая коммунистка!

Я старая коммунистка!

Я – старая коммунистка!

Голос живого страдания:

Боже, что же это!

Боже, что же это!

Боже, что же это!

Старая коммунистка:

Я – старая коммунистка!

Я – старая коммунистка!

Я – старая коммунистка!

Боже, что же это!

Боже, что же это!

Боже, что же это!

Появляется Образ Царя Коммунизма.

Вступает реальный голос старой коммунистки:

Словно собака старая

В песочнице лежу

Раздетая усталая

И нет меня ножу

Порешить

Порешить меня усталую

Нагую, Боже мой!

Я большевичка старая

Забытая страной

Родимой

И слезы мои льются

И в чем моя вина

Ну, сделала революцью

Так ведь не я одна

Ее делала-то

Вступает голос живого страдания и муки совести:

Если вера твоя обманулася

Испарилась как в жарком песке

Упади на широкую улицу

И забейся в последней тоске

Вот ты жил, умышлял и безумствовал

Унижал неповинных людей

Над их горем безжалостно умствовал

В кристаллическом царстве идей

Упади, может жаркою кровушкой

Ты окупишь злодейства свои

И такой же безумный соловушка

Над твоею могилкой свои

Песни прокричит

Тебе и себе в искупление

Возвращается голос старой коммунистки, пытаясь кое-что объяснить:

Прошла одна, вторая чистка

И старая уже я коммунистка

И сил нет

И кожа тоже —

Обвислая, а партбилет

Все свежею, прекрасной кожей

Обтянут

Впервые появляется образ Царя коммунизма

Снова голос старой коммунистки, как бы соглашаясь с голосом страдающей совести:

Да! Да! —

Но все же о чем-то светлом пытаясь вспомнить:

Иду как-то под старость

Навстречу молодой

Мальчонка – моя радость

Скажи мне, из какой

ты школы и дружины

А дай-ка я тебя

Тихонько поцелую

Так тихо-тихонечко

А он вдруг странным джинном

На меня как закричит:

Уйди! уйди! уйди! не подходи! такие как ты жизнь нашу своими идеями загубили! —

А дай, поцелую! —

Уйди! уйди! ведьма! вот, вот такие как ты, такие как ты, точно такие вот все вокруг загубили! —

А из школы-то какой и дружины какой? —

Не скажу! не скажу! —

Тогда, дай, поцелую! —

Уйди! —

Да как закричит черным демоном непонятно какой школы и дружины, такой молоденький мальчонка под старость мою под самую

А дай, поцелую! —

Не надо! не надо! —

А дай! —

Не наааадоооо! —

А дай!

Крестится девушка, я подхожу

Здравствуй, родная, советская

Ты комсомолка, как я погляжу

Правильно делаешь, милая

Ты вот крестися, а я подожду

Я не такая уж старая

Просто такая вот стала я

Ты окрестися, а потом ко мне подойдешь

Я в тебя с первого взгляда влюбилась

Снова образ Царя Коммунизма возникает, как бы закономерно образовавшись из всего этого, даже наоборот – сам предположен всему этому, то есть будучи даже породителем всего этого

Я на кухне стирала

В мыльной пене – гляжу:

Кто-то смотрит устало

Уподоблен ежу

Лучевому

Кто ты есть? – Я – Мунизма!

Мать Царя Коммунизма! —

Так и живешь? – Так и живу

Во всем

Женском

* * *

Я с козой своей гуляла

Среди темна леса шла

К темну пруду подошла

Глянула и увидала:

Вон плывет с того конца

Ко мне

Смутность Тени Черт Лица

Царя Коммунизма

Таящаяся

Во всем

Опять после всего этого голос Старой Коммунистки, чуть изменившийся, естественно:

Кругом тюльпаны, розы, люции

Где ирисы, а где – левкои

В семнадцатом что-то такое

Я помню

Я сорвала – и революция

Началась

* * *

Когда убили батюшку-царя

Я в тот подвал вошла и кровушки лизнула

И поименовалась Шкуц Аря

И безымянно улизнула

А вот теперь стара уж и не помню —

То я была иль кто-то из Японьи —

Некий такой странный и неведомый

* * *

Возле дома родного и отчего

Повстречала злодея и отчима

Злого ворона-сталиниста

Несгибаемого коммуниста

Возле нашего ветхого здания

Повстречала – он шел на задание

Вот так раньше было

* * *

Не по сильной по линьи по ленинской

А по жесткой и слабой, по сталинской

Развилось наше общество бедное

Как в пустыне худой скорпион

Вот сижу я на кухоньке маленькая

Косы седые на плечи спускаются

Очи белые влагой подернуты

Нежно и страшно глядят из-под низких бровей

Это все я сама понаделала

Всем событиям этим способствовала

Все права и свободы нарушила

Оппозицию всю уничтожила

Все народы в Сибирь переправила

И сижу вот одна-одинешенька

Почитай с самого восемнадцатого

Буду я коммунистка я старая

Боже мой! Боже мой! Боже мой!

Боже мой!

* * *

Пил он водку, пил он сладку

Заедал салатиком

Я как чистая красотка

В тоненьком халатике

Выходила говорила

Посмотри: Все рушится!

Он же как чистая мудила

Отвечал: Ер! Ушица!

Господи! Такому зверю

Хоть в идее – ангелу

Разве ж я тебе доверю

Лишь в небесной Англии

Как бы в высшем коммунизме

Найду я, старая коммунистка окончательное равновесие, успокоение и отдохновение силе и примирение совести

с идеей борьбы

* * *

Иди ко мне, о мой обиженный

Мой коммунистик, мой злодей!

Уж я сама стара как змей

Почти уж ничего не вижу я

Вот подержу тебя безумица

Над пропастью – небось припомнится

Как революцию

Вот так же

Вместе

Делали

Он был сын кулака, а я дочь пролетария

Мы любили друг друга как Очпро и Тария

Я ему говорила: Ты сын кулака

Как могу я по долгу, по совести и на века

Тебя в сердце принять? – Не валяй дурака

Ты меня как агрария

Вечного

Воспринимай

А себя – как Вечную Женственность все понимающую, спасающую и благословляющую, в виде старой коммунистки мне являющуюся

* * *

Безумная, я все его люблю

Всех прочих он по-прежнему милее

Хотя давно лежит уж в Мавзолее

И это слово страшное – люблю

Со мной прошло скитания и чистки

Давно уж старая я коммунистка

А все – люблю

* * *

Надвигалась гроза

Я сидела закрывши глаза

Вдруг озоном повеяло чистым —

Блеск взметнулся, послышался гром —

Это братья мои коммунисты

Отошедши с небес мне поклон

И привет

И приглашение как бы

И надежду на светлую встречу скорую

Посылают

Опять голос страдания и совести:

Остановитесь! Остановитесь! – О чем ты? – А разве вы не слышите? Не чуете? – Нет, о чем ты? – О, Господи! Оглянитесь вокруг! Внутрь себя взгляните! Кто это всё оплачет, спасет и кто покается? – Ну, кто должен – тот и покается! – О, Господи! – сокрушается голос страдания и совести

Ни воздушные

Ни воздушные силы, ни лопасти

Только совесть мощнее огня

На пороге погибели-пропасти

Подхватила живая меня

Пусть они без креста покаяния

Пока весь их не рухнет Содом

В моем доме сидят окаянные

За моим веселятся столом

Мы ведь тоже не ангелы млечные

Но ведь есть различения миг

Чтоб их злобу и ярость предвечную

С нашей грешною между людьми

Жизнью

Не спутать

Невеста Гитлера

1989

Предуведомление

Кто она – невеста Гитлера? Ты невеста Гитлера? – Нет! – Но ведь не невеста Гитлера? – Тоже нет! – Значит, не не невеста Гитлера, что, конечно, не означает невеста, поскольку абстрактным путем выходит на эту неуловимую суть, как бы со спины заходит – не так ли? – Не знаю! – Так что же – этого нет совсем? – Есть, есть, но я не знаю про это, хотя и сама есть это самое в прямом обращении вокруг самое себя! – Ну что же, в такой артикуляции это как бы выглядит яснее!

1 |00315 Снег засыпал родную Германию

Вышел Бисмарк в саду погулять —

Что за снежная белая мания

Что за дивная Упог Улять?!

Что за чудо такое предвечное! —

А это я иду не говоря

Ни росиночки, подвенечная

Словно дар ему от царя

Белого

Российского

1 |00316 Молодая Кавочр Еве

По полю гуляет

И ребеночка во чреве

Тихо назидает:

Ты сиди, мой голубочек

Никто тя не видит! —

А я подойду к ней в страшном виде

Все насквозь я вижу!

Она вскрикнет: Ревег! Итлер!

Я отвечу: Щаю!

У тебя во чреве Гитлер

Я тебя прощаю

Гуляй дальше

1 |00317 Вот я невинная старушка

Беру вина большую кружку

Склоняю голову пониже

И вот над городом Парижем

Лечу как белая невеста

Справа – Атман, слева – Авеста

Внизу – Амран, Абу-Сембеле

А надо мной – как я, весь в белом

Жених мой

1 |00318 Моя прохладная вагина

Еще прозрачна и чиста

Но в ней уже, да – спят два сына

Их нежно-бледные уста

Щебечут что-то, но невинно

Потом летят в ины места

И вот опять моя вагина

Нежна прохладна и чиста

1 |00319 Когда я спал, оно шептало:

Отец, проснись! иди скорей!

Увидишь ужас прошлых дней

И настоящее – я встала

Окно тихонько распахнула

И ахнула – оно дыхнуло

Все это все! как бы конец

Все этого всего! – отец

Видишь? —

Вижу, сынку! вижу Адольфчик мой!

1 |00320 Здесь под аллеями Ванзее

Зеленый ужас протекал

А над аллеями Ванзее

Здесь новый Гитлер пролетал

Вон! вон! он и сейчас маячит

Между деревьями как лань

Бежишь! бежишь! – а он как лунь

Седой сидит и тихо плачет

О чем плачет?

Да это вовсе и не он

Его же в 45-ом под расстрел подвели

Да он ушел!

Вот и сидит и плачет, седой как лунь, а ты бежишь! – а он как лань от тебя! – уже между деревьями маячит в белом платье подвенечном в аллеях Ванзее, где некогда зеленый ужас понизу протекал, и где над всем этим юный Гитлер пролетал, пока его в 45-ом под расстрел не подвели – да он ушел

1 |00321 Он был похож на дикую ромашку

Потом на куст сирени, георгин

Потом на цвет лазури, цвет один

Без вида, запаха… – потом промашку

Там дал! или там дали – смысл один

Я имею в виду Гитлера и все

привходящие обстоятельства которым была свидетельницей

1 |00322 Возле мирного-мирного Мюнхена

Я в конце своей жизни жила

Только что-то там ахнуло-ухнуло

Вижу: Гитлер вдали побежал

Оставляя на паперти след

Только я его и не узнала

А потом, через несколько лет

Я и вовсе его не узнала

Потому что померла я сразу

после первого раза

1 |00323 Я в Рейн вошла и обомлела —

Быть может в тридцать третьем он

Свое магическое тело

Как меч, как смертовидный сон

Здесь обмывал – и ведь не обмелела

Река

1 |00324 Была я девочкою юной

А он был как бы генерал

Он многое о смерти думал

И много делал для того

Но это было в сорок первом

А после, после он как Газдрубал:

Не хочется думать о смерти, поверь мне! —

Вскричал чернокрылый и мертвый упал

На бетонный пол

Бункера

1 |00325 Здесь Гитлер жил. Я помню поначалу

Здесь прудик был. Не ведая беды

Я выходила и его встречала

Под вечер у мерцающей воды

Потом вокруг все сразу заблестело

Пруд стал расти, стал море-океан

И стало – несть! и я невестой стала!

И встал Рейхстаг! опять Рейхстаг! туман

Застлал —

Вот запомнилось

1 |00326 Утро третьего года настало

Среди липовых длинных аллей

Я невестою Гитлера стала

И тем самым я стала милей

Всем лесам, и полям, и народам

Ну а после всю сущность его

С окружающею природой

Я всосала – а шкурку его

Советским бросила – пусть

тешатся

1 |00327 Я знала сад

Там много лет назад

Гулял он рыцарем печальным

Там сакура свисала в сад

И пинии стояли в ряд

Как замыслом первоначальным

Березы высились с небес

Но он взял и выбрал Черный Лес

Шварцвальд – по-нашему

И я ему сказала:

Вот сакурой владеет бес

И пинией владеет бес

Но ты! но ты! но ты! – он без

Ответа вышел —

я упала

1 |00328 Когда я был в святой Германьи

Прекрасна ты, любовь моя!

Во время памятной кампаньи

Прекрасна ты, любовь моя!

Германия, любовь моя!

Но ты, но ты, любовь моя

Прекрасней тягостной Германьи

Она, она была как манья

Но там, но там помимо был

Один

Он весь пылал и его пыл

Сжигал и я его любил

Страшного

1 |00329 В одном немецком городке

Мы пили пиво, я сказала:

Смотри, в углу пивного зала

Сидит он тихий налегке!

Но ты вскричала: Он – злодей!

Меня люби! Меня ты любишь! —

Люблю, но тем вернее губишь

Любовь мою, что сквозь него

Меня не видишь!

А что я могу видеть сквозь него? —

Все! —

Но он же – Гитлер! —

А ты – блядь! Но я же люблю тебя!

1 |00330 Лучше быть совсем несчастной

Чем совсем счастливой быть

К жизни вовсе непричастной

Чем причастной к жизни быть!

Быть беспечной как могила!

Так в экстазе говорила

Невеста Гитлера

1 |00331 Где Рудольф Штейнер легкой манией

То птицей Ал, то птицей Ыбрала

Парил – но я его не выбрала

Я выбрала тебя в Германии

Являющего нечто Кая

Мой Адольф! – вот она какая

Я

1 |00332 Среди природы непритертой

Я шла тропинкой полевой

Из Рима Третьего в Четвертый

Вдали остался Рим Второй

И Гитлер вылез полевой

И Сталин выпорхнул небесный

Я шла и громко пела песню:

Умчался вдаль жених лихой

Мой

Тибетский

1 |00333 Два камня лежат на пустынной дороге

Один из них сгинет, другой как из стали

Один из них – Гитлер, другой из них – Сталин

Иди и оббей о них пыльные ноги

Что станет тебе? – А мне многое станет

Я белая выйду и выкликну: Сталин

Вставай и иди! —

А Гитлер? —

А Гитлер пусть останется пока! —

Одному страшно! —

Но и я ведь одна! —

Но ведь ты белая! —

Это твоя воля, мог тоже белым! —

Да, да, иду!

1 |00334 Меж Гитлером и Сталиным

В саду я выбирала

Но вдруг подняв забрала

Метафизические

Обвенчанные стали они

Друг с другом

Как юноши доверчивые

Вдовою обнаженные

Но только обожженные

Кислотою предвечною

Как будто уже нечего им

И терять

А терять-то как раз есть чего

1 |00335 Когда я с Гитлером Москвою

Еще не покоренной шла

Он говорил мне: Реннойш! Ла!

А сам имел в виду другое

Оскорбительное, непростительное

Ах, пес поганый! – говорю —

Твоего духа к январю

Здесь не будет! —

А какого и где! – спрашивает испуганно

А всякого и везде! – отвечала

1 |00336 О чем в саду ты каркаешь, ворона?

Что? прорвана на Эльбе оборона?

Что, взят Берлин? что жизни нету боле!

И под последним именем Туб Оле

Гитлер —

Мой Гитлер

Пал!

И сад

И ворона кааааркаееет!

Оборооона прорвааанаа!

Берлииин взяяяят!

И под последним именем Туб Оле в подземном бункере своем Адольф Гитлер зарыдал и пал замертво на каменный пол

Но если

Но если бункер, то какой сад? —

Какой сад? —

Где ворона каракает! —

Отчего каркает? —

Что прорвана на Эльбе оборона! —

И что? —

И Берлин взят! —

И что? —

И жизни нет! —

Для кого? —

Для Гитлера! —

И что?

А что под именем Туб Оле он еще рыдает человеческими слезами над всеми над нами брошеными! —

А что за имя такое? —

А последнее тайное! —

А ты откуда знаешь? —

А мне Бог сказал! —

Ну, тогда ладно

1 |00337 Однажды ночью он приходит

Уж я невестою была

Смотрю: весь белый добела

Зрачки под черной тенью ходят

И шепчет тихо: Токит! Аец!

Я говорю: Ты что – китаец?

Он отвечает: Да, китаец! —

О, Господи! Он – китаец!

Ведь это же раньше не было!

И я, и я его любила! —

Да, ты меня, меня любила! —

Нет, нет, я Гитлера любила! —

Вот он я и есть! —

Но ведь ты же китаец, а я Гитлера любила! —

Так оно и есть —

Но ведь ты же – китаааееец! —

Да, я китаец!

О, Господи! и я, и я его любила! —

Да, ты меня любила!

1 |00338 Что делать мне? – они тебя убили!

Пришли и говорят мне, Боже мой:

Вот мы его, вот мы его убили

И даже закопали под горой

И я бежала как под вешним громом

Руками землю грызла как змея

И вдруг смотрю: смотри! – сапог огромный!

Но где же, где же туфелька моя

Белая?!

Жених мой вечный!

Может они обманули?!

Может, ты жив не на небесах,

а здесь, прямо здесь – в этой

земле

1 |00339 Он злодей и убийца – я ведала

И на это сознательно шла

И конец его тоже предвидела

Да и нужное слово нашла

Это слово двойное: Луж Укову! —

Словно маленький ключик такой

И сдала его маршалу Жукову

Вместе с Сталиным и на покой

Ушла

1 |00340 По-вдоль Рейна проезжая

В металлическом коне

Духа гроздья урожая

Были явлены вовне

Но какое-то начало

Было вкраплено во всем

Вот он! вот он! – я вскричала

Но он словно мышь в овсе

Опять исчез

1 |00341 Смерть, а смерть, иди сюда

Я скажу как дальше жить

Вот он – всходит Третий Рейх

А я – Девушка и Смерть

Существо такое совместное

Или вернее – тройственное:

Девушка и Смерть и Третий Рейх

Или вернее: Девушка и Смерть и Третий Рейх и все остальное

1 |00342 Эти лопасти! эти нелепости!

Эти напасти! Бог их прости!

Эти страсти и пропасти-крепости!

Эти горести! здрасьте-прости!

Потому что безумная углая

Всюду царствует Ивлаш Отьмах!

Только высунешь ноженьку смуглую

Ан, уже наступила впотьмах

На что-то мертвое

1 |00343 В чистом поле кто кружит

И от страсти весь дрожит

Я иду во поле чистом

В колыхании огня

Где ты? где ж ты, феникс мой? —

И он рухнул на меня

Жених мой

Подстреленный

1 |00344 Я черно-белая монашка

Словно лукавая старушка

Сижу одна в своей сторожке

А он как пламенная пташка

Как беспросветно-черный оникс

И как пурпурно-алый конник

И как живой индийский Феникс

Слетает к мне на подоконник

Сорит жемчужными слезами

Зовет с собой, сулит обман

Но я внезапно исчезаю

Как сон, как утренний туман

Божественный

1 |00345 Я в ванной мылась – он вошел

Я стала белой словно шелк

Двуимператорского знамени

Двумя перстами словно знаменье

Он взял меня как Едныхв Ойск

И впереди победных войск

Понес —

Такая вот метафора древнего Китая для тех, кто в наши дни пытается следовать истинным путем Дао

1 |00346 Скажи, чей труп всего дороже?!

Всего приятней и милей! —

Труп женщины, которая милей

Тебе была всего милее и дороже!

Конечно, – труп вождя! но сверху всякой меры —

Труп женщины-вождя! – тому примера

Пока не знаю

1 |00347 Земля и кровь и гегенюбер

И паралайи тонкий свет

Мой милый, ты вошел как Юбер

Всего возможного! но: Нет! —

Все вокруг сказали

И что? – и ты ушел, испарился как земля! как кровь! как гегенюбер! как паралайя! как тонкий свет! ты был как Юбер их всех, но они сказали: Нет! раз нет – так нет! и ты ушел, милый мой

1 |00348 Живою тяжестью томима

Я шла, я шла как будто мимо

Как та же тень! как шунья та же!

Как та же мертвая! но тяжесть

Живая тяжесть-то была

Девушка и кровь

1993

Предуведомление

У девушек связь с кровью гораздо интимнее, чем у женщин, не говоря уж о мужчинах. Сейчас в основном акцентируют внимание на той стороне этих отношений, которая связана с менструальными очистительными и загрязняющими циклами, связанными с ними всплесками синдроматик и индуцируемыми ими сдвигами и аберрациями в окружающей антропоморфной и природной среде. Но все это слишком серьезно, драматично, трагично порой до такой степени, что не оставляет кусочка, уголочка для легкости и лиризма незаинтересованной прохладной души.

Мы же в этом сборнике касаемся совсем иных проблем и способов их объявления. Мы про нечто более легкое, шутейное, игровое, необязательное, случайное, порою даже уморительное, но не до потери сознательности и задыхания, граничащих уже с серьезными страстями и даже ужасом. Нет, мы просто про улыбку и возгласы типа: «Да ладно!.. Ничего особенного!.. Конечно, конечно!»

1 |00349 Разбился о землю мой левый висок

И красный, стремительный темнеющий сок

Дымясь из него вытекает

И тихо под дверь затекает

На кухоньку к девушке милой одной

Сидящей и книжку читающей

Она оторвется и взглядом мечтающим

На дверь обернется и вскрикнет вдруг: Ой!

Убили кого-то

1 |00350 Она рассказывала мне

Как медсестрою на войне

Молоденькая совсем

Под Ржевом среди поля белого

Заснеженного

Однажды перевязку делала

Марлю от раны отняла

Кровь черная и оттекла

Вся

Наружу

А там – прохладная на вид

Вода прозрачная стоит

Голубоватая

Она омыла лицо и даже перевязку делать не стала

1 |00351 Она в прозрачном платье белом

По берегу реки гуляет

И сгусток крови замечает

Расплывшийся

А рядом – очертанье тела

Лежавшего здесь на песке

И эту кровь с песком она

Тут начинает перемешивать

Она мешает дотемна

Всю ночь и лишь при свете вешнего

Утра

Она вдруг видит – перед ней

Лежит он юный – как зане

Она себе и представляла

1 |00352 Идет, идет, потом стремительно

Откроет дырочку на вене

Попьет и щечки удивительно

Порозовеют – это в Вене

Я видел

А после пробочкою детскою

Закроет дырочку заветную:

Империя австро-венгерская

Весьма способствовала этому

Ну, несколько необычным способом

Благодаря своей достаточно изощренной культуре

1 |00353 Вот песни громкие поют —

Ночной таинственный уют

Туристский

Вокруг

Но от костра чуть отошла

Под кустик ласковый присела —

Рука во что-то вдруг ушла

По локоть

В липкое что-то

Она глядит – а это тело

Окровавленное

1 |00354 Она пришла, а он сожженный

Лежит на дне большого бункера

Она тут подзывает юнкера

Юного

Он к ней подходит, пораженный

Насмерть

Заранее

Она кинжал ему вонзает

Под левый пламенный сосок

И кровь на пепел, словно сок

Шипящий

Каплет

И они все втроем взлетают

И исчезают

1 |00355 Они идут смеясь как в детстве

Тут подбегают хулиганы

И нож ему вонзают в сердце

При виде совершенной раны

Убегают

И она держит его тело

И кровь бежит, бежит по белым

Рукам

Ее

1 |00356 Она в безумном вальсе крутится

Студенточка и первокурсница

Медицинского

Все кружится и даже стонет

Вокруг нее

Будто

Где воздух пальчиками тронет —

Там капелька и проступает

Она к ней быстро припадает

И слизывает язычком

И он лежит у ног ничком

Ее

Некий

Белый, словно мел

1 |00357 Она сидит, они приходят

И головы по своей воле

Кладут ей на колени, вроде

Для ласки

Она поглаживая входит

В их шеи нежные без боли

Видимой

А после платье отряхнет

И быстро встанет – лишь блеснет

Капелька красная на ее зубике белом

1 |00358 Отдай, проклятая! – они

Ее свирепо прижимают

К полу

Она лежит, не проронив

Ни слова, крепче лишь сжимает

Зубы

Но наконец им удается

И ее губы разжимаются

И кровь горячая лиется

Чья-то

Потом бурным выливается

Изо рта ее

Все трое тут же успокаиваются

И сидят рядом

1 |00359 Она вдруг слышит страшный крик

Выглядывает из квартиры —

Двух стройных юных рэкетиров

Сражения последний миг

Видит —

Один дрожит безумным зверем

Другой лежит весь кровяной

Она захлопывает двери

И долго сквозь глазок дверной

Следит за ними

1 |00360 Она стоит у двери туалета

Переминаясь и торопит: Это… это!

Скорей!

Выходишь – она внутрь вбегает

И

Одним глотком из унитаза выпивает

Всю скопившуюся там кровь

1 |00361 Сакура весной цветет

Выйдет девушка японка

Нежная

В кимоно

Вдруг как зверь вопьется звонко

Зубами

В ствол и кровь глотками пьет

Большими —

Напилась

Отошла, стоит вблизи

Только слышен гул Фудзи

Вдали

Предупреждающий

Нередуцируемый опыт женщины

1994

Предуведомление

Это сборник – сборник усталости. Усталости стиха, традиции, которые сколь ни утверждай, действительно – устали. И в момент усталости, как и все усталое, с трудом редуцируются к чему-либо. Так вот и эти застыли на достигнутом не в их пределе, опыте некоего смыто-женского якобы говорения.

* * *

Мне представилось вдруг, как если бы я сидела вся в кринолинах, ты бы ворвался в мою комнату – юный, стремительный, раскрасневшийся! а я бы всадила кинжал прямо в твой искрящийся позументами камзол

* * *

Мне представилось, как я без сил лежу в песках, ты приносишь мне воды в ладонях, а мне нету уже сил испить ее, только падаю щекой на твои руки, ощущая прохладную дрожь твоей смуглой кожи, и умираю

* * *

Мне представилось, что мы в строгих подвенечных нарядах входим в огромный храм, раздаются первые звуки органа, и гигантский купол рушится на нас

* * *

Мне представилось, что в маленькой деревушке ты вбегаешь в мой дом, и я вдруг на мгновение слепну, ищу руками по сторонам и слезы брызжут струйками, как фонтанчики, из моих невидящих глаз

* * *

Мне припомнилось, как я только родилась и поняла, что буду всеобщей любимицей – так и случилось, даже смерти я полюбилась больше и раньше прочих

* * *

Я не помню, с какого момента мне стало все понятно, и когда он появился, мне нечего было у него выведывать, я сама ему сказала: Подожди на кухне, я сейчас!

* * *

Я помню, как она стремительно вошла, энергично сдернула платье и предстала передо мной мощная, нагая, я слабо прошептал: Артемида! – или какую-то подобную же нелепость

* * *

Я была рыжей провинциальной девчонкой, а она опытной светской, как говорится, львицей, но ко мне она была добра, я часто хожу на ее могилу и стою, сжимая руками грудь

1 |00362 Я видела как плачут и стенают

Испытанные опытные люди

не принимая принципа различения

Инверсии логических последствий

Онтологического чистого укора

И легкого бесплотного возврата

С возможностями нулевых касаний

И снимаемых, переносимых

С места на место

Как легкие поцелуи

Субстанциональных, казалось бы досель,

Признаков и обозначений

Герой и красавица

1995

Предуведомление

Труден путь героизма и красоты. Внешняя и метафоризированная телесность полностью завораживает и поглощает людей, не отпуская на чистые служения. Но только одолев в себе низшую телесность и обретя высшую в виде музыки, герои и красавицы постигают себя в чистоте и через эту чистоту почти в абсолютном покое являются нам в сиянии своего служения и свершений.

1 |00363 Сидит красавица, доносится

Святая музыка Шопена

Польского

Красавица взбивает пену

Волос

И гордо морщит переносицу

Вот ей не нравится нога

Ее

А что нога? она – не боле

Чем может быть и есть – нога

Ну, может быть, чуть-чуть помене

Красавица ж не чуя боли

Насилует ее в свирепости

И вот в итоге – до нелепости

Получается все наоборот

Нога покрывается синяками и кровоподтеками

Становится прямо-таки ужасной

Ну, может быть, тем и милее красавице

1 |00364 Бетховен мощный раздается

И заполняет все собой

И яростный как зверь герой

Зубами острыми вгрызается

В свою руку

И отгрызает ее напрочь

И чувствует себя свободным

Великим, мощным, всенародным

И как бы обреченным мочь

Все

Что впоследствии, таким же образом легитимированными мудрецами

Нарекается подвигами

1 |00365 Красавице ее же грудь

Не нравится, и она пилку

Подводит под нее – и жуть

Просто

Оттуда сыпятся опилки

И тряпок разноцветных куча

Красавица глядит: получше

Вроде бы

Стала

1 |00366 Играет Скрябин, словно в детстве

Курится время и табак

Герой пытается вглядеться

Во свое сердце и никак

Все

Не может

Тогда он разрывает грудь

Глядит в глаза его пылающие

И поворотное, решающее

Решенье принимает: Быть

Героем

* * *

Звучит музыка Шостаковича и герой неудовлетворен своими ногтями, он их вырывает и возносится в недосягаемой высоте понимания героизма

* * *

Красавице почему-то отвратительна ее собственная ягодица, хотя она ее и не видит почти, но она бросается на горячую плиту и сжигает ее до основания, под звуки шипения, напоминающего музыку авангарда

* * *

Красавица и герой неожиданно совпадают в нелюбви к шее, они сносят ее топором, обретая весьма различные значения, она – красота и Стравинский, он – геройство и Мусоргский

* * *

Гениталии им обоим тоже ни к чему

* * *

Ни к чему им обоим и внутренние приложения к внешним проявлениям, и они расстаются с ними без всякой жалости под народные распевы, восходя на следующие ступени каждый своего совершенства

1 |00367 Звучит мелодья Сарасате

В каком-то дивном исполненье

Красавица сидит в смятенье

Ее глаза чуть косоваты

Ей отвратительны с рожденья

Они

Она их прочь руками рвет

Вот вырвала их напрочь, вот

Все в порядке

И все на пользу

1 |00368 Красавице ну все не нравится

В себе

Буквально все

Все непомерно раздражает

Она берет и все сдирает

С себя

И абсолютная красавица

Становится

Но только сама по себе

* * *

Герой не переносит соперничества пространства и заливает его своей кровью и вроде бы успокаивается, как Блантер

* * *

Красавицу уж и вовсе все раздражает, она прорывает все и обнаруживает там героя с песней Монрико на устах

* * *

Герой стремительно проскакивает, все отменяя, и вдруг обнаруживает себя в чистой и бескачественной среде, неожиданно его удовлетворяющей и умиряющей, он присматривается и обнаруживает, что это – красавица, оформленная лишь звуками Виллы Лобаса

* * *

Герой и красавица стоят и ничего не видно вокруг – и это правильно! так надо! к тому и стремились! лишь музыка Дунаевского порождает из этого неожиданные энергетические волны необычайной силы и чистоты

1 |00369 Вот я гляжу на себя

И что-то во мне самому начинает не нравиться

Я думаю: начинать или не начинать

Этот странный и великий путь —

Путь героя и красавицы

В окружении истинных предметов отсутствия

В виде звуков Баха, Генделя и прочих

Я стою и думаю —

Начинать ли?

Изъязвленная красота

1995

Предуведомление

Под красотой у нас, в основном, по преимуществу, понимается красота на античный, так сказать, манер в виде и образе гладко обтянутых, пропорционально расчленяемых и внутрь себя не пропускающих объемов.

Но есть красота и иная, могущая в каком-то смысле быть уподоблена, сближена с неким общим представлением об идеалах и конкретных примерах (архитектурных, скажем) средневековья. Речь идет о красоте изъязвленной, высшей, вернее не о ней впрямую, но о проекции ее на красоту обычную, привычную, что в отдельных местах этой проекции воспринимается как простое замутнение или изъязвление нашей милой и воспринимаемой плотским зрением красоты.

Так вот, изъязвленной красоте мы и посвящаем это небольшое сугубое не то, чтобы исследование, но повествование.

1 |0037 °Cтаруха в зеркало глядит

Свои седые уже усики

Но неприметные на вид

Для посторонних

Видит

И беленькие тоненькие трусики

На бледном костяном бедре

Трогает

И тихонько смеется, не во вред

Себе

1 |00371 Старуха рядышком кладет

С собой в постель большую куклу

И трогает ее за выпуклую

Попку

И тихий разговор ведет

С ней

И засыпает и встречаются

Во сне безумными красавицами

Обе

На пустынном берегу жаркого моря

* * *

Старая женщина обращается к другой: У вас платье чуть-чуть задралось, разрешите я вам его поправлю! – Ах, действительно, спасибо, спасибо! – Вот так будет лучше, вот так, вот так, вот так, вот так.

* * *

Старая женщина гладит кошку: Ах, какой у тебя ласковый животик! И у меня, и у меня! и у меня! вот тоже попробуй, попробуй, попробуй!

* * *

Старая женщина обращается к юноше: Молодой человек, не поможете ли мне молнию на спине застегнуть? Спасибо, спасибо, спасибо! А то все время расстегивается

* * *

Старая женщина читает книгу и плачет, плачет, плачет, расстегивает кофточку, серенький бюстгальтер, крепко-крепко прижимает книгу к груди и снова плачет, плачет, плачет, вдруг останавливается и замирает с широко раскрытыми глазами и растворенным ртом

1 |00372 Старушка в платье с кружевами

Белыми

Гуляет и меж деревами

Стройными

Случайно ангел ей встречается

И его сразу узнает

Она

Он ее за руку берет

И они тихо удаляются

Удаляются

Удаляются

Удаляются

В глубину

* * *

Старушенция нагибается поднять монетку, а сзади набегает парень и кричит: Эй, старая, оставь, монетка моя! – Вдруг он изменяется в лице и говорит, смущенно улыбаясь: Ой, девушка, извините, я перепутал!

* * *

Милицанер поспешает за какой-то старушенцией. Та сворачивает за угол, но только Милицанер заглядывает туда, как в лицо ему прыгает взъерошенная кошка. Милицанер увертывается

* * *

Девушка входит в кабинет и видит там врача – старую-старую старушенцию, которая скрипуче и медленно говорит: Раздевайтесь! Девушка раздевается, а старушенция-то и исчезла, вместо нее стоит колеблющийся золотистый столп света, который обволакивает девушку, кружит, и она утомленная рушится на пол.

Лесбия

1996

Предуведомление

Среди многочисленных древнегреческо-римских героев и персонажей, бросившихся и заселивших в свое время российскую литературу, кажется, единственно обойденной оказалась Лесбия. Собственно, как и все это томление по бытовой умиротворенности, размеренности и осмысленности (впрочем, малодостижимым в окружении всего безумного и яростного всех времен) – не явилось ведь в определенности и чистоте, чтобы сказать:

– А вот и я! —

Так вот она теперь и говорит:

– Это – я!

1 |00373 Давай, Лесбия, болеть в одной постельке

Бледными тельцами касаясь

То в жару виртуально расширяющимися

То в испарине холодной истончающимися

И сходя, сходя на нет полупрекрасные

За окнами вдруг увидим знамена красные

Праздничные —

Коммунисты опять к власти, знать, пришли

1 |00374 Давай, Лесбия, возьмем себе подружку

И будем любить ее одновременно

Ты будешь обряжать ее в свои наряды

А я буду, смеясь, резвить вас параллельно

А то к окошку поутру бросимся все трое —

А Москва, город наш, расстроен

Какими-то террористами

1 |00376 Давай, Лесбия, заведем себе ребеночка

И будем мыть его в теплой водичке, ласкотая

Обмывая целлулоидные ножки

И в тонкой вытиральной простыночке промокшей

Стремительно понесем его в кроватку

На ходу в окошко взгляд бросив случайный —

Ишь, опять вроде к власти демократы

Пришли

После перерыва

* * *

Или заведем себе козленка – а тут новые законы, и весь скот перережут.

* * *

Или заведем что-нибудь такое – а тут некстати политикал корректнесс.

* * *

Или, совсем уж отчаявшись, Лесбия, пригреем какую-нибудь мышку, тут от нее зараза и эпидемия.

* * *

Или руку, руку одну станем ласкать совместно – глядь, а она покрылась волдырями, гнойниками, коростой и проказой.

1 |00377 Или тогда, Лесбия,

Обратимся к чему-нибудь запредельному,

Чтобы жить

Мелочами жизни не озаботясь

Глядь —

А на это уже Страшный Суд

И муки неземные

1 |00378 Давай, Лесбия, заведем себе привычку

И будем жить, только ею обинуясь

Кто-нибудь придет, а мы ему: Привычка

Нам дороже тебя вот и милее! —

Будем ласкать ее и прятать в плед пушистый

И совсем расслабимся

Глянем в окно – а там фашисты

Неспутываемые

* * *

Или, или, или давай, Лесбия, бросим все на свете, а, глядь – новые таможные правила вводят

* * *

Или, или, давай, давай, давай, Лесбия, расстанемся, разъедемся, а тут – никуда, никуда не денешься, все позакрывалось.

* * *

Ну, ну, ну, ну тогда давай, давай, давай, Лесбия, давай, пойдем к народу – а он уже весь в себе полон и замкнут и никого больше не принимает

1 |00379 Ну что же, Лесбия, давай тогда друг с другом

Жить уменьшаясь в размерах и желаньях

И перейдя предел тот внешней досягаемости

И различимости

Будем свободно плавать между всеми

Дивясь их желаньям, страданьям и потерям

На том и закончим

Мать и дочь

1996

Предуведомление

Неоднозначны и порой неописуемы взаимоотношения женского и женского. Особенно матери и дочери. Особенно в мужском, их определяющем и дифференцирующем присутствии.

* * *

Вот мать не отпускает дочь, но я сижу у окна седьмого этажа, и дочь убегает, улетает, умыкается сама

1 |00380 Вот мать ласкает дочь в постели

Прохладна и обнажена

Но только лишь прошелестели

Мои слова, как возжена

Она встает в безумном виде

Как предсказал ее Овидий

Но в качестве Отчизны, Родины

1 |00381 Когда она лишь в материнской

Утробе только объявилась

Я тоненьким условным свистом

Позвал – и она враз явилась

Ко мне, стремительно оставив

Утробу темную, поставив

На меня

На свет

* * *

Как-то мать проснулась среди ночи, сверкнула черно-угольными глазами над дочерью, и когда я вбежал, то уже нигде не оставалось ни малейшего ее следа, матери, в смысле

* * *

Как-то мать проснулась среди ночи, сверкнула невыносимо-алмазными глазами над дочерью, и когда я вбежал, то нигде не обнаружилось ни малейшего следа ее, дочери, в смысле

* * *

Как-то среди ночи просыпаются они, мать и дочь, внезапно вместе, смотрят друг на друга ослепительными глазами, и когда я вбежал, то уже не осталось ни малейшего следа от обеих

* * *

Как-то я вбегаю к ним среди ночи, а они лежат на постели и смотрят в моем направлении безумными сияющими глазами, а меня как и нет – не видят меня

* * *

Как-то среди ночи просыпаюсь, широко раскрываю пронзительные глаза и вижу их обеих, темнеющих в дверном проеме

Она в смысле они

2003

Предуведомление

Несколько текстов, вернее даже, картинок этого сборника являют весьма нехитрые ситуации, где на глаза наблюдателя попадает некое женское существо. Его, конечно, условно можно называть женским существом по причине его почти марионеточной условности, собственно, каким оно и может предстать нарцистическому, все обливающему как бы неким мраморным молоком непричастности, мужскому взгляду.

1 |00382 Она образовывалась в лучших заведениях Европы

Сейчас она пререкается с официантом

На неведомом мне языке

Ее лицо выражает нетерпение и брезгливость

За ее спиной

На дальнем склоне крутых гор

Подваливающих прямо к нашему столику

Я вижу одинокую корову

Я наблюдаю за ней с полчаса —

Она не двигается с места

1 |00383 В какой-то непотребно-доверительной ситуации

Я спрашиваю у нее:

А когда груди начинают расти

Это больно? —

Нет, совсем не больно

Но гораздо неприятнее и мучительнее

Первые менструации! —

Да, да, – подтверждаю я

Уж и вовсе забываясь

1 |00384 Крупные обнаженные руки

Она обрушивает на рояль

Будто это единственное, что ей потребно в этой жизни

Я пытаюсь представить ее

За пределами сцены

И хотя отлично знаю, что происходит с ней

На кухне, в лесу, в постели

Я не могу мысленными усилиями

Оторвать ее от рояля

И перенести в эти, заранее видимые

Картинки

И не надо! И не надо! —

Шепчу я себе умиротворяясь

Оставляя это никчемное занятие

1 |00385 Она наблюдает разговор

Двух перевозбужденных приятелей

На ее устах блуждает слабая улыбка

Не то снисхождения

Не то обожания

Они разом поднимаются

И уходят, видимо, в туалет

Возвращаются спокойнее и несколько даже суровее

Ну, пора, пойдем! – говорит она

Я не могу определить, которому из них

Так как все разом поднимаются и покидают кафе

1 |00386 Я сижу в каком-то офисе

Где их много

Но одна из них особенно молода и решительна

Она стремительно перебрасывается от экрана компьютера

К каким-то важным бумагам

И в некий момент

Бросает на меня быстрый испытующий взгляд

И я понимаю

Исполненный этим пониманием

Я несколько даже торопливо встаю и покидаю офис

1 |00387 Высокая, статная

С неким сдержанным, но диким эротическим напором

Она предлагает мне на выбор

Огромное количество тирольских блюд

В которых я не могу разобраться

И на каждое слово ее отвечаю: Да! —

Что ее нисколько не смущает

И она по-прежнему высится передо мной

С маленьким открытым блокнотиком

И карандашиком в руке

Заслоняя дальние снежные вершины

Нисколько не пытающиеся

Внести ненужную ясность

В нашу многозначительную беседу

1 |00388 У стойки бара

Держа в одной руке стакан

С каким-то красивым наполнением

Другой легко поправляя волосы

Она поглядывает по сторонам

Делая шаг назад

Когда он незаметно пытается приблизиться к ней

И возвращаясь в прежнюю позицию

Когда он отступает назад

Безошибочное чувство дистанции! —

Отмечаю я про себя —

Точно так же, как в постели

С ним или с кем-либо другим

Она не дает ему отлипнуть ни на сантиметр

Безошибочное чувство дистанции! —

Снова отмечаю я про себя

1 |00389 Сухонькой

Сморщенной

Почти обезьяньей лапкой

Она ловко управляется с баранкой

Точно направляя машину

На слабые и испуганные

Мечущиеся по мостовым и тротуарам

Тела разновозрастных мужчин

Сгубивших ее молодые годы

И столь мучавших ее в замужестве

Они заслужили! —

Соглашаюсь я

Глядя из окна третьего этажа кирпичного здания

1 |00390 Она спокойно

И рассудительно объясняет мне

Что не следует употреблять мата

в художественных

произведениях

Я почти соглашаюсь с ней

Но как же быть с персонажами

Изъясняющимися исключительно матом? —

Привожу я как бы неотразимый довод —

А просто не надо интересоваться

подобными персонажами! —

Я тут же прикидываю

Что, практически, ни один из моих знакомых

Не смог бы попасть в мои произведения

Что же, будем искать других

По ее совету

1 |00391 В открытом кафе

На берегу озера

Она вдруг вспоминает

Что в маленьком пруду

Во владениях ее отца

Вдруг завелись водяные крысы

В несметном количестве

И стали устраивать себе гнезда

И это разрушало непрочные берега пруда

И пришел человек

И принес клетку

И в нее попал вожак

Собственно, на это и было рассчитано

Вожаки всегда все испытывают первыми

И этот оказался в клетке

И принялся орать

Орал долго, истошно, нечеловеческим образом

Откуда бы ему орать человеческим

И он умер от этого крика

От обиды, оскорбленной гордости

и утерянной свободы

И крысы ушли

Она вспомнила это сейчас

И по ее лицу пробежала мгновенная

гримаса отвращения

и сострадания

1 |00392 Она мне смотрит прямо в глаза

И говорит:

Молитва превосходит любое стихотворение

И все вместе взятые стихотворения тоже! —

Да, – соглашаюсь я

Ухожу

Рву, выбрасываю, сжигаю все свои стихи

Прихожу в экстаз

Возвращаюсь к ней

Но не вижу удовлетворения в ее глазах

Ах да, молитва! – вспоминаю я

Да, молитва! – подтверждает она

Детские стихи

На границе ускользающего детства

2003

Помню, как в детстве мама принесла мне достаточно уродливого плюшевого Мишку, сразу же ставшего моим любимцем и последующие 10 лет. Да и поныне. Помню, как постепенно стал он уменьшаться в размере и относительно, по сравнению со мной, выраставшим и мужавшим, и абсолютно, теряя свою опилочную плоть. Помню, как безудержно разрыдался я, когда, вытаскивая его из-за дивана, я рывком оторвал ему лапу. Хотя, нет, нет, это плакал Сашка Егоров, мой сосед по коммунальной квартире. Сквозь тонкие стены, разделявшие наши соседние комнаты, я услыхал его громкие всхлипывания, постучал в дверь, вошел и увидел его с одноногим Мишкой в руках. Это был его Мишка. Или, скорее, другого моего соседа по квартире – Толи Мудрика. Точно уж и не припомню. Но я не столь забывчив, чтобы не помнить, как я зашел в его комнату в отсутствие всех ее обитателей, взял Мишку, с неимоверным усилием оторвал ему ногу и бросился бежать. И был пойман. И был бит. Но и опять-таки, опять-таки, я не столь забывчив, чтобы запамятовать, что это сам Толя Мудрик был бит родителями. Или Сашка Егоров? Или они не были моими соседями…? А моим единственным достоянием в ту пору военного детства был огромный, неуклюжий деревянный автомобиль, сколоченный отцом прямо на моих глазах. Вот это, вроде бы, я точно помню. Вроде бы точно.

Впрочем, проблема достоверности детских воспоминаний, как и сновидений, не столько в их реальности (зачастую они имплантированы в нашу память чужими рассказами), сколько в постоянных попытках описать их, схватить, завладеть ими. И убедить в этом всех. Прежде всего, самих себя. Убедить себя перед лицом посторонних.

То есть проблема в схватывании детства, все время находящегося на грани ускользания. Вернее, скользящего по этой границе. Не исчезающего, мерцающего, но так и не ухватываемого грубыми взрослыми руками в своей окончательной убедительной наличности.

Там, где оторвалимишке лапу

1991

Предуведомление

Степень и возраст поэтической зрелости определяется тем моментом, когда, обращаясь к детским стихам, поэт способен не изменить своей поэтике, но только подтвердить ее, как бы все предыдущее время воспаряя ввысь и вверх, моментным движением вернувшись к тому, что именуемо истоками, обнаруживает это же самое как данность, не обремененную необходимостью своего мгновенного локального обнаружения, но лишь боковыми, мягкими, плюшевыми замирающими усилиями ретро-младенца в его омни-перманентном нерефлектируемом мерцании в пределах точки отсчета и местом окончательной, еще им и не мыслимой, но уже не им самим предумысленной точки неминуемой прописки, при обращении вокруг оси эйдосной симметрии, совпадающей, буквально налагающейся на первую.

1 |00393 Мы лечили мишку

Мишка не помрет

Градусник под мышку

В плюшевый проход

Задний мы вставляли

Не обманешь нас

Перебинтовали

Бедного до глаз

Будь здоровым, мишка

Умирать нельзя

Такие ребятишки

У тебя друзья

Живые

1 |00394 Бедный мишка горько плачет

Все забыли про него

Бросили, а пред него

Что-то страшное маячит

Мишка глазки грязной лапкой

Трет припухшие – мой сладкий

Это ж смерть твоя лохматка

Не признал, что ли

1 |00395 Мишка лапку уколол

И рыдает бедный

А над ним Кууколол

Носится победный

То присядет на окно

То как змей завьется

То как будто волокно

В ниточку совьется

То прижмется и дрожит

Как любовник пылкий

А у мишки кровь бежит

Сыпятся опилки

1 |00396 Мишка горько плачет

Бросили его

Злые, злые дети

Не чуют ничего

Что же делать мишке? —

А ты их в ответ

Укуси немножко

Поняли чтоб – вот

Как будто и полегчало

1 |00397 Когда собрался плюш земли

Как пыль от всякого излишка

То в этой ласковой пыли

И породился тихий мишка

И мишка мне сказал: Внемли

Я порожу живую мышку

И породил

Уже и вовсе утратившую всякие черты

неживого порождения

1 |00398 Мой плюшевый медведь Очам

Ко мне приходит по ночам

Как бархатная птица Уeт

Которая алмаз и спица

Сверкающая

И рядышком со мной ложится

Меня ласкает и целует

И шепчет: Умимыл! Етим!

И крыльев шум! и мы летим

Обнявшись

1 |00399 Наша маленькая Настя

Шоколад откушала

Вот и стала на несчастье

Как медвежонок плюшевый

Перепачкалась, в смысле

А наш плюшевый медведь

Плюш содрал коричневый

Белым стал и стал реветь

Обнаружился рассыпчатым

И рассыпался

1 |00400 Он часто по ночам приходит

В буденовке и кобуре

Курсантской легкою походкой

Блестящими глазами смотрит

Мой старый плюшевый медведь

Как память вечная о той

О той единственной гражданской

Где мы костями полегли

Лежим, и он лишь напевает:

Я все равно погиб на той… —

Он помнит

1 |00401 Вышел мишка на опушку

Но совсем нестрашный ведь

Поскольку плюшевый медведь

Полюбовная игрушка

Вышел с маленькой Люси

Взял вдруг, да и укусил

За руку

Вот тебе и игрушка

Полюбовная

1 |00402 Медведь по имени Мишель

С утра покушал вермишель

А после тихо попросил

Еще в придачу апельсин

А что случилось? – а пример

Ему наш маленький Жан-Пьер

Подал

Положительный или нет – не понять

1 |00403 Мишка с куклою

звонко пляшет

Мягкой пяткою

бьет о пол

Круглой ручкою

тихо машет

А у куколки

весь подол

Задрался

Мишка ноженьки

ей целует

Ручкой трогает

ей трусы

Счастье детское

ой, минует

Миновалося

не проси

Ни о чем

Никого

1 |00404 Прибежали мы за мишкой

Ну, а он сидит за книжкой

Не поднимет даже глаз

будто и не видит нас

Мишка, дети за тобой

Прибежали считанные

Поиграть!.. – один, второй

Ах ж, говно начитанное

Даже головы не повернет

1 |00405 Но бабочки! но перелет пернатых

Гагачих к полюсу! и дальше! и пошло!

Но мишку шлепнули в двадцатом

Он сам не знает как произошло

Вроде, по собственному желанию

Но знает пух и пенье скрипок в зале

Консерваторском и балетных ног

Мелькание, и врач-злодей, и знает

Что он все это вынести б не мог

В другом качестве

Скажем – нашем

1 |00406 Мы с мишкой в Гитлера играли

Вот он со свастикой во лбу

Выходит, а я в платье бальном

Его невестою иду

Притихший такой

А он, идет живой и строгий

Как месяц голубой в ночи

Я говорю ему в восторге:

Мой Гитлер! – а он мне: Молчи! —

Говорит

И я снова затих

1 |00407 Мишка, мишка-шалунишка

Мягкий плюшевый такой

Ляг со мной в постельку, мишка

Пузиком своим накрой

Посмотри в моих штанишках

Быстро – кто я есть такой

Или кто я есть такая

Мишка охнет: Естьт Акая

Ты есть! —

Что же делать? —

Быть

1 |00408 Оденем мишеньку в матроску

Бушлатом плечики прикроем

Прикажем мишке быть героем

Закурит мишка папироску

И скажет мишка: Бяб! Оюсь! —

Ой, мишка, я тебя боюсь!

1 |00409 Ой, послушай, Мишка

Мне твоя отрыжка

Что-то не нравится

Ну, не то чтоб жуткое

Что-то, но с желудком у тебя

Что-то! —

Да нет! —

Отвечает мишка вежливо

Просто я говна несвежего

Поел

Иду вчера, вижу – лежит

Ну, съел, а оно, видимо, несвежее,

позавчерашнее,

видимо, оказалось

1 |00410 Глупый, глупый мишка

Да с твоим умишкой

Тихо бы сидеть

Ан вот, вскипятился

Бритву съел, залился

Кровею – на треть

Сам себя взрезал

А мы любим мишку

Да с его умишкой

С кровею его

Ложкою да вилкой

Выроем могилку

Надо-то всего

Каких-то полметра

1 |00411 Вот мишка плачет – он влюбился

А Танечка ушла гулять

С какой-то куклою лесбийской

А мишенька, почти что, блядь

Убился он! ан, вот-те, на —

Вернулась Танечка, она

Передумала

1 |00412 Что ты хочешь, Мишка? —

Сталиным хочу! —

Не твово умишки

Это! – А я хочу!

Взяли мы фуражку

Взяли мы усы

Нарядили мишку —

Невиданной красы

Ходит мишка

Нам и себе на радость и счастье

Вылитый Сталин

По всему

1 |00413 Только шум утихнет напряженный

День задует слабую свечу

Плюшевый приходит медвежонок

По живому белому лучу

Оставляет луч и словно птица

Кружится, глаза его во тьме

Светятся, в постель ко мне ложится

Нежный прижимается ко мне

Мои ноги тихо раздвигает

– Милый мой! – мне шепчет —

И над нами словно возникает

Белый луч и мы летим домой

В небеса

1 |00414 Мы с мишкой играли, бежали мы в лес

Я Пушкиным был, а он был мне Дантес

Он много стрелял, убивал наконец

И я умирая: Какой ж ты подлец

Мишка! —

Говорил ему

И падал головой в окровавленную траву

1 |00415 Красавица Мишель с ума нашего Мишку

Свела, а мы молчим, и он молчит, злодей

А мы пришли за ним с игрушками под мышкой:

Идем, идем играть! – а он в постели с ней

Лежит и над собой легко чертит узоры:

Мы были пух и вздох! мы были блик и тень!

А нынче я – огонь! я пламень Итуз Орры!

Нас разделяет ночь! но нам остался день

Краткий

Идем играть

Матросочка

1993

Предуведомление

Это только кажется, что она, матросочка – нечто белое, нежное, но внешне облегающее, прикасающееся и также легко отнимаемая и даже уничтожаемая. Нет, если даже и в стихах даже этого сборника легко пишется: И я собрал ее как кожу и бросил зверю! – это только так говорится. На самом же деле, она восходит изнутри. Вернее, она, конечно же, сходит свыше, но неясная и всеобщая, и только вочеловеченная, вернее, вопроточеловеченная, она уже всплывает вверх в качестве снятой и чистой человечности и возвращается нам в качестве нас самих, но во всеобщем значении. И вот тут уже нам и является следующая иллюзия, дабы потрафить нашей слабой самостоятельности, что мы уже сами совлекаем ее с себя или, наоборот, водружаем ее поверх себя – и это есть жизнь в ее щемительной драматургической полноте и напряженности.

1 |00416 Играл я, прыгал через досточку

Позвали – прибежал домой

А там, а там, о, Боже мой!

Отец в подарок мне матросочку

Принес!

Бушлатик, якоря и линии

О, сколько через это принял я!

И саму смерть принял я через

матросочку эту

1 |00417 Пока отец мой средь снегов

Российских

К Москве-столице пробивался

И погибал там

Коварный из его врагов

В Париже в спальню к нам пробрался

И шейную ломая косточку

Мне:

Матросочку, одень матросочку

На него! —

Шипел по-змеиному —

Чтобы не узнали! —

Ан нет, как раз и узнали

1 |00418 Вот тихий на руках отца

Сижу в матросочку одетый

А вот с другого конца света

С неведомого мне конца

Из-за края фотографии

Где отец во всем военном

Неведомые руки тянутся

Отец! отец! – отец пытается

Сказать что-то

Но тайный холод сковал его

благородное лицо,

окаймленное

подернутой инеем

тонкой бородкой

1 |00419 Дедушка с внучечком тихо идет

По парку

Внучек играет и песни поет

В белой матросочке, гордый собой

Дедушка за сердце слабой рукой

Хватается

Шепчет:

Будешь теперь сам себе господин! —

И умирает, и внучек один

Остается

Один-одинешенек на всем белом свете

1 |00420 Они стояли в беленьких матросочках

Среди реки на маленьком челне

Все в беленьких и синеньких полосочках

И дядя их к ним подплывал извне

Из тьмы внешней

Сам черный

Огромный

С застившей небо тучею людей

Он все к ним подплывал и подплывал

Они молились, а он убивал

Их

1 |00421 Лежу я в беленькой матросочке

И свежесрублен гробик мой

Легко подогнаны все досточки

Цветы взбегающей горой

Лежат поверх меня

Отец склонился надо мной

В папахе и лохматой бурке

О-ооо!

Как мне мечталось, Боже мой

Ан нет вот, в Екатеринбурге

Где-то

Неведомо где

Лежу невостребованный

1 |00422 В своей матросочке со свастикой

Древнегерманским переростком

Как будто слепленный из пластика

Метафизического

С каким-то костяным отростком

Прямо из темени

Слегка кокетливо представиться

Старается: А как вам нравится

Моя матросочка?

1 |00423 Они в матросочках застиранных

Входили худенькие в печь

Рядками

Матросочки спадали с плеч

Заранее манифестируя

Их иноприродность

Эсэсовец какой-то

Эсэсовец какой-то дикий

У дверей печи

В угрях каких-то и присосочках

Снимал с них ветхие матросочки

Уже им, словно Эвридикам

Не принадлежащие

1 |00424 Отец матросочку принес

И мне с сестрою говорит:

Ну, кто берет ее из вас?

И с ужасом сестра глядит

Глазами полными смятения

Как на открывшемся яру

Я весь собравшись на мгновение

Как дикий зверь

Беру и говорю: Беру

Ее!

1 |00425 Я так любил свою матросочку

Когда на даче я бывал

В саду я ямку вырывал

И клал туда, а сверху досточку

Клал

И сверху еще земличкой забрасывал

А после меня долго били

Ремнем, но я не выдавал

Тайны

1 |00426 Помню в ясный день весенний

Майский

Я в матросочке скакал

Только вдруг не удержался

И невыразимый кал

Полез из меня

Господи, что тут случилось

Как его остановить

Да уж как тут остановишь

Оставалося убить

Разве

Да почему – разве?

1 |00427 В костюмчике выходит злее

Он

А что? – матросочку надеть —

Добрее выйдет нам на треть

Да и оно для мавзолея

Сподручней будет и родней

И рыбка плавала б на дне

Охладевшего сердца его

Детские стихи

1997

Предуведомление

В последнее время в детских книжечках твердится: смотри, как весело! а ну-ка, пошути зло! ударь кого-нибудь! пни ногой, он споткнется, ударится головой о пень, тот расколется и зажмет голову, из нее высунется синий язык, из ушей жидкость польется, мозги разные полезут, а ты пой: тру-лю-лю! тре-ле-ле! или: чайник, начальник – учальник – фучальник – чучальник – ты же бездумный весельчак, игрун! для тебя, так сказать, живое ощущение языка важнее живого ощущения жизни!

Нет! и еще раз – нет! Когда я пишу детские стихи, я предполагаю, что мой читатель умный, честный, сострадающий и рассуждающий. И я радуюсь этому.

1 |00428 Рыба в море проплывала

Так нехорошо ей стало

Она взяла и потонула

Захлебнулась в смысле

Очень, очень неприятная история

1 |00429 Кушал зверь свою селедку

Вот берет ее середку

И ломает пополам

И вдруг видит: Стыд и срам

Там серьезные сидят

И ему строго говорят:

Стыд и срам!

1 |00430 Приползла коза на горку

Курит крепкую махорку

Отвратительную

Тянет, тянет – Боже мой

А ведь плохо и самой

Голова кружится

Зачем тянет? —

Для форсу, видимо

1 |00431 Всё в округе звали: «Катя»

Это проще, так сказать

Если хочешь что сказать

Говоришь спокойно: Катя

И все окликается и прибегает

Это гораздо проще —

Не надо каждого отдельно заставлять

и упрашивать

1 |00432 Все вы очень нехорошие

Это я хотел давно

Вам сказать, но по-хорошему

А по-хорошему – оно

Разве же вам понятно?

Вам понятно по-нехорошему

Но если я скажу по-нехорошему, то я сам буду нехорошим

Но уж лучше стать нехорошим да сказать хорошую правду

в глаза

Или наоборот?

1 |00433 Подбегает кто-то длинный

Бьет по голове дубиной

Пребольно

Милый, что тебя в дворе

Так расстроило, что озверел

Прямо

Я понимаю, конечно

Но это тоже не причина, чтобы подбегать и бить

первого встречного по голове

Хотя, конечно, все так странно вокруг

1 |00434 Видишь – девочка с усами

Ест огромный бутерброд

Прямо аж не влазит в рот

Бутерброд-то

А подскажешь: Боком, боком

Поверни! – ответит: сами

С усами

И права будет

Во-первых, действительно с усами, как и написано в первой

строчке

А во-вторых: уж с чем-чем, а с бутербродом как-нибудь уж

сама справится

И в-третьих: не выдавай свою зависть за участие в судьбе

другого, более удачливого – это всегда видно

1 |00435 Среди кур и среди курок

Появляется окурок

По утрам зерном прекрасным

Их кормят

А окурку-то – неясно

Чем и питаться

И правильно, потому что обычная жизнь не предусматривает законного и равноправного места для несуразностей

А если обычная жизнь настолько добра, что дает место несуразностям, то о пропитании пусть уж сами позаботятся

1 |00436 Мальчик говорит ослу:

– Слушай! ты меня послу —

Шай!

Здесь таится Альос Лу! —

Эка невидаль – ослу

Это и самому известно

Информированный в смысле

Да только я бы на его месте прислушался

Поскольку Альос Лу, помимо самого Альос Лу, таит еще и Альосл У, а также и А Льослу

Что не сразу бросается в глаза, а ослу-то в особенности

1 |00437 Рабочий делает деталь

На это тратит угль и сталь

И электроэнергию

За это деньги получает

Идет и в магазине покупает

Он эту самую деталь

Внимательно глядит на сталь

И громко говорит: Ох-оха!

Кто ж это делает так плохо

Деталь! —

Ну что, объяснять ему, что ли?

Или сам поймет-догадается?

Как все-таки это все как-то не так

1 |00438 Девочка зайчика тихо ласкает

Зайчик от счастия весь замирает

Но из сплетения диких ветвей

Вдруг появляется местный злодей

Кто от злодея ее защитит

Девочку

Да и зайчика девочкина

Птица огромная сверху летит

Сверху она на злодея слетает

Прямо на месте его убивает

Вот

Нехорошо как-то все это

Неужто так сразу надо было и убивать

Может, отпугнуть как-нибудь для начала,

убедить, уговорить

А то сразу – убивать

Нехорошо

1 |00439 Мышка косточку несла

Чтоб наедине погрызть

Повстречалась злая мысль

Косточку и отняла

А, может, этим и спасла

А то подавилась бы еще

1 |00440 Потеряла тень корова

Это очень нездорово

Хотя бы потому, что всякий замечает

и говорит ей об этом

И она очень нервничает

Вот и нервы портятся

А это очень, очень нездорово

Впоследствии сказывается

1 |00441 Я не буду больше плакать —

До пятидесяти лет

Я внимательно проплакал

Да никто денег не несет

За это

И не кормит – в общем нет

В этом большого смысла

Правда, раньше, лет в сорок пять, смысл был

То есть обращали внимание на это и кормили, жалели, игрушки дарили, деньги давали и всякое такое

А где-то лет с сорока восьми вдруг почему-то перестали

Так что плакать-то без толку

1 |00442 Вышел Коля погулять

Видит – пробегает мать

Чья-то

Коля ей кричит вослед:

– Эй, мамаша, вы браслет

Потеряли —

Это, конечно, хорошо, что Коля готов помочь человеку, матери, даже не своей, а не присвоить себе тайком чужую потерянную вещь

Но в то же самое время деликатное обращение порой играет не меньшую роль, чем реальное содержание действия

А то что это – эй! мамаша! – грубо

1 |00443 Пуля по небу летит

И отверстие сверлит

Так отверстье просверлила

И куда-то улетела

Насовсем

Хорошо бы вот так и все оружие-вооружение – танки, пулеметы, пушки, ружья, автоматы, самолеты, подводные лодки, ракеты, пистолеты и сабли и все прочее – тоже просверлило бы где-нибудь свои дырочки, только чтобы не портить при этом озоновый слой планеты, да и улетело бы ко всем чертям! насовсем!

1 |00444 Мы песни пели и играли

Потом холодный дождь пошел

И нас он резал как ножом

И нас солдаты подобрали

Потом

В солдатской кухне отогрели

А после с аппетитом съели

Запивая водкой и вином

Кто мы такие?

Может быть несколько ответов —

Может быть, под видом живых существ о себе рассказываюткакие-нибудь злаки и растения, которые обычно солдаты в походах употребляют в пищуА может, как раз наоборот – это действительно живые существа, а под видом солдат действуют какие-либо духи, которые едят не буквально людей, а условно, тем самым обучая таинствам и жизни

А может быть, это не солдаты, а просто дикие людоеды

А может быть, это просто, как и написано, то есть:

Мы песни пели и играли

И нас солдаты подобрали

В котле походном подогрели

А после с аппетитом съели

Запивая водкой и вином

Увечное дитя

2004

Предуведомление

Детство само по себе связано с некой фундаментальной ущербностью – вырастать в совсем другой организм. Во взрослого. Почти забывая о себе как о некоем другом запредельном существовании. Недаром в средние века говаривали, что следующим по мизерабельности состоянием после животных и женщин является детство. Дети.

В нашем сборнике эта тотальная ущемленность эксплицирована, сублимирована в какую-то одну спасительную недостаточность, болезненность, спасающую все остальное детское существование как значительное и причастное миру больших проблем и переживаний.

1 |00445 Играют дети в круглый мячик

А у меня спина болит

Но я давно уже не плачу

Лежу, а на меня глядит

Сверху какой-то глаз тревожный

Возможно, мама, а быть может

Кто другой

1 |00446 Играет музыка, все дышит

Некой энергией живой

А я не вижу и не слышу

А я сижу глухонемой

И слепой

Дыханье легкое коснется

Лица и будто донесется

И музыка

И детские голоса

И цветение весны

* * *

А вот бледный мальчик в постели из окна последнего этажа следит детишек, играющих далеко внизу, но с дерева срывается стая ворон и загораживает собой детишек

* * *

А вот мальчик из глубокого подвала слышит крики пробегающих мимо на речку детишек, хочет сам им что-то крикнуть вослед – но только грохот ведра, задетого чьей-то неосторожной ногой и летящего с металлическим звоном по ступенькам вниз

* * *

А вот мальчик лежа на полу темной комнаты в щелочку приоткрытой двери видит полоску света и изредка пересекающие ее тени пробегающих фигурок, но тянет сквозняком, и дверь захлопывается

* * *

Вот детишки расселись перед яркими телевизорами, и только мальчик унесен и вовсе уж в другие края, ничего не чувствуя остывающим телом под леденящим ветром

* * *

Доносится смех детей из соседнего театра, но мальчик не обращает на него никакого внимания, даже и не слышит, лежа прямехонько и спокойно на дне тихого зеленоватого пруда

* * *

А вот все спят, и только мальчик, сжигаемый жаром высокой температуры, мечется среди неухватываемых видений людей, зверей, ангелов и игрушек

1 |00447 Вот плачут дети в ближней школе

Ругаемы и поносимы

Мне жаль их, просто нету силы

А я лежу в полнейшей коме

И улыбаюсь непорочно

Я перепутал – мне, конечно

Не жаль никого

Я просто ничего не ощущаю за

пределами своего блаженства

ОСколки коммунального тела

Эротики

1975

1 |00448 Как она жила в Итальи!

Как промежду ейных ног

И вокруг лилейной тальи

Все носила поясок

Ах, ужасный поясок!

Непролазный поясок!

Непро… непро… непро… непро…

Непролазный поясок

Весь из золота точеного

Весь из серебра крученого

Из железа из свинца

Только ключик у отца

Как уж с ней мы исстрадались

Как уж с ней мы изошли

Мы напильником пытались

Мы отверткою пытались

Мы и ножичком пытались

Мы с ней в кузницу пошли

Да кузнец был глупый малый

Взял огромный молоток

И ударил моей милой

Что есть силы между ног

Между ейных нежных ног

Между ейных белых ног

И теперь на этом месте

Только гладкое пятно

Что теперь нам делать вместе?

Мне-то есть что. Ей-то – что?

1 |00449 Чтобы не было печали

Горькой памятной печали

Неизбывной той печали

Правило других первей

Пальчиком проверь сначала

Ловким пальчиком сначала

Ты проверь все для начала

Есть ли дырочка у ней

Дырка-дырочка у ней

Левой ножки поправей

Правой ножки полевей

Не правей и не левей

Есть ли дырочка у ей

Ровно в центре – ей же ей!

1 |00450 Ах, какой он кроткий-кроткий

Мой любовный инструмент

Оттого ли что короткий?

Оттого ль что импотент?

Я же в нем души не чаю

Я лечил его, ласкал

Обмывал горячим чаем

В марганцовку опускал

Но поведал по секрету

Мне один специалист:

Он у вас интеллигентный

Он не может без любви-с

1 |00451 Сколько прелести во взгляде

У рассыпчатых грудей

Но закованы в наряде

Словно рыцарском они

Сколько прелести во взгляде

У смешливых ягодиц

Но закованы в наряде

Словно в рыцарском они

Отпустите их на волю

Дайте ласковых друзей

Пусть нарадуются вволю

И порадуют других

1 |00452 Есть на свете средь людей

Племя славное блядей

Племя древнее блядей

Племя ветхое блядей

Славно, славно средь людей

Племя вечное блядей

Пусть горит его звезда

Пусть же следуют примеру

Не позволит их пизда

Заскучаться твому херу

Твому ласковому херу

Ненасытну твому херу

Неусыпну твому херу

Славься, славься средь людей

Племя славное блядей

Племя древнее блядей

Племя ветхое блядей

Племя вечное блядей

Осколки коммунального тела

1991

Предуведомление

Идея коммунального тела известна. Известны также принципы взаимодействия с ним. Ясен способ метафорического уподобления его и ему. Не являются секретом и последствия отсоединения от него и попыток противостояния ему. Имеются в наличии приемы слежения его. Нет смысла скрывать и наше отношение с ним и к нему, а также и отношение со всем, к нему относящемся или с ним соотносящемся.

1 |00453 Когда я юношей кудрявым

В начале жизни сей суровой

В ботиночках своих дырявых

Но, в общем-то, еще здоровым

Ранимым юным человеком

Работал на заводе неком

Казалося в сердцах: Навеки

Запомню все обиды! – на-ка —

Ничего не помню

1 |00454 Так что же ты меня подводишь

И не туда куда-то ходишь

Приду домой, а ты приходишь

Часа через полтора!

К ноге я обращаюсь левой

Она ж мне отвечает: Лжец!

Ты жил-гулял себе, подлец

Бессовестный, а я болела

Все детство твое! —

И вправду ведь, болела

Ну, прости, прости, запамятовал

1 |00455 Уйди, проклятое мне тело

Смрадное

Я без тебя бы мог парить

Да видно сверху захотели

Тебя ко мне определить

Для пущего моего страдания

А ты, проклятое, и радо! —

Конечно! это ж мне награда

За предыдущую безупречную службу

Тебе не понять, ты неслуживый, у тебя нет понятия честных заслуг

1 |00456 Крот лежит, совсем не дышит

Тихий воздух полевой

Веер мух над ним колышет

Взводит купол нулевой

Миленький, едрена мать!

В нем и было помирать-то

Всего каким-то десяткам граммов живого вещества —

Ан, помер, помер, несчастный! помер! помер! Господи!

всего несколько десятков граммов-то, а помер! помер! и не дышит! воздух полевой колышет над ним веер мух и взводит нулевой купол я буду во все концы нашей необъятной Родины петь о человеческом отношении к коммунистам, хотя, конечно, они большие подлецы, но все же

1 |00457 Вот нищий подходит валюту просить

Проси! тебе плохо, я вижу

А ты побывай у меня на Руси

Родимый, а то все в Париже

да в Париже

Или в Роттердаме, в крайнем случае

1 |00458 Принесли ко мне расслабленного

На постели на его

А я не знаю и чего

Делать с ним, хоть и прославленный

Но в другой области

Разве что сказать: Пошел!

А он встал вдруг да и пошел

До дому своего —

Обман какой-нибудь?

Подшутили, наверное?

Или чудо?

1 |00459 Идет беременная женщина —

Куда идет!

Рожай, глупая! деревенщина!

Ведь скоро все вокруг помрет

И твой рожденный идиот

Такой вот слабенький блондин

Будет бродит, как перст, один

И плакать: Мама! Маааама! – все сорок лет своей

беспросветной жизни

1 |00460 Покуда буду праведн и неистов

Но жив, я буду петь во все концы

О человеческом отношеньи к коммунистам

Хотя, они, конечно, подлецы

Ну, не все, конечно

Но в основном

Но покуда я буду жив в качестве праведного и неистового,

1 |00461 Какой-то дивный русский ген

Уносит нас почти физически

То в Гейдельберг, то в Геттинген

Чтоб утолить метафизический

Голод

Чтобы упёршися лоб в лоб

С каким-нибудь Георгом бледным

Сидеть всю ночь и после чтоб

Под утро произнесть победно:

Моя взяла!

Но это мечта, конечно

На практике же немец всегда выигрывает

Даже проигрывая

Как это и видно через 45 лет

после войны

1 |00462 Скребется немочка у дома

Как мышка малая какая

Головки не приподнимая

Головка-то уж вся седая

А что скребет-то – а Содома

Следы пытаясь и Гоморры

Все оттереть, и вот умора —

Ведь удается

А у нас как-то все. В общем смысле, а каждый конкретно —

нет, не пытается

1 |00463 Когда Мадонна по Японьи

Однажды ехала на пони

То ее приняли за Будду

Но никогда я не забуду

Как возле города Орла

Ее приняли за орла

Двуглавого, причем

1 |00464 Вот мышь бежит срезая путь

И всяк готов уж как-нибудь

Порешить ее

Но если б бросилась на грудь

И зарыдала бы – убить

У кого бы поднялась рука

1 |00465 И у зверя совесть не случайна

Когда расчетливая мышка

Продуктов сладостных излишки

Приносит, взятые случайно

Брала-то ведь когда свободное

Лежала

А нынче – горе всенародное

И зверь дикий не может быть в стороне

1 |00466 Я бился высшим карате

Скольженьем вдоль оси агара

Когда от каждого удара

Моего

В неповрежденной полноте

Я исчезал для моего неповрежденного же соперника

В той же неповрежденной полноте оставаясь явным всем

прочим участникам

жизненного процесса

1 |00467 Садится Пушкин на коня

А дальше делать что – не знает

Тогда к нему зовут меня

А я как на беду был занят

Тогда позвали Достоевского

С тех пор все и пошло – и не с кого

Спросить

1 |00468 Персидский шах и бог японский

Российский царь, Брахман и дух

Германский

Сошлись, чтоб для всеобщей пользы

На время порешить как быть

И порешили: Быть как быть!

И вот опять нам не добыть

Никакого рода ясности

Для овладения минимально декретированным кодексом преимуществ

1 |00469 В лучах рождественской звезды

Дышали теплые скоты

И пес облизывал младенца

Кот вопрошал седую мышь

Отвернувшуюся:

В какую сторону глядишь

Сука! —

Гляжу, что никуда не деться! —

Отвечала не оборачиваясь мышь

Серой подергивающейся шкуркой ощущая мощь и тяжесть

ею самой неожиданно сказанного слова

Песни из-за госпитальной стены

1992

Предуведомление

Надо заметить, что госпитальная стена была вполне реальна, со всеми вытекающими из этого, вернее, вытекавшими из того обстоятельства обстоятельствами и экзистенциальными и версификационными последствиями. Все метафорические и символические нагрузки эта госпитальная стена обрела уже позднее, будучи в транспонированном виде спроецирована на общекультурный контекст и, конкретнее – на мою поэтико-версификационную деятельность. Хотя, конечно, все это было предположено той же стратегией культурного поведения, что не отменяет чисто экзистенциально жизненных переживаний, придавая обаяние мерцательной драматургии.

1 |00470 Ложится простыня как камень

На руки бледные и грудь

Чтобы резными лепестками

Последний госпитальный путь

Убрать и белым полумраком

Пустую полночь осветить

Где странным и ненужным знаком

Как раскалившаяся нить

Промелькнет боль

1 |00471 Доктор, скорее, скорее сюда!

Девочка стонет! она умирает!

Мать от бессилия рядом рыдает

Кровь холодеет как в склянке вода

Доктор скрестив госпитальные руки

Смотрит на детский чернеющий рот

Смотрит на эти знакомые муки

После наклонится, вымолвит: Тод!

Смерть по-немецки

1 |00472 Серая на госпитальном карнизе

Птичка поет – по-немецки, видать

Нет ни инфаркта ей, ни аневризмы —

Солнце да воздух, да тишь-благодать

Ей

Да щебетанье, да птичая дева

Да поцелуи в тиши при луне

Да выражение Божьего гнева

В облаке, в дереве, или во мне

Ужасно выглядящем

1 |00473 Мягкий и чистый покой госпитальный

Только монашенка где проплывет

Да преисполненный страстью витальной

Словно изюмом по горло набьет

Себя

Соловей

Вот и живем на игле и колесах

Ежесекундно внимая как Тит

Боли сердечной, но не в переносном

Смысле, а в смысле – болит и болит

И болит

Сердце мое изношенное

1 |00474 Сакуры ветка в окно госпитальное

Тянет безмолвно живые цветы

Только при отблеске света летального

Все обретает иные черты

Нет уж счастия недостижимого

Все достижимо как память и путь

Вот на коляске везут недвижимого

Тканью прикрытого! дайте взглянуть!

не дают

Не понимают

1 |00475 Этот дворик госпитальный

Эти несколько недель

был мне словно воспитальный

Черный праздник без затей

Изящных

Он мне был живым укором

Был видением больным

Между болью и уколом

Между этим и иным

Светом

1 |00476 Она явилась в семь утра

Белая

В моей палате госпитальной

Как ласковое испытанье

И говорила мне: Пора!

А за окном был дивный май

В немецкой ласковой округе

Уже? – я спрашивал в испуге

Она в ответ смеялась: Найн!

Найн! – смеялась она —

Пока

1 |00477 Но сердцу усталому жить не прикажешь

Или на другое его заменяя

Беспечною пташкой не станешь, но скажешь:

Почто ты, родное, так мучишь меня

До лавки дотянешь в саду госпитальном

И спросишь: Согласно ли жить да тужить

Дальше?

Оно же кивает на некий забитый

Выход

дверку в стене сада

Вот так же и я! как тебе объяснить

Все это!

1 |00478 Среди ночи вдруг проснулся я

В госпитальной вымытой палате

Вижу: у окна сидит змея

Пригляделся: кошка! пригляделся: Катя —

Девочка, умершая еще во времена моего детства

Катенька, что делаешь ты здесь

В стороне немецкой незнакомой

Она тихо отвечает: Есть

Слово некое такое: Омой! —

Запомни его

1 |00479 Ну как же мне с тобою быть

Ты обещалася любить

А щас в какой-то неге дальней

Бархатной

Почти неслышное, тайком

Лежишь на ложе госпитальном

Не опечалясь ни о ком

Сердце мое

1 |00480 Приводят деву госпитальную

Она прекрасна и бледна

Насквозь прозрачная до дна

И я с улыбкой пренатальной

Гляжу в нее как вечный Оль

И слабость чувствую, и боль

Исчезает

Зренье одолевающее плоть

1993

Предуведомление

Ничего странного в истончании плоти, отдающей себя зрению в той же полноте, что и любая иная. Но в их как бы соревновательности за право энергетийного внедрения в окрестное пространство (я не обсуждаю его параметры) истончающаяся плоть начинает уступать равномерному истончающемуся вокруг без истончения своего источника зрению. Другое дело, что истончающаяся плоть, возможно, имеет пространства эманации не меньшие, но в момент своего перекодирования она хотя бы разово проигрывает в этом соревновании. Ну да ладно, это все известно. Гораздо интереснее сама симптоматичность истончения конкретного организма на фоне медленно подступающего процесса трансфигурации самой антропоморфности. И, с некоторыми натяжками, все нами наблюденное и здесь представленное, можно воспринимать как ненавязчивую метафору.

1 |00481 Застираю я свои трусики

Старческие безгрешные трусики свои

Чуть-чуть коричневатые посередке

От невольных и необильных выделений

Начавшегося разлагаться изнутри тела

Подношу поближе к близоруким глазам

Понюхаю – нет, ничем особенно таким не пахнет

Но вот они – меточки внутренней смерти

Но ничего, поживем еще

1 |00482 Я вытащил зуб и постарался поближе рассмотреть его

Он был нежный, коралловый, походивший на вспыхнувшую от стыда девушку

Я попытался вставить его назад

Но старая, одряхлевшая отвисшая плоть не держала его

Я положил его на подоконник

Где в разном беспорядке уже лежали 32 предыдущих

Твердых, неменяющихся, не подверженных одряхлению

и тлению

1 |00483 Я внимательно рассматривал ботинок

Ставший вдруг невыразимо свободным

Для моей ссохшейся, почти птичьей лапки

А ведь когда-то он до краев наполнялся плотным упругим тестом плоти

Вбирая в себя неистощимые выделения ее энергичной

жизнедеятельности

Вот и сейчас я вижу темную заскорузлую стельку

Приобретшую с годами качество кожи первой грубой

выделки

От постоянного впитывания горячего пота

Вот и правый каблук стесался от преимущества правой ноги в ее бессмысленном по молодости соревновании с левой

1 |00484 Я надавливаю пальцем голень чуть-чуть ниже коленки

И кривой суковатый палец глубоко входит в тело

Я вынимаю его, обнюхиваю, но впадина остается

Когда же через сутки она затягивается

То внизу, у самой щиколотки

Вскрывается вдруг неровная трещина

Откуда выделяются капельки чего-то неопределенно густого

1 |00485 Я прислушиваюсь к похрустыванию суставов

Они весьма разнообразны в звучании

Скелет уже слышен, да и виден в отдельных местах снаружи

Когда я рассматриваю пиджак

С широко растянутыми плечами

Что, брат скелет, вот мы и почти очищены

Почти до предельного Я

1 |00486 Снимая полосатенькую рубашку

Я обнаружил на груди задравшийся кусочек суховатой кожицы

Я оттягивал ее дальше и дальше

Почти до белевшего внизу гребня подвздошной кости

И обнаружил что-то желеобразное

Коричневатое и не реагирующее на прикосновение

Издающее слабый, кисловатый, но не противный запах

Я рассматривал, а после закрыл все обратно

1 |00487 Проснувшись утром и пытаясь встать

Я обнаружил, что левая нога абсолютно отсутствует

Вернее, не двигается, не чувствуется и ничего не хочет

Я взял ее сухонькую, морщинистую старенькую на руки

Внимательно посмотрел ей в глаза —

Она издавала слабый потрескивающий звук

И тихо-тихо светилась

1 |00488 Я ощутил, что мне тяжело дышится

Я дотронулся до легких, затем подлез под них

Пощупал с обратной стороны

Посмотрел на руку

На ней остался легкий, как от порошка или пудры, зеленоватый налет

Я понюхал – запах был чуть-чуть удушливый

Это же глубочайшая старость – подумал я

И оставил все как есть

1 |00489 Мне почему-то мешало мое тело

Я пытался пододвинуть его и прилечь рядом

Но оно было твердое, отполированное как бильярдный шар слоновой кости

Оно глубоко вмялось в меня

Временами, на внешний взгляд, со мной почти полностью

совпадая

Внутренние разборки

1993

Предуведомление

В наше время кризиса политических и идеологических систем, а также великой западной гуманистической традиции, это являет собой, может быть, верхний, симптомологический слой более глубинного краха старой антропологии. Ее кризис (как и кризис любой структуры) обнаруживается в рассогласовании иерархически взаимоподчиненных элементов и преобладании рефлективно-драматургического начала над информативно-инструктивным.

Вот вам живые примеры.

1 |00490 Моя здоровая нога

С утра наевшись творога

Пока я бедный голодаю

Здоровая и молодая

Пошла по улице гулять

Куда же ты, едрена мать!

Я ж не могу без тебя! —

Да куда там

Ей, нынешней молодежи-то,

на все наплевать

1 |00491 Она: Привет! – мне говорит

Привет

Кто ты, похожий на мышонка? —

А я, а я – твоя мошонка! —

Ишь ты, в короткой рубашонке

Я не признал тебя, едрит!

Ну и что?

А то, что жить хочу с тобой! —

Да ты и так живешь со мною! —

Да, нет, хочу как муж с женою

С тобою жить! – Ах, Боже мой

Ничего уж не пойму в нынешних

этих половых извращениях

1 |00492 Не ветер воет с высоты

С вершин кремлевского куранта

Но словно волей некроманта

Печень моя

Я спрашиваю: Это ты

Бедная? —

Да, я! – ничтоже мне сумняшеся

Ответствует – Вот я обнявшися

Тут с орлом двуглавым

Сижу! —

Несчастная! обманутая моя!

* * *

Потом про кровь, которая часто отлучается на какие-то левые заработки, и так без нее тошно

* * *

Потом долгий ночной разговор с берцовой костью, которая, кажется, единственная меня понимает и даже сострадает, хотя ничего не может поделать даже сама с собой

* * *

Потом что-то вообще на клеточном и даже – молекулярном уровне

* * *

Потом про что-то чужеродное, но свободно и безнаказанно бродящее во мне, какие-нибудь раковые клетки, но в режиме полнейшего сепаратизма, царящего вокруг, нисколько не чувствующее своей инородности

* * *

Потом разговор с душой, я попрекаю ее за безответственность, за то, что она всех распустила, ведь это все-таки она – домоправительница и престолоблюстительница. Она неожиданно отвечает:

Что от меня ты хочешь, право

Мне жизнь – ведь только переправа

в совсем, совсем другие края

* * *

Бессмысленный спор с капюшонной мышцей о чести, достоинстве и добропорядочности; тем более, что она является передо мной в виде какой-то нефтегазовой фракции, поскольку, как она утверждает, у нее гораздо более тесные связи, а также душевная привязанность к ее древним протогеологическим родственникам

* * *

Потом о нервах – ну, эти, понятно, уже давно и вовсю самостоятельные, даже с претензией на некую законченную самоотдельную антропоморфность, и вообще – с большими претензиями

* * *

Потом встреча с пяткой – ну, эта ничего сказать не может

* * *

Некий отдых при игре на трубчатой кости – воздух, покой, музыка, свечение небосвода

* * *

Затем – голова; ну, с ней нет расхождений, она полностью на моей стороне

* * *

Затем еще кто-то заходил, уже и не помню, кто

1 |00493 Вот вместе б хорошо собраться —

Печенки, голова и титцы

Различные, и обратиться

К ним:

Давайте же совместно, братцы

Здесь поживем хоть до утра! —

Давай! давай! ну, нам пора

Дела разные

Мой милый ласковый друг

1993

Предуведомление

Что нам Александрия?! У нас своего щемительного, высокого и всеобъемлющего, но и отвалившегося как бы, вернее – не как бы, а точно, отвалившегося, стремительной силой онтологически-моментального отъединения, превышающей медлительность наших слезно-душевных потоков, отъединившегося, за дни, минуты, секунды отбежавшего на расстояние мраморного величия и прохладно обвеваемого мраморными же ветрами неухватимой всеобщности (но ведь было же! было же! ведь только что было! – эээ, братец, вон куда умчало! – но ведь было! было! было! – мало ли чего было! – но ведь это было только сейчас! – не знаю, не знаю!), в общем – у нас столько всего своего, так что нам Александрия! Что мне вам рассказывать о кудрявых юношах в набедренных повязках, когда мы сами еще неистребимо, отбежав недалеко (но уже как бы во сне не своем для себя) глядим сами на себя, выглядываем из-за стволов полусумеречного леса в пионерских галстучках с комсомольскими значочками.

Ох, да мне ли рассказывать вам, как это было и как это бывает! кто хочет – сам все посмеет понять.

1 |00494 С утра моросит и скверное настроение

Внизу хриплыми голосами

Перекрикиваются местные матроны

Он стоит уже одетый за моей спиной

И ничего не понимает, переминаясь

Иди, мальчик, иди! – говорю я кому-то

Потом я слышу слабое потрескивание

внешней деревянной лестницы

Словно мгновенно объятой глубоватым пламенем

Под еле ощутимой – я знаю – тяжестью его

тонковытянутого

предкомсомольского тела

Иди, мальчик, иди! – говорю я себе

Проведя по серой щетине тыльной стороной руки

И не чувствуя уже ничего грубой складчатой кожей

1 |00495 В только что занявшемся сокольническом садике

Я сижу на открытой веранде за столом

И вытянутой, почти вертикальной губой

Втягиваю в себя рывками горячий чай с густой малиной

Ловя его высокий, немного нервный голос

Рассказывающий товарищам про жаркие Африки

При том он легонько притоптывает

шоколадной загорелой ногой

Пыль поднимается легкими столбиками

из-под его сандалий

И чуть-чуть мертвенной голубоватой патиной

Садится на тонкую невыносимую лодыжку

Единственно отсюда мне видимую

Сквозь черные змеевидные переплетения кустов

1 |00496 Я не хожу на футбол

Мне не нравятся их цельнолитые бесчувственные ноги

Смолоду осунувшиеся и окостеневшие

до черепов их лица

Я читаю книги

Книжные фантомы всегда имеют мягкие

удлиненные очертания

И бледные меланхоличные лица

1 |00497 Одетая в обтягивающие серо-голубые брюки

достаточно миловидная

Она влетает в комнату

Садится рядом

Берет меня за руку и говорит, говорит, говорит

О своем женихе:

Как он добр! красив! Нежен!

Он офицер! лейтенант!

Да, да, – отвечаю я – помню, помню его

Он действительно очень, очень привлекателен

1 |00498 Он появился откуда-то из леса

Старший пионервожатый

Крепкие коленные чашечки и белые шорты

Романтический поворот головы чуть влево вверх

На загорелой рельефной шее

Я прислонился к нему

Как давно это было со всем этим приснившимся

Отлетевшим, отвалившимся в небытие

пионерским летом

До сих пор помню тяжесть его напрягшейся

и в то же время ласковой руки

1 |00499 Мы забрели с тобой в какой-то ангар

Складское помещение

Где валялись головы вождей всех революций

И разнообразных их наследников и продолжателей

Гигантские гипсовые ордена

Могущие украшать бы исполинские груди

материков и континентов

Лежали полураскрошившиеся

И потемневшие от втянутой влаги

Мы стояли у двух портретов и долго смотрели

друг на друга

Ты стоял у Ленина

Я – у Сталина

Господи, как ты был прекрасен

1 |00500 На опустевшей станции метро площадь Революции

Среди огромного количества бронзовых человеков

Около одного из них

Кажется, рабочего

Он стоял в маечке с короткими рукавами

И в чуть-чуть великоватых брюках

Загорелый, южный

Я долго смотрел на него

Потом подошел

Он был не из Москвы, его не встретили,

вот его узелок

Он был благодарен мне

Сейчас ему, наверное, уже где-то 30 – 35

Взглянуть бы, какой он сейчас

1 |00501 Из глубины зала я вижу его тихого

За столом президиума с краю

Мне кажется, он замечает меня

И смущенно потупляет взор

Я вижу как легкая тень заливает его щеки

Когда он затягивается сигаретой

И выпускает прозрачное облако голубого дыхания

Так я вижу его молодого и страдающего

Зажатого между воздухом, который нельзя

вдохнуть дважды

Как нельзя войти дважды в воду Гераклита

И красным знаменем за спиной президиума

Которое не знает, что такое дважды, трижды,

четырежды

Я вижу его страдающего

Я умею ждать

1 |00502 Ох, уж эти нынешние

Дикие и лохматые

Я следу за одним таким

Что ему известно о лагерях, о пытках и недоедании

О синеющих губах и сваливающихся со слабых

шеек головок!? —

Ничего!

Вот он, как на турнике

Подтягивается на металлических вагонных

поручнях метро

Отчего чуть-чуть сползают его изношенные джинсики

Еле-еле обнажая смутно, как итальянское сфумато

Обрисовываемую полутенями

Ласковую спину

1 |00503 Он единственный, кого я помню во всех деталях

Могучий и упругий, словно выполненный

из одного куска литой резины

Победитель в метании каких-либо копий,

или чего-то там подобного

Когда он одевает белые джинсы

Затягивает ремень с желтой армейской бляхой

на последнюю прорезь

Живот его, не переваливаясь, плоско и равномерно

уходит внутрь —

Это незабываемо

1 |00504 Я помню себя в полинялой задравшейся матросочке

Переростком с длинными руками и ногами

С шишковатыми коленками и локтями

Каким бы я мог полюбить его сейчас

Не эта ли смутная память о трагедии

мифического андрогинна

Разделенного не в пространстве объектов

Но во времени

1 |00505 Старый,

Лысый,

Почти безобразный

Но мудрый

Знающий что-то такое

У меня нет желания уйти или отвергнуть его

Он рассказывает о тех временах

Когда положить партийный билет на стол

Считалось гражданской смертью

А порой и просто прямой смертью и оканчивалось

Да, ладно! – говорит он, поглаживая меня —

Это позор мой! боль несглаживаемая! —

Отлично рассчитав, сколь обаятелен и неотразим

Этот трагический, невоспроизводимо экзотический

Опыт сурового победительного человека

1 |00506 Ну, что, выпьем еще

Глупенький!

Дурачок мой!

Тело полное шарма и податливости

На, возьми денег

Сбегай на свой очередной идиотский

пиф-паф фильм

Пока я посмотрю новое издание Анналов

Только не приходи позже одиннадцати

Я буду волноваться

1 |00507 Я глажу его по мощной костистой спине

Двугорбый любовник!

Один горб – несчастие

Два горба – уже новая антропология

Сложив белые тонкие длинные ноги

Как единорог – древнее свидетельство невинности —

Я сижу рядом с ним

Голый и дрожащий

1 |00508 Майскими днями

Праздничным днем

В коротких штанишках

Шатаясь по городу

Чуя и не в силах понять какую-то

внутреннюю чью-то интригу

Внутреннее залипание

Чувствуя неодолимую истому

Сторонясь и огибая шумные завораживающие

мужские компании

В слезах бросался я домой

Сжавшись, сидя на корточках у подъезда

Дожидался возвращения матери

И с неожиданной страстью,

прямо злостью бросался на нее

Что с тобой? – и я с рыданием

зарывался в ее юбку

1 |00509 Безутешный вид за окном

Да и что может быть утешительного

В этом до конца недостроенном и недоразрушенном

Гигантском полугороде

Где ты, в компании таких же фезеушных

бессмысленных волчат

Гоняешь какую-нибудь консервную банку

Даже не дав себе труда взглянуть на часы,

на которых уже три

И не озаботясь вспомнить, где ты обещался быть в это время

1 |00510 Ты думаешь, меня легко обмануть —

Потянуться, улыбнуться, сделать обворожительный

жест рукой и виноватый вид

Как на комсомольском собрании обсуждающeм

твое персональное дело

Милый мой

Если я сочинил тебя

Неужели мне недостанет силы сочинить еще

Пару ночей посидеть над книгами

со всякими там альфами и омегами —

Что само по себе удовольствие —

А за результатом заходи на следующей неделе

Твой полосатый махровый халат недолго

будет пустовать

Эротика, исполненная прохлады и душевности

1993

Предуведомление

Ну, конечно, конечно, как эротика – так сразу что-то дикое, неистовое.

Нет, нет. Это все необязательно. Это все в прошлом. Мы живем в пост-эротическую эпоху. Эротика – холодный блеск журнальной обложки, длинные виртуальные ноги модели, нежность и прохладность неземной поверхности новейшей модели автомобиля.

Конечно, конечно, у нас все хорошо, все как у людей, как надо – но только спокойно и вразумительно.

Как припоминается из детских коммунальных впечатлений: сосед, понятно, полупьяный, на кухне ворчит на моложавую соседку, навалившуюся на общественный стол: Что сиськи пораскидала, тарелку поставить негде.

1 |00511 Она приходит, не чтоб отдаваться

Совсем нет

Но голая – так просто ходят все

Нынче

По-старомодному не надо возбуждаться

Воспринимай ее как, скажем, мышь в овсе

Или как облако спустившееся низко

Своей неуловимой массой склизкой

Задевающее тебя по лицу

1 |00512 Они совсем немного пьют

И долго смотрят друг на друга

Один лет тридцати поэт

Другой моложе ненамного

И не поэт —

Студент

И голову склонив к плечу

Тот – к левому, а этот – к правому:

Ты хочешь? – Нет, я не хочу! —

Я тоже! ну, пойдем же! Право мы

Засиделись

Я провожу тебя

1 |00513 Вот мальчик исполненный неги и лени

Детской

Кудрявый как грек, я беру его за

Прозрачное тельце, себе на колени

Сажаю, в его голубые глаза

Смотрю долго

И глажу неслышно, он мне говорит

С тоскою какою-то: Мне не велит

Мама

С чужими дядями играть! —

Ну тогда иди! – и я опускаю его на землю

1 |00514 Он кошку юную ласкает

Небесно-палевый живот

Ее

Пальпирует и изучает

Как бы

Все ниже движется и вот

Оба совместно застывают

Как бы

Со слабою улыбкой на лицах

Потом он ее отпускает

Она легко вскакивает, отбегает оборачиваясь

и как-то стремительно исчезает

1 |00515 Вот девочка и мальчик в трусиках

К прохладной речке подбегают

Штанишки быстрые снимают

И гладкокожие, без усиков

Всяких там

Глядят внимательны и строги

Словно потомки Ганимеда

И в воду быстро, и к обеду

Домой! и разные уроки

Там…

1 |00516 Под покрывалом белым телом

Она раскинувшись лежит

Откидываю одеяло

Она все знает и дрожит

Бежать однако ж не старается

Я говорю ей как отец: А…

А пятна желтые от китайца! —

Она молчит, я ухожу

Отбрасывая покрывало в сторону

1 |00517 Возьми любую фотографию

Начала века с кринолинами

Почти что

С нарядами безумно длинными

На стол перед собой поставь ее

На ней присутствующих мысленно

Раздень с медлительным старанием

И будешь с ними жить немыслимо

Прохладе и неумиранию

Дивяся

1 |00518 Смотри! – она мне говорит —

Вот это грудь! – и мою руку

Кладет на грудь – А это вот

Живот и ниже! – мою руку

Кладет на выпуклый живот

А после опускает ниже

А после говорит: И вот

Вот так я и живу! – Я вижу

Как живешь! – отвечаю

И задумываюсь

1 |00519 Полина, давай побредем за холмы

И в травы высокие рухнем

Сольемся как змеи, затем как умы

Сольемся, как звезды потухнем

Затем

Найдут по весне нас как некого монстра

Единого

И скажут:

Смотри-ка, вот лезвие обоюдоостро

По всей длине своей

Обеими сторонами вошло в тела,

оставив маленький промежуток

полоску блестящую

их не разделяющую

Не разлучить их

Долли и Майкл

1996

Мое пребывание в Англии совпало с объявлением в печати о необычном, нечеловеческом порождении на свет овечки Долли. Ну то, что она породилась нечеловеческим способом – это уж куда ни шло. Но была она порождена и не совсем овечьим способом. В каком-то смысле, все-таки, скорее, человеческим, насильственно-человеческим, получеловеческим – полуовечьим – способом клонирования.

Данная тема уже вполне успела хорошо обсудиться и у нас. В процессе дискуссий опять объявились традиционные вековые оппоненты – приверженцы естественного и приверженцы культуры. Нынешние руссоисты, в отличие от своего оптимистического предшественника, настроены весьма апокалиптически, предполагая (и, заметим, справедливо) непобедимую власть природы, представленную, в данном случае, генами. Другие же, сторонники культуры и социума, в какой-то мере, если не в области взглядов на насилие, то на преимущественную роль и доминацию культурного и социального опыта и воспитания, совпали с нашими большевиками. Они утверждали, что уж не такие они крокодилы эти гены, что мы их победим, что вообще полной идентичности достичь невозможно. Пацаны, все нормально!

Не будем вникать, по профессиональной неподготовленности, в горизонты нынешних научных возможностей или настаивать на не такой уж невозможной перспективе производства людей и овец гораздо большей одинаковости, идентичности, чем, скажем, достигла сама природа в производстве близнецов. Что, невозможно? – Отчего же!

Лучше обратим внимание на некоторые общекультурные процессы, отнюдь не порожденные этим фактом науки, но в которые он вполне вписался и тем самым обнажил в непривычной досель наготе. Прежде всего заметим, как в совсем недавнее время деторождение было вынуто из секса-удовольствия, как теперь, видим мы, секс вынут из деторождения-производства. То есть мы, фигурально выражаясь, стерилизованы, не нужны в нашей репродуктивной способности и функции. Осталось только убрать, как фантомные боли, всякую там склонность к нежности и тетеханью маленьких существ, вполне могущих быть замененными даже и не котятами-ягнятами, а просто мягкими игрушками.

Основная же проблема, обнажающаяся этой возможностью клонирования друг-другу-подобных существ – это проблема, называемая столь труднопроизносимым русским словом «самоидентификация», то есть определения себя в своей индивидуальности, непохожести во взаимосвязи с другими индивидуальными и непохожими. На этом строится, собственно, вся культурная деятельность человека – самоутверждение и авторство. Но при биологической одинаковости и усредненном банализированном социокультурном окружении и воспитании в больших городах эта проблема снимается, отменяется. Разговор на эту тему был бы смутен и запутан, если бы сама культура на наших глазах не проиграла этот сценарий совсем другими средствами, но в достаточной полноте, на примере вполне конкретных людей, с их помощью, как эдакую пророческую драму. Вспомним хотя бы нашего бесценного Павлика Морозова. И именно в этом узком смысле я хочу обратиться к примеру «Павлика» нынешних дней, в мировом масштабе разыгрывающего если не трагедию, то неисповедимость самоидентификации. Я имею в виду, как вы уже догадались, Майкла Джексона. Не будем обсуждать качество его музыки, текстов, пения, окружающей его перформансной машинерии (что само по себе заслуживает отдельного культурологического исследования, да, наверное, уже кем-то и проведенного). Просто обратим внимание на его имидж, культурное поведение, в котором как бы уничтожаются, отменяются в их фундаментальном и незыблемом значении полюса социального и культурного самоопределения нашего времени:

1) белый – черный (он ни белый, ни черный)

2) дитя – взрослый (он ни дитя, ни взрослый)

3) мужчина – женщина (он ни мужчина, ни женщина)

4) он ни человекообразный, ни роботоподобный (т. е. и то, и другое)

5) ни запрограммированный, ни спонтанный

6) ни антропоморфный, ни зооморфный (вспомним его «Триллер»)

Он и то, и другое, и третье, и все. Он – ничто. Он просто точка пересечения всех этих осей, скользя по которым, он легко обращается то в одно, то в другое. Он просто точка переведения одного в другое. Он – пустота, в лучшем смысле этого слова, и в высшем тоже. И в этом смысле, он – конечно, наиактуальнейший персонаж современной культуры, далеко оставивший позади себя Долли.

Но наука упорна, а мир беспределен – так что решайте.

Тело

1996

Предуведомление

Сей маленький сборник посвящен большой, просто огромной, огромнейшей проблеме телесности. А маленький потому, что посвящен маленькой стороне этой проблемы. Сторону-то даже трудно и определить, то есть эта проблема и есть определение тела в пределах досягаемости самого себя своими, доступными ему способами телесной же самоидентификации. Ну, немножко, может, проблема размыта всякими там внедрениями и замутнениями все заполнившей и с трудом изгоняемой дискурсивности.

* * *

Иной полижет, полижет свое тело, а вкуса так и не почувствует – пора, видимо, еще не подступила

* * *

Иной щупает, щупает себя, во все места залезает, а никакой памяти не остается – связь между нейронами, видимо, забилась

* * *

Иной окидывает себя взглядом, а все никак не может удостовериться ни в чем – критерии, видимо, сдвинулись

* * *

Иной хочет обнюхать себя всего, а вот только вторичный запах доходит – контакты, видимо, повреждены

* * *

Иной хочет вовсе забыть, забыть себя, а все себе под руку попадается – система блокировки, видимо, не срабатывает

1 |00520 Вот они поналетели

Как герои прежних лет

О своем хлопочут теле

А вот тела-то и нет

Им

Тело общее для всех

Там

А для меленьких утех

Есть нечто, как бы персонализированные телоподобия в отдельных кусочках

* * *

Ну, соответственно, как раньше был операциональный уровень медитации и коммуникации, так теперь – уровень дифференциации и разведения

* * *

Ну, как раньше миг определения границы актом касания называли «Здравствуй!», теперь почти он же: «Прощай!»

* * *

Ну, как раньше говорилось: Я – подразумевается Мы, в смысле монадной полноты, так теперь говорится Мы, подразумевая Я, в смысле случайности различения

Тело

2000

Предуведомление

Ныне разработки со всякого рода телесностью – и метафорической, и соматической – весьма и весьма популярны. Да в общем-то в любого рода антропологии подобные проблемы весьма серьезны. Надо заметить, что в данных текстах как раз проглядывают черты некоего подозрительного и уничижительного отношения к плоти, свойственные разного рода гностическим учениям.

Ну, естественно, все это сглажено всякого рода искусственными драматургическими приемами и романтическими уловками, что, однако, не снижает остроты проблемы и глубины противостояния духа и плоти.

1 |00521 Мне больше всего в тебе нравится —

Говорю я своему телу – становая жила! —

Становая жила? где это такая? —

Ну, где-то у тебя! —

Нет, у меня такой нет, может, ты видел ее в каком другом теле? —

Возможно, возможно, – начинаю я сомневаться

1 |00522 Вот, ты все срешь и срешь! —

Говорю я своему телу

Не нравится? —

А что тут может нравиться? —

Тогда отойди в сторонку, или

вообще, пойди погуляй!

Так мне только гулять и придется!

Ну, придумай что-нибудь другое,

поосмысленнее!

1 |00523 Вот я говорю своему телу:

Гадина!

Я хочу спать, а ты все ворочаешься! —

Сам гадина! – отвечает оно —

Вот, накрутил себя, что меня всего

передергивает!

Ладно, ладно! – говорю я умиротворяющее —

Успокоимся и будем стараться вместе заснуть! —

Что стараться-то, я уже давно сплю! —

А с кем же я тогда разговариваю? —

Уж не знаю

1 |00524 Что же ты такое кривое, как паразит какой! —

Говорю я своему телу

А паразит совсем не кривой! —

отвечает оно

А какой же? —

А вот такой прямой и требовательный как ты! —

замечает оно ехидно

Ну тогда просто – отчего ты

такое кривое? —

Да вот от требований таких вот различных паразитов

1 |00525 Ты то потеешь, то просто так

дурно пахнешь! —

Замечаю я своему телу

А ты не нюхай —

А как же мне не нюхать, если у меня от тебя

есть обоняние? —

Так оно мое, а не твое! —

А что же тогда у меня, если я

чувствую твой зловонный запах? —

А у тебя глупости одни, раздражение

да переразвитое воображение! —

Мне от твоих объяснений не легче!

А в мою задачу и не входит облегчать твое бытие

1 |00526 Что ты все время обо что-то стукаешься и расшибаешься? —

Недоволен я своим телом

так ведь, в отличие от тебя,

во мне много всего, за всем не уследишь! —

Да? А я представлял тебя в виде такого вот обтекаемого яйца! —

Да я такое, в сущности, и есть!

1 |00527 Стой! ты кто! —

Я – твое тело! —

Да? А я как-то по-другому себя представлял

1 |00528 Что бы ты хотело сейчас выпить? —

Спрашиваю я доброжелательно

свое тело

Влаги! —

Понятно, что влаги, но какой? —

воды, пива, кваса, кока-колы? —

А я их особенно не различаю! —

Ты неутонченное! —

Я усталое! – досадливо отвечает оно

Различая все это только по окончательному результату

1 |00529 Что ты все в рытвинах каких-то? —

Спрашиваю я свое тело

Это не рытвины, а мышцы! —

А нельзя ли их убрать до некой

блестящей гладкости?

Можно, конечно, но как же я тогда двигаться буду! —

А как я – одним желанием и волей! —

Вот и сгладь их сам своим желанием и волей! —

Отвечает оно раздраженно

1 |00530 Мне больно! —

И мне больно! – отвечает мне

тело

Но мне больнее! —

А что же я могу сделать?

Ну, сделай что-нибудь! —

Только если помереть! —

Ну, притворись мертвым! —

Так если притворюсь, мне больно не будет,

а тебе все равно будет больно

1 |00531 Вот ты – мое тело! —

Говорю я своему телу

Нет, я не твое тело! —

Вот, и ты – не мое тело, и я

не твое нетело! —

Сокрушаюсь я

А кто же мы? —

Наверное, просто – никто

1 |00532 А что бы ты хотело? —

Спросил я свое тело

Я понимания б хотело! —

Но понимания как тело

Или как желание тела? —

Да как угодно

Мои неземные страдания

2005

Предуведомление

Данный сборник является как бы парным, вернее, дополнительным к предыдущему моему сборнику «Каталог мерзостей»[26]. Объекты и субъекты дискурса насилия, а также додискурсивных условий и оснований самой практики террора в сборниках поменялись местами, а конкретный автор из властного обернулся страдающим. В то же время, конечно, в сборниках используются различные жанровые и стилевые практики, что в пределах доминирования стратегии и операционального уровня исполняет чисто фактурную функцию.

1 |00533 Вынь же, вынь же ножик поскорей

Но только мягко и медлительно

Чтобы словно стая лебедей

Над чашей Грааля искупительной

Не взмыла как Ноиликуя

Но тихо, важно и ликуя

Слилась

кровь моя

1 |00534 Оставь, оставь хоть левый глаз

Хотя бы в память о родителе

Ведь мы дружили! Вместе видели

Как я неприхотливо рос

Как рос и чистый и послушный

Оставь хоть глаз один! Ведь уши

Уже срезал!

Глаз хоть оставь

1 |00535 Не убивай меня, прошу

Я столько сделаю хорошего

Я снегом все запорошу

И поверх снегом запорошенного

Пространства

Я пальцем напишу: Люблю!

Не убивай! Твое «убью»

Тоже, тоже будет в этом целиком

1 |00536 Не мучай меня словно тать на дороге

Ты взял мои руки, возьми мои ноги

И иди с Богом

Я буду под небом лежать и молиться

Ну, кто мне помехой? – Ну, разве что птица

Глазки поклюет

Да и оставит

1 |00537 Прости меня, я умираю

Врачи мне вырезали печень

И съели

И следом мозг – чтоб мыслить нечем

Было

Тоже съели

Мне это показалось раем

Поначалу

Все перестало вдруг вертеться

Повисло тихое! Но сердце

Сердце! сердце! сердце!

Бедное!

Все страдает

1 |00538 Я плачу: хоть немножко нежности!

Вот ты зубами, словно Орень

Моей коснулася промежности

И вырвала ее под корень

Самый

Мой Бог! – я обращаюсь к Нортону

Молрою – как мне дальше мертвому

Жить-то

Нортон Молрой —

Это человек есть такой

1 |00539 Какая-то тихость и слабость такая

Не бейте! Не бейте меня по глазам

Вот черное все из меня вытекает

Нечто

Я – ведьма! я – ведьма! я знаю и сам

Я черная и ядовитая ртуть

Но дайте хотя б напоследок взглянуть

На мир этот солнечный

1 |00540 Отойдите

Уберите ваши ножи, пыжи, оружие и члены

Имейте уважение к смерти

Вам тоже предстоит вскорости подобная процедура

И я, может быть, забыв все обиды и унижения

Приду и утешу вас, сниму остроту ужаса момента

И препровожу вас укромными тропинками к месту

Может быть

Новая искренность

В первый раз, в возрасте почти

55 лет почувствовал

себя оставленным мощным

советским мифом

Бывало, я плакал как ребенок

брошеный

Бывало, летал над ним, как

властительное облако

И вдруг ощутил себя никак

И надо переучиваться —

Вот незадача

«Многие стихи», 1993

Само-иденти-званство

2001

Самозванство. Или само – званство. Или само – себя – званство. Это вернее. Или же еще вернее, само – себя – иденти – званство. Или же само – себя – среди многого всего – иденти – званство. Или само – себя – включая много чего – среди многого всего – иденти – званство. Это не совсем то, что можно бы предположить согласно заявленной теме, но именно то самое, что она в самой своей неэксплицированной глубине по поводу самое себя предполагает. Так, во всяком случае, мне представляется. И, если уж упорно придерживаться принятой последовательности развертывания: само – себя – включая много чего – с преимущественной акцентацией на чем-то – среди многого всего – иденти – званство. Само – себя – включая много чего – с преимущественным акцентом на чем-то при мобильности переноса акцента среди многого всего иденти званство. И, наконец, само – себя включая много чего с преимущественным акцентом на чем-то – при мобильности переноса акцента – с сохранением единства личности – среди многого всего – иденти – званство.

Собственно, на этом можно бы и завершить данные рассуждения. Даже желательно. Чтобы не наговорить глупостей. Конечно, конечно, они в любом случае наговорятся сами и в любом количестве и в любом другом месте. Тогда что же беспокоиться о них? Пусть сами беспокоятся.

Вот так.

Так вот.

Можно было бы просто расшифровать каждую из позиций предъявленной последовательности и, как в школьные годы, получить в меру последующего усердия удовлетворительное развернутое сочинение. Да ведь любой осмысленный текст или повествование таким образом и строится, если даже в конечном результате умышленно или неумышленно, нарушен и затушеван указанный логический порядок постадийного сотворения. Но мы не об этом.

Я, конечно, понимаю, Николай Александрович, что когда Вы позвонили мне в мое лондонское далеко и попросили что-либо написать на предложенную тему, Вы имели в виду нечто совсем иное, и вполне определенное:

– Дмитрий Александрович, у нас тут номер намечается про самозванство.

– Про самозванство? Интересно.

– Да, про самозванство. Не напишете ли что-нибудь?

– Я? Написать?

– Ну да. Вам ведь это близко.

– Мне? Близко?

– Ну да, Вам.

– В общем-то, конечно, – согласился я.

Я понял, понял, Вас, уважаемый Николай Александрович! Я все понял. Конечно же, вот он – самозванец! Прямо-таки сам своей откровенно-неприкрываемой персоной. Это еще Всеволод Николаевич, и даже первый из всех, обнаружил и всенародно обнажил сию неприглядную ситуацию. Да я и не отказываюсь. Как есть – так есть. Какой есть – такой уж есть. Кому же, как не мне самому и пристало описать все, изложить в последней исповедальной и покаянной чистоте?! Да, да, да! Я – самозванец! Самозванец! Самозванец! Господи, как горько, горько! Горько-то как! Прошу сообщить об этом во всех подробностях и деталях всем и в первую голову Всеволоду Николаевичу. Увы, увы мне! И я сам это опишу во всех отвратительных подробностях. И я согласился. Я прав, Николай Александрович? А? Не прав? Или все-таки прав? Прав, да? Что же, я согласен, но буду делать это с холодной головой, горячим сердцем и чистыми руками. Но несколько попозднее. И в другом месте. Или совсем в другом месте. А начну несколько с иного. Прямо-таки совсем иного. А этого, обещанного, даже и не коснусь. Да и впредь касаться не буду. Мне это неприятно, да и Вам никакого в том интереса и прибытка нет. Всеволоду же Николаевичу сообщим отдельно и тайком (как, помните, Владимиру Ильичу отдельный специальный идиллический номер «Правды» издавали, чтобы не беспокоился. Вот так же и мы для Всеволода Николаевича). А тут дело пойдет о серьезном и о совсем, совсем другом. И так до конца.

Так вот, предложенная схема является все-таки некой идеально-проективной компоновкой личности как в ее динамике, так и в абсолютном явлении в пределах виртуального пространства чистой антропологии. К тому же, дефисное присоединение, в отличие от соединения однородного (либо чего-либо одного, логически вытекающего из другого), в нашем случае сочленяет позиции прямо противонаправленные, либо соединяемые трансгрессивным переходом одного в другое, что в достаточной степени затрудняет выполнения предпосланного императива сохранения единства личности. А как среди нас, бедных и разбросанных, это пресловутое единство может быть не только, скажем, постулировано, но и схватываемо и фиксируемо? – лишь непрерывностью памяти, фиксацией внешних свидетельств, документацией, а также телесными отметинами – отпечатками пальцев, родинками, родимыми пятнами, отъятыми или утерянными конечностями, телесными дефектами или неподдельными телесными же достоинствами. Конечно, эти знаки и отметины тоже подвержены достаточным изменениям, но вполне могут быть, в итоге, редуцированы к изначальным, идентифицированы с бо́льшей легкостью, чем прихотливая последовательность, вернее, непоследовательность памяти, хрупкость легко-утериваемых документов и разорванная недостоверность свидетельских показаний.

Кстати, завязки и разрешения интриг, связанных со всякого рода телесными знаками, весьма были характерны для литературы (очевидно, и для самой порождающей ее тогдашней жизни) времен кровных родовых и аристократических обществ и соответствующих доминирующих идентификаций. Интересно, что в наше время это опрокинуто почти исключительно в сферу пугающей анти-культуры и анти-социальной непросветленной криминальности, когда особо желаемых правосудию личностей тоже описывают и идентифицируют по отпечаткам пальцев, шрамам, оторванным фалангам, татуировкам и прочему не отменяемому пока балласту физиологических рудиментов старой антропологии.

Конечно, все три перечисленные идентификационные источники и механизмы могут быть сфальсифицированы. В современной литературе и особенно кинематографе достаточно разработаны подобные сюжеты. Однако, фальсификация или отмена всего запаса памяти, уничтожение и подмена документов, вербовка, устранение или погружение в состояние амнезии бесчисленных свидетелей, изменение знаков и параметров тела – все эти фальсификационные процедуры самими своими немыслимыми и неординарными усилиями только подтверждают наличие феномена целостности личности.

Не хочется быть банальным. Не хочется, но приходится. Собственно, актуальное всегда банально, а банальное, естественно, актуально. Хочется быть, если уж банальным, то хотя бы точным и научно скрупулезно выверенным. С первым вроде бы проблем нет. А со вторым… – да какое уж тут второе?! Тут с первым бы совладать. Просто бы добраться, а потом отделаться от него. Ан нет, не удается, не удается, как справедливо и отмечают мои многие недоброжелатели. Их много, много – недоброжелателей-то. А в чем я провинился перед ними – неприхотлив, независтлив, тих и благосклонен к любому. Ан нет. Значит, заслужил, и я понимаю это. Понимаю и принимаю все эти претензии как в их провоцирующей причине, положенной во мне самом, так и в конкретности их проявлений, лежащих уже в пределах сферы психосоматики предъявителей этих претензий. Посему мои безрезультатные самооправдательные трепыхания – они так просто, некие самопроизвольные подергивания покалеченного и самоосознающего (наделенного этой подлой мучительностью самосознания) нравственного организма. Надеюсь, предъявленные страдательно-самооправдательные ламентации кающегося самозванца вполне и тематически, и, главное, экзистенциально-интонационно, буквально, даже чересчур буквально относятся к заданной теме.

Но вернемся к холодной и рассудительной речи научного повествования. Понятно, что явленный в первом абзаце сочинения тексто-грамматический процесс последовательности дефиниций не отражает, не может отражать конкретные исторические явления, обличия и проблемы именно конкретного самозванства, но лишь параметры принципиального основополагающего самозванства. Прошу обратить внимание и заметить, что научная терминология дается мне нелегко, да и вообще в данной сфере исследований она мало разработана. Во всяком случае, мне вполне неизвестна и посему заменяема моей собственной псевдо-терминологией и квази-сциентическими ухищрениями, впрочем, лежащими на поверхности. Прошу заранее меня извинить. Но именно данная громоздкая формула, как мне представляется, позволяет выявить специфический модус проблемы, явленной в наше время как доминация самого идентификационного процесса над твердостью найденных, зафиксированных и укреплённых точек – позиций идентификации, в пределах которых и возможно принципиально высокое самозванство, в отличие от просто появления, промелькивания всякого рода проходимцев и мошенников, коими всегда и везде кишит любое общество. Народ ведь по сути своей – подлец! За ним глаз да глаз, уж извините. Уж присказка такая. Это не я говорю, это народ говорит сам о себе. Я бы такое не сказал. Я бы сказал что-нибудь другое, возвышенное и позитивное. Но все-таки, лучше уж быть со своим народом во всех его взлетах и падениях, самооценках и самоуничижениях. По-простому совпадать с ним во мнении.

И, естественно, во мнении о самом себе. Даже в таком вот негативном самомнении. А сам бы, по своему отдельному разумению, я подобного не сказал бы. Хотя, отчего же – сказал бы. Вот и сказал.

Да, тут уж начинается нешуточное. Тут объявляется серьезное и о серьезном. Так не все же нам анекдотами о Штирлице пробавляться:

– Штирлиц, а сколько Вам лет?

– Сколько всем – столько и мне! – а и тоже непростой ответ. Да и анекдот непрост. Ох, непрост! И тоже ведь, по нашей теме.

Прошлые века (не указываем точно какие – всякий сам понимает) доминирования родовых и классовых идентификаций порождали образ идеального человека данной страты или рода, отображением которого на сферу обыденности являлся средне – презентативный типаж, имитация которого и составляло суть местного конкретного самозванства. Мы не берем столь навязшие из истории и авантюрных повествований события связанны с реальной борьбой за реальную власть – всякие там лже-Дмитрии или лже-Нероны, лже-Наполеоны и прочие лже-. Нас интересуют не конкретные исторические поводы, причины, мотивы и обстоятельства, но и не онтологические и метафизические предпосылки этого явления, а, скорее, его феноменология. Конечно, интересны, но тоже не являются предметом нашего нынешнего рассмотрения, случаи психопатологической потери идентификации и замены ее ложной, либо примеры простого раздвоения личности, что уже находится за пределами нехитрого медицинского определения «практически здоров». А нашим предметом является норма. Простая, даже банальная норма в горизонте всех взрослых вменяемых людей планеты.

Естественно, нельзя не обратить внимание, не полагать контекстом рассмотрения этой проблемы и такие предельные проявления, как самозванство «до полной гибели всерьез». Это есть уже оборотничество, покидающее пределы социума и культуры, испытующее предельные границы человеческого, возможности трансформации за пределы антропологического, уводя в области зооморфного, и дальше, дальше – в каменноугольные пласты и газовые фракции, подтверждая всеобщую метаморфозмичность универсума, не оставляя ни малейшей возможности, если и не свободы выбора, то обнаружения остатков рефлективного самосознания на всех гранях и ступенях этой трансформации. Заметьте, что тут не поминаются и примеры духовных преобразований и метаморфоз, которые тоже не есть предмет нашего узкого и слабого рассуждения. Что мы можем сказать о примере такой неземной высоты, какой приведен в одной из новелл Боккаччо – преступник, преследуемый толпой, вбегает в убежище святого отшельника, убивает и под видом его проживает несколько лет. Умирает, самозванца хоронят под личиной святого, и – замечает в конце автор – удивительное дело, на могиле его стали происходить чудеса! Действительно – непредставимая чудесность! Но мы не об этом, а о том, что происходит в узкой, единственно поддающейся нашему неизощренному непосредственному наблюдению, зоне между геодезическими пластами и пластами неземной духовности.

Примерно так же, как среди глубочайших рассуждений непомерных умом мужей (и – заметим для нынешней политкорректности – жен) о причине темпоральности, о невозможности настоящего посередине между невозможным будущим и несуществующим прошлым, о процессах почти катастрофического изменения исторического восприятия времени, мы бы рассуждали просто о феномене настоящего как разнице скоростей процессов, происходящих в нейронах, и прочими суточными, месячными и годичными физиологическими процессами и изменениями. Но нет, ни в коем случае не подумайте, что речь идет о конкретной физиологии. Нет, о простой возможности укладывания в чистые снятые длительности одних физиологических процессов более быстро свершающихся других, воспринимаемых как многократные рефлектирующие пробегания и чувствования, что именно и порождает ощущение настоящего, даже нескольких настоящих – короткого дневного, более длительных месячного и годового. Но зачем мы об этом? Это не по нашей теме, да и не по нашему уму. Это просто так здесь выскользнуло, чтобы не быть затерянным за томительным ходом повседневных дел и других текстовых забот и обуз. Так и оставим это простой вставкой, даже и не по поводу, а по случаю.

Также мы не поминаем извечную проблему личности, маски и личины, честно служившую для многих исходным пунктом рассмотрения феномена самозванства, коренящегося в самой основе нашей нынешней антропологии. Отличие личности от личины и маски предполагалось укрепленностью ее в некой трансцендированной зоне, в обнаружении аксиологической ориентации, что в сумме описывающих и обнаруживающихся усилий объявляется в виде идеального образа.

Последним мощным явлением попыток утвердить подобный идеальный образ в пределах старой антропологии были фашистская и советская новая антропология, соответственно, явившие всему неприятно изумленному свету идеальные образы фашистского и советского человека. Про фашистского человека ничего не скажу, так как не живывал в зоне его бытования и функционирования, посему не имею конкретного опыта общения с ним. Но история советского самозванства вполне известна мне от литературных персонажей и реально бытовавших фальшивых, бродивших по вагонам и сидевших в высоких кабинетах, как бы героев и даже дважды-трижды героев всяких там неземных воинских и революционных событий советской эпохи до самозванства членов высшего партийного руководства, якобы знающих и постигших все науки, закономерности и принципы мирового и космического развития (ну, это уже, конечно, на уровне «полной гибели всерьез», это уж, действительно, таинственно и глубоко, как у помянутого «святого» разбойника).

Именно на линии разделения (или же соединения – не берусь судить) двух образов-идеалов – фашистского и советского человека – и на временной границе вообще конца существования больших социальных утопий, мифов и подобных идеалов-образов (кроме, конечно, травестийной зоны поп-культуры) и явился удивительный, на долгие годы завороживший ума и сердца российско-советской общественности, образ Штирлица. Мы не будем говорить о многих рационально труднообъяснимых и даже почти не схватываемых привходящих элементах этого образа, вполне не прочитываемых за пределами ареала чисто российской мечтательности и устремленности к высокому – я имею в виду соединение в этом изящном офицере рефлективности и романтичности Андрея Болконского и ослепительной красоты, так чаемых и вечно отсутствующих в простом быту, чистоты линий и блеска дизайна и моды, обнаруживаемых в России разве что в высшем дворянском обществе да в порожденных им балетных труппах Мариинки и Большого. В принципе, этот как бы берлинский, а в общем-то, петербуржско-великосветский обворожительный балет остроумных и прельстительно-циничных, но обходительных, изящных и сильных людей в прекрасной черной форме, напоминающей сверкающее оперенье Злого гения из «Лебединого озера» (а для самых уж утонченных, просвещенных – помесь врубелевского Демона и Печорина в офицерской форме), прощальной щемящей нотой прозвучал в атмосфере надвигающегося краха всего возвышенного, неземного и устремленного в вечность. Но мы не об этих несомненных и покоряющих достоинствах фильма и самого образа. Мы также не о принципиальном сходстве или же о несомненном различии фашистского и советского идеалов. Не в подтверждении и не в отрицание одного или другого. Мы не встреваем в эти болезненные, все еще актуальные и все еще не разрешенные споры мировой интеллектуальной элиты. Мы просто принимаем за данность, необходимую для развертывания драматургии нашей темы, наличие определенной различимой разницы в пределах несомненного сходства (хотя бы обще – европейско – культурного, или уж и вовсе обще – антропологического контекста), дающее возможность моментального перемещения из одного в другое.

И вот наш замечательный Штирлиц замечательным образом являет одновременно идеального фашистского и идеального советского человека, совершая трансгрессивные переходы из одного в другое с покоряющей и неуследимой легкостью (мы оставляем в стороне дидактический пояснительный текст за кадром, мы исследуем простую драматургию образа). Посему, вполне справедлив и глубоко осмысленнен его ответ в анекдоте:

– Штирлиц, а кто будет оплачивать междугородние переговоры с Москвой?

– Так я же не по личным делам звонил.

Кстати, ответ этот из нашего времени вполне точно, в довершение и окончательное осмысление данного образа, транспонирует все эти идеологические проблемы в а-мифологическое информационно-манипулятивное пространство, столь нам ныне близкое и вполне понятное.

Можно представить себе, какой трагедией стался для него (или, вернее, вечно становится в его незавершающемся фантомном мифологическом времени) вход советских танков в Берлин (конечно, в нашей интерпретации образа), рушащий все это изящное и авантюрно-щекочущее обаяние тонко выстроенной жизни и быта. Но и исчезновение отсчетного фона советской идентификации было бы для него столь же болезненным. То есть он невозможный герой в пределах жестко укрепленных онтологических идентификационных позиций. Он предвестник нового времени – времени мобильности и манипулятивности. Он герой транзитный, и потому некая горечь трагической неувязки витает над ним, придавая, впрочем, ему еще большее обаяние. Он герой страдающий в момент необходимости делать выбор, и даже не потому, что ему трудно сделать выбор между двумя одинаково влекущими образами, но потому что сам жест выбора теряет уже свою силу и онтологическую укрепленность (естественно, мы говорим не о временах противостояния двух великих мифов и утопий, но о временах создания фильма). Интересно для сравнения вспомнить фильм «Подвиг разведчика», временем создания вполне совпавший со временем противостояния мифов, где при сходной драматургии ни у самого мощно-цельного героя, ни у зрителей нисколько, ни в один момент не возникает сомнения в выборе и идентификационной принадлежности. Не возникает даже подозрение в возможности подобного сомнения. Он истинный самозванец, укрепленный в одной точке мощной идеологической идентификации, притворно перемещающий себя в другую и временно помещающий себя там для решения разного рода конкретных прагматических целей. Он сам это всегда отлично осознает и не порождает вокруг себя никакого рода двусмысленностей. Всем ясно и понятно, о какой победе говорит суровый Кадочников, поднимая тост: За нашу победу! В устах Штирлица это уже звучало бы именно двусмысленно. Вернее, двойственно – за нашу общую победу! За мою победу над необходимостью выбора! Э-эээ, брат, чего захотел! – ответили бы ему с обеих сторон, не понимающих суть его профетических проблем и страданий.

Но мы уже так не скажем. Мы отлично понимаем его. Поняли огромной многомиллионной сочувствующей и соучаствующей зрительской аудиторией.

Конечно, Николай Александрович, когда Вы позвонили мне и спросили:

– Дмитрий Александрович, а не напишете ли Вы мне что-нибудь про самозванство? Это ведь Вам близко.

– Конечно, конечно, – отвечал я.

Ясно дело, что Вы имели в виду мои многолетние и отчаянно мной самим манифестируемые, так сказать, персонажные игры внутри литературных и изобразительных конвенционально-фиксированных поведенческих моделей. Я понял, понял. Но, Господи, я и сам был чрезвычайно доверчив, прислушиваясь к собственным шамански-магическим бубнениям и ритмически-беспрерывным повторениям данного самоубеждающего тезиса. Наверное, все так и есть. Наверное, я был не так уж неправ. Даже прав. И Вы правильно подметили это и попросили объясниться. А я испугался. Вернее, не испугался, а… Ну, в общем, неважно. Нынче я не об этом. Я об общем, глобальном, стоящем за спиной и просовывающем свой мощный стальной палец сквозь худенькие и призрачные фантомы наших фантомных поведенческих контуров. Надеюсь, понятно. Надеюсь, в какой-то мере приемлемо. Во всяком случае, на данный момент ничего другого не имею ни Вам, ни всем остальным предложить.

В модельной чистоте и полноте современный обитатель мегаполиса если и не обладает, то, во всяком случае, находится в актуальном силовом поле перекрещивающихся в достаточно равной степени претендующих на него идентификаций – семейной, дружеской, клубной, профессиональной, местно-коммунальной, религиозной, национальной, классовой, культурной и государственной. Переключение ролевых функций происходит постоянно, почти мгновенно, в пределах одного дня и многократно. Естественно, динамика и количество этих идентификаций рознятся в разные возрастные периоды. Однако, в любое время взрослой сознательной жизни жителя современного мегаполиса их критическая масса достаточна, чтобы говорить о ней как о реальном и довлеющем множестве, если сравнивать с доминацией в еще недавнем прошлом некоторых единичных сильных идентификаций – религиозной, национальной или государственной (в первые послереволюционные годы советского время объединившихся в некой якобы пролетарско-классовой) – во всей своей мощи и страсти проявляющихся в тоталитарных режимах. Собственно, их наличие или тяга к утверждению одного из них и является одной из характерных черт, отличающих тоталитаризм от авторитаризма. Естественно, приходится принимать во внимание тот факт, что еще огромные территории земного шара покрыты этими сильными идентификациями, стремящимися не к равному, вернее, не паритетному сожительству с остальными, но выжечь все вокруг себя, либо искривить все и вся до степени полнейшего воспроизведения своей конфигурации на их уровне. Понятно? Мне понятно. А все, что понятно одному человеку, может быть, в результате, понято и любым другим. Во всяком случае, при желании и доброй воле к пониманию, как-то или пусть кое-как истолковано. Так вот, истолковываю, опять-таки для некой пущей ясности и простоты недоговаривания, обращаясь к анекдоту:

Белый человек прилетает в Африку, направляется в гостиницу, где при входе надпись: Только для черных. Он стремительно перекрашивается в черный цвет, снимает номер и просит портье разбудить утром. Портье будит его, и он направляется в ресторан, где при входе написано: Только для белых. Он бежит в гостиницу и начинает смывать черную краску. Краска не смывается. Человек радостно и догадливо хлопает себя ладонью по лбу: Портье не того разбудил!

Вся российская история было историей доминирующих идентификаций, достаточно глубоко и надолго выжегших все пространство вокруг себя, что в настоящее время, даже при вроде бы потворствующих экономических и социокультурных обстоятельствах не потворствует расцвету упомянутого множества, но воспроизводится вокруг заново и с невиданной легкостью при любом властном жесте. В то же время новые идентификации (к примеру, профессиональная) с трудом утверждаются в обществе, если даже не в своей доминирующей, то хотя бы в равноправной роли. Характерным примером мог бы послужить случай с художником Тер-Оганяном, когда большая часть московского авангардного художнического сообщества (включая и такого западного борца против тоталитаризма, как издателя «А – Я» Игоря Сергеевича Шелковского) профессионально-артистической солидарности предпочли идентифицироваться в оценке его акции с церковью, властями и правоохранительными органами, что практически невозможно для любой художественной коммуны любого развитого гражданского общества. Аналогичным представляется и поведение журналистского сообщества в истории с НТВ. И все же представляется, что инерция и закономерности урбанистической культуры в ее сожительстве с тоталитарными обществами с их тягой к сильным идентификациям приходят в неразрешимое противоречие, которое и послужило одной из причин краха советской власти и в то же самое время возможности многолетнего существования советского общества, несмотря не его тоталитаризм, все-таки так или эдак включенного в мировую урбанистическую культуру. И вообще думается, что в нынешнем мире существует отдельное наднациональное сообщество мегаполисов, обитатели которых, перемещаясь из одного в другой, чувствуют меньше разницы и дискомфорта, чем перемещаясь из города в сельскохозяйственные районы своей родной страны. Как раз именно это и есть основная причина раздражения и неприятия современной культуры сторонниками традиций и фундаментализма. А что делать? Может, взять, да и повернуть назад? Надо только вовремя остановиться, а то и до подсечного земледелия проскочим. Хотя, чем оно плохо? – да ничем, кроме единственного, что мало специалистов в этой области сохранилось. Придется все, практически, буквально все начинать с нуля. Ничего, не впервой. Хотя, я лично, честно признаюсь, не энтузиаст этого дела. Понятно, что можно и без меня, в обоих смыслах этого понятия. Даже в трех, а то и во всех четырех – пяти.

Для исторической справедливости и достоверности спешу заметить, что я несколько поспешил приписать российской исторической действительности постоянное доминирование трех, так называемых мной, сильных идентификаций – государственной, национальной и религиозной (ну, естественно, в разные времена в разных сочетаниях и в разных пропорциях). Они есть продукт гораздо более поздней культуры и как раз несомненный результат влияния именно той самой культуры урбанистической. Еще в недавние времена брат известного персонажа пушкинских эпиграмм, графа Шихматова, сам граф Шихматов, писал в письме Шихматову первому, что, обратившись к сельской жизни в благородной попытке образовать своих невразумленных крестьян, обнаружил, что те не ведают даже, какого они вероисповедания.

Именно современная урбанистическая культура весьма существенно изменила основные параметры человеческого существования, вплотную приблизившись к проблеме новой антропологии. А и то – урбанизм порушил привычные суточные и сезонные временные циклы, разрушил не только большую, но и традиционную семью, отделил любовь от деторождения (сексуальная революция и реабилитация нетрадиционных половых ориентаций), отделил, почти уже отделил деторождение от репродуктивных способностей человека (производство детей в пробирках и подступающее время клонирования), интенсифицировал мобильность перемещений в пределах как одного города, так и в пределах мировой географии, что превратило способность к мгновенной ориентации и переключению кодов восприятия и поведения в основную добродетель и стало основным фактором удачливости и даже выживаемости в современном мире. (Мне, конечно, хотелось бы в достаточной подробности обсудить и проблемы транспонировки всех подобных проблем на экстраполируемую область эвристически-описываемого будущего, где одна проблема идентификации многоголовых унифицированных клонов, лишенных основных старо-антропологических экзистенцем – травмы рождения, травмы взросления и травмы смерти – может привести в восторг, ужас или отчаяние носителей нынешней антропологии. Но это слишком уж изощренная и обширная область спекуляций, чтобы стать просто составной частью наших нынешних беглых рассуждений. Уж какое там самозванство или само – званство! То есть какое-то явно наличествует. Вернее, будет наличествовать. Но какое? – представление о том ныне просто непосильно нашему уму. Так что оставим на потом.) В конце же этого абзаца, может, не совсем по делу и не совсем кстати, хочу привести один исторический пример. Во времена завоевания Средней Азии еще войсками славного российского царского режима под водительством, кажется, славного Скобелева, люди вынуждены были питаться местными продуктами и потреблять местную пищу, кстати, не самую худшую, как знают многие, в пору еще общесоветской государственности посещавшие данные места. Так вот, офицеры, приученные к пище разнообразной, чувствовали себя вполне удовлетворительно. Солдаты же, привыкшие к однообразной крестьянской пище, ужасно страдали желудками и премного потерпели вплоть до летальных исходов от проклятых бусурманских продуктов и блюд.

Если же обратиться к последней «чуме» нашего времени (нет, нет, я не имею в виду СПИД) – компьютерам и интернетному пространству – то они бросают следующий и еще пущий вызов нашим, веками укрепленным представлениям о человеческой идентичности. Во-первых, в общении по интернету время окончательно одолевает пространство (что, собственно, началось уже в нынешнем стремительном и экранированном от пространства транспорте, где преодолеваемое пространство преобразуется в некоторое, вырванное из рутинного течения жизни, не приписанное ни к чему время). Во-вторых, адресат общения лишается всяких половых, возрастных, расовых признаков. Даже те небольшие отпечатки этих различий, откладывающиеся в языке и культурном багаже, полностью размываются в квази-английском письме и обще-молодежном культурном языке общения. Все это еще усугубляется тем, что за одним адресатом могут скрываться несколько лиц, и, наоборот, за несколькими – один и тот же. Да это и неважно.

Ну, да ладно. Что-то уж очень меня забрало в ходе и в пределах данного научно-утопического спора-противостояния неким невидимым оппонентам. Лучше скромно продолжим нашу узкую и неамбициозную тему.

Конечно, атавизм сильных идентификаций, желание и предпочтение их (и не только тех трех, мной упомянутых) проявляется во всякого рода объединениях с милитаризированной униформой, в молодежных сходках и группах, сектах и культах. Но даже и они в пределах бесчисленного количества городских контактов, идентификаций и перемещений размываются в своей тотальности и длительности.

Так вот, приняв либо за данность, либо за условность предложенный мной набор идентификаций, признаем, что именно мобильность в переключении и отыскании оптимальных модулей перевода-перехода становятся основными параметрами сбалансированной и удачливой личности. Даже возникший в пределах западной культуры новый доминирующий идеальный образ профессионала в своей основе имеет и акцентирует эту самую мобильность и культурную вменяемость.

Собственно, проекция этой проблематики и типа социокультурного поведения на сферу художественной деятельности и порождает основной образ и персонаж современного художника – проектанта. Типологически сходными с идентификационными позициями в пределе современного визуального искусства можно считать разнообразные медиа и жанры – видео и компьютерные инсталляции, фото, перформансы, акции, проекты, фото, а также и традиционные живопись, объекты, супер-графику, в которых параллельно работают современные художники. Такой же жанр, как инсталляция сам по себе являет малое пространство явления различных медиа, мобильности и переключений. Акт подделки произведения, выполненного в какой-то из медиа (что является актом типологически-сходным с актом самозванства, присвоения стилистических черт поведения другой личности в социокультурном пространстве жизни) – в данном контексте и в настоящее время был бы вполне бессмыслен. Да, в общем-то самозванство и есть вид артистизма, как и артистизм и художническая деятельность суть род самозванства. Как и отрицание самозванства есть либо культурная невменяемость, либо двойное самозванство. Ко всему этому ныне присовокупляется ситуация принципиального разведения биологического и культурных возрастов, когда последний сократился до 5–7 лет (предположенным, параллельным или порождающим эту динамику разведения возрастов явился феномен опережающего морального устаревания продуктов промышленного производства относительно их материальной иногда почти что даже и вечности). Художник входит учеником в культурную жизнь при доминации одного стиля и мейнстрима, созревает в пределах доминации второго, становится полноправным участником в пределах третьего, а сам должен обрести, явить четвертый, причем устаревающий в пределах указанных 5–7 лет и требующий от художника принципиального выбора – либо следовать последовательной смене стилей и предпочтений, либо сознательно, осмысленно и эксплицитно-явленно выбирать стоическую позицию следования какому-то конкретно выбранному образу самого себя. Все это в сумме создает современного художника как принципиально стратегийно-манипулятивную фигуру в пределах современного социокультурного пространства, где он становится к тому же еще и невольным страдательным участником огромного количества институций, что, в сущности, тоже отражает нынешнюю тенденцию разрастания функций всевозможных посреднических и сервисных служб, зачастую играющих не менее, если не более важную роль, чем основные производства. Ой, перемены нынче столь быстры, что, в сущности, весьма трудно и утверждать что-либо точно и окончательно, прямо как в известной частушке хрущевских времен:

Кто газеты не читает

Тот рискует опоздать

Тот еще искореняет

Что уже пора внедрять

Но все-таки, все-таки, должно отметить, что все проблемы, если и не отменяются, то переводятся на некий другой уровень разрешения. Все прошлые онтологические проблемы в ходе развития или просто шествия времени в пределах нынешней урбанистической культуры становятся проблемами манипулятивно процессуальными. Собственно, первый абзац нашего повествования понятый как скольжение вдоль горизонтальной оси соединения названных позиций, перебегание, квантовый трансгрессивный переход, возврат к началу и имение всего этого разом в пределах тотальной мобильности и суть то самое само – званство, которое принципиально и возможно в наше время. Вернее, возможно-то многое, практически, все что угодно, но нас интересует только это. И интересует оно нас не потому, что нас могут интересовать всякие диковины и извращения, но потому что описанная зона и есть, как представляется, зона разрешения болевых и актуальных проблем современной культуры.

Уж извините, Николай Александрович, если что тут не так. В смысле, не так понял социальный заказ. Вы помните, когда Вы позвонили мне в Лондон и спросили:

– Дмитрий Александрович, у нас тут новый номер намечается про самозванство.

– Да, да, понимаю, понимаю.

– Не напишете ли что-нибудь? Вам ведь эта тема близка?

– Близка, близка. Отчего же не написать. Пренепременно напишу.

Вот и написал. Уж не обессудьте.

А так, если не обращать никакого внимания ни на чьи-то там писания, то конечно, кто кому указ – скачи на лошадях, занимайся подсечным земледелием, пиши картины с натуры дома и в мастерской, как Пикассо или Малевич, следуй высоким образам высоких утопий, расписывай матрешки и яйца, сотворяй иконы, сочиняй баллады и романы в стихах, играй на жалейке и танцуй гопака, води народные хороводы, притворяйся, самоназывайся – кто тебе указ? Кто запретит? Кто посмеет указать что-либо? Мы сами же первыми восстанем на такого. Да уже и восстали.

Ностальгия

1991 – 93

Предуведомление

Ныне никого, конечно, ностальгией не удивить. Она тотальна. Она, собственно, не имеет уже предмета. Она – просто модус отношения ко всему прошлому, настоящему и будущему. И, в этом смысле, она очень невнимательна – что углядишь сквозь слезы, кроме самого себя в обольстительном и обаятельном порыве размазанной по всему любви, тем более не требующей никаких конкретных практико-волевых усилий, кроме как быть, наличествовать и являть себя. То есть очень даже трудно быть и существовать не то что наравне с ней, а просто как-то проявиться рядом. Да, опасное это дело – ностальгия.

1 |00541 Припомним веселых и крепких людей

И женских, мужских и веселых

И Сталин, как тихий и мрачный злодей

Бродил среди дачных поселков

Но роза цвела и клубника цвела

И было просторно от песен

Но стены стояли и крыша была

А вот распахнули – невесел

Хаос распахнутый

Ой, невесел

1 |00542 Вот мальчик бегает по лесу

Где эхо топчется слепое

Танкисты голые по пояс

Как ласточками на весу

Над водяной гладью

Поодаль танк глухонемой

Застывшею женою Лота

Застыл

Мой милый мальчик! где ты? что ты?

Так это же тридцать седьмой

Год моего счастливого детства

1 |00543 Послевоенная укладка

Шестимесячных волос

Молодые губы складкой

Легкий запах папирос

Моя тетя, где ты? где ты?

Поминаешь ли ты нас?

А из могилы голос тети:

Нет!

Я не поминаю вас! —

Вот

Ты не поминаешь нас

И нам так плохо! —

Да

Я не поминаю вас

И вам так плохо!

1 |00544 Какой же ты ужас российский?!

Какая ж ты родина-мать?!

Когда отнимаешь от сиськи

И в поле пускаешь гулять

По косам, по граблям, по боронам

Отдельныим некиим вороном

Саморазумеющимся

1 |00545 Жили мы на улице Сиротской

Двор и школа – вот наш ареал

Мой товарищ, может быть, как Бродский

Талантлив был

Да по пьяни осенью попал

Под поезд

Так мы жили растворяясь тихо —

Армия, тюрьма, отъезд, семья

Вот она приходит – Вряяст Ихо

Смотрит:

А в живых остался только я

Самый бессмысленный, может, потому что

1 |00546 Вот коршун выше забирает

И смотрит строго на меня

А у меня, а у меня

От страха сердце замирает

И все плывет и исчезает

Перед затуманенным взором

Лишь словно ангелы в аду

Оркестр в городском саду

Моего детства

Почему-то встает перед глазами

1 |00547 Давай забудем о деньском

Забудем ветхие печали

И вспомним, вспомним как в Донском

Нас в детстве ангелы венчали

И как известный Костя Гвоздь

На Шаболовке резал Славу

Где эта мощь! Где эта слава!

Она словно случайный гость

Ушла

Она ушла совсем к другим

Тогда унылым и негордым

Сгустившись словно серый дым

Осела на седые бороды

Наши

Не все так в прошлом плохо было

1992

Предуведомление

Это название только: не все так в прошлом плохо было!

Но, конечно, конечно, все эти сталинские ужасы, подлости и убийства – вот, расстрел на Колыме! а в Сибири! а в Казахстане! а смерть на урановых рудниках! а баржи на Енисее затопленные! а в Северном море! а посреди Волги! а просто, да, просто – лагеря! а процессы с проломленными черепами и костями! а следователи-садисты! а они сами в руках других следователей-садистов! а слезы раскулаченных! а сгубленные голодом на Украине! а в Поволжье! а расстрелянные в Тамбове и Новороссийске! а азиаты бедные в арыках утопленные! а пытки, избиения, издевательства! а детишки загубленные! а жены и родственники! а военнопленные! а врачи! а евреи! а кавказцы! а писатели всякие обманутые и погубленные! а просто, просто жизнь в неволе, лжи и бесправии! а и все остальное! – да ладно!

1 |00548 Не все так в прошлом плохо было

Я помню, мама в лес ходила

Во время войны

Всего за несколько дворов

И приносила в дом грибов

Корзину

И мы ребята-бесенята

Полуослабшие

Таращили свои глазенки

Слезящиеся

На эти зайчики-маслята

Да на лисички и опенки —

Разве ж плохо?

1 |00549 Не все так в прошлом плохо было

Цвела персидская сирень

И синим пламенем ходила

Среди уснувших деревень

Безумствовала до заката

И просыпалась у леска

И мускулистые ребята

В неведомые им войска

Дальние

Уходили служить

Ну, конечно, конечно, было, было, черт-те что было! и не только у нас! а крестовые походы! а ассирийцы! а Египет! а двадцатилетние, тридцатилетние, столетние войны! а альбигойцы! а катары! а гусситы! а мавры! а турки в Константинополе! а испанцы в Нидерландах! а немцы в Париже! а якобинцы у себя дома! а бедные китайцы под хуннами! а бедные хунны под китайцами! а бедные корейцы! а бедные индейцы под испанцами! а бедные англичане под не знаю кем! а Мария Стюарт! а Шенье! а Фердинанд! а Карл Либкнехт и Роза Люксембург! а прочие и прочие, и прочие! а другие!

Но все-таки

1 |00550 Бывало летом с жару, с пылу

Сшибешь холодного пивка

И недорого

Не все так в прошлом плохо было

А нынче, кроме лишь плевка

Ничего не сшибешь

В том другом, где в прошлом неплохо было

В другом месте, может, и получишь

А там, где в прошлом было неплохо —

ничего нынче кроме плевка не сшибешь

1 |00551 Не все так в прошлом было плохо

Мы ездили на море южное

Я был ребенком полудохлым

Но возмужал за лето дюже

И через это в новом виде

Тогда я девочек увидел

Вокруг меня полуголыми в теплом море

плескавшихся

1 |00552 Не все так в прошлом плохо было

Сначала мать меня водила

В детский сад

Потом отец ее сменил

И в школу ближнюю водил

Учиться

И я отстукивая такт

Бежал – нет, в прошлом все не так

Плохо было

Ну, конечно, конечно, бывало, бывало – скольких поубивало! вот, в моем дворе на Даниловке! а в Сокольниках! а на Преображенке! а на платформе Дачная скольких местные ребята порезали! а на 43 километре! а скольких порезали наши прямо при мне! а сколько наших порезали на Шаболовке! а в Марьиной Роще! а когда Рыба на Красные дома шла! а на танцплощадке в Быково – прямо каждый вечер по восемь трупов откидывали, а остальных сажали пачками! а скольких других, и других, и других и прочих в других местах!

Но все-таки

1 |00553 Не все так в прошлом плохо было

Тетка родная Серафима

Моя

Сначала за скотом ходила

В деревне

А после институт промфина

Окончила

И работала экономистом

Моя ж другая тетка Вера

Что-то такое там кончала

Таинственное

А после проискам абвера

От самого начала

В тылу врага противостояла

И выжила

Ну, конечно, конечно! кто, например Бориса и Глеба убил? а Ярополка? а Святослава? а татары сколько русских сгубили! а Иван Грозный скольких сдушегубил своих! а литовцы скольких наших порушили! а наши сколько литовцев! а черкесы! а черкесов! а Петр! а Павел! а царевич Дмитрий убиенный! а Годунова детишки убиенные! а декабристы убиенные! а сколько крепостных загублено! собаками, медведями, зверями! а пугачевцы! а разинцы! а булавинцы! а Столыпин убиенный! а Александр убиенный! а Николай со всей семьей убиенный! а как японцы наших губили! а как наши их губили! а французы наших! а наши поляков! а сколько немцы наших загубили! а сами-то своих в одном 1905-м! а скольких шпицрутенами-то засекли, а? а шашками зарубили, а? а один Чернышевский что бедненький пережил! а Сперанский! а протопоп Аввакум! а царевна Тараканова, а? а царевна Софья, а? – да что говорить

Но все-таки

1 |00554 Не все так в прошлом плохо было

Когда, я помню, жар и резь

Дикие —

Американская болезнь

Некая

В пять лет почти меня сгубила

Я помню, доктор старичок:

Ну что случилось, мой жучок? —

Спросил

И я почти сразу выздоровел

1 |00555 Не все так в прошлом плохо было

Как бабушка меня любила!

На ее мягком животе

Головку положив, я спал

А он так ласково урчал

Ее живот, был жаркий день

Летний

И сад

Тень

Бабушка

Живот

И я так тихо спал на ее мягком

ласково урчащем, изредка

похохатывающем животе

Господи, ну конечно, конечно, всякое было! – вон, одних пожаров на моем веку сколько было! и в деревне Черная! и в Васильево! все Калужское шоссе при мне в один день выгорело! а еще мой друг школьный сам на рельсы бросился! а другой сам отравился! а третьего просто убили! а еще одного убили! да многих убили! а уже после несколько раньше положенного срока от болезней умерло! а еще сколько всего разного! – много, много чего было!

Но все-таки

1 |00556 Не все так в прошлом плохо было

Во всяком случае у нас

По пятницам, в неделю раз

В мою обязанность входило

Тогда

В какой-то лавочке внутри

Картошку – за пятерку три —

Покупать

В смысле, три кило за пять рублей

Это еще до денежной реформы Хрущева

в масштабе 1:10, а потом уже покупал

три кило за пятьдесят копеек

Ну, естественно, естественно – всякое бывало – вот меня из школы выгоняли, из института выгоняли, в КГБ таскали, в милиции и ЖЭКе унижали, пугали, художники ненавидели, писатели презирали, а то и просто не замечали, родственники подсмеивались, друзья предавали, сам себя мучил – да что уж там

1 |00557 Не все так в прошлом плохо было

В кино, я помню, раз иной —

В немецкой форме вороной

Наша разведчица ходила

Через распахнутую дверь

В их штаб – там почему-то зверь

Сидел

1 |00558 Не все так в прошлом плохо было

Всю ночь горели фонари

Была зима, на башне било

И у окна я до зари

Стоял так гордо, одиноко

Молодой —

Где эта гордость! эти окна!

Эта молодость

Бог мой!

Тихие заметки чужой жизни

1992

Предуведомление

По жанру это, конечно, попадает в длинный ряд опытов на границе между прозой и стихом.

Но по сути это, конечно же, попадает в ряд, включается во все неодолимые разумом и словом странности самой жизни.

* * *

Я встречал нескольких людей по фамилии Орлов.

Последний был среднего роста, полноватый, с гладким округлым незапоминающимся лицом.

* * *

Такой случай был со мной.

Я приехал первый раз в Германию и попросил встретившего меня о чем-то. Когда мы подъезжали к дому, я повторил свою просьбу, на что он отвечал:

Так вы уже мне сказали об этом

* * *

Как-то ко мне на улице дивно-певучим голосом обратилась девушка.

Что она спрашивала – не помню, помню только прижатые к чуть придавленной груди пальцы, один из которых был почему-то абсолютно синим

* * *

Как-то во сне я убил человека.

Он жалобно стонал.

Я ему сказал: Молчи, ты мертв! —

Докажи! – отвечал он.

Только теперь я понял, что это было обращено на меня – в смысле, докажи, что ты мертв

* * *

Мне долго не давалась езда на велосипеде.

Однажды сосед посмотрел на это и сказал как-то уж совсем обреченно:

Все равно научится! —

И я научился, но некая обреченность все равно присутствует во всем вокруг

* * *

Только в Европе думают, что жизнь дается один раз.

Это является причиной всяких поспешностей, включая революции.

Я долго думал над этим, но для себя все-таки решил, что я европеец

* * *

В самой ранней юности я видел, как на свежей пачкающейся еще траве совокуплялись очень пожилые люди.

Тогда я не мог понять, как такое вообще возможно

* * *

Я подходил к высокому парапету, на котором сидела обычная чайка.

Вдруг она как-то боком, скукожившись, свалилась вниз.

Я подбежал взволнованный к парапету, приняв ее за что-то человечески-беспомощное в отношениях с высотой, воздушными провалами и падением, и опять был обманут

* * *

В детстве с приятелем, моим легким полуродственником, будучи дачными детьми, написали мы в деревенский колодец.

Жители деревни обозлились несказанно и кричали, что нас убить впору.

А сейчас вот позвонила его жена и сказала, что позавчера он умер

* * *

Я думаю, что когда все эти годы Ленин по утрам возвращался в свой гроб, бывало ли у него малейшее сомнение в возможности не попасть точно в место прописки

Оставь свои недоумения

1993

Предуведомление

Задачей этих стихов, кроме естественных желаний и претензий быть благозвучными и одушевляющими, было обнажить столь назойливо и пугающе объявляющуюся сейчас проблему отчуждения. То есть люди как бы отделены друг от друга неким прозрачным, но жестко отъединяющим экраном. В западной обыденной жизни и философии это сложилось в понятие приватности личности, в ее самозамкнутости и самодостаточности, а также в недостойности попыток внедриться в нее со стороны какой-либо другой личности, неважно, с какими-либо претензиями, или благостными пожеланиями душевной бескорыстной помощи. Но у нас все еще живы архаические иллюзии некоего общего, никому не принадлежащего обволакивающего всех коммунального контекста-тела, внутри которого можно внедряться в кого угодно. Ан нет.

* * *

Припоминается еще что-то про портрет Сталина, смотревший куда-то влево и вверх, и не хотевший обращать на меня внимания, несмотря на все мои детские усилия

* * *

Вспоминается и портрет Ленина, вообще проходивший насквозь

* * *

Вспоминаются какие-то дяденьки, пробегавшие впопыхах

1 |00559 Высокий, в черном фраке, отрешенный

Стоит, потом стремительно,

словно принял решенье

Уходит

Они сидят и даже вслед ему

Не могут повернуться, только скрипки

Тромбоны, виолончели и альты

Держа как доказательство случившегося

А что случилось-то?

1 |00560 На скором поезде Москва – Санкт-Петербург

В купе я ехал, дверь открылась вдруг

И голова просунулась в фуражке

И строго посмотрела на меня

Послушайте! – я обратился к ней

Она легко поморщила усы

По сторонам стремительно огляделась

И исчезла

Я бросился за ней по коридору —

И никого

1 |00561 Последний прозвонил звонок

Последний кончился урок

И все ушли из класса

Кроме меня

Я бросился к нему с последней парты

Он за учительским сидел столом

Склонившись над журналом

Я объясняться стал, что виноват

В слезах и запинаясь

Да, да! – он отвечал не глядя

Я постоял, сглотнул со всхлипом

И вышел

1 |00562 Я в домоуправление зашел

И в кабинете там его застал

У шкафа он стоял, перебирая папки

Какие-то

Послушайте, к нему я обратился

У меня дома черт-те что творится! —

А вы к кому? – спросил он не оборачиваясь

Я к вам! —

Понятно, понятно

1 |00563 Во двор я вышел погулять

И дворника там нашего опять

В который раз я повстречал

Чтоб высказать ему свое расположенье

А не высоколобое высокомерие

Я с ним решил заговорить

Все изворачиваясь, мельтеша

Пытаясь все зайти к нему с лица

Но все оказывался со спины

И бросил

Попытки пустые

1 |00564 Он маленький

Едва достав ручонкою до ручки двери

В комнату вошел и встал

Я постарался строгим быть

Но не выдержал и улыбнулся

Разговорился о чем-то

Он молча снизу вверх спокойно посмотрел

Повернулся

И так же вышел

Одно – такое. Другое – такое

1993

Предуведомление

Соположение двух специально, т. е. специфическим образом деконструированных способов культурно-версификационного говорения (не употребляю слово «дискурс», поскольку несколько подустал от него), имея в виду сказать именно то, что и лежит в основе этого, естественным образом существующего соположения – деконструкция способа их взаимоотношения (употребляю термин «деконструкция», поскольку не так уж от него устал и использую не совсем в дерридистском крутом смысле, а в смысле просто некоего обнажения и заострения основной конструкции и, при наличии – аксиологии). В данном случае классика раздета до согласных (как бы проецируемая этим на языки сакральные, скажем, в историософском понимании и в исторической перспективе – как основополагающая языковая жестикуляция), [которые] предстают как обнаженные до костяка нетленные мощи (интересно в этом отношении обращение авангарда 20-х к согласным и вообще к буквам или слогам как первоосновам, первичным кирпичикам артикулированного мироздания), то есть что уже нередуцируемо. Поверхностные, меняющиеся во времени эстетико-психологические составляющие, как бы мелочи, остаются за пределами основополагания, фундирующего поэтического жеста.

В то же самое время все эти мелочи быстротекущей и жизнеподобной рефлективности – что для большинства и опознается как поэзия – отнесены на счет современных (в данном случае – моих) стихов, исполненных, к тому же, такой существенной эмоциональной добавочной сверхнагрузкой, как педалируемая ностальгия и детская умилительность.

И в этом смысле поэзия как онтологически-мерцательная структура и явлена истинно в драматургии взаимоотношения обнаженных дискурсов (здесь употребляю это слово)[27].

(из Пушкина)

1 |00565 м дд смх чстнх првл

кгд н в штк знмг

н вжт сб зствл

лчш вдмт н мг

г прмр дргм нк

н бж м кк скк

с блнм сдт дн нч

н тхд н шг прч

к нзк кврств плжвг збвлт

м пдшк ппрвлт

пчлн пднст лкрств

вздхт дмт пр сб

кгд ж чрт взмт тб

1 |00566 В Звенигороде на посаде

Когда занимался рассвет

Она подплывала к нам сзади

Как яблони матовый свет

И в неком провидческом трансе

Дрожал ее выгнутый рот:

Не плачь, не гневлись, не старайся

Сама к вам свобода придет

Через сорок лет

А было это послевоенным летом 1940  г.

(из Тютчева)

1 |00567 кк н склн нш дн

слн м лбм сврн

гр гр прщлн свт

лбв пслдн лбв вчрн

плнб хвтл тн

лш тм н зпд брзжт сн

пмдл пмдл бгщ дн

прдлс прдлс чрвн

пск скдт в жлх крв

в срдц н скдт нжнст

т пслдн лбв

т блжнств бзнджнст

1 |00568 По осени горел орешник

И я там в чем-то голубом

Летел и сталкивался лбом

С летевшим в ветхий свой скворешник

Полубеспамятным скворцом

Своим обугленным лицом

Походившим

Почему-то на Сталина

(из Пастернака)

1 |00569 гл зтх вшл н пдсмтк

прслнс к дврн кск

лвл в длкх тглскх

чт слчлс н мм вк

н мн нствлн смрк нч

тсч бнкл н с

сл тлк мжн в тч

т чш мм прнс

лбл тв змсл прм

грт сглсн т рл

н счс дт дрг дрм

н тт рз мн вл

н рспсн рспрдк дств

н твртм кнц пт

дн вс тнт в фрсств

жзн пржт н пл прт

1 |00570 Деревья первыми листками

Лишь покрывались по весне

А мы уже летели стайкой

Словно в звенигородском сне

На реку —

Под-Власова, где с головой

И под-Володино, где с ручками

Кто не задержан был войной

Того река крутыми штучками

Своими

Приходовала

(из Есенина)

1 |00571 цвт мн гврт прщ

глвкм склнс нж

чт нкгд н вж

лц тч кр

н чт ж мл н чт ж

вдл вс вдл змл

т грбв држ

кк лск нв прмл

птм чт пстг

вс жзн прд с лбк мм

гвр н кжд мг

чт вс н свт пвтрм

н вс л рвн прдт дрг

пчл шдшг н сглжт

ствлнн н дрг

пршдш лчш псн слжт

псн внмл в тшн

лбм с дрг лбмм

бт мжт скжт б мн

кк цвтк нпвтрмм

(из Блока)

1 |00572 трт с бгм п дмм

пзвквт клклц

т хлдн жмш к мм гбм

св србрн клц

в ктр рз пдрд

цл клц н рк

в плч ткнтм нзд

здр свбд рзлк

в з мгл

1 |00573 Июньский вечер и окрест

Один большой приют сиротский

Послевоенный

А там, в саду звенигородском

Играет духовой оркестр

И звуки дальние скользят

Как будто слеплены из глины

А я больной лежу с ангиной

И все горит! но мне нельзя

Гореть дальше

(из Тихонова)

1 |00574 М рзчлс нщм пдвт

дшт нд мрм вст слн

встрчт зр в лвкх пкпт

з мдн мср злт лмнв

слчн к нм прхдт крбл

пзд прнст грз св п првчк

прсчт лд м змл

склк мртвх встнт в прклчк

н м тржтвнн прнбрж

нж слмнн в рбт н гдтс

н т стрм слмнн нжм

рзрзн бсмртн стрнц

1 |00575 Майскими прозрачными полями

Маленький бреду за горизонт

Мелкие не видны поселяне

Рядом расположен гарнизон

И геройский воинский впечатан

Образ в нас как будто жизнь сама

А звенигородские девчата

От солдат и вовсе без ума

Понятно

(из Заболоцкого)

1 |00576 В т рщ брзв

Вдлк т стрдн бд

гд клбтс рзв

нмгщ трнн свт

гд прзрчн лвн

лтс лст с вскх втв

сп мн влг псн пстнн

псн жзн м

1 |00577 Засыпал снег окрестности

По самый гребень сада

Я в валеночках тесных

Тропинкою посада

Звенигородского

Бреду

Всего лишь две укромные

Тропиночки зимой

В снегу

Одна – домой, знакомая

Другая – Боже мой

Неизвестно куда

В дальний свет какой-то

(из Лермонтова)

1 |00578 Пчлн дмн дх згнн

лтл нд гршн змл

пржнх дн вспмн

прд нм тснлс тлп

тх дн кгд в жлщ свт

блст н чтс хрвм

кгд бгщ плнт

лбк лскв првт

лбл пмнтс с нм

кгд н врл лбл

н трвжл м г

гдв бсплднх рд нл

мнг мнг всг

прпмн н мл сл

1 |00579 Когда на станцию пешком

Через посад и пригород

И лесом, лесом – далеко

Недосягайм Звенигород

Для посторонних

Со церковкою на холме

Полуразрушенной – в войне ль

Коммунистами ль

Но – белеет, белеет

В моем послевоенном детстве

(из Цветаевой)

1 |00580 нд снв пдмсквнх рщ

нкрпвт клклн джд

стрннк брдт клжск дрг

клжск пснн пркрсн н

смвт смвт мн

смрннх стрннкв в тм пщх бг

тк дм кгднбдь

ств т вс врг т вс дрз

т стпчвст рч рсск

дн крст србрн н грд

пркрщ тх трнс в пт

п стр п дрг п клжск

1 |00581 На кладбище вот забредешь

Заросшее, пустынное

Звенигородское

И тельце детское как еж

Сжимается, пульсирует

От страха

Под рукой твоей

Вдруг шорох – в ужасе глаза

Скосишь – а там стоит коза

Тоже по случаю сюда забредшая

(из Заболоцкого)

1 |00582 вдл в сн мжжвлв кст

слшл в сн мтллсчк хрст

мтствх гд слшл звн

в сн в тшн мн пнрвлс н

пчл в сн лгк зпх смл

тгнв нвск т ств

вдл в мрк дрвснх втв

чт жв пдб лбк тв

Мжжвлв кст мжжвлв кст

ствщ лпт змнчвх ст

т лпт лгк тдщ смл

прклвш смртнс гл

в нбсх глбх з кшкм мм

блк прплвт дн з дрг

блтвш м сдк бзжзнн пст

д прстт тб бг мжжвлв кст

1 |00583 Я помню, мы с реки бежали

Домой, от ужаса глаза

Расширив – близилась гроза

Безумная

Темнело, ухало – сандали

Спадали все время

Я падал, снова поднимался

Но добежал и разрыдался

Безудержно

Потом быстро заснул прямо среди бела дня

(из Мандельштама)

1 |00584 Скж тб нчрн шпт

птм чт щ н пр

дстгтс птм птм

бзтчтн нб гр

пд врмннм нбм чстлщ

збвм м чст тм

чт счстлв нбхрнлщ

рздвжн пржзнн дм

1 |00585 Я вернулся в Звенигород, только гляжу —

Никого-то знакомого не нахожу

Никого не признал? А вернулся куда? —

Я вернулся в Звенигород! – Это сюда!

Правильно

А что, никого не признал? —

Никого! —

Бывает, бывает!

Из сборников «Графики пересечений имен и дат»

1993 – 99

Предуведомление 1

Это нехитрая история. Где пересекаются имена и даты? И места действия? И страсти? И полустрасти? И смерти? Э, куда занесло! Все проще. Никаких таких страстей. Просто имена и даты. Как в девичьем дневнике. Имена собственные, места происшествия и точные числа. Только небольшая деталька. В обычной жизни-то я всех называю по имени-отчеству, так что вроде бы эта простота и искренность в моем случае оборачивается некоторой имитацией искренности, как бы даже не искренностью, а условностью. Так ведь условность искренности – она и есть та сторона искренности, которая и обнаруживается в словесности. А вот места встречи и даты – подлинные. Так что искренности (истинной, нерефлексирующей, онтологической, так сказать) процентов на 88.

Так что – за дело.

8 ноября 1993 года —

Ничего не помню – ни где был, ни кого повстречал, не помню, написал ли стихотворение, может строчку одну – не помню!

1 |00586 С Михаилом на машине

Проезжали темный лес

Прокололась, видно, шина

Михаил тогда полез

Наружу

Возвращается вдруг бледный

А после красный, словно медь

Становится

Что ты, миленький? медведь? —

Да нет, пень какой-то вредный

Споткнулся! —

А-ааа, так ведь число-то какое – 13 ноября 1993 года

1 |00587 В быстром поезде из Кельна

В Лейпциг ехали с Сабиной

Я коленкою пребольно

Вдруг

Врезываюсь в дверь кабины

Купе

Со мной бывает

Так уж больно, так болит!

А Сабина говорит:

Ничего, до нового года заживет

Сегодня только 20 ноября 1993 года

1 |00588 Мы сидели у Бориса

Говорили о высоком

Вдруг неведомая крыса

Ароматами и соком

И яствами

Привлеченная

Объявилась на мгновенье

И исчезла – знать, знаменье

Хотя и только 19 ноября 1993 года

1 |00589 Стихотворение пропало

Осталось только число —

20 ноября 1993 года

1 |00590 Я сидел в гостях у Златы

Болгарки

И ей в шутку рассказал

Как:

Все мое! – сказало злато

Все мое! – сказал металл

И мы рассмеялись

А кто будет здесь металл? —

Она спросила, я сказал:

Наверное, я! —

Получилось очень эротически

Так ведь 27 ноября 1993 года

Предуведомление 2

У меня самого сразу же возник вопрос – как читать, порождать осмысленный и беспрерывный процесс чтения (ну, если не чтения, то восприятия, постижения, понимания) такого протяженного проекта. Думается, что отнюдь не обычным способом последовательного узнавания разрозненных текстов. Но и не способом рассеянного прочтения случайной выборки. А как? А никак! Ну, надо для этого «никак» знать непременно принципиальную идею проекта, как проекта, а не лукавые объяснения (даже и мои собственные) причин поводов и каких-то там содержательных наполнений этих текстов.

1 |00591 Повстречались мы с Тимуром

Говорили про бедлам

В стране

Что, Тимур, поди, амуры

Нам уже не по годам? —

Говорил я

Отчего ж? – в ответ Тимур —

Может быть, тебе амур

И не по годам

А мне, так и очень даже

И по числам, вот сегодня, например – 11 января 1994 года

В этот день, 4 февраля 1994 решил умолчать обо всех встречах, именах и поступках, даже о сегодняшней

1 |00592 После дивного концерта

Выходили мы с Натальей

Я обнял ее за талью

Но в виду имел не это

Совсем

Не эротическую сексуальность

Просто всеобщую духовную переполненность

Она так и поняла

Потому не отняла

Мою руку

Так мы с ней и пошли по заснеженной Москве 6 февраля 1995 года

1 |00593 Приходила к нам Мария

Со слезами голосила

Мол, вот эта камарилья

Нынешняя

Демократическая

Экономику сгубила

Она понимает

Она – экономист

А я что? – я просто верю

И в газете вот проверил

Сегодняшней

За 12 февраля 1994 года —

Все сходится

1 |00594 Рано утром Андриас

Нас катал по Амстердаму

А потом представил нас

Некой непонятной даме

Дама дикою казалась

Как впоследствье оказалось

Она не знала даже, что сегодня 28 февраля 1994 года

1 |00595 Повстречалися со Львом

Лев немного опечален

Спрашивает: Что вначале

Было – слово или ОМ

Индусский! —

Лев, помилуй, ты ведь русский

Еврей

Всякой глупостью индусской

Епт

Голову-то забивать не стыдно?

Когда это у тебя началось? —

А сегодня какое? —

5 марта 1994 года! —

Третий день уже

1 |00596 Встретил князя Михаила

Черногорского

Здравствуй, княже Михаил

Мне сегодня нахамила

Твоя секретарша

Я в ответ ей нахамил

Умеренно

Княже, что ж это такое?! —

А число у нас какое

Сегодня? —

27 марта 1994 года! —

Тогда понятно

1 |00597 Расскажи скорее, Демми

Как ты съездила в Китай

Как при ихнем, при режиме

Расцветали, почитай

Сто цветов

Расцветали, расцветали

А подсчитывать-то стали —

И подсчитывают вплоть до сегодня 12 апреля 1994 года

1 |00598 Приезжаю я к Сюзане

Тихо, скромно и уют

Кофе теплое дают

Чистый туалет не занят

Диких звуков преисподней

Русской

Не слышно

Жаль, что это лишь сегодня

19 апреля 1994 года

А завтра опять – уезжать

1 |00599 Повстречались с Мередит

На меня она глядит

Видимо, не узнает

Мередит, постой! я тот

Что приехал из России

Край такой есть синий-синий —

Не узнает

А ведь сегодня 25 апреля 1994 года

А вот и ни с кем не повстречался 27 апреля 1994 года

Предуведомление 3

Этот месяц проекта пришелся на мое благостное, скажу без преувеличения, пребывание в одном прекрасном поместьи в одном из северных германских провинциальных мест. Дом, тишина, минимум народа (в основное время даже двое – я и старая служанка Сюзи, не говорящая ни слова по-русски), поля, леса, к тому же, в пределах двадцати минут – море. Северное тихое, голубое успокаивающее море. В часе ходьбы местечко, откуда прибыла в нашу великую Россию Екатерина Великая. Вот ведь как сочетается величие со спокойствием и отдохновением. Вернее, одним – величие (тогда оставь покой), другим – покой (тогда, по логике вышесказанного, оставь мечты о величии). А можно, ненадолго – покой, а потом опять – страсти по величию? – нет ответа.

1 |00600 Здравствуй, старенькая Сузи

Расскажи-ка мне скорей

Как бы горизонт мне сузив

Жизненный

Жить

Чтоб не мучиться от всей

Полноты

Непостижимого бытия? —

А она не отвечает

Только головой качает

В сторону календаря кивает:

Смотри, 3 июня 1994 года! —

Действительно

1 |00601 Говорила мне Лариса

Что судьба экономиста

Нынче просто полна риска

Впрямь на уровне убийства

Прямого

Могут придавить ногой

Там за ваучер какой

Как, например, сегодня 26 июля 1994 года

1 |00602 Приходил ко мне Виталий

Очень ласков, очень мил

Но пониженно витальный

Что-то тихо говорил

Что-то мутно и невнятно

Так, что было непонятно

Какое же все-таки сегодня число —

4 августа 1994 года, или какое-либо иное

1 |00603 Опять повстречался Иосиф

Мрачный

Только и буркнул

Что сегодня – 10 августа 1994 года

1 |00604 В кассе – милая девица

Местная кассирша – Вера

А если, скажем, для примера

Я сворую триста тридцать

Миллионов —

Что будет?

А она смеясь в ответ

Отвечает: Да столько и нет

Сегодня, 17 августа 1994 года

В кассе

Денег

1 |00605 Берет Наталья интервью

И словно шепчет: Ай лав ю! —

Но в смысле информационном

А я – дурак традиционный

Все: бу-бу-бу! да бу-бу-бу

Мол нет надежды на судьбу

Сегодня

30 августа 1994

Предуведомление 4

Вот, гляжу на эти имена, сроки, даты, приметы мест и домов, мной посещаемых в те давние годы. Печатаю-то я в 1999 году, а имена-то и даты 1994 года – все и позабылось. Кто такой Боб? – уж не тот ли, что, помню, приехал в старых джинсах на старой машине и почему-то в огромной ковбойской шляпе, а? – Нет, не тот! – Ну, ладно, а Елизавета, не та ли, что пришла как-то ко мне рано утром без звонка, сказала, что ее мама мне привет передает, а мамы-то и не помню, а Елизавета сама-то та или не та? – Не та! – Пусть, все хорошо. Раз написано – значит, так тому и быть!

1 |00606 Ночь провел у Михаила

Утром встали – счастья нет

Кофе нету, хлеба нет

Голова все как болела

Так и болит

Ничего ее не лечит

Да и день будто не легче —

13 октября 1994 года

1 |00607 В дико засранной квартире

Бородатенький Андрей

Проживает как в сортире

От жены и от людей

Отдельно

Так придешь к нему с веслом;

А ты знаешь хоть число

Сегодня какое? —

Какое? —

14 октября 1994 года

1 |00608 Посетил врача Галину

Она с грустею смотрела

На мое живое тело

Еще живое

Как на рассыпающуюся глину

Обреченную

Ждущую лишь знак и срок

Вот и дождались, сынок

24 октября 1994 года уже

Предуведомление 5

Подумалось – а люблю ли, любил ли когда-либо я всех этих, здесь помянутых, и тем самым потревоженных в их тайной глубинной магической и онтологической зоне существования. А существовали ли они вообще? То есть не наполнил я этот мир еще безумным количеством безосновных и страждущих существ. Не знаю. Мне и самому тяжело. Благо, что все стремительно близится к концу.

Предуведомление 6

Вот и все. Проект завершился. Расстаюсь я с ним несколько утомленный его принудительной каждодневной обязательностью. Но и с грустью расставания с овладевшей мною и наполнявшей мою жизнь некоторой гарантированной определенностью и осмысленностью рутиной. Ну да всегда так. Со всем так. Со всеми так. Слава Богу, что оно было, случилось.

На зимние вечера

1994

Предуведомление

Стоят долгие чудовищные морозные зимние вечера, схожие с ночью. Никуда и не выползешь. А выползешь – никто тебя и не ожидает. Никто и не узнает. А узнает – так это ему и не нужно. А нужно – так он этого и не знает. Пока узнает, долгие зимние морозные вечера пройдут. Нет, уж лучше сидеть дома, пока топят, и окна еще морозными узорами снаружи, а не внутри покрываются. Сидеть, при спокойном свете листки перебирать. Какие-то в сторону откладывать, какие-то рвать, над какими-то задерживаться, склоняться, всматриваться и вдруг заметить расплывающуюся по бумаге темноватую сырую слезу. Да, так будет лучше.

1 |00609 Чтобы батюшку-медведюшку вскормить

Надо целое селеньице сгубить! —

Понимаю, понимаю

А нельзя бы как-нибудь иначе? —

Так ведь батюшка тебе – не фунт собачий!

Понимаю, понимаю

А нельзя б соседнее селеньице?

Можно, так на него уже медведица

Распределена! —

Понимаю, понимаю! —

Хочешь, поменять можно! —

Да чего уж там

1 |0061 °Cама идея власти

Тоже отчасти – власть

А вот идея страсти —

Она совсем не страсть

Ни в малой степени

Поскольку власть она и есть

Идея власти и плюс власть

Самое

И идея власти

вынутая из артефакта власти

несет на себе естественное

обременение власти

В то время как со страстью все не так

1 |00611 Хочется счастья, любви и конфеток

Дяденька смотрит на глупых нимфеток

С улыбкой

Это как раз вот он им и принес

И красного винца впридачу

Ну-ка, девчата, валите за мной

Тихо. Пустынно. Россия зимой

Конец века

1 |00612 Среди ночи в дверь звонок

Подхожу к глазку дверному

Слышу: Отвори, сынок! —

Кто ты есть? – Да по-земному

По-вашему

И не объяснить! —

Ведь убьешь! – А и убью! —

А я вот этого как раз и не люблю! —

Понятно, что не любишь!

Ну, я пошел

1 |00613 Прибежали дети в школу

А там делают уколы

Вколют что-нибудь такое —

Сразу чудищем огромным

Становишься

Они к маме: Ради Бога

Мама, мама, пожалей!

А она гонит от порога:

Кто ты, страшный Бармалей!

Я не знаю тебя! —

Мама, это же я! —

Что, что ты там бормочешь и

рычишь невнятное и

ужасное?

1 |00614 Они думают о жизни

Больше вот, чем жизнь о них

Потому и умирают

А я думаю о жизни

Намного меньше, чем она

Обо мне

Вернее, я и есть то, что она обо мне думает

Посему я и есть дума жизни о самой себе

1 |00615 Очень трудно жить на свете

Как под постоянным прессом

Психологическим

Даже в том же туалете

Нету легкости в процессе

Если честным быть – отчасти

Удовольствье есть, а счастья

Полного

Нет

1 |00616 Ну что, братцы-демократы

Как просрали мы свободу

Я за вас в огонь и воду

Бывало

А что теперь скажу народу

Как лично глубоко ответственный!

А мы не демократы! не демократы!

А кто же вы? —

А мы государственники! —

А что это такое? —

А это вот такое, какое мы есть! —

Ну что ж, славненько!

1 |00617 Мы железною цепочкой

Отобьем злодею почки

А потом стальные пальцы

Возьмем

Выдрем ногти, выдрем пальцы

А без почек да без рук

Станет ласковым сам-друг

Злодей, в смысле

1 |00618 Возле силы справедливости

Самоотдельной

Сила жизни проползла

На брюхе

А рядом с нею сила зла

Проложивши силу лживости

Смягчающую

Между собою и прочими

А я – птица, я – не сила

Моя сила все носила

Меня

По-над ними

1 |00619 Я вышел как-то на балкон

И словно содрогнулся весь я

От плывшего со всех сторон

Открывшегося мракобесья

Я столько жил в родной стране

Читал ее стихи и книги

И только щас открылось мне

Иная сторона интриги

Что каждый зайчик, каждый пень

От взгляда моего вещественного

Словно отбрасывает тень

В делах не менее существенную

Чем он сам

1 |00620 Побежали за окнами снова леса

И дорожки, дорожки, дорожки

Кое-где их, смеясь, перескочит лиса

Кое-где – дребезжащие дрожки

Переедут

А я белый, усталый, седой господин

Все гляжу я в окошко вагонное

Все исчезли! ушли! я остался один

Девятнадцатый век! – белоконная

Жизнь

1 |00621 Живешь, живешь, а после сгинешь

Веревочку легко накинешь

На шею

Вонзишь кинжал, возьмешь отгул

Мой друг, ведь жизнь – всего лишь гул

Невидимый

Мерцанье – и петлю насквозь

Пройдет! в нее обычный гвоздь

Не вгонишь

Только специальный

Алмазный с астральной обводкой

1 |00622 Шумит, шумит высокий лес

Сосна к сосне склоняется

А там без жалости и без

Анестезии – яйца

Кому-то

Вырывают! —

Кому? —

Да отсюда не разобрать! —

Черный? —

Черный! —

Волосатый весь? —

Да, волосатый! —

И дальше? —

А он как будто не бывало

Ни в чем

Встает пред сонмом женских лиц! —

Боже! —

И все пред ним ложатся ниц! —

Боже! —

Свои откинув покрывала

И дальше! —

Дальше ясно что! —

Что ясно? —

Сам знаешь! —

Да, знаю!

1 |00623 Снег сыпет, сыпет, не избавиться

От подступающей тоски

А там за окнами, на улице

Кого-то режут на куски! —

Кого? —

Не разобрать! —

Он белый? —

Белый! —

Но губы красные? —

Красные! —

А что дальше? —

А он без видимых усилий

Вновь собирается, встает

Еще безумней и красивей

В мое окно в упор глядит! —

А ты на каком этаже? —

На седьмом! —

И он глядит прямо в глаза? —

Прямо в глаза! —

Интересно!

1 |00624 Приходит утро на порог

Под тихий предрассветный шопот

А там кому-то между ног

Вгоняют раскаленный шомпол! —

Кому это? —

Не видно отсюда! —

Но здоров? —

Это женщина! —

И что? —

Но он берет рукою голой…! —

Так ведь женщина! —

Да

И сам себе его по горло

Вгоняет! —

Так ведь женщина! —

Да женщина! —

И что? —

Идет легкий невесомый! —

Так ведь женщина! —

Да

1 |00625 Полощется сырое знамя

И каждый к этому привык

Уже

А тут вот прямо перед нами

Кому-то вырвали язык! —

Кто это? —

Я его не знаю! —

А какой он? —

Худой, щеки ввалились! —

Лоб высокий? —

Высокий? —

И что? —

Он выплюнул вдруг ком кровавый

На белый снег и вдруг запел

Врагам во смерть, себе во славу

И снег был абсолютно бел

Вокруг! —

А кровь? —

Какая кровь? —

Которую он выплюнул в снег! —

Нет, не помню! —

Странно

1 |00626 Проснись, проснись! там зимний двор!

С ним что-то явно происходит

Как будто кто-то тихий ходит

В сапожках мягеньких как вор

Нездешний! —

Да это все тебе со сна

Наверно, жданная весна

Просто

Пришла! —

Да нет же, там что-то странное! —

Спи, спи!

1 |00627 Выходит Ленин в зимний двор

Глядит – а там гуляет Сталин

Глядит опять, а тот уж – вор

И к всенародному приставлен

Позору

Глядит – а все уже злодеи

Глядит – а он уже идеи

Мертвой

Мертвый же палладин

О чем я думал в разные времена

1994

Предуведомление

Наверное, данный перечень будет для многих весьма неоригинален, как воспроизводит банальность изображения и желаний почти любого, явившегося в этот мир ограниченных возможностей и возможностей помышления. Ну, конечно, есть люди, наделенные необыкновенным, прямо-таки фантастическим воображением, и их помыслы совершенно необычны. Увы, мы не из таких. И может быть, именно поэтому мои поэмы не вызовут раздражения и станут кому-то милы, как они стали милы для меня самого.

Вот о чем я размышлял в возрасте от 5 до 10 лет —

О конфетах, о вареной колбасе, о колбасе копченой, о курице, об игрушках, о мавзолее, о Сталине, да, очень много думал о Сталине, о фашистах, о маминой шубе, о странностях сестры, о бабушкином животе, о кошке, о человеческом прямохождении, о страшных хулиганах из нашего двора, о возможности акулы заплыть в реку и оттуда в водопровод, о страшной банде убийц, о взорвавшемся мессершмите, о соседе Сашке по прозвищу Антонеску, о летнем отдыхе в деревне Черная, о дальних прогулках в крематорий с пляшущими в печи мертвецами, о лягушках в ближних прудах, об отметке 5 и отметке 2, об инвалиде из нашего подъезда, о взрослом настоящем футболисте, о картошке 3 килограмма на 5 рублей, о Новом годе и дне рождении, о майской демонстрации, о книгах с античными картинками и о многом, многом другом о чем уж и не упомнить

Вот о чем я размышлял в возрасте от 10 до 20 лет —

Об успехе, о девочках – одним образом от 10 до 14 лет и по-другому от 14 до 20, о политике, о коммунистических лидерах, о купании в реке и море, о молодости моих родителей, о неприличном, о непристойном, об одиночестве, о летчиках и подвигах, о мастерах футбола, об американцах, о Репине, о Тбилиси, о романах Тургенева, о соседях по коммунальной квартире, о поездках в Сокольники, о смерти бабушки, о Шуховской башне, обо всем страшном и пугающем, о будущем, о своей неудачливости, о кинофильмах с Лолитой Торрес, о Тарзане, о друзьях, обидевших меня, о взрослости сестры, о нашей кошке, и о многом, многом другом, о чем уже и не упомнить

О чем размышлял я в возрасте от 20 до 30 лет —

Об искусстве, о скульптуре, об успехе и славе, о собственной бездарности, о Заболоцком, о Есенине, о девушках, о жене и сыне, о квартире, о советской власти, о Солженицыне, о злодействах КГБ, о загранице, о Гегеле и Канте, о буддизме, эзотеризме и магии, об Эстонии, об отдыхе на хуторе, о театре, о возможности прожить незамеченным всю жизнь, о великих, о союзе писателей, о величии Пастернака, об убийстве Троцкого, об академическом рисунке, о превратностях дружбы, обо всякого рода радикализме, о неведомости будущего, о космосе, о возможности 5-го измерения, об уже умерших моих молодых друзьях, о легкости зарабатывания денег, о скуке жизни, о собственной неправильности и о многом, многом другом, о чем уж и не упомнить

О чем я размышлял в возрасте от 30 до 40 лет —

О некоторой удачливости, о возможности крупного заработка, о будущем сына, о концептуализме, о его врагах, о странностях жизни в Советском Союзе, о посадках и тюрьмах, о собственной слабости, о количестве стихов и рисунков, о прогулках с псом в зоне отдыха, об иностранцах, о возможности родиться в Америке, о нашем самообмане, о значении смысла Советский Поэт, об опере и классической музыке, о джазе и Битлз, о футболе и хоккее, о таланте друзей, о подвиге и славе, о глупости Советских вождей, о страхе лагерей, опять о Солженицыне и Сахарове, и о многом-многом, многом другом, о чем уж и не упомнить

О чем я размышлял в возрасте от 40 до 50 лет —

О собственной позиции и месте, о способности выживания, о необходимости терпеть и ждать, о новом искусстве, о судьбе потерянных друзей, о жене и сыне, о матери, о возможности денежного преуспевания, о значении всего подпольного, о польской Солидарности, о коммунистах, о возможности быть коммунистом, о возможности сотрудничества с коммунистами, о невозможности сотрудничества с коммунистами, о свободе, о возможной обеспеченной старости, об отдыхе, о новом, о своей усталости и ветхости, о своем обмане окружающих, о спокойствии и бесчувственности, о смерти, о чистоте и чистой позиции, о количестве всего, об инстанциях, об успехе, об успехе на Западе, о возможности заработка здесь, о своей удачливости, о том, как бы не прогневить судьбу и о многом, многом другом, о чем уже и не упомнить

О чем я размышлял в возрасте от 50 до 60 лет —

обо всем том же, обо всем том же в большей степени, обо всем том же, но в ослабленной степени, о некоторой усталости, о завершенности, успокоении и отдыхе, о деньгах, конечно, о славе, конечно, о друзьях и врагах, естественно, о том же, но в других терминах, о том, что стар, и отчего нет нового под луной, о том, что ожидаемое как бы и свершилось, но не в той степени, виде и качестве, смысле и объеме, и немножечко поздновато, о собственной способности пережить себя и других, о недостаточности этой способности, о ее неуловимости и неясности, о будущем сына, о себе и жене, о том, что уже многие умерли, а умрет еще больше, о конце века, коммунизма, утопий, искусства, страстей и переживаний, о возможности всего этого же и без меня, и о многом, многом, многом, что было, что будет или не будет, или будет, но не со мной, ни с кем, или будет просто само по себе

Хулиганы моего детства

1995

1 |00628 В моем дворе жил некий Жаба —

Кличка такая

Прямо неистовый злодей

Губил безжалостно людей

Но

Соседей он не трогал, дабы…

Дабы…

Уж даже и не знаю, почему

И вот однажды в вечерок

Расслабленный себе гуляю

Иду и нечтое встречаю

Гляжу: Что, Жаба-старичок

Жизнь не удалась?

1 |00629 Бывало выйдешь – они жутки

Стоят огромной темной сворой

Что обыватель мелкий скорый

Дрожит

Протискиваясь в промежутке

Между ними

Они ж при фиксе и ноже

Смеются странно так и тонко

А щас вернулся – так уже

Все вымерли, осталась только

Память

Да и то – лишь во мне

1 |00630 Бывало, выскочат с ножами

И понеслось, лишь крови лужицы

Поблескивают

И все прозрачными носами

Прилипнут к окнам в тихом ужасе

Ночном

Под утро же развозят трупы

Один дожил до наших дней – лишь тупо

Бродит

Постукивая палочкой —

Ничего не понятно

1 |00631 Из школы как-то я иду

А он лежит в нашем подъезде

В крови на самом на виду

Изрезанный весь, или вовсе —

Мертвый

Не знаю, кто его порезал

Сам страшный был, почти железный —

Выжил

Правда парализовало

Но дожил почти до 70 лет

1 |00632 Беспамятн по квартире бродит

И мимо унитаза мочится

Уже ни имени, ни отчества

Не помнит и безвреден вроде

Абсолютно

А уж какой был хват-злодей

По прозвищу Василь-Индей

Я-то помню

Со времен детства моего убогого

1 |00633 Средь них бывали и примеры

Изящества – Ален Делоны

Прямо

До женского охочи лона

Что естественно

Но и круты, конечно, в меру —

Били, убивали, но без излишеств

Я мал был и тогда немного

Понять мог, но и по сей день

Встречаю одного такого —

Чуть сгорбился и поседел

Но изящен, изящен

1 |00634 Я помню, мы переезжали

В машину вещи погрузили

Они же кучкою стояли

И так шутливо нам грозили

Посмеиваясь

И поплевывая:

Что, уезжаешь? далеко?

И там достанем, не скучай! —

С тех пор из них я никого

Нигде уж больше не встречал

Вымерли, наверное, все

Поэт как слабый человек

1996

Предуведомление

Собственно, все мое творчество посвящено личности поэта как слабого человека, кроме тех произведений, где поэт обозначен как сильный человек, гений и герой. А вот этот образ – наиболее близок мне. Хотя, что тут нового. Всем давно уже известно, что поэт как человек – существо весьма непрезентабельное. Да, но как в анекдоте: Сталин вызывает Кагановича и говорит ему:

– Лазарь Моисеевич, а ведь вы – еврей! – Да это всем известно, Иосиф Виссарионович. – А вот Вячеслав Михайлович говорит, что вы еврей. – Да это всем известно, Иосиф Виссарионович.

Но он как-то особенно на этом не настаивал.

1 |00635 Захожу в одну контору

Там седая бюрократка

Я испуганно и кратко

Излагаю, она кратко

Говорит мне: Нет! – в ответ

Господи, так с этим «нет»

Может быть, и жить-то полегче

Чем с ответственным и требовательным Да

1 |00636 Две девушки сидят и курят

А ведь места для некурящих

Я замечаю им изящно

Это —

Не понимают или дурят

Меня

Что не понимают

Я повышаю тон, однако

Оказывается, что – голландки

Действительно, по-русски не понимают

1 |00637 Жду я сына к себе в гости

Правда, сын – какой он гость

дашь ему, положим, кости

Он обгложет одну кость

Улыбнется, скажет тихо:

Что, старик, совсем уж плохо

С тобой

А?

1 |00638 Выпью горького эспрессо

Тихо соберусь словами

Прибегут люди из прессы

Станут мучить и пытать —

Я – поэт! Я – Бог! Я – тать! —

Вот кто я!

Больше нечего сказать

1 |00639 Никуда я не спешу

Отдыхаючи на ложе

Я лежу себе, лежу

Вспоминаю вдруг: Мой Боже

У меня же через час

Встреча! – с пылу, с горяча

Лечу

Лечу —

Куда лечу?

1 |00640 Дома просидел весь день

И плевал на свою тень

А быть может кто-то там

Ждет меня, уже устал

Может, что-то предложить

Хотел

Неземное, чтобы жить

Мог припеваючи

А я вот, упустил, как бы наплевал на это

1 |00641 Какой-то дикий и небритый

С утра бегу на встречу с кем-то

Как-то немыслимо одетый

Во что, не разобрать, обутый

Бегу, бессмысленно моргаю

Естественно, что пробегаю

Мимо

Места встречи

Поэт как слабое существо

1996

Предуведомление

Это маленький аппендикс к основному сборнику по поводу человеческих слабостей поэта. И действительно, многое ли можно добавить, да и вообще сказать по этому поводу. Раньше об этом не упоминали или предпочитали умалчивать, предполагая творцом существом, лишенным подобного, либо случайно оказывающимся в окружении подобного, неприличного к пониманию. Нынче же это понимается и того реже, так как кого же этим удивишь, да и сам поэт стал совсем неудивителен.

1 |00642 Утром лишь продрав глаза

Я сижу на кухне за

Кофе утренним иль чаем

Скорее, кофе

И с трудом припоминаю:

Где это я должен быть

В это время? – не забыть

Бы! —

Вернее, вспомнить бы

1 |00643 Не жизнь, а просто чушь какая-то —

Ты в гости зван, приходишь – нету

Никого

Домой плетешься неприкаянный

Лишь входишь, вдруг звонок: Ну где ты?

Пропадаешь? —

Опять отчаянно летишь —

И никого! ну что за чушь

Такая

1 |00644 Студенты строгие сидят

В очках и с умными глазами

Серьезно на меня глядят

И я как мышка сразу замер

Испуганно

Я – умный, одаренный, славный! —

О, Господи, для пущей славы

Твоей

Но и моей, в качестве презентанта Тебя

Убей их!

Ну, конечно, не окончательно, а так – припугни

Чтобы знали

1 |00645 Сыро-мокро поутру

Только лишь глаза протру

Вспоминаю: мне бежать

Надо бы, а я лежать

Остаюсь и рассуждаю:

А что, если опоздаю

Часа на два, на три? —

Ничего ведь катастрофического не случится

1 |00646 За столом сижу угрюмый

Что ж это – опять бежать?!

Думаю: опять я умный

Честный

Мысли дивные рожать

Должен дуракам в угоду —

Да ни в какую вот погоду!

Не пойду никуда!

Пусть подавятся своими мыслями

Где я и что я

1997

Предуведомление

Масса всего личного приходит в голову, да вот все не находится времени, мужества, да и способов как-то это выразить и донести до окружающих. Вот я и выбрал наипростейший способ – просто поименовать все это.

* * *

Вот я вспомнил тех, кто уехал:

Марк, Юрий, Елена – это еще в 72-м

Эдуард, Виталий, Алик – это в 75-м

Александр, Леонид, Вадим, Николай – в 78-м

А потом пошло: Борис, Эрик, Илья, Иван, Юрий, Григорий, Владимир, Геннадий, Ирина, Екатерина, Павел, Марина, Татьяна, Вадим, Светлана, Игорь, Анатолий, Никита, Григорий, Алексей, Сергей и Анна, Гриша, Света и многие, многие другие

* * *

Вот вспоминаю, где я жил:

На Алексея Толстого (быв. Спиридониевская)

На Шухова (быв. Сиротский пер.)

В Сокольниках

На Университете на Ленгорах

На Рылеева

На Нагатинской

В Собиновском пер.

На Щелковской

На Миклухо-Маклая

И вот, наконец, на Волгина

* * *

А где же это я работал? а? ах, да —

На заводе Стекломашина

На заводе ЗИЛ

В школе № 571 лаборантом

Опять на заводе ЗИЛ, но уже в другом цеху

В школе № 632, но уже учителем

В вычислительном центре АН СССР —

подставным главным инженером

В ГлавАПУ г. Москвы якобы архитектором

В скульптурном комбинате в гор. Калуга

В скульптурном комбинате в гор. Москва

И где-то там еще – уж и не припомнить, где

* * *

Где я бывал:

В Ленинграде, а позже в Санкт-Петербурге, Таллинне, Локсе, Койке, Риге, Вильнюсе, Каунасе, Минске, Киеве, Симферополе, Сочи, Ялте, Сухуми, Батуми, Тбилиси, Гори, Баку, Ереване, на Севане, Ташкенте, Самарканде, Бухаре, Фергане, Маргелане, Шахимардане, Барнауле, Твери, Вологде, Петрозаводске, Кижах, Калуге, Ростове, Ростове-на-Дону, Новгороде, Пскове, Юрьеве Польском, Владимире, Волгограде, Саратове, Самаре, Перми, Челябинске, Иркутске, Новосибирске, Свердловске, Сургуте и где-то там еще

А также:

Хельсинки, Турку, Гётеборге, Стокгольме, на Аланских островах, Варшаве, Кракове, Львове, Праге, Карловых Варах, Будапеште, Печи, на Балатоне, Софии, Созополе, Вене, Зальцбурге, Граце, Инсбруке, Клагенфурте, Риме, Венеции, Флоренции, Пизе, Сиене, Пистои, Турине, Милане, Лекко, Комо, Бергамо, Генуе, Мадриде, Барселоне, Толедо, Сантьяго-де-Компостело, Лионе, Париже, Шартре, Клермон Фера, Тьере, Ренне, Гренобле, Базеле, Берне, Лозанне, Цюрихе, Монпелье, Монтрё, Цюрихе, Женеве, Амстердаме, Роттердаме, Гарлеме, Дельфах, Магдебурге, Лейдене, Гроннингене, Антверпене, Брюсселе, Лондоне, Бристоле, Брайтоне, Оксфорде, Кембридже, Честере, Винчестере, Ньюкасле, Колчестере, Киле, Манчестере, Лидсе, Ливерпуле, Эдинбурге, Глазго, Белфасте, Бангоре, Дублине, Иерусалиме, Тель-Авиве, Сеуле, Кванджу, Токио, Саппоро, Киото, Берлине, Лейпциге, Дрездене, Ваймаре, Потсдаме, Йене, Альтенбурге, Эрфурте, Гамбурге, Бремене, Ганновере, Мюнстере, Бохуме, Изолоне, Аахене, Дюрене, Эссене, Баден-Бадене, Гармеш Партенкирхене, Фрайбурге, Билефельде, Мюльхайме, Штутгарте, Мюнхене, Дюссельдорфе, Бонне, Оснабрюге, Нюрнберге, Саарбрюккене, Гейдельберге, Регенсбурге, Ньюфаундленде, Нью-Йорке, Нью-Хейвене, Чикаго, Медиссоне, Питсбурге, Питерборо, Вашингтон, Бостоне, Сан-Франциско, Лос-Анджелесе, Сан-Диего, Такоме, Сиэтле, Тампе, Сент-Луисе, Стенфорде и кое-где еще

* * *

Я летал на немногих компаниях:

Аэрофлот

Трансаэро

Еще какие-то бывшие советские

Пан Американ – пока она еще не развалилась

Люфтханза

КЛМ

Бритиш Эйрвейс

Израильская компания

Корейская компания

Японская компания

Какая-то латиноамериканская компания

Аль Италия

Аир Франс

Миддл Эйрвейс

Финаир

Малев

И что-то там еще

* * *

Кого я гладил:

Кошек, котят, щенков, собак разных пород, коров и телят, овец и ягнят, коз, козлов и козлят, лошадей и жеребят, куриц, голубей, гусей, попугаев, тетеревов, морских свинок, серых и белых мышей и крыс, бурундучков, венесуэльских и простых тараканов (а что нельзя? – можно!), змею однажды, однажды медвежонка, раз десять – обезьянку, ящериц (а что нельзя? – можно!), свиней и поросят, уток и цесарок, оленя и жирафа через решетку, соболя однажды на Арбате, верблюда где-то, пони, зебру, рыб (а что, нельзя? – можно!), раков, креветок, людей, женщин, детей, лося и кого-то там еще, уж и не припомню – кого

Что меня поразило

1999

Предуведомление

Сборничек невелик, неприхотлив, непретенциозен, неагрессивен, не Бог весть что, не точка отсчета нового или грандиозного, не катастрофа, но мил и грациозен.

* * *

Что меня поразило за всю мою жизнь:

Смерть Сталина

Размер Братской ГЭС

Стихи Заболоцкого

Венеция, Прага и Кавказ поразили

Мой соученик, легко разбиравшийся в органической химии

поразил

Непонятное совпадение прибытия самолета, точности встречавших меня людей, вовремя открытая выставка и спокойствие всех перед лицом чуда подобного совпадения

Постоянное функционирование непостижимой канализационной системы поразило и до сих пор поражает

меня

Случаи частной жизни из истории Древнего Египта

Тибетская книга мертвых поразила меня

Музыка Вагнера, рисунки Клее, притчи Рамакришны: Попугая можно научить говорить по-человечески, но когда его хватает лиса, он кричит как попугай! – поразили меня

Да и много, много, много всего прочего поразило меня самым невероятным образом

* * *

Какие идеи приходили мне в голову

Идея, что надо чистить зубы

О безразличии ко всему – идея

Об изменении антропологии с тем, чтобы человек питался по-другому, что привело бы к исчезновению сельского хозяйства, магазинов, ресторанов, пищи и канализации —

вот такая идея

О том, что между Богом и дьяволом может быть кто-то третий – идея; мне возразили, что это человек, но я возразил, что кто-то помимо человека – такая идея

О том идея

Об этом идея

О другом идея

О друзьях идея, и не самая плохая

О врагах идея

О нечто странном идея, но она так и не оформилась в окончательную идею

О том, что у себя в Беляево я доживу до спокойствия и благостной старости – приятная идея

Но приходили новые идеи

И новые, новые идеи

И новые, новые, новые идеи

И идеи, идеи, идеи

Чего я стеснялся

2000

Предуведомление

Я много чего в жизни чувствовал и не чувствовал – боялся, сторонился, избегал, любил, обожал, потреблял, губил, приобретал, отвергал, извинял и приближал к себе. Почти все это я тем или иным способом описал, каталогизировал и предъявил в той или иной степени убедительности и достоверности не столько даже посторонней публике, сколько самому себе в отстраненном и даже окаменелом виде. Вот дошла очередь и до тех явлений и проявлений жизни и меня в этой жизни, которых я безумно стеснялся.

* * *

Я очень стеснялся жить на свете

Стеснялся испражняться прилюдно

И говорить об этом, что вполне естественно

Я очень, очень стеснялся совокупляться

И говорить об этом, что естественно

Стеснялся кушать в присутствии посторонних

Я очень, очень, очень стеснялся спать при открытых дверях

Стеснялся сморкаться прилюдно

Стеснялся споткнуться прилюдно

Стеснялся стесняться прилюдно

Очень, очень-очень-очень стеснялся

что-либо сказать прилюдно —

до слез стеснялся

Плохо отзываться о ком-либо в его присутствии тоже стеснялся

В школе даже стеснялся выходить к доске и отвечать на вопросы учителя

Стеснялся до ослепительной красноты лица,

дрожания губ, капель пота и слез,

бегущих по воспаленным щекам

Стеснялся плакать прилюдно, но плакал

Стеснялся спросить на улице адрес

Очень, очень, очень-очень-очень стеснялся назвать свое имя

Стеснялся отвечать по телефону, только тяжело дышал в трубку

Стеснялся ходить в баню

Стеснялся, стеснялся, стеснялся

Очень-очень-очень,

очень-очень-очень-очень

стеснялся смотреть на себя

голого в зеркале

Стеснялся, стеснялся, стеснялся,

очень-очень-очень-очень

стеснялся в уборной своего запаха

Стеснялся!

Очень стеснялся

Стеснялся думать обо всем этом, но думал

И думал, и думал, и думал, и думал,

думал-думал-думал

И стеснялся, стеснялся

И думал

В общем, стеснялся жить

И думал

Тварь неподсудная

2004

Предуведомление

Это произведение не есть, собственно, произведение. Ну, что обычно понимается под этим самым литературным произведением среди привычных людей. Однако, в наше время, конечно, под ним понимается уже все что угодно. Черт-те что порой. Иногда даже и эдакое, если можно так выразиться, анти-произведение – список огородного инвентаря, например, перечни услуг похоронной кампании или списки неких, никому уже неведомых и давно позабытых причаленных кораблей. Или тех же кораблей, но уже идущих, скажем, кильватерной колонной. Или еще как идущих. Или еще что-нибудь в этом же роде. В общем, понятно. Но нет. В смысле, у нас нет ничего предъявить вам подобного вызывающего, что, конечно же, и есть литература в прямом смысле. И к тому же, у нас произведение не отрешенного, мечтательного, виртуального литературного квази и пакибытия. Опять-таки нет. Его прагматика иная. Оно, наше произведение, имеет вполне определенный практический, даже конкретный, целево – направленный, социокультурный манипулятивный смысл. Как говаривалось раньше умудренными людьми: осмысленная деятельность по преобразованию неосмысленной действительности. То есть объясню конкретнее. Вернее, попытаюсь объяснить.

Совсем недавно, вернее, уже очень, очень давно, где-то по зиме, поздней зиме, или, вру, по ранней весне (уж и не важно), но года два-три назад, когда нами правил совсем еще другой президент, но уже все-таки нашей прежней, даже вечной России, произошло вот что. Известный московский поэт, издатель и, можно сказать, лидер, один из лидеров (чтобы не обидеть никого иного, позабытого и упущенного по моему старческому незнанию, неразумению) набежавшей, наросшей толстым слоем уже после меня дикой и неукротимой, в определенном смысле, нынешней боевой литературной молодежи, Дмитрий Владимирович Кузьмин предложил мне устроить надо мной же литературный суд. Ну, не знаю, может быть в ряду других судилищ, которые, правда, по причине их ласковости и приятности так и называться-то не могущие. Что ко мне не относится. Не относится. Вы увидите в дальнейшем, почему. Скорее всего это выглядело как исключительная мера по пресечению именно моей наглой и коварной деятельности, подсудной и раздражающей. Я по деликатности как-топостеснялся порасспросить об обстоятельствах и возможных последствиях подобного мероприятия и по дурной своей привычке ввязываться в культурные авантюры, сразу же и согласился. Но тут же сразу и чуть-чуть испугался. Так, легонько, совсем еле-еле, незаметненько. Думаю, что незаметненько. Во всяком случае, на благостном лице Кузьмина я не обнаружил никакого неожиданного для него постороннего знания обо мне. Ни малейшего следа подобного. Естественно, это можно было бы отнести на счет малого моего знакомство с особенностями его мимики и опытности и выдержки.

А они нынче выдержанные. Выдержанные. Ой, как выдержанные Я вот знал, вернее, даже и знаю одного. Но все-таки он человек молодой, чтобы быть уж так[им] искушенным во [пропущено — Ред.] я знаю его давно, и раньше он был как все – ну, простак и простак. Вернее, я не совсем уверен, что знал именно его. Но все-таки. А нынче встречаю его с мобильным телефоном в окружении трех-четырех безразличных, прекрасно выдержанных молодых людей, незаметно и сдержанно оглядывающихся, одетых во все безукоризненно же черное, кроме, естественно, невыносимо белых рубашек. Да и при черных же галстуках. И все, действительно, удивительно выдержаны. Головы так в сторонку отвернули, чтобы не смущать своим великолепием, но сами искоса поглядывают. Очень выдержанные. А знакомец мой все время улыбается. А раньше был все больше озабочен, нервен и интеллектуально порывист. Так встретит, хватает за пуговицу и говорит, говорит, говорит. Хотя, как я уже помянул, возможно, это был совсем дажe и не он. Действительно, был до чрезвычайности озабоченный, нервный и интеллектуально продвинут. Да и какой он, по правде сказать, мне приятель – просто сын моих дальних родственников. Молодой и выдержанный.

Но к Кузьмину все это не относится. Хотя, конечно, он тоже молодой человек и, соответственно, выдержанный. То есть, гораздо выдержaннее меня. Вполне искушенный во владении своим лицом и нервами. Однако же, я не совсем прав. И нынче попадаются такие же неискушенные и искренние. Но попадаются и достаточно искушенные и коварные из совсем еще молодых. Вот. Прямо и не знаю, к какой категории его отнести. Хотя, конечно, простодушия от него ожидать особенно не приходится.

Вот, к примеру, не так давно по случайной причине зашел я в совсем не свойственный мне достаточно дорогой ресторан. Я сидел, не спеша оглядываясь по сторонам, не очень, правда, открыто и демонстративно. Все было в пределах некоего, мной трудно определяемoго, приличия и моды. Всюду зеркала, какие-то причуды и штучки по углам и стенам, но не то, чтобы уж наглые и шокирующие. Незаметно приблизившийся со спины официант кошачьим движеньем худощавой руки затеплил свечку, погруженную в нечто матово-голубовато светящееся посреди стола. Мягко положив передо мной меню в кожаной тиснёной обложке, спросил:

– Что пить будем?

– А что есть?

– Все есть. – Несколько досадливо даже заметил он.

– Пиво есть разливное?

– Есть… – и последовал достаточно [длинный]список.

– Ну, пятую Балтику.

– Хорошо. – Он холодно глянул на меня и исчез.

Однако вернемся все-таки к Кузьмину. Быстро и подозрительно глянул на него снизу и исподлобья, я все-таки гораздо ниже его буду. Во мне где-то 172–173 см, а он на все 180 потянет. Но это так, для достоверности описываемой ситуации. Хотя, конечно, все чудовищно, чудовищно недостоверно.

Так вот, мелкий мой вышеупомянутый страх и поспешность выявились только в несколько неестественно-поспешном ласковом, но уже запоздалом заискивающем выспрашивании:

– А как это будет?

– Ну, обычный суд, по обычным правилам.

– Обычный?

– Да, обычный литературный суд.

– Литературный?

– Да, обычный литературный.

– Понятно. Что, и обвинитель будет? – с некой особой интонацией, стараясь не выдать дрожания голоса, спросил я, не глядя собеседнику в лицо.

– Ну, это без проблем! Их сколько угодно! – мгновенно, без малейшей паузы на обдумывание, казалось бы, столь специфического вопроса и с рассчитанной на мгновенное доброжелательное понимание улыбкой отвечал милый Кузьмин.

– Даааа… – протянул я, что-то еще промямлив вслед, невнятное даже для самого себя, желая потянуть время, чего-то там сообразить, но главное – перевести дух и сохранить лицо. Ничего не соображалось. – И защитники будут? —

– Конечно же. Как и следует по ритуалу. Мы постараемся найти. Но Вы понимаете, – он сделал определенную милую гримасу, – это нелегко. В крайнем случае, я постараюсь что-нибудь там сам сказать.

– Да, понимаю, – понимающе протянул я. Я действительно, понимал очень хорошо. И меня не то чтобы пугало это мое ясное понимание проблемы, но как-то расстраивало. Вернее, сама ситуация, которую я понимал столь отлично и откровенно.

– Спасибо, спасибо, – пробормотал я, вглядываясь в лицо последней своей надежде. Оно было по-прежнему весело и безмятежно.

– А что? Вас что-то беспокоит?

– Меня? Нет, нет, что Вы? Что же меня может беспокоить? Все нормально.

– Мне показалось…

– Нет, нет. Именно что показалось, – уже даже и несколько покровительственно улыбнулся я. – Конечно же, я готов. Даже с удовольствием.

– Вот-вот, я так и думал, когда разговаривал с другими, прежде чем предложить Вам.

– Вы говорили с другими?

– Естественно. И все охотно готовы принять участие.

– Ну, ладно, – неопределенно закончил я эту беседу.

Я, конечно же сразу все понял. Вернее, понимал и знал все давно и заранее, но в первый раз осознал и ощутил в такой вот материально, прямо матерчато-тактильной реальности, обволокшей, обмотавшей меня грубой своей фактурой. Понял всю безнадежность своей ситуации. Как говорили знающие: и вообще жизнь не удалась.

– Что, что-нибудь не так?

– Нет, нет, все нормально.

– Что нормально?! Что нормально?! – возвопил я к себе внутреннему. Вернее, Я внутренний к себе внешнему.

– A твои заслуги перед культурой и литературой, в частности?! Что? Ничего уж и не значат? – невпопад и неубедительно вмешался вялый голос моего чувства собственного достоинства.

– Так ведь они же, молодые же…

– И что? Им что, все дозволено, что ли? А? Не ведать прошлых и нынешних заслуг и достижений? Кто они такие, чтобы не ведать да еще и судить нас?

– Ну, они эти…

– Вот эти и должны знать, что они – эти!

– Они это и знают. А мы – это мы. И мы кое-что все-таки значим, в отличие от них.

– От кого от них?

– Ну, которые тебе судить хотят.

– Ааааа, эти… Может, не будем?

– Что не будем?

– Судиться не будем?

– Да нет, это уже невозможно. Я уже обещал. А не будем это… – в бутылку лезть.

– А кто лезет?

– Ну, не обижайся, не обижайся. Я же в лучшем смысле.

– А что мне обижаться? Это тебя ведь судить-то будут. Мне-то что обижаться?

– Вот и хорошо.

– Вот и хорошо.

– Вот и хорошо.

И я представил себе нерадивого, небрежного, случайно, по такому специфическому поводу, найденного защитника, путающего даже мое имя-отчество. Возможно, что и специально, выказывая тем самым свое истинное отношение ко мне и к моей так называемой культурной деятельности, что он вынужден был если и не скрывать, то не афишировать открыто.

– Александр Дмитриевич! Тьфу, то есть, Александр… нет, нет, как вас?

– Дмитрий Александрович я.

– А, да! Дмитрий Александрович! – эдакий, быстренько переквалифицировавшийся из недоброжелателей в как бы защитнички молоденький злодей. Да, но и то – где, откуда взяться защитнику при моей отвратительной репутации, необаятельной внешности, оскорбительности жестов и интонаций, коварстве поведения и зловредности намерений?! Что еще? Ах да – еще и глупости и непонятности письма.

– Ну, уж, отвратительный! Ну, уж необаятельный! Некоторым нравится!

– Кому ж это?

– Мне, например!

– Да мало ли, что тебе нравится!

– Как это, мало ли что?! Как это черт-те что?! Ты сам-то кто?!

– А я, а я! Ну, как это называется – интеллектуал я!

– Какой такой интеллектуал?

– Ну, это тот, кто не только обладает так называемой интеллектуальной интуицией, что, конечно же, является отправной, фундирующей точкой самой возможности всякого интеллектуализма. А также он с необходимостью, неподвластной даже ему самому, обуреваем страстью домысливать все до, порой и трагического, просто невыносимого конца. Да, да и, к тому же, нелицеприятно объявлять этот никому не нужный результат людям. Ну, если не людям, так обществу. И все это несмотря даже на возможные реальные и весьма часто реализующиеся печальные последствия для вышеобозначенного интеллектуала. Понятно? Надеюсь, что понятно. Хорошо бы, хорошо бы все это заканчивалось только и исключительно общественным, дружеским и профессиональным презрением и остракизмом. Ну да что сетовать, коли подобное становится просто неодолимой и губительной внутренней необходимостью, страстью. И того больше – нравственностью, этикой и эстетикой, мистикой и баллистикой, вот!

– И зачем тебе все это?

– Господи! – воскликнул я – Если внутри меня самого не могу найти я единства и успокоения, если дом мой разделен внутри, то кто иной снаружи может и сможет защитить меня от меня самого?!

– Ты кого-то имеешь в виду конкретного?

– Кого, кого? Будто бы не понимаешь?

– Конечно, понимаю.

– Вот и понимай.

И понял я, что остается мне самому встать стеной на защиту самого себя, внутри себя беззащитного и разделенного. Решив, я тут же, по своему обыкновению, без малейшего, чаемого другими, промедления засучил рукава и начал подыскивать наиболее убедительные факты и разоблачительные обращения к этому суду. Включая и прямые оскорбления – а как же без этого! Без этого никак! Без этого не поймут даже! Не поймут всей серьезности моих намерений и их собственного риска перед лицом смертельно раненного и загнанного в угол существа не последнего десятка! Без этого нынче ничего и никого не понимают. А некоторые и без автомата ничего понять не могут… И их можно понять. И им нужно помочь в их нелегком и затрудненном процессе понимания. Поэтому вот нынче чаще всего с автоматом и приходят.

Потом, опять-таки, приходится вспомнить всякие там магические атавизмы со стороны обеих конфликтующих сторон! Вот как, к примеру, из дальних времен моего незапоминающегося детства припоминается некий повар, который перед каждым жестом или намерением жеста произносил:

– Ну, заебаться просто! – и, несмотря на это, его тут же прямо выворачивало, рвало куда ни попадя – в основном, правда, на изготовляемые им же самим и непоследние, в смысле изящества, кулинарные изощренности (а был он весьма искусным поваром). Изредка его рвало в сторону.

Да мало ли чего вспоминается. И может еще вспомниться. Но сейчас это не к делу. Сейчас к делу следующее:

– Ну, что? Собрались, гады!

или же:

– И вы думаете, что ваши жалкие обвинения и слова…!

или же:

– Собственно, вызывает недоумение сам возмутительный факт…!

или же еще что-нибудь в таком же роде:

– Вы только оглянитесь вокруг! Взгляните на себя и сравните со мной! Ну, видите? Понимаете? Да ничего вы не понимаете! Собирайте свои жалкие пожитки и сматывайтесь отсюда побыстрее, пока волна справедливого народного гнева не сметет вашу самозваную свору неведомо откуда объявившихся как бы защитников, уж и не знаю, чего там!

Тут уж сами вставите конкретику: защитники, мол, такой-то и такой-то пакости и мерзости, и подпись. Не мне же в этом копаться!

Но чем глубже уходил я с головой в эту ситуацию, чем мощнее и неотразимее отыскивались доводы и аргументы, тем меньше во мне оставалось куражу и уверенности. Может быть, первый раз в жизни глянул я на себя открыто и беспристрастно, без флера и обаяния набежавших годов беспрерывной и, в общем-то бескорыстной, хотя, конечно, сумбурной да и бессмысленной деятельности в области современной культуры. Впервые я оказался на месте отвлеченного созерцателя всего списка печальных и неутешительных событий моей жизни. Отдаляясь, отделяясь от малого места своего утверждения в этом мире, я постепенно приблизился, а потом и полностью слился с позицией собственного обвинителя. И душа моя впервые моей же собственной подлостью уязвлена оказалась. Господи, что я тут испытал! Что я испытал, Господи! Что испытал! Но не буду, не буду распространяться по этому поводу, дабы не почудилось, что притворно самоуничижившаяся душа нашла как бы обманный, боковой выход (эдаким боковым изоморфным Гитлером) самоудовлетворения и невидимого торжества. Нет. Надо быть честным. Честным до конца. То есть явить ту самую, заявленную от моего лица, честность интеллектуала.

Понял я, что ничего, кроме чистосердечного признания и раскаяния не поможет мне, то есть не спасет. В смысле, не оправдает, а спасет. В смысле, речь уже идет не об оправдании, а о спасении. В смысле, облегчит душу и прояснит зрение. И спасет, конечно, не перед лицом этого жалкого и никому не нужного мелкого собрания мелких людишек. Якобы некоего суда, возомнившего себя будто бы вправе выносить суждения и приговоры. Обратите внимание на неслучайную – о, в такие судьбоносные моменты нет ничего случайного! – игру слов, а на самом деле, смыслов: приговор – Пригов вор! Возомнившего выносить суждения по поводу явлений, сущностей и личностей, ему неподвластных и неподсудных по уровню просто продвинутости по шкале ИМПЛС. Я уж не говорю про другие, более сложные, и вовсе непосильные для их нехитрой интеллектуальной продвинутости и культурной невменяемости – я должен был, должен сказать им это открыто и в лицо! А то кто бы им еще это сказал?! Не их же сосед и приятель, сам не ведающий подобного?! Кого найти, кроме, единственно, меня? Глупый бы сам не понял. Тихий бы постеснялся, да и слов бы должных не нашел. Умный бы криво усмехнулся, да и побрезговал. А сказать надо, сказать громко и отчетливо для общественной, культурной, интеллектуальной, просто и, извините уж, метафизической и миростроительной, да и, в конце концов, в результате, их же собственной пользы. Вот я и сказал. А теперь за дело.

Уважаемый суд!

Благородное обвинение и честные свидетели (кивок в их сторону и холодные настороженные взгляды с их стороны) полностью и окончательно изобличили мою подлую сущность, так неловко и глупо и как бы удачливо до сей поры скрываемую. Теперь уже, собственно, и не скрываемую. В виде отчетливой, пластически точно выполненной словесной картины все это предстало передо мной, и я ужаснулся (небольшие повороты голов в сторону, изобличающие некоторую ироничность в пределах серьёзного и искреннего высказывания). Как в прошлом сказали бы: слезливая гадина! Взирая на окружающие меня здесь молодые открытые порывистые лица, внимая страстным и нелицеприятным, даже я сказал бы, губительным, уничтожающим словам, я с ужасом и неимоверным стыдом ощутил всю свою мерзость и необратимую глубину падения. Стыдно! Ой, как стыдно-то, а? Стыдно и омерзительно (взгляды внимательны и серьезны)! Стыдно и омерзительно не только за себя, но и за всех прочих, которых я, несчастный и коварный, завлек на этот путь преступления и нравственно-морального разложения! Стыдно за них, но в то же самое время и несколько удивительно. Ведь они же сами все это видели, во всем принимали участие – не маленькие! Так они не только не остановили меня, но и наоборот, потворствовали этому, понукали и понуждали меня. А в некоторых случаях и бежали впереди меня, оглядываясь, прикрикивая:

– Ну что же ты!

Да я не буду попрекать кого-либо. Не попрекать же того несчастного повара, страдающего полнейшим несварением желудка, приобретенным в тяжелой и мучительной борьбе с мощными продуктами, не желающими обращаться в некое мягкое, нежное, текучее и неразличимое. И он вынужден одолевать и одолевал. И его рвало на все это. Но не осуждать же его. Да я и не осуждаю. Я даже полон сострадания и удивленного поклонения. Я никого не обвиняю. Да и где они все? Куда подевались! Или поскрывались за вашими прямыми, плотными молодыми спинами? Но ладно, я только о себе. Однако, стыдно вообще за всех! И за вас! За вас-то в первую очередь. Поскольку вы, не желая даже того, невольно и инстинктивно, самыми естественным своими движениями обрисовали такие бездны и провалы почти нечеловеческого разложения, которые я, при всей своей ужасающей натуре, не только бы не мог достичь, но и представить даже. Значит, срисовали вы эти картины (и с немалым мастерством опытной и даже, надо заметить, несколько даже уже устало-изощренной руки) с пейзажей своей души! Бедные мои, мне жаль вас! Но и стыдно (лица у сидящих исполняются вдруг неведомым смятением, оглядываются друг на друга и по сторонам)! И омерзительно тоже. Но речь не о вас. Это – ваши проблемы. Речь обо мне.

Что тут можно сказать?

Лишь слабым и, может быть, никому не нужным оправданием может послужить мне печальная, постыдная и беспросветная история моей юности и детства. Вернее, детства, отрочества, ранней и поздней юности. Хотя что они могут объяснить и оправдать?!

Я понимаю, что это не может послужить никаким оправданием, извинением или чем-либо подобным! Но человеческое существо! Знаете ли вы человеческое существо?! Нет, вы не знаете человеческого существа во всех его непотребствах! да вам и не надо этого знать! вам, вашим слабым, молодым, слишком изнеженным нынешней расслабляющей жизнью душам не вынести этого! Оставьте это нам! Мне! Уж я как-нибудь осилю за вас эту грязную, мучительную и порой просто непереносимую работу! О, я, которого вы здесь судите и презираете, покажется еще цветочком, ангелом! Вот, скажем, если взять этого на Некр… хотя нет, вы его как раз обожаете, или этого на Руб… нет, нет, тоже не назовем фамилии. Вы его тоже, тоже обожаете. Тогда никого не будем брать-называть. Оставим все как есть, просто в си-драйв нашей памяти положим эту небольшую информацию – они уже даже несколько попривскакивают со своих мест судей и присяжных заседателей. Но я уже не обращаю на них никакого внимания и впредь не буду! Что они мне! Тьфу они мне! Правда, в определенном узком смысле.

Но человеческое существо и на самом немыслимом дне падения все-таки чувствует потребность обнаружить в себе хоть малейшие ростки, вернее, не ростки даже, а остатные пересохшие, но все-таки хотя бы бывшие, оставившие по себе слабую тень воспоминания, корешки добра и возможность, пускай и иллюзорную, иллюзорного же спасения. И вы не можете отказать ему в этом! Просто не можете! Хотя, конечно, вы все можете! Вы все можете! Вы и убить можете. А что, очень даже просто можете! Вам это ничего не стоит! Вы, жестоковыйные!

Я знаю и знавал вам подобных. Вот хотя бы все в той же показательной и удивительной истории, которую я вам начал уже рассказывать. Когда официант отошел, я стал осматриваться кругом. Зал был пуст. Я бы сам по себе никогда бы не забрался в это чудовищно дорогое, даже по масштабам весьма вместительных карманов некоторых моих соотечественников, место. Я был приглашен. Я и пришел. История весьма странная и нудная. На одной выставке ко мне подошел некий толстый черный, лохмато-бородатый человек, но в достаточно приличном, исключительно дорогом костюме.

– Вы меня, наверное, не помните? -

– Я, я… – я всматривался в густое заросшее звериное лицо и не мог ничего припомнить. Я вообще-то обладаю неимоверно бессмысленной памятью. Вернее, даже не памятью, а провалом таковой. В общественных местах я с ужасом шепчу первому попавшемуся, но точно мной идентифицируемому соседу:

– Кто это со мной сейчас поздоровался со мной?

– Этот что ли? – он долго смотрит ему вслед. – Не знаю, – и отворачивается.

– Не узнаете?

– Ну, почему не узнаю?

– Не узнаете, не узнаете, – усмехается он, но без всяких там комплексов, а как человек уверенный, знающий себе цену и понимающий, что от нынешнего момента забыть его будет невозможно и даже катастрофично для попытавшегося бы это. – А припоминаете ли Звенигород, 1954 год, посад…

– Гоооосподи! – взвываю я – Андрей! – и уже по-новому оглядываю его. Высокий, солидный, ботинки блестят, из кармана торчит мобильный телефон. Чуть в стороне замечаю стоящих упомянутых двух молодых плотных прилично одетых мужчина, как бы безразлично поглядывающих на нас. Андрей оборачивается на них, потом снова обращается ко мне:

– А ты…ой, извините, вас теперь Дмитрием Александровичем кличут, – говорит он со смешком, столь характерным для всех нынешних молодых, для которых нет ничего святого. Вот, вот и говорю:

– А что для вас есть святое?

– Для нас?

– Да, да, для вас. Для вас. Что тут переспрашивать да делать удивленные лица – ничего святого нет! А для нас было! Много чего было. Мы даже когда преступали его, знали что переступаем и через что переступаем. Что преступаем. И я знал. И преступал. Но преступал с внутренним ужасом и содроганием. Но преступал – значит, была во мне некая сила преступить. Сила и решимость Да вам этого не понять.

– А вы, вас ведь Дмитрием Александровичем кличут. Вы ведь знаменит нынче? Не так ли? – опять с подъебкой. – Я читал. Давайте, издадим что-нибудь.

– Издадим? – я с большим вниманием вглядываюсь и с трудом вычитываю из черного волосатого лица черты маленького, даже малюсенького в те годы друга моего детства. – Ну, можно обсудить.

– Так и обсудим, – уверенно говорит он. – Да, кстати, я ведь тоже не чужд этому занятию, – вскользь замечает он.

– Какому? Стихосложению?

– Нет, я более груб. Я тут роман написал. Могу ли попросить прочитать? Или это уж и вовсе немыслимая наглость.

– Да что ты, что вы. Конечно, нет, – поспешно лукавлю я, понимая это как цену за возможную публикацию.

– Вот и хорошо, – он протягивает мне свою визитку с множеством телефонов и адресов. – А твой номер?

У меня нет визитки. Он подзывает одного из молодых людей, и тот в записную книжку аккуратно заносит мной номер.

– Я свяжусь с тобой. Тебе позвонят. Ты никуда не уезжаешь? Вот и хорошо, – и в сопровождении стремительно покидает помещение.

Но я совсем не о себе. То есть о себе, но в другом качестве. Да, да виноват. Но и вы виноваты. Все виноваты. С вашими черными бородами и умными морщинами на как бы умных лицах. А мне все по-прежнему не к кому обратиться за свидетельством своей не то чтобы невинности, но не абсолютной все-таки меры ответственности за все здесь произошедшее. Да и как, скажите мне на милость, один, пусть и даже самый недюжинный, кроме Бога, конечно (краем глаз замечаю как они инстинктивно мгновенно возводят к потолку свои бездуховные глазки и тут же поспешно возвращают их в исходное бессмысленное положение), мог бы быть здесь за все ответе. Спасибо, конечно, за столь высокую степень оценки моих, пусть даже и ужасных, губительных, но неимоверных для простого человеческого существа, наделенного небольшим ресурсом антропоморфных сил…

– Ты с кем это?

– Да так, с некоторыми!

– С какими такими некоторыми? – настаиваю я себе перед собой, уж не уверен – ради себя ли.

– Неважно. Ты мешаешь мне. Очень мешаешь. Я сейчас им все скажу!

– Как это мешаю? Как это мешаю?!

– Вот так и мешаешь!

– Ладно, – смиряюсь я перед собой. Перед собой, но не перед ними, и продолжаю:

В своей ярости (пускай, пускай, допустим, допустим, что и справедливой) в своем стремлении уничтожить, унизить все, вам неподдающееся и недающееся в физическое и ментальное владение, но даже вы не можете мне отказать в моем праве высказать все вам в лицо, и описать свое ужасное положение человека убитого, разрушенного жизненными обстоятельствами и собственными отвратительными поступками и губительными решениями.

– Вот так! Вот так! Все правильно!

– Отстань, и без тебя тошно!

– Отстаю, отстаю.

– Так вот.

Детство

Tак вот, снизойдите, как говорится, с ваших высот до жалкой картины ничего еще не предвещавшего, но уже как бы провиденного, предположенного как ужасное и беспросветное детства моей тогдашней еле заметной и в физическом, и личностном плане персоны.

Родился я, значится, эдак в районе 1938–1940 годов. Т. е. моя мать родила меня [не] за год – за два, а родила за 7 месяцев до войны до начала Великой Отечественной войны. Говорит ли вам что-либо это название? Ну, хотя бы это звучание, хотя бы сочетание этих букв (некоторое вялое и бессмысленное напряжение складок лба и неопределенное выражение рта выявляет их полнейшее неведение данного предмета)? Вот то-то! Т. е. буквально накануне жестокой, разрушительной и всеразрешительной, катастрофической войны. А я как раз ко всему этому родился ужасно недоношенный вместе с моей недоношенной же сестрой, выросшей, кстати в тех же самых обстоятельствах, на которые так бессовестно напираю я, человеком, не в пример нелицеприятному мне, яростному и безжалостному, ужасающему и дикому, весьма достойным и благородным. Весьма, между прочим, под стать вашему суду. Вот ее бы сюда! Она бы достойно приняла бы все ваши претензии и нападки. Но вы бы и ее, и ее, чистую, и невинную не пощадили бы! Но она просто своим примером чистоты, своим молчаливым и красноречивым утверждением: – Вот она я! – она бы все, в том числе и вас, превозмогла бы. Не то, что я, слабый, поддающийся любому волевому напору и претензии любой, даже и не власти, а притворяющейся властью невласти.

Но она, она никогда, никогда не осуждала меня. А уж у нее, поверьте, были на то причины и, порой, веские. Нет, я не отвергаю и не опровергаю всего. И того, в том числе ужасного, сказанного здесь обо мне. В том числе, как вы можете себе представить, и сексуальных домогательств – оно понятно, когда в семье, в тесненькой комнатке растут-подрастают почти одного возраста разнополые существа. Но это только я, я! Вы угадали! Только не трогайте ее. Ее не трогайте! Она неподсудна вашему непросветленному суду. Она была в детстве чиста и в юности прекрасна. Прекрасна и ответственна. Ответственна с младых ногтей за все и не только свои, но и мои, да и всейные поступки. В ней жила ответственность за все, творящееся на земле. Бывают такие люди. Редко, но бывают. И она из таких. Была она чиста и добропорядочна. Почему, кстати, не она на этом вот месте перед вами, а я. Уж и не знаю, интересно ли все это вам? Да интересно вам чего-либо, кроме ваших собственных представлений, инвектив, гордыни и всего такого, что вполне уютно и как бы самодостаточно окружает вас, ограничивает горизонт ваших недалеких упований и нехитрых притязаний. Ну, это я так. Извиняюсь. Не должен бы. При моем-то послужном списке не мне укорять других. Голову бы пеплом осыпать и взвывать: Увы мне, подлому! – Так я и посыпаю и взвываю: Увы мне, подлому, подлому, подлому и несчастному! Но вернемся к сестре. По причине нашего почти одновременного рождения (она появилась на свет раньше меня на 40 минут, что также способствовало моей последующей дискомфортности и душевной неуравновешенности, которые она могла почто ежедневно наблюдать, никогда не понимая истинных причин – тьфу, самому противно писать о подобном), по причине… по причине… Так вот, по причине одного, буквально одного, с ней возраста мы с ней и в школе сидели за одной, представляете, партой. Что, опять-таки (вот ведь судьба! – как ни поверни, что другому на пользу, мне на погибель!) потворствовало моему нарастающему паразитизму. И я, как можно себе представить, беззастенчиво, даже нагло списывал у нее все, что можно было списать, шёпотом выспрашивал ответы на все вопросы. Даже заставлял делать за меня какие-то там домашние задания, в то время как сам самозабвенно и беззастенчиво у нее же и у всех на глазах гонял, скажем, на улице футбольный мяч. Природная честность заставляла прямо содрогаться весь ее ангельский адолесцентный организм. Что такое адолесцентный? (кстати, как пишется? через и или е? вот и не знаете! а я знаю – через е, т. е. адолесцентный! вот и поймал вас!) Вы не знаете? Ну, господа, знаете ли, если вы уж решили заняться подобным, так уж знайте, пожалуйста, выучите, спросите у умного соседа (у меня, у Рыклина, Гаркуни, к примеру), либо не занимайтесь этим. Оставьте это более приспособленным, образованным и ориентирующимся. Тому же мне, например. Я буду строг, нелицеприятен, но справедлив. Я не засужу вас просто из одного чувства неправедной мести за то, что вы сделали, гады, со мной. Нет, я честно и справедливо присужу вас ко многим годам отсидки где-нибудь в Сибири (а что? в наше время это было вполне привычным занятием здоровых молодых людей из хороших семейств! что? не слыхали? тоже не слыхали? услышите! и если не от меня, так от кого другогo и вскорости! вы же сами так страждете кого‐нибудь непременно осудить! ну что же, может, вы и правы, так почему же этими кем-нибудь не быть, к примеру, вам? очень даже можно быть). Хотя, извините, извините! Я опять, как и свойственно подобным нарциссическим (что, опять слова не слыхали? слыхали? хорошо! извините!) падлам все говорю и думаю только о себе и преимущественно в преимущественных степенях. Конечно же, вы обо всем слыхали и все слышали. И, естественно, сейчас речь идет обо мне совсем в другом смысле. Мне надо объясняться не в своих якобы переизбыточных знаниях, а в своих вполне конкретных и банально-отвратительных поступках и проявлениях.

Однако же любовь ее, моей сестры, была безгранична и неизбывна, даже в том еще младенческом возрасте, когда все мы так эгоистичны, и смотря на кусок, протягиваемый ласковой материнской рукой нашему брату, ровно такой же, как и нам, начинаем гадко вопить:

– А у него больше! Хочу такой же! Хочу этот!

– На! – протягивала мне сестра свой, ничем не более незамысловатый кусок.

– Давай! – грубо и бестактно вырывал я ее кусочек.

– Теперь все хорошо, – она, маленькая, словно успокаивала маму. – Все хорошо. Тебе хорошо? – обращалась она ко мне.

– Хорошо! – буркал я без всякой благодарности.

Да, любовь ее к ее непутевому брату превозмогала даже природную идиосинкразию обмана, и она делала за меня, практически, все эти нудные домашние дела. Все это я говорю, конечно, не ради художественного описания образа моей сестры (хотя и такой вот нехитрый памятник в истории, в моей ужасной истории – все-таки хоть поздняя, хоть, неловкая, хоть какая-никакая дань памяти ее доброте и душевной чистоте), но ради безуспешных попыток отыскания корней ныне случившегося и происходящего.

У вас сразу же, естественно, возникнет вопрос: Вот два разнополых юных существа в пору их полового созревания, постоянно находящиеся, живущие, проживающие, отходящие ко сну, переодевающиеся, сменяющие нижнее белье в одной комнате коммунальной квартиры – как это? Не смущающе ли это? Зная всю мою подлость, не могущую бы, как вам ясно уже с несомненностью, не проявиться уже тогда, вы не можете не задаться вторым, моментально возникающим, вопросом – а не было ли с моей стороны каких-либо сексуальных поползновений по отношению к моей невинной сестре?! Увы, вы глядите в корень! Да я уже мельком и помянул это сам, отобрав у вас первенство в обнаружении, предъявлении свету еще одной, может, самой отвратительной и непростительной язвы нечистоплотной плоти моей души. Да, вы глядите в воду. Вы глядите в суть. Как вам в вашем положении и с вашим спокойным, холодным, даже циничным, я бы сказал, безжалостным и в какой-то мере бесчеловечным взглядом на жизнь и положено. Сознаюсь – было, было! Господи, было! Ведь было же, было же, былооооо! Мне тяжело, тяжело! Ой, как тяжело. Да, в общем-то, конечно, не очень. Не очень. И даже, признаемся, совсем не тяжело. При моем почти показательном послужном списке, было бы вполне безрассудно, глупо и смешно, представить, чтобы мне было как-то особо тяжело в каждом отдельном случае моего злодеяния. Но мне было, все-таки было тяжело! Ну как мне убедить вас, что было! Да нет, конечно же, вас ничем не убедишь. Что вам чьи-то убеждения, идеалы, отличные от ваших – ничего, пыль, говно! Вы умеете только к ногтю. Ну, да это – ваши заботы и проблемы! Мне бы в своих разобраться, рассчитаться и оправдаться, по возможности (хотя, какая уж тут возможность!). Не берусь описывать все те мерзости, пакостные картины и степени страдания и унижения моей бедной сестры, по доброте своего характера, молча все сносившей, но и отвечавшей все-таки достойным сопротивлением. Не могу, не хочу и не буду это все описывать. Да, собственно, и описывать-то и нечего. Ну что может предпринять жалкий закомплексованный, боящийся всех и всего, мальчик-ученочек до седых своих волос воспитанный и обреченный обществом и властью на жалкую роль поддакивателя. Винтика, щепочки, микроба человеческого, приходящего в панический ужас до онемения членов и пересыхания глотки вместе с языком при одном только виде управдома или еще какого мелко-мельчайшего представителя сферы, даже сферки власти, не говоря уж о любой возможной фигуре в погонах. До сих пор, даже в наглой, развращенной никого и ничего не боящейся и не уважающей загранице я вздрагиваю при виде пограничника, полицейского или работника паспортного стола в посольстве. Но это все попытки оправдаться. Не обращайте на них внимания. Даже учитывая мое позднее жалкое, никому не нужное раскаяние, все это только усугубляет мою вину в ваших глазах, правда, я думаю, видевших и не такое, видевших, да и самих участвовавших в вещах и почище, и в вашем собственном исполнении, так что я по сравнению с подобным выгляжу просто-таки ангелочком-кастратиком. Однако же, все, мной здесь приводимое, включая и слабые инвективы в ваш адрес, только ухудшает мои судебные перспективы. Хотя, что может еще их ухудшить?! По той же причине не касаюсь и моих отношений с родителями, которым я доставил столько страданий, добавил столько предварительных преждевременных седых волос и горьких складок у рта, что моими нынешними поздними ламентациями уже мало что можно исправить и искупить. Поэтому молчу! молчу! Я молчу! Вы правы. Вы же видите, как искренне и безысходно я молчу!

– А соседка?! А соседка!

– Какая соседка?

– Ну, из соседней комнаты.

– Из какой соседней комнаты? – стану неумело и неумно притворяться я.

– Да ладно. Нам все известно.

Ну, тогда хорошо. Это отдельная история, но все в ту же строку, в то же лыко. Соседка-то из соседней комнаты в нашей коммуналке появилась не так давно. Молодая жена. Только что молодой муж привел ее к себе в 8-метровую комнату, где он проживал со старухой-матерью, все время кряхтевшей и сипло оравшей по телефону в коридоре:

– Что? Что? Да нет, у ей нервная система в мозг поднялась? Дальше ей что, говоришь? Дальше ей процедурный кабинет назначили!

И вот как только муж с утра на какую-то свою военно-оборонную работу, а старуха на весь день по таким же, как она, старухам шляться, я, поверите ли (да уж, конечно, поверите, как тут не поверить), сразу к ней, к соседочке. И как только не боялся! Муж молодой статный, мужественный летчик военно-транспортной авиации – ладный, прошел всю войну, награжден, мне, кстати, как умненькому застенчивому мальчику симпатизировавший и немало помогавший. Знал бы он, какого змея пригревал на своей широкой благородной мужской груди! А, может быть, догадываюсь сейчас, он и знал и получал, может быть, от этого какой‐то неведомый нам всем кайф – кто его знает, сколько всего сокрыто в душе человеческой! Не мог не знать! Определенно, не мог не знать! Однако же, простите! Прости и ты, опороченный мной в своей славной памяти, бравый летчик Алексей. Прости! Это только мне, испорченному и извращенному, могли прийти на ум такие гадости. А он был просто благороден, доверчив, открыт и честен. Ему и в голову не могло прийти, что вот это тщедушный и глупенький подросточек из соседней, жуть как перенаселенной комнаты, которого он жалел за его убогость и помогал от бескорыстия души, так коварно влезет с заднего хода в его чистую и нормальную семейную жизнь. Прости, Алексей! Прости! Я не достоин прощения.

Значит, я тут же к соседке. И, конечно, не за помощью в немецком языке, как я притворно и задыхаясь от подступившей похоти бормотал ей в дверях, краснея и покрываясь липким потом. А она была умна, красива, образована, и, действительно, знала назубок весь немецкий – то ли она просто бывала в Берлине (хотя, как это просто в те времена можно было взять и так вот просто, понимаете ли, для своего, понимаете ли, удовольствия, побывать в Берлине?), то ли занималась какой-то тайной антиимпериалистической борьбой на передовых фронтах тогдашних холодных и горячих битв. Уж не знаю. В ее случайных оговорках проскакивали знания разных видов оружия, радиотехники, приемов рукопашной борьбы. Да, вот такая у меня была соседка – можно было бы гордиться, и таки гордились мы тогда в школе и пионерии славными делами и именами Любки Шевцовой, Гули Королевой, Зои Космодемьянской. А я…! До этого ли было мне с моими известными вам чертами характера и качествами натуры. Да и то, что многое тогда было тайной и многим легче и безопаснее во всех смыслах было не интересоваться. А уж узнал – виду не показывай! Молчи, подлец, как свинья подколодная! А то через тебя сотни людей загудят по подвалам да тюрьмам! Вот какое время было! А вы – соседка! Но и вы, конечно, по-своему правы. Конечно же – и соседка.

Все это, конечно, портило и искривляло жизнь впечатлительным детям, к каковым принадлежал и я.

Я входил. Мы садились за стол рядышком, почти впритирку, что я ощущал всей поверхностью левого бедра мягкую резиновую податливость ее ноги, когда я, упершись пяткой в пол чуть-чуть напирал на нее, а она не отступала. Она как школьница одергивала юбочку, касаясь при этом легкими пальчиками и моей прижатой ноги, склоняла набок милую светлую умную головку и начинала настойчиво повторять, даже как-то сердито: дас бедойт! или: вас махен вир вайтер? или же: вас кост? – Я замирал. И, подумайте, за этими немецкими словами, я – уже в этом случае и идеологический извращенец, и патриотический перверт – моментально представлял ее в ладненьком эсесовском мундире, входящей в кабинет начальства. Начальством же я представлял, естественно, ее молодого стройного мужа, тоже затянутого в изящный черный мундир. Она обходит стол справа, приближается к нему сидящему, прислоняется бедром к его плечу и в следующий момент чувствует, как его рука ползет ей под юбку, стремительно поднимаясь вверх, в то время как голос звучит строго и наставительно, произнося что-нибудь, вроде: зиг хайль! Вторая же свободная рука в это же самое время медленно листает принесенный ею безумно секретный документ.

Немен зи платц! Гебен зи мир битте! Их штанд гелент ан дем маст! Майн фройнд вир варен киндер, цвай киндер клайн унд грос! – твердит старательно, даже чересчур старательно она, словно пытаясь убедить себя и любого, прислушавшегося бы снаружи за дверью, в серьезности предмета и наших усилий в овладении им на пользу образованию, школе и, в конечном счете, стране и всему народу. Я булькал в ответ что‐то невнятное, животное. Рука же моя уже ползла вдоль по ее круглой ноге, обтянутой фильдеперсовым чулком, от твердоватой коленки к расширяющемуся вверх нежнейшему вершинному мясу ноги. Простите, простите, это я тогда так выражался, это тогда в моей голове вертелись подобные мысли, описываемые подобными словами! Вот я вспомнил все это и прямо дрожь стыда и чего-то там еще пробежала от живота до горла. Господи! Прости мне мою непристойность и позор! Хотя, постойте, я заговорился тут с вами и совсем позабыл, за что меня судят-то? Разве же за преизбыток сексуальности, столь естественный в пору полового созревания? Так если суд литературный, любовные подвиги и похождения – просто-таки суть прямые заслуги и достоинства! За это награждать надо! Таких примеров и в русской литературе несть числа прямо от самого ее начала и начальника. А может быть, судят за преизбыток дискурсивности? Так это уж, извините, это – литература, вещь тонкая, говорливая, захлебывающаяся. Это вам, людям от нее далеким, ну, не то чтобы далеким, но неблизким, не понять. Тут уж вы должны мне на слово верить. Тут уж вы подлежите моему суду. Да, так за что же меня судят? Не помните? Неважно. Важно, что я и за что я сам себя сужу судом своей внезапно проснувшейся совести. И молчите, молчите! Не смейте перечить мне! Не смейте защищать меня, мол, подросток неосмысленный! Мужчина просыпающийся! Большой талант! Тяжелая жизнь! Не смейте защищать меня, выдвигая эти слабые и жалкие доводы защиты. Никто, вы слышите, никто не будет ко мне более суров и несокрушим в моем приговоре самому себе: виновен! И не важно в чем, важно, что виновен. Это мы уж потом как-нибудь разберемся, в чем виновен. Что вы, мелкие внешние людишки можете понять и осудить во мне? Только самих себя, недостаточность собственную, неверно и криво отражающуюся в гигантском зеркале моей как бы прохлады и одновременно как бы неимоверного жара! Да, но если ближе к делу, то конечно же, вы правы, виноват я самым мелким и позорным образом. И нет во мне ни малейшей крупинки чести и достоинства возразить вам.

Так вот, сгорая от стыда и омерзения к самому себе прошлому, как бы въяве явленному перед моими, а, главное, перед вашими, горящими прямо-таки, глазами, продолжаю описывать картины своего падения (отнюдь, не свободного), дабы хотя бы от яркости их явления (а в этом таланте нельзя мне отказать, да я и не нуждаюсь в его подтверждении, ибо как завороженный неким посторонним летающим, отлетевшим от меня на некоторое расстояние освобожденно‐прохладным взглядом, слежу эти живорождённые картины, и себя, их как бы в неком сомнамбулическом трансе порождающего) дабы ужаснуться, отпрянуть и остатными силами растраченной души бежать, бежать. Пытаться бежать. Но в общем-то с горечью представлять себе, как бы я тихий, нежный и счастливый бежал бы в недосягаемую для меня теперь, увы, страну добра, нравственности и, в результате, спасения.

Значит, возвращаясь к милой и трогательной соседке. Рука моя ползет, ползет под юбкой, доползает до прямо-таки трагически оканчивающегося какой‐то там выпуклой металлической застежечкой чулка и проходит, проваливается в теплую и пульсирующую мякоть ноги. Соседка же, как отличница, почти все до самого конца выговаривает что-то немецкое: энтшулдиген зи битте, их ериннере мих, аде майн либер фатерланд! А я по наивности взглядывал на нее и думал, что она каким-то непостижимым мне образом, наверное, не чувствует моих прикосновений. Может, анестезия какая действует, ей сделанная в ее таинственных службах. Господи, ведь она была взрослая женщина! Замужем! Разве не могла она остановить меня одним строгим бичующим взглядом, одним осмысленным словом, одним предупреждающим брезгливым движением руки! Но нет, нет!

И так всю мою жизнь. Взрослые и ответственные люди были взрослы и ответственны на стороне. Их взрослость и ответственность нисколько не распространялась на мои отчаянные и катастрофические метания. Кто, кто хоть раз в жизни помог мне?! Кто? Хотя, конечно, вру, вру, пытались. Пытались люди, да бесполезно, как вы видите по результату, который перед вашими глазами. Правда, я на это могу возразить, если мне, жалкому дозволено будет молвить слово в столь высоком собрании и в столь плачевном состоянии:

– Значит плохо пытались!

– Ишь ты, плохо мы ему пытались! – послышится голос оскорбленных, в большинстве своем уже и вымерших взрослых тех моих детских времен.

– Но вы же не уберегли, не спасли меня!

– Ты сам, сам во всем виноват! Мы пытались как могли, но ты сознательно избегал наших советов и избирал наихудшие, наивреднейшие варианты!

И я покорно и бессильно склоню голову

Они имеют право. Они правы. Но и вы, вы! Это, знаете ли, легко обвинять, легко бросать в лицо: ты такой-сякой! подлец! гнида! сволочь! говно! А вы сами-то какие? А? А ну-ка, отчитайтесь по гамбургскому счету высшей правды и справедливости! А ну-ка, сядьте-ка вместо меня на эту жесткую и прямо-таки раскаленную чужим пристальным вниманием и моим собственным (которое вполне могло бы быть и вашим) отчаянием! Сядьте, и я выскажу вам в лицо все, что о вас заслуженно и выстрадано думаю, и все, полагающееся вам по праву не владения и торжествования, но по праву претерпения, унижения и страдания. Я обнажу перед вами ваши собственные гнойники, сочащиеся желтой гнилью. Что мои-то по сравнению с этими?! – просто розарии благоухающие!

А вы сами, например, помогли мне в чем-нибудь, если уж возвращаться к прерванной теме нашего разговора? Ну, предупредили ли заранее о возможных последствиях, мол, так-то и так-то, мол, остерегись? Вы, конечно, возразите, что по простейшей причине вашей неимоверной нынешней молодости, тогдашнего просто и младенчества, вы решительно, даже если бы очень и захотели, ничего не могли бы мне посоветовать. А что же тогда вы так суетитесь? Что, вы знаете про то, как было раньше? Что жизнь предъявляла тогда, через что надо было пройти, чтобы явиться теперь к вам таким вот конкретным воплощением всего вам ненавистного. Вы возразите, что при всей переменчивости обстоящих нас условий жизни натура человеческая все та же и что всегда она находит выходы из ситуаций сходным образом, что любой по собственному опыту может судить о любом. Ну что же, вы правы. Вы молоды, вас жизнь еще не измучила. Но, между прочим, родители-то ваши, возвращаюсь я к своему, если уж не постарше меня, то точно моего возраста, уж могли бы мне что‐нибудь подсказать, чем-нибудь пособить. Нет, они предпочли вас рожать. Им, видите ли, было не до меня. Вот и получайте меня такого, каким я получился без необходимой мне вовремя поддержки! Вы, конечно, же воскликните:

– Дети за родителей ответственности не несут! Не плательщики по их счетам!

– Как же не плательщики! – жестко отвечу я.

– Нет! Нет! Нет! – вскричите вы.

– Да! Да!

– Нет!

Да. Вот ведь я перед вами, и вы уже платите, хотя бы потраченным временем, вниманием, нервами, желчью, злобой. Несут, несут дети ответственность за родителей. Еще – ой! – как несут! И ваши дети понесут на себе грехи ваши. Вашего холода, презрения, азарта травли и садизма по отношению к падшему и беззащитному существу. Я себя имею в виду. Я вам еще вспомнюсь. Еще вспомните меня! Еще буду являться вам по ночам, и вы жалостно будете стонать, стараясь заслониться костлявыми руками: Чуррр! Чуррр! И не будет вам никакого чура. А я прохладный и отпущенный, прощенный за все мои страдания и в общем-то отчаянно – искренние порывы, лежа на устрашающих коленях на небесах, с презрительной улыбкой буду наблюдать ваши корчи и метания. Хотя нет, нет, я все же не настолько бессердечен и безжалостен, сколько измучен. Нет, я буду, не в пример вам, полон сострадания, созерцая вас. Вот, вот когда вы окончательно убедитесь в своей пристрастности и неправоте и истинном соотношении наших реальных возможностей и душевных дарований.

Но это так. Извините меня, я заговорился. Да в моем положении это и понятно. Это, надеюсь, если и не простительно, то должно быть вам, по не вполне утраченному вами милосердию, понятно.

Как вы помните, я уже упоминал где-то, что родился я за 7 месяцев до великой устрашающей неимоверной войны – Великой Отечественной Освободительной Победительной Всесокрушительной Войны. Что? Даже и не слыхали, небось, такую? Я же уже поминал про нее. Что, не запомнили. Понятно, понятно. А про сталинские удары слыхали? Сколько их было, а? Не знаете, не ведаете? Материалом, так сказать, не владеете. А раньше бы вас ни в один институт без этого знания не приняли бы, ни в одно приличное общество не пустили. И не доросли бы вы до нынешнего своего самоназначенного и высокомерного положения моих осудителей. А я, я знал и знаю доныне все сталинские удары, где они наносились, каким количеством войск и техники, с ее подробной спецификацией, на что были направлены и какие имели неимоверные положительные результаты и влияние на весь ход войны да и на весь мировой исторический процесс. И как они доказали полководческий неземной гений товарища Сталина. И меня бы за это заслуги назначили бы главным судьей над всеми вами, и я бы безжалостно присудил бы вас к справедливой и заслуженной всеми вами высшей мере наказаний. Да вот, увы, не получилось. Времена изменились. Все поменялось. А все-таки про войну, дети, нужно знать. Стыдно, стыдно, нехорошо. Ну, хоть почитайте что-нибудь где-нибудь, родителей расспросите, старших, меня, к примеру, пораспрашивайте.

Так вот, родился я за 7 месяцев до войны и на столько же, на 7 месяцев недоношенный. Такие случаи бывают. Редко, но бывают. Эти семь личных экзистенциальных месяцев и семь месяцев метафизическо-исторического процесса – совпадение может показаться случайным. Но в жизни великих нет случайностей. Это явно, как я тогда сразу и понял, было пророчеством. Я потом справлялся у многих, знающих и понимающих в данных таинственных делах людей. Они подтвердили, что да – это было пророчество как о войне, так и обо мне, о моей необыкновенной судьбе, которая по своей необычности как бы заранее вынута из пространства ваших суждений и осуждений и вообще из шкалы обыденных оценок. Так всегда с нами, необычными. Так что успокойтесь, судите и рядите как хотите – все равно это не имеет никакого значения ни для меня, ни для вас.

Расслабьтесь и слушайте дальше. Родился я недоношенным. Что это значит? В обычной ситуации это обычно ничего не значит. Практически, ничего не значит. Но у меня не было времени доводить себя до кондиции, добирать так необходимый нам всем этот проклятый мясной вес и набираться проклятого, губящего в нас все святое, здоровья. И все это надо было успеть до начала войны, которая была на носу. Хотя некоторое время я и лежал в, так называемом, инкубаторе вместе с – кем бы вы подумали? – да, да, с внучечками самого дедушки Калинина! Небось, и не помните такого? А я вот вам напомню. Надо помнить своих героев, а не только каких-то там Майклов Джексонов да, прости Господи, Мадонн всяких. А дедушка-Калинин – он уж истинно русско-советский герой. И вот я, я лежал с его внучатами, лапоньками сизокрылыми – мы тоже не лыком шиты! Для вас это имя, конечно, нисколько не может послужить к моему извинению. Но хотя бы память о том, что в былые времена моего прошлого многие бы отдали многое, чтобы сподобиться подобному, должна как-то брезжить на туманных границах вашего сознания. Я понимаю, что для вас это – тьфу! Но в наше время это имя гремело. Ой, как гремело. И все же, думаю, некая благостная дымка тени этого имени до сей поры чуть-чуть осеняет меня и, если и не в ваших глазах, то в глазах моего поколения и в глазах, я бы сказал, ну с некоторой осторожностью, что ли, в глазах вечности это мне запишется и сбросит 2–3 единички, как бы вы и ни пытались противостоять этому, или же не замечать этого. Однако же одна возможность попасть на фотографию с дедушкой в свое время могла феерически изменить жизнь к лучшему любого удачника. Но увы, как и всегда со мной в подобных случаях возможной удачи, либо что-то случается фатальное, либо я сам опростохвостиваюсь (или опростохвасчиваюсь?) и не могу схватить удачу за хвост. И сейчас все фатально миновало меня. И так со мною всегда. Ну, разве хотя бы это нельзя принять во внимание как смягчающее обстоятельство? Нельзя? Ну ладно. Да я и сам знаю, что нельзя. Ну, лежал с какими-то там внучечками какого-то там дедушки по фамилии Калинин – ну и что? А моя-то заслуга, в смысле, облегчение обвинения, какое? Вижу, вижу, ничего не поможет. В данном случае не поможет. А вот с другими бы, более сердобольными и понятливыми, помогло бы. А вот сейчас с вами, сволочами, не поможет. Не поможет! Не поможет! Извините, извините, это все случайно сорвалось с моих подлых губ! Случайно. Я совсем другое имел в виду. Теперь уж точно не поможет.

Так вот, недобравши необходимой мясной массы ни во внешней наружности, ни в весе и объеме внутренних органов, оказался я совсем не приспособленный, как и вся наша страна, к тяжелейшим испытаниям, которые обрушила на нас вовсе вам неизвестная, а нас почти и сгубившая, во всяком случае, значительно покорежившая наши жизни и души (одну из которых вы сейчас и пытаетесь подвергнуть сомнительному суду неведающих) война. А ведь и, действительно, телесная масса нужна была мне совсем не для развлечений или внешней красоты, но чтобы просто противостоять яростному разрушительному напору и каверзам жизни, особенно в вышеупомянутые дни жестокостей, не щадивших даже взрослых. А что уж говорить о подобной полуторакилограммовой крохотулечке, какой я в то время временно оказался. Нечего сказать. Решительно нечего сказать. И вам нечего сказать. Вернее, нечего было бы сказать, окажись вы тогда рядом, потому что сказать было бы ничего невозможно. Но, в основном, потому, что вы всегда только заняты собой, а уж в те времена, выявлявшие в людях самые темные самоспасительные глубины, вы уж точно оказались бы из самых… самых… ну, вы сами знаете каких.

– Каких?

– Каких? А то не знаете!

– Знаем.

Уж конечно, знаете! Честных и благородных, вы говорите. Ну, ладно, ладно. Другой бы возражал, а я – что? Я молчу. Я просто насквозь знаю таких. Но я молчу. В моем положении лучше молчать. Лучше продолжу про свое, не касаясь разных других.

Так вот, оказался я хлюпенький, тоненький, синеватенький, со сваливающейся набок головкой и раздутым животом в окружении обезумевшего мира. Что скажете? То-то. А вы бывали в таком положении и таком месте? А? Но я буду снисходителен к вам, я должен и буду судить вас с позиции вашей нынешней ментальной и метафизической слабости и с высоты трагического величия жизни и немыслимой человеческой неистребимости в неимоверных испытаниях. То есть с тех позиций, которые вам вполне неведомы. Оставьте это мне. Или уж нашим предкам, которые обладали этим уж и вовсе в объеме и качестве, превышающем не только ваши, но и все мои представления об этом предмете. Правда, есть, есть у меня одна претензия к ним – ничем, ничем, при всем их предполагаемом величие и превосходстве, не помогли мне. Значит, не так уж и велики, значит есть какая-то щербиночка. Значит, мое срединное положение между ними ущербными и вами неведающими в какой-то мере и преимущественно, хотя и тоже ущербно. То есть все мы ущербны в той или иной степени. Если что, кто кого судит? Кто кому судья? И вообще – кто кому что?

Недоносок, недомерок – что еще? – на руках моей бедной хрупкой матери я в соседстве с моей тоже не очень-то крепкой (но все же покрепче, покрепче – на сорок минут все же постарше!) сестричкой метался я по полям временно потерянной и потерявшей себя среди врагов, своего отчаяния и своей лжи, почти что, а многим верилось, что и навсегда, поверженной России. Это-то вы хоть знаете, где живете? То место, где вы, облегченные, живете, называется Россией. А тогда еще называлось и Советским Союзом. Но это вам необязательно знать. Это уж слишком для вашей неотягченной памяти. А я знал, помнил и осознавал все это уже в том микроскопическом возрасте. Знал я и многое другое. К примеру, имена славных коммунистических вождей современности на пространстве всего свете – Пальмиро Тольятти, например, в Италии, Морис Торез во Франции, Гарри Политт в Британии (что, завидно?), Долорес Ибаррури в Испании и в Москве, Уинстон в США, Вальтер Ульбрихт и Вильгельм Пик в Восточной Германии, Георгий Димитров и Тодор Живков в Болгарии, Георгий Георгиу Деж в Румынии. Не говоря уже про других, не говоря уж о Председателе Мао и о дедушке Хо, и о сияющем солнце корейского народа Ким Ир Сене! Это я все помнил и носил в своей детской еще головке. Может быть, вот только теперь пришла мне в голову спасительная, вернее, объяснительная мысль, это и несколько сгубило меня – ведь нагрузка, действительно, не детская. Вот оно, может быть – объяснение и мое оправдание. Нет? Нет, я вижу по вашим глазам, что тоже – нет.

И что бы вы думали? Судьбе было недостаточно и этого, всего вышеописанного не заслуженного мной испытания, обрушенного на нас несправедливым временем (а когда время бывает справедливым? вернее, воспринимается как справедливое? или как частично справедливое? в то время, как оно само, конечно же, справедливо, вернее, оно вне этих очень уж человеческих определений, да к тому же, если и вчитывать в него или вычитывать какие-либо осмысленные потенции или чьи-либо осмысленные манипуляции им, то манипуляции эти производятся уж такими сущностями, такой рукой, что и вовсе не подлежит нашим суждениям добра и зла! Вернее, сама нам и поставляет их и знает, что делает, знает нашу и всеобщую меру и меру переносимости – вот!). Вдобавок к этому, мы были, не оказались во время войны, но было задолго до нее, даже столетиями до нее и во время других всяческих войн и исторических перипетий, царей, как местных, так и прочих, под кем и где приходилося жить в других местах, правда, нисколько на этом основании не уничижавших и не уничтожавших нас, были мы все этническими немцами на территории страны, ныне вступившей в глобальный конфликт с немцами и, практически, со всем немецким вовне и внутри себя. Все наши родственники, как и мы вышедшие из Западной Пруссии, а конкретнее – из Кёнигсберга (ныне, если не знаете – Калининград), где, возможно, два века назад бродили по заученному пути вместе с великим Кантом, но в своем вековом продвижении не дошедшие далее западных районов России, в отличие от моих прародителей, добравшихся еще до революции до Москвы и там осевших, были они все, эти бедненькие мои родственники, расстреляны в первые же дни конфликта как немецкие шпионы. К кому же теперь прикажете возносить мне свои вопли, вопрошания и восклицания? К кому вздымать руки? В общем-то ясно, к кому! Но кто же ответит мне, где теперь добрая и румяная моя тетушка Эльза? Дедушка Фридрих с белой окладистой бородой, с какой он навечно остался на старой пожелтевшей малюсенькой фотографии в возрасте 65 лет?! А мой голубоглазый полноватый кузен Фриц? А дядюшки Карл, Георг Эммануил и отличнейший спортсмен, по рассказам знакомых и старым глупым вырезкам из энтузиастических годов предвоенной эйфории, самый главный дядюшка нашего семейства, гордость семейного клана, Александр! Где вы теперь все, родные мои?! – восклицал я тогда тоненьким и дрожащим детским голоском вослед моей матери, не очень-то, по малости лет, и вникая в содержание этих восклицаний. Но это не может быть инкриминировано мне как бесчувственность и беспринципность по тогдашнему моему малолетству. И как раз наоборот, может быть, даже и занесено в некое положительное досье (если имеется такое, т. е., конечно же, имеется досье, но я имею в виду – имеется ли положительное – в этом я глубоко сомневаюсь) как свидетельство моей моментальной отзывчивости и сострадательности. Но вот и теперь, до сих пор еще могу я с горечью вопрошать и вопрошаю: Где вы теперь? Кто в ответе за ваши безвременно оборвавшиеся жизни? Да и вообще, кто в ответе за миллионы сгинувших и погибших на наших безумных пределах в пределах моей, не то что бы даже и мафусаиловой жизни? Сгинувшее советское правительство и тучи яростных созданий, его поддерживавших, пособлявших ему и до сих пор бродящие с безумием в глазах и душах в пределах их не узнающей и ими не узнаваемой полностью поменявшейся шестой частью суши? Нынешние ли беспамятные коммунисты? Великая или невеликая Германия, мать ее ети? Мондиальное мировое правительство? Атлантисты ли водянистые и с холодной экспансионистской волей? Лидеры жидо-масонского или национал-патриотического заговора? Московская ли мэрия? А может, префект юго-западного округа, куда входит, вливается и в то же в самое время отделяется, живет отдельно, возвышенно и незадействованно, мое небесное Беляево?! А может, правление моего кооператива, а? Может, оно – скорее всего оно! Это скрытные и загадочно вечно спешащие, не отвечающие на вопросы, отмахивающиеся на бегу тетки:

– Зайдите вечером в правление!

– Да я вчера заходил, там было закрыто.

– Зайдите сегодня, только не сейчас, сейчас я занята, не видите разве?

– Вечером я не могу?

Ну, не знаю, вам это нужно, или мне. Вас много, не могу же я сама за каждым бегать.

– А что же делать?

– Не знаю. Думайте.

Да, они, то есть оно, правление, ничего и не ответит. Нет, конечно ответит кое-что. Скажет, например, что коммунальная плата с этого квартала повысилась на 22 руб., или на 24 руб. 43 коп., или сразу на 78 руб., или, в неожиданно счастливом варианте, только на 55 коп. Что нехорошо было мне заливать нижележащую квартиру. Да уж чего хорошего? Я и сам знаю, что хорошо, что нехорошо. Не маленький небось. Вам нехорошо, а мне вот очень даже и хорошо. Да вот они, тетки, грозно посмотрят на эдакого нахала и скажут, вроде вас вот, таким же непререкаемым голосом, что с меня за это спросят и спросят по всей строгости, спросят рублем, и не здесь, а там, где нужно.

– А где нужно?

– А вот узнаете, где нужно?

– А когда узнаю?

– А вот когда нужно, тогда и узнаете.

– А от кого узнаю-то?

– От кого нужно, от того и узнаете!

– А что же делать?

– Да уж там вам скажут все, что надо. Уж не забудут.

Вот так. А залитый нижний сосед пытается спросить даже и долларами. Ну, конечно, так и дал я ему доллар! Он мне сам нужен. Я вот наоборот, подожду, пока рубль упадет и верну ему его 1 тыс. стоимостью уже в какие-нибудь 500 руб., то есть, вернее, я верну ему именно 1000, но по причине половинной, т. е. стопроцентной инфляции это будет как прошлые 500, а нынешние 1000 будут уже как прошлые 2000, вернее, нынешние 2000 будут как будущие 1000 – так и отдал я ему нынешние 2000! Да у меня их и нет! Это, конечно, мне может принести неприятности по суду, но, отнюдь не вашему, жалкому и самозваному, а настоящему с последующими милициями, камерами, отсидками, поражениями в правах, невыездной анкетой, искалеченной жизнью, то есть заново искалеченной наряду с уже нынешней искалеченной. Хотя вот, если искалеченное искалечить, может оно нормальным как раз и выйдет? А? Может, это как раз и есть то самое чаемое избавление, спасение и естественное ускальзывание и от обузы вашего суда, скроенного как раз по форме и контурам моего прошлого искривления? Нет, это было бы слишком хорошо. Я просто взял неправильную математическую аналогию. Искривления надо складывать – тогда получается такое двойное искривление, уж черт-те какое искривление. Или вовсе – возводить в степень. Тогда получится нечто и вовсе несусветное, по своей несусветности и непомыслимости его конфигурации, тоже не подпадающее под достаточно простенькую конфигурацию искривленности вашей юрисдикции. Но тогда я подпаду уж под такой суд, что лучше оставаться в пределах вашего. Что и вам не посоветую. Лучше уж оставайтесь в пределах своей кривизны и кривоты. Да и я остаюсь у вас. Я остаюсь с вами.

Так кто же ответит мне по поводу моих убиенных родственников? Уж коли я остаюсь с вами, уважаемый суд, так вам и отвечать по праву правонаследования, перешедшего вместе со мной от того суда к вашему. Может быть вы ответите? Нет, молчите. Да и что вы можете ответить раздвоенной, разрушенной, разведенной со своими родственниками и через то со многим человеческим вообще, душе? Только снисходительным и высокомерным помалчиванием. Это мы и сами можем! Это мы могем и без вас и по поводу вас сами. Что неприятно? Страшно? Хотя, отчего это вдруг вам может статься страшно от каких-то смутных и полностью неисполнимых угроз некоего субъекта, самого, к тому же, находящегося в вашей власти. Нет, вам не страшно. Я это вижу. И от этого страшно мне. Хотя, собственно, отчего это мне должно быть страшно. Кто вы? Что за такая есть ваша власть? От кого она, если не от меня самого, согласившегося на предложение коварного Кузьмина. Как согласился – так же могуи отказаться! Ан, нет, обратного хода не предусмотрено! Это окончательно и бесповоротно, и, как видится, обжалованию не подлежит. И вы это знаете. И вы улыбаетесь. И я улыбаюсь вслед вам, но несколько жалко и затравленно.

И вот мы с отцом, на счастье оказавшимся незаменимым конструктором танковых моторов и попавшим в счастливую шарашку (счастливую по сравнению, скажем, с адом, но по сравнению с раем – ужас что!) под Свердловском среди снегов, грязного льда и сладкого, до сих пор вызывающего у меня прямо-таки пароксизмы тоски и умилительного страдания, запаха сочащегося из машин бензина. Вот и мы жили в пределах лагерной территории изредка выпускаемые наружу, скажем в соседний лес за ягодами или грибами, половину которых из собранных отдавали в лагерную часть. И я был там. Так что не гоните меня туда назад со злорадством людей не ведающих, что это такое. Для которых это умозрительная абстракция, либо художественный образ из произведений, скажем, Александра Исаевича, если слыхали такого, если читали такого, если вообще что-либо читали. А я там был. И был в самом нежном возрасте, к счастью, мало чего понимающим в этом мире жестоких объективностей, но и несомненно, подсознательно глубоко и непоправимо травмируемым всем этим, что взрослая и закосневшая душа может перемочь и без явных видимых следов. Так что вы видите, в каком детстве я побывал и в каком месте я побывал в этом детстве. Что, и у вас еще сохранились претензии ко мне? А какими бы вы сами вышли из этих передряг? Ооо, я представляю себе, какими бы вы вышли! На ваших лицах никто не смог бы прочесть следа и малой толики того сохранившегося человеческого облика, который сохранился на моем лице! Какой мой суд! Вы бы подлежали суду ужаса и безумия в местах скорби, так называемых, желтых домах. А я сохранился. И сохранился даже настолько, что даже могу вести равный человеческий разговор с вами – Господи, неужели только ради этого ты и сохранил во мне человеческие черты? По всему судя, видимо, это так и есть – видимо, именно для этого. Ну, для этого, так для этого. Тогда буду честен и подробен в изложении. А знаете ли вы, что я в первый раз узнал вкус вареной курицы в возрасте 8 лет. Опять волею единожды соблаговолившей мне <судьбы>, вернее, моему отцу, вполне этого заслужившему, не в пример мне, я вернулся в родную и любимую мной беспредельно столицу Москву, где я, как уже и упоминал, родился на семь месяцев недоношенный ровно через пять лет после столь катастрофического рождения.

Но до этого, по порядку, умирал я от диспепсии (почти умер), дистрофии (почти умер), ветрянки (умер), чего-то там еще – кори и скарлатины (по-моему, умер, правда, не уверен точно). Да и мало ли там еще чего, чего сам уже не могу припомнить. Вроде, тазепам какой-то. Хотя нет, это – лекарство. Или, вроде серотонин. Хотя нет, это тоже не из болезней, а что-то там выделяемое в мозгу, уж на пользу или не на пользу – не ведаю.

И в довершение всего, почти уже счастливо избежав холодных леденящих рук костлявой, уже будучи в родной и вроде бы безопасной, как запазуха, Москве, в самом ее историческом центре, т. к. жили мы в то время на Патриарших, я опять не удержался. Ну, так трудно сказать: я не удержался. Это были длинные и гибкие руки провидения. А не удержался я как раз чуть-чуть пораньше до этого. И я не могу не сказать об этом, хотя мне это и очень неприятно, но оно точно ложится в картину моей всеобщей неприглядности, что и есть, собственно, прямой предмет заинтересованности и рутинного производства вашего суда. Так вот, водил я тогда дружество с компанией таких же мальцов-сорванцов, всю свою почти беспризорную жизнь проводившей на вышеупомянутых Патриарших, тогда, правда, уже Пионерских, а сейчас снова Патриарших в честь тех, бывших Патриарших, временно, по воле невменяемых, однако отлично понимавших, что и как делать к своей вящей пользе и делали это почти безошибочно, ставших Пионерскими прудами, что тоже, кстати, неплохо, красиво. Но дело не в этом. Дело в том, что кувыркаясь на этих прудах зимой по льду и снегу, мы похвалялись героизмом своих реальных или выдуманных поступков. Одни говорили о победе над кошками и собаками (запомним это, поскольку мне это тоже – не к счастию, не к счастию! – запало в голову), третьи – как где-то похитили несколько рубликов на мороженое. В общем овладевшем кураже не чуя уже себя я пообещал принести столько денег, сколько достанет накормить мороженым всю нашу братию. И еще сверх останется! – бахвалился я. А бахвалился я не без основания. Я уже давно подглядел и знал, где среди нехитрого бельишка послевоенной поры в платяном шкафу моя милая кругленькая охающая бабушка хранила свою крохотную пенсию, из которой, отказывая себе во всем, изредка выкраивала мне денежку на столь чаемые мной леденцы. Вот такая неблагодарность. Да вы уже знаете, что ничего иного и нельзя было бы ожидать от меня. Да я и сам бы ничего от себя тогда не ожидал, если бы мог минимальной силой минимального умишки отойти хотя бы на шажок от своей глупенькой натуры, полностью пропавшей в овладевающей круговерти детишкинской жизни и отношений. Другие, хоть и было не старше, такие же детишки, а умели вовремя остановиться, либо какая-то хранящая их рука удерживала на последнем, предпоследнем рубеже. Но почему же мне такое попущение? Невезение! Отсутствие попечения. Думаю, что все оно ушло на вас, не оставив мне и маленькой толики. Думаю, что через то и вы несете немалую долю ответственности и за меня, брошенного попечением, которое вместо вас могло бы достаться, пусть и в малой степени, и мне. То есть вы, обокрав меня, должны бы по первенству оказаться на этой скамье. Однако же история не имеет сослагательного наклонения. В ней все есть как есть, и сотворено оно именно теми, кем сотворено. Это и есть неизбегаемая судьба и ответственность всяких там Гитлеров, Салазаров, Пиночетов, Сталиных, Пол Потов. И я не буду уклоняться. Я полностью пройду весь путь своего унижения и наказания.

Значит, подсмотрев, когда бабушка запрятала между ночной рубашкой и грубыми чулками свежеполученную пенсию, отошла куда-то, я начал операцию. Я приставил стул к буфету, влез на него и, пошарив рукой поверху, обнаружил бумажную расписанную довольно-таки аляповатую коробочку, и нащупал внутри нее ключ, там спрятанный, впрочем, безо всяких особых предосторожностей. И вправду – кто из родственников или соседей мог позариться на пенсию бедной старушки. Хотя, конечно, я вру – многие могли бы, да и зарились и на меньшие суммы. Убивали прямо за пятак. Да и не за пятак – просто так, типа:

– Эй старушка!

– Чего тебе, милок?

– Пойди-ка сюда!

– Ну чего?

И хрясть топором по черепу сквозь лёгонькую косыночку-то! Ну, последствия всем известны. Какие уж тут суды. Тут и судить-то некого – нелюдь какая-то. Оборотни! Спаси нас, Господь, от этих! Особенно же наших тихих, ну, не всегда и тихих, но во всяком случае не заслуживающих дожить до подобного, старушек. [Не?]Дай им Бог повстречать самое, что может быть отвратительного и ужасного – так нечто вроде меня. Кстати, и вам подобного желаю как сейчас, так и в пределах вашей недалекой старушечьей бытности.

Я, естественно, тогда по малолетству, да и вообще, по непредставимости ситуации моего в такой степени криминального поведения, не принимался никем из окружающих и, естественно, моей обожавшей меня бабулей, в расчет. Быстренько сунул я ключик в замочек комода, отворил поскрипывающую, расшатанную, почти вываливающуюся из петель и потому с усилием придерживаемую, в данном случае опытным и насмотревшимся мной, дверь, выдвинул неглубокий ящик, покопался в прохладном белье и вытащил шуршащие купюры. Вытащил все, и в голове даже не шевельнулось сомнение: может, немного оставить? Проделав все операции в обратном порядке – закрыв шкаф и положив ключ на место, – я тут же выскользнул на улицу, и как ворон стал я торжествующе скликать своих товарищей. И они, естественно, тут же слетелись. И мы пошли кутить. На углу прудов, как раз у трамвайного поворота, у постоянно стоявшей там мороженщицы Варьки накупили мы уйму всевозможнейшего чаемого мороженного. Кстати, Варька-то – не дитя была. Она уж знала, что откуда у ребеночка могут быть такие деньги. Что же она-то промолчала и спокойно взяла, с нескрываемым коварным удовольствием на лице, деньги. Вот вы ее привлеките к ответственности, а не бедное сумасбродное и заносчивое дитя. Понимаю, вам это не по зубам во всех смыслах. Вы скажете, что судите отнюдь не дитя, а старого, мерзкого и блудливого дядьку, и будете правы. А Варька-мороженщица – как и за что ее привлечешь. Нет такой статьи. Да и уж умерла, наверное, коли тогда ей было лет 25–26. И опять будете правы. А я, значит, во всем неправ, да? Значит, все вокруг во всем правы, а я во всем не прав? хотя, какой во всем это нынче смысл – пытать себя, кто прав, кто неправ. Глядя на этот тусклый свет, падающий из узкого зарешеченного окошечка под самым потолком, слушая дальнее позвякивание ключей в руках у дежурного, прислушиваясь к еле различаемым глухим прокуренным голосам, я думаю о другом. Долгими одиночными днями и ночами, наедине с собою, я думаю, а что, собственно, является целью явления каждой отдельной личности в этот мир. Если не принимать всех как неразличимую однообразную массу, но как специфическихиндивидуумов с личной конкретной судьбой, задачей и предназначением, то и следует искать личность, ее смысл, задачу, собственный след, линию пробегания в этом мире. Ясно дело, все, большинство, во всяком случае, явлено явить добро и добропорядочность себя и этого мира как преимущественную сумму подобных личностей. Но ведь на ком-то должны они испытывать свою силу и непоколебимость. Так сказать, им нужны спарринг-партнеры. И вот у этих спарринг-партнеров и есть таковая задача в этом мире, таким вот способом стать соучастниками сложно-строенной драматургии становления и явления полноты добропорядочности. То есть такие, как я, и суть по преимуществу – смысл этого делания. То есть, конечно, соответственно полной программе действия мы и должны сидеть в этой вот маленькой. темной и удручающей камере-комнатушке. Мы должны сидеть. Нас должны сажать. Но вы, выто еще не понимаете до конца своей миссии – вы должны ходить и поклоняться нашему подвигу и посыпать свою голову пеплом по поводу мизерабельности и незавидности вашей, с виду такой прекрасной и благородной, судьбы. Вот вы и сейчас ничего не понимаете. Ну, не понимайте, не понимайте.

Дико-кричащей беспутной оравой бросились мы с пачками мороженого прямо на лед пруда и стали пожирать его. Покончив с мороженым, я обнаружил огромное количество сдачи. Уж не знаю, какими там купюрами и сколько Варька сдала мне сдачи (уж наверное, себя не оставила в обиде), но мои карманы были набиты бумажками. И я, словно какой-то падишах или Стенька Разин на троне, стал раздавать направо и налево остатную наличность. Прямо всучал насильно. Я был в восторге. Я ликовал. Все ликовали и поклонялись мне.

На следующее утро пропажа обнаружилась. С понурой головой, насильно ведомый мрачным отцом за руку, обходил я квартиры моих друзей, и отец объяснял их родителям, что произошло. С ужасом взирали чужие родители на меня, содрогаясь от того, что подобный выродок смог затянуть их невинное дитя почти на крайнюю границу невозвратной пропасти. И с облегчением вздыхали, так как заранее знали, что их родное дитя имеет как бы природный иммунитет, унаследованный прямо от них, от своих предков, к подобного рода проказе. С подозрением взглядывали также и на моего отца, не смогшего передать мне этот спасительный ген, или вовсе самого подобного не имевшего. Взглядывали уже вдвойне подозрительно.

Вызывали потомка, изымали из его потных рук смятые бумажки и закрывали дверь. Так мы бродили часа два-три, собирая оставшиеся крохи. Как я ни был к тому времени испорчен и отпет, все это, признаться, произвело на меня тяжкое впечатление. К тому же, это был тот самый день, столь желаемый, жданый, и, несвершившийся благословенный, в который мой отец задолго до него, уступив моим жалобным и страстным взываниям, обещал сводить меня в – представьте себе! да, нет, вам теперь этого уже не представить! нет ни личных, ни культурных, ни исторических, ни даже метафизических сил представить! – в мавзолей Ленина. Если вы, дорогие мои, бывали в Москве, хотя бы заглядывали в нее, то несомненно, вашим первым порывом было попасть на Красную площадь. И вы попадали на нее. Попадали, несмотря на самые там дикие выдумки, что вроде бы на нее нельзя, невозможно попасть непосвященному. Что, вроде бы, стремишься, а тебя бес водит вокруг да около, выбрасывая там полу– или полностью пьяного то на Курский вокзал, то вообще куда-то за ее пределы, на какую-то платформу, типа Переделкино, Семхоз или вовсе никому уже неведомые Петушки. А то и вовсе убивают. Не верьте, родные мои. Ну если хотите верить, если вас поразила удивительная убедительность подобных фантазий, то и верьте им, как фантазиям, а сами идите себе верно и спокойно на площадь. И все будет хорошо. Я вам гарантирую. Там огромная Красная площадь. Если вы никогда не были, так хоть прочитаете. Там стены большие красные, обносящие что-то там укрытое внутри так называемого Кремля – нашей гордости. Это прекрасно! Особенно в тихий зимний день под легким падающим слабо кружащимся снежком. Да и в весенний день это прекрасно. Да и в летний, и в осенний! Да что я вам рассказываю, вы и без меня все это отлично видели и знаете, а что молчите и не прославляете, так это я могу отнести только на счет вашей нынешней пресыщенности и даже, если можно так выразиться, эмоциональной испорченности. Да и эстетической испорченности, извращенности. Хотя, конечно, понимаю, я сюда привлечен совсем не в качестве певца красоты, а в качестве ответчика. Но и это, и это. И ради этого завел я разговор об исправляющей кривизну души красоте. Ну, а мавзолей, Господи, может быть, посети я этот мавзолей, не сидел бы я тут с вами. Не обливался бы потом упрямства, стыда и отчаяния. Если бы хотя бы через созерцание бездыханного, недвижного тела, лишенного внутренностей и прочих деталей, только одной аурой присутствия своих останков, как, скажем, мощи святых, исправит, спасет меня. Может, сидел бы перед вами совсем иной человек, в совсем ином месте по совсем иному поводу. Бедный мой отец, если бы он знал, что его неловкие педагогические наказания столь мизерны перед могучим дыханием величия и вечности. И вот я перед вами.

На следующее утро у меня подскочила температура. Собственно, у всех участников этого предприятия от волнения, холода и безумного количества мороженого, съеденного на холоде, объявилась ангина. Но все поболели, поболели, да и оправились. А легчайшие крылья судьбы так нежно перенесшие меня из Сибири в Москву подержали, подержали на весу и опустили прямо на полиомиелитную койку детской больницы. Т. е. разбил меня паралич. И провалялся я долгих два года. Напомню, ведь дитя еще, хоть и порочное, но дитя. Ну что могло, спрошу я вас, вырасти из подобного дитя? Вот вы и займитесь подысканием ответа на этот вопрос, пока я переведу дух. Нашли? Понятно – только то, что выросло и сидит вот перед вами с реальными и объективными последствиями вот такой жизненной незадачи.

Я понимаю, что всякий, оказавшийся здесь под прессом обвинений, отягощаемых и спрессовываемых в еще пущий ком непроходимости под еще пущим прессом своей совести, образуя нечто такое, что при потугах выйти наружу застревает в так называемых метафорических кишкам нравственного пищеварения, порождая своим проходом муки и потуги равные родовым – а правда, ведь должно как бы породиться рождение новой чистой души, как бы некое новое невинное существо, своим появлением отрицающее, убивающее старое отжившее, использованное и достаточно мерзкое… так о чем это я? Ах да, всякий перед лицом своих хоть и явных грехов и неумолимо следующих за ними, старается все-таки наивно и безуспешно списать их на счет там всяких обстоятельств – в смысле, если говорить по-горьковско-чеховски – среда заела. Ой, уж как заела! Так вы знаете бывает у художников – планы огромные, дух захватывает. Нужно одно небольшое усилие. Но вот оно-то как раз и не дается, тем более, что само по себе как бы вынесено за предел чисто художественных прекрасных позывов и откровений. Оно как бы некая зубная боль при попытке нечто предпринять. Надо перешагнуть – а сил побороть чистым вдохновением нету. Вот и пытаются побороть это внешнее – таким же внешним – истерикой, водкой, разными там примочками – да вам это по нынешним временам и без меня достаточно известно.

Так вот, вместе с вами я гневно отвергаю эти жалкие и лукавые попытки уйти от ответственности и списать все на что угодно – на советский строй.

– Я страдал! меня преследовали!

– Это как же это тебя бедненького преследовали?

– Да вот, понимаешь, из романа пришлось выкинуть очень важную главу!

– А зачем же это?

– А чтобы роман спасти, напечатать.

– Так может, это как раз и значит, погубить роман?

– Я что-то тебя не понимаю! Ведь это же – ужасное, страшное преследование! Меня почти уничтожить хотели! Замолчать! Не печатать!

– Понятно, понятно, только не нервничайте. Преследовали, преследовали вас. Почти уничтожили, почти убили! Почти расстреляли, почти посадили, почти премии лишили! Что? Не лишили? Понятно, куда им было деться-то, как они могли не дать Вам премии-то? А в остальном почти убили!

А семья разве же не губит человека?! А знакомые и друзья – они уж точно, самые страшные врага человека! – Нет, мы с гневом отвергаем все эти претензии к кому-либо, кроме себя!

Но в моем случае все это – правда. В моем случае все же придётся принять все это во внимание. Вы же видите, что я отлично понимаю все эти отговорки и уловки. И будь в моем случае подобное, я бы тоже вместе с вами гневно бы отверг подобное. Но в моем случае, все отлично понимая про других, по внешности вроде бы и сходных, я вижу принципиальное отличие и принимаю как объяснение и оправдание. И вы, вы тоже примете. А куда вам деться-то! Как миленькие примете! Поскольку это все – действительная, полная горечи и истинного человеческого страдания правда, данная мне, может быть единственному в своей действительности и откровенности, чтобы явить остальным, что даже подобное не служит и никогда не может послужить оправданию. Ну, в данном случае, конечно, не вашему, а высшему, небесному и метафизическому оправданию. Однако же, представьте себе недокормленное, даже объеденное, обглоданное, обкусанное годами войны, расстрелами несчастных родственников, ссылками, болезнями, смертями, довоенным, военным и послевоенным голодом, дитя лежит в двух, ну, трех, четырех, ну, пяти шагах от смерти. Я даже бы сказал: Смерти!

Лежит это дитя в каком-то, вернее, не в каком-то, а вполне конкретном детском госпитале на углу Спиридониевки и Кольца, если я что-то не путаю – дитя все-таки! болезное! послевоенное! память-то – ни в пизду (ой, ой, извините! я не это хотел сказать! я подобного никогда и не говорю! это я от нервности – сами понимаете, какая ситуация, и тогда и сейчас!). Лежит это дитя во вполне конкретном госпитале, а вокруг громоздятся такие же несчастные, безумные, дикие даже. Как я тогда мог объяснить себе это все достаточно вразумительно?! Да никак! Я даже и сейчас не могу ничего вразумительно сказать по этому поводу. Можно было бы подумать: заболел – и заболел, и выздоровел! Однако же весь ход последующих событий, приведший меня сюда, заставляет сомневаться в подобном простом объяснении. Но никакого иного, даже сейчас, я придумать не могу. Может, вы можете? А? Вы же умные! Умные даже не сами по себе (сами-то по себе вы глупые), но умные как бы поступательным процессом исторического, если не прогресса, то процесса хотя бы. Но нет, по вашим пустым и плоским глазам вижу, что ничего вы мне объяснить не можете. Вы сами скорее от меня ожидаете объяснения. Вот и позвали сюда. Но я буду молчать – это знание не про вас. Буду скрывать даже из некоего милосердия к вам – это непосильное вашему уму знание может просто и погубить вас. Разрушить напрочь. Я ничего вам не скажу, хотя это и не может быть вами понять и оценено и мне самому послужит только к пущей виноватости, свидетельству виновности в ваших глазах. Но я и слова не пророню. Ну, пророню кое о чем, но не о том важном и откровенном. А пророню я вот о чем – это был ужас! Я был в отчаянии! Что я мог поделать с собой и для себя? И, конечно же, не мог себе представить отчаянных последствий, к которым все это привело. Ну, а представил бы – что бы я смог сделать? И даже не по малосильному и болезненному малолетству, а по предзаданности предзаданной судьбы, по велению звезд, скрещению мировых линий, насилию зодиаков. Что вы гордитесь вашими попреками и унижениями меня, как будто это ваша личная прямая заслуга. Просто звезды. Просто кто-то, кто должен, умеет и поставлен для того на именно то место, взял вас брезгливо двумя пальцами и поместил на это вот, как бы выигрышное, а на самом деле глубоко позорное место – обвинителей провиденциальности и личности ей подверженной и ее представляющей, пусть и, на ваш неразумный взгляд, в таком вот непрезентабельном виде. Вот. Хотя, конечно же, предназначалось мне, судя по сохранившимся во мне до сих пор искоркам недосягаемого никем из вас чувства справедливости, любви и сострадания, спокойствия и разумности, предполагался я на ваше место. Это ясно. Но очевидно, наверху решили, оценив все мои достоинства, выдвинуть меня на более ответственную работу, пусть внешне, в чьих-то глазах (да, увы, мне и самому иногда, по нахлынувающей временами слабости) выглядящей как более мизерабельная. А, может, просто звездочку сдвинули. Может, повреждение там какое? Но, конечно – виноват! виноват! Но и, конечно, звезду сдвинули! Кто-то такой же, вроде вас, и сдвинул. Подлец какой-то и сволочь! Хоть это примите как смягчающее обстоятельство, сволочи! Не хотите? Жестоковыйные! А, впрочем, правы.

Но все-таки, все-таки, несмотря на все козни и нежелания разных там, вроде вас, например, все-таки судьба опять мне чуть-чуть подфартила. Улыбнулась, если выражаться высокопарно. Все-таки вышел я из больница не совсем уж исковерканным, как можно было бы предположить, и как ни хотелось бы некоторым – были и есть такие. Все-таки Господь чуть-чуть коснулся меня. Своей исцеляющей рукой, проносимой, видимо мимо по какому-то другому, гораздо более важному случаю и заслуженному поводу более заслуженного человека – к Ахматовой, например, в ее томные дни ташкентской эвакуации. Или спеша к Пастернаку в его праведных трудах над неведомым мне тогда (да и сейчас не очень-то ведомым, но все-таки поболе, чем некоторым из нынешних, вами столь ревностно прославляемых и возводимых на пьедестал современности, так сказать, наисовременнейшей современности) Шекспиром. Или к Суркову (был такой!). Или спеша с прекрасно поджаренной индейкой, уложенной лоснящимися яблочками к пышно-прекрасному Алексею Толстому. Да, и такой был. Даже очень как был. Даже в момент моего почти полувыздоровления благодаря той самой руке, несшейся к вышеупомянутому Толстому и на минуту задержавшейся на скукоженном и потому, может, привлекшей ее минутное внимание, он очень был. Правда, был, да и сплыл. Именно, думаю, благодаря нахлынувшему на меня вследствие моего нынешнего положения и переосмыслению всей прожитой жизни, всех ее обстоятельств, привходящих и исходящих элементов, от меня порой впрямую и не зависящих, но зависящих по более общему и глубинному порядку вещей, я многое теперь понимаю в ином свете. Именно благодаря тому самому моменту, мгновению, мной неправильно и неправедно задержанной благословенной руки (хотя, кто, как и каким образом это может возомнить задержать ее, или спровоцировать на что-либо ею самою не предуказанное и нежелаемое?!), и произошла видимо ее задержка в поспешании к так ее заслужившему и чаявшему Алексею Толстому. И в его преизбыточном напряжении ожидания заслуженной ему руки с индюшкой и яблоками, видимо, очень уж он испереживался и перенапрягся, что рухнул бездыханный на пол своей полупустой, огромной и гулкой квартиры и испустил дух. И только глухо и мягкопокатились по натертому паркету опоздавшие и ненужные уже и страшные в своей ненужности и в их собственном осознании и ощущении своей ненужности запеченные яблочки. Некоторые раскололись даже, замазали скользкой мякотью гладкий и бескачественный пол – свидетель высоких порывов высокого духа. Так вот, очень он даже и был. А на следующее утро под окнами моей комнатки на первом этаже, где скромно я бытовал вместе с моей маленькой и мягкой бабушкой и редко появлявшимся отцом раздались низкие тревожные звуки духовых и длинная процессия удрученных людей пронесла гроб с телом не дождавшегося последнего ласкового касания неземной руки великого писателя. Пронесли его и исчезли за поворотом на Садовом кольце. И на следующее утро переименовалось место моего проживания из Спиридониевки в ул. Алексея Толстого. А я вот, заметьте, хоть и незаслуженно, хоть и мельком, все-таки был коснут этой рукой, что о чем-то говорит, по сравнению с тем самым писателем. Хотя, конечно, не совсем понятно, о чем это говорит. Кому говорит? Не вам же, конечно, ничего слушать не желающим. Да и не могущим услышать столь тончайший, почти апофатический шелест судьбы. Ладно, покончим с этим. Вернемся к простому и обыденному.

Как я уже сказал, вышел я из госпиталя все же в каком никаком божеском виде. Ну, там – ножка волочится, ручка висит себе, как неприкаянная. А все – живой. Да и с неуничтожаемой надеждой на выздоровление. И, заметьте, – весна, цветение! Война кончилась! Кончилась-то она – кончилась. Но не кончилась в душах наших. Особенно в душах таких ранимых существ, как дети. Особенно в таких истончившихся душах, как душах детей, исковерканных болезнями и страданиями. Да и, к слову, снова взрослые нималый пример не подавали. Нет. Кругом пошли убийства, грабежи, спокойное выворачивание кишок из бедных жителей ветеранами войны, привыкшими уже ко всякому. Вот один из них, сосед наш по фамилии Кошкин, в красных галифе, почему-то, с огромным шрамом, перекосившим все его лицо, как у компрачикоса (знаете что такое? а? вот то-то! А я знаю, да вам не скажу, сами потрудитесь обнаружить значение этого славного, прославленного в литературе слова!), вытворял, в общем, черт-те что. То жену за волосы протаскивал через всю кухню до ванной, чтобы там сунуть зачем-то головой под воду. То выбрасывал из своего окна на первом этаже откуда-то взятый красный флаг и кричал:

– Смерть фашистам-домоуправам!

То плакал горючими слезами о потерянных боевых товарищах. После его арестовали и оказалось, что он и вообще-то на войне не бывал, а бывал всю войну кем-то вроде этих фашистов-домоуправов. Больше же всего меня поразила какой-то небывалой экзистенциальной достоверностью одна его акция, акция не более дикая, чем все остальные, но коснувшаяся меня самого и самого нежного во мне. Да. В общем-то, чего тут особенно городить про нежность, просто жил в нашем подъезде никому и одновременно всем принадлежащий кот Васька. Существо, в сущности, как и все подобные – дрянное, вороватое, грязное, злое, но не без прелести и не без обще-кошачьего обаяния, особенно, когда ластился по поводу кусочка там того или сего. Но я привязался к нему. И подлый Кошкин знал это отлично. Он не раз заставал меня в обнимку с ним и ухмылялся: ишь ты, а я ведь тоже Кошкин, а никто меня не любит! Ну, может, он и не высказывал это так откровенно, но смысл его слов был именно таков. А если он и ничего не говорил, то именно это, я уверен и тогда был уверен, имел в виду. Но он был ужасен, и я не только что приласкаться к нему не мог, но даже и без страха взглянуть в его сторону. Теперь-то вы хоть можете понять тяжесть и непереносимость душевных переживаний, обрушившихся на несформированную и исковерканную, к тому же, всяческими военными перипетиями и дикой болезнью детскую нервную систему. Да какую там систему – даже и не подсистему! нечто разорванное, растрепанное! Обрывочки какое-то! Шнурочки незавязанные. Червячки извивающиеся! Щепоточки песка, просыпающиеся сквозь пальцы! Ну как, как тут было жить и как тут жить после и сейчас, удовлетворяя вашим как бы высоким правилам общежития и творчества. Вот я и пишу все что знаю, вижу и могу. А больше я не могу. И лучше я не могу. И по-другому не могу. И вообще, жизнь не удалась. Зачем-то судьбе было угодно меня со всеми моими ущербностями и недомоганиями выпихнуть на заметное место, где вы и увидали меня и хищными акульими челюстями, зубами пираньи вцепились в меня. Мое счастье, что мяса-то во мне почти нет. А кости они что – они скользкие и круглые! И гибкие как резина. И текучие, истончающиеся. Так что не по зубам я вам.

Возвращаемся к Кошкину. Кто такой? Ну я же вам буквально десять строк выше о нем излагал. Ну и память у вас, извините. С вашей памятью бы на печке сидеть, а не заслуженных людей судить! Да я не гордый – судите меня! Все равно, у вас ничего не получится. А я как раз про Кошкина, который иногда почему-то называл себя и полковником, иногда – красным партизаном, иногда – героем Второго Белорусского. И вот как-то утром выхожу я в подъезд, а там, в любимом моем месте ласкотания кота Васи, на потертой веревке свесив головку набок, вытянув ножки и хвост, с вывалившимся маленьким розовым язычком и прищуренными, словно в китайскоподобной улыбке, висит мой дорогой котик. А на груди его большая, непомерная относительно его маленького и еще более осунувшегося тельца висит на нитке перекинутой через еле-еле вздыбившуюся волосиками шейку, висит табличка, как у казненного сволочами-фашистами партизана. А на табличке: «В смерти моей прошу никого не винить. Кот Васька!»

Ну что вы скажете? Да вы ничего не скажете! Вам этого просто не понять. Да и кому понять бездны отчаяния и горького недоумения, объявших сердце маленького, такого же крохотного, как и этот котик, телесного комочка, только наделенного зачем-то антропологическими способностями в отчаянии вырывать неимоверной глубины и силы виртуальную пропасть реального существования. Я был в отчаянии. Я знал, что это дело рук Кошкина. Но что я мог поделать. Я пытался. Я стал сыпать песок в суп, который изготовляла на кухне худая и забитая жена Кошкина. Делал я это, конечно, в ее отсутствие. Но ничего не помогало. И вот однажды я увидела, как она подкармливает каких-то мне неведомых, да и абсолютно чужих нашему подъезду и двору кошек. Стало абсолютно ясно, что делать. Вам тоже ведь ясно, да? Неясно? Да не притворяйтесь. Ясно, ясно. Всем ясно. Это принцип старый как мир – глаз за глаз, кровь за кровь! Конечно, я не требовал крови или глаза кошкинской жены или его самого. Но я жаждал равной мести.

Дело было нехитрое и просто в исполнении. Под окном своей комнаты, выходившей на другую сторону, относительно кошкинских окон, я на землю накапал, вылил почти целую бутылку, уворованной у той же моей безответной бабушки, валерьянки. Ну, вы знаете результат этой губительной для всего кошачьего народа консистенции. Да вы это знаете по себе. Вы, нынешняя-то молодежь, падкая до всяких трав, пакостных грибов, кругленьких таблеточек, вонючих жидкостей, спрятанных вместе с головой под целлофановым пакетом, игл там разных – вам ли притворяться да лицемерничать. Вы уж понимаете этих бедных кошечек. Понимаете, понимаете. Ах, нет на вас только вот таких увечных мальчиков-деточек. Нет таких. Ну, ничего, ничего, найдутся. Хотя, конечно же, я не изверг, не фашист какой-нибудь. Хотя, конечно, конечно, есть нечто такое. Так ведь поэтому и есть я нынче справедливо и посажен на это позорное место, дабы никому не было впоследствии повторять подобный путь, прикрываясь лицемерными оправданиями сложной судьбы и каких-то там непростимых обид. Нет. Стой и терпи все как есть. И виду не подай. И слез не прояви. Ну, сглотни, если набежали. Можете ли вы такое? Нет, вы не можете такое. А мы могли.

Возвращаемся к кошечкам. Вообще-то я их люблю. Даже страсть как люблю. До сих пор, проходя мимо пушистого, слабого, но и самолюбимого существа, не могу я не обраться к нему с умилительными словами: Киса, бедная! Что неизменно вызывает даже некоторую неадекватную обидчивую реакцию случающихся здесь хозяев: Почему это бедная? Тебе бы такую жизнь! Господи, не понимают! не понимают! Вроде вас непонимающих! Не понимают тотальную глобальную нищету нашу среди бренной блистающей привлекательности этого обманного мира, сверкающего обманной завесой разнообразных привлекательностей, типа всяких там дискотек и рейв-парти. Нет, нет, я, конечно, не против. Все это существует как существует, просто надо точно понимать, представлять себе, в чем ты принимаешь участие и делать выбор сознательно. Вот, например, я выбираю игру в шашки и отлично представляю, что сейчас съем кого-то (какую-то там другую шашечку), даже слово такое страшное употреблю: Съем! Скушаю, блядь, на хуй! Ну, а что ты съешь-то?! – деревяшку какую-то сраную! Не только не наешься, но через минуту и забудешь. Ну, если, конечно, на этом месте огромным количеством миновавших поколений и нынешних существующих на этом месте не надышано некое плотное образование, на котором, при определенной сознательной слепоте, с закрытыми ментальными и духовными глазами, можно достаточно уютно покачиваться на протяжении всего своего короткого пребывания на этой земле. Как вот, например, чемпион какой-нибудь каких-нибудьтам шахмат. Или вот, например, суд этот. А пелену-то сдернут, и что предстанет перед глазами? – пустота! марево покачивающееся, продавливаемое в глубину до бесконечности без всякого видимого изменения – все та же мерцающая пустота. Только осмысленная, сознательная перемена фокусировки зрения, а, вернее, сознания. Как в бинокле чуть-чуть всего повернуть колесико регуляции – и все предстает в прямо-таки обморочной резкой ясности, за мгновение до того бывшей сплошной пеленой, мороком, ужасом или благолепным безволием, неведением, бессмысленным мельтешением и пусканием пузырей. Вот все это о кисе бедной. То есть, она не беднее нас бедных и восклицая: Киса, бедная! – конечно же, себя мы оплакиваем. Просто для спасительного избегания разрушительных прямых указательных жестов, идем мы в обход, как бы боковым Гитлером, где прямому по крупности его агрегатного состояния и откровенности моментально распознаваемых жестов никогда бы не пройти. Да, вот такие кошечки-хуешечки.

Ну а возвращаясь к тем, что припали, пропали прямо-таки в валерьяновом дурмане, надо заметить, что был прекрасный весенний день. Перевесившись через подоконник, разогретый прямым полуденным солнцем, вдавливая небольшие мясные наращения на ручках и грудке в металлический оклад старого огромного подоконника, с непонятным сладострастным восторгом наблюдал я на это странное вялое и в то же время страстное копошение волосатых кошачьих тел. Они с дикими улыбками вылизывали уже почти совсем высохшую землю, толкались, не замечая друг друга и меня, почти вплотную, как какой злой демиург, приблизившему к ним свое злорадное, сверкающее почти испуганными глазами лицо. Они были готовы, но я и сам, как бы сливаясь с ними в эротической прохладной экстатике, замер и не мог пошевелиться, дабы свершить замысленный мною коварный план мщения. Но все-таки я опомнился и опомнился гораздо раньше, чем впавшие в состояние измененного сознания кошачие существа. Я сразу выделил среди них белую кошечку, с легкими подпалинами, смутно пробегающими по самому низу манящего и смутно пропадающего мягкого живота. И другую, вернее, другого, котика, еще не совсем заматеревшего и сохранявшего смешноватую грацию не до конца выученного мускулами, энергией и сознанием собственной завершенности, организма – да, так можно было бы описать его. Я отлип от вмявшегося в меня подоконника, потер чуть-чуть зудевшую грудку, отыскал среди бабушкиного барахла какой-то пыльный холстяной мешок и выскочил на улицу.

Ой, вижу, как скосились ваши брезгливые губы и закатились усталые глаза. Понятно, понятно. Вы думаете, что бы делал нормальный человек в этой ситуации. А нормальный человек, он бы был не мной, не этим пакостником-подростком, а даже наоборот – он был бы нормальным взрослым, который бы подошел к окну, строго глянул бы на пакостного мальца. Тот бы в мгновение исчез с округлившимися от страха глазами, исчез в темноте неосвещаемой ярким внешним летним солнцем комнате. Нормальный человек оторвал бы кошечек от коварного места, попытался бы носком обутой ноги перемешать отравленную землю с чистой сторонней. Но кошки минуя его не понимаемые ими спасительные отталкивающие маневры нечищеных ботинок, опять стремятся к заколдованному, очаровывающему их месту. Нормальный человек проделывает все снова, но ничего не помогает. Он чертыхается, в сердцах уже пинает ближайшую к нему и ничего не чувствующую, как анестезированную, кошачью тушку, бросает гневный взгляд в опустевшее окно, выражается матом и уходит.

Я же, выскочив с мешком на улицу, оглядевшись и не заметив вокруг, на свое счастье, никого из нормальных человеков, быстро схватил за шкирку бесчувственные тельца двух отмеченных мною кошечек. Видимо, и это будет мне все-таки некоторым оправданием, я был тоже опьянен, если не самой валерьянкой, то этой мистерией кошачьих тантрических шатаний, припаданий к земле, беспамятных касаний друг друга и удивительных луноподобных улыбок, никому конкретно не предназначавшихся. Да, к тому же, вы помните, я был опьянен и сдвинут с оси своего нормального пребывания в этом мире и быте тоской по дико и безвременно погибшему моему любимцу. Я был пьян! Я был экстатически приподнят и призвал этих существ вместе со мной до конца пройти по пунктам и последовательным станциям этой искупительной кровавой мистерии! Да, да, так я высокопарно выражаюсь, потому что и само событие, и его высокие участники не могут быть описаны в иных обыденных терминах. С мешком и бесчувственно колыхавшимися в них телами я бросился во двор к дальней, укрытой от посторонних взглядов стене (экстатика, экстатика, а соображал, просчитывал, хотя по свидетельству многих мистиков и экстатов, состояние экстаза отнюдь не антирационально, оно просто сверхрационально, так что спокойно включает в себя и все необходимые элементы осмысленных и продуктивных действий, соединенные со сверхмысленными, что в сумме создает у посторонних впечатление какого-то безумия и бессмысленности – но нет, это не так!). Оглядевшись, я с невероятной силой ударил мешком о стену. Потом снова и снова. Ни звука, ни всхлипа ни из чьих уст, включая и мои. Мешок постепенно стал пропитываться невинной жертвенной кровью. Я это все отмечал в своем отрешенном сознании и продолжал, продолжал, продолжал.

Ну, что, может, вы и это присовокупите к длинному и неистинному списку моих прегрешений. Может быть, вы и древних инков призовете к вашему смехотворному ответу?! То есть, ответ-то их, вернее был бы их, если бы они захотели ответить, оторвавшись от своей помистерийной медитации, сидя лицом против лица в двух шагах от моего, тоже обтянутого матовой, почти нематериальной кожей. Между прочим, я сам себя не раз и не два призывал к ответу за это свершение. Но можем ли мы, вправе ли судить прошлое? Я имею в виду даже и не дистанцию моих возрастов между содеянным и вопрошанием. Нет. Я имею в виду того архаического человека, который проживает свое становление в каждом из нас, достигая поры временной зрелости, совпадающей с нашим конкретным временем уже тогда, когда почти половина его жизни, если не больше, исполнена всяческих, ныне подсудных и необъясняемых поступков. Я сам сужу себя перед лицом всех этих, ныне меня обстоящих со всех сторон милых лохматых зверюшек. Да и то. Ведь человека погубить – душу живу сгубить. А у животных ведь нет индивидуальной души. У них душа коллективная, так сказать, коммунальная. Как в ином смысле, существуют коммунальные души народностей, например. То есть, общаясь с соседом как с русским, ты общаешься с ним не впрямую, а через это коммунальное тело. Оттого и происходят всякие недопонимания отличий прямого общения душа в душу и через коммунальное посредующее тело или душу. И в этом смысле, убить русского, конечно же, не значит, убить русскость. Так вот и я не убил душу кошки. В этих случаях мы не их губим, мы себя губим! И в этом смысле вы правы, призвав меня за это к ответу. Хотя, откуда бы вам знать про это, не расскажи я все вам сам в моей неизбывной и откровенной честности? Но все равно вы правы. Не это, так другое. Все равно, все равно, просто продолжая траекторию хотя бы и маленькой уже проведенной задействованной линии, пролагаемой судьбой и поступками индивидуума в пределах многомерного мирового пространства, можно спокойно продолжить ее, экстраполировать, нанизывая на ее продолжение эти или подобного рода поступки или поползновения. Вы правы.

А ведь Кошкин-то, красный командир или партизан, помните, был сам наказан. Через некоторое время его арестовали. Пришли прямо в квартиру и увели. Я спал и не видел этого, я был все-таки маленький еще и спал как-то непомерно долго. Хотя, забыл, детишки, наоборот, встают очень рано. Но я ведь больной был, увечный. Мне простительно. Так что про Кошкина я узнал после. Причем через несколько дней, когда обнаружил его отсутствие. Потом мне Сашка Егоров, более старший мой приятель по коммунальной квартире, все и рассказал. Он рассказал, что Кошкин оказался какимто авантюристом. Никакой не был партизан, никакой полковник, а простой проходимец. Говорили даже, что он убил некоего другого, честного настоящего командира Кошкина, героя войны. Так ли это был, не так, но все-таки я пожалел в душе невинных кошечек, зазря пострадавших за этого негодяя. Но кошек было уже не вернуть. Ну, что – веником мне было что ли убиться?! Обосраться и не жить?! Нет, я решил жить и выжил, неся на себя весь груз этого несмываемого греха, но в тех условиях почти неизбежного, то есть в пределах моей предварительной осведомлённости (до ареста Кошкин когда не только я, малец и глупец, но даже и взрослые компетентные и – ох как! – осведомленные органы ничего не подозревали и терпели его. А я даже и оказался, как оказалось, прозорливее в своём его неприятии и попытках возмездия.)

А ведь была весна. Цветенье! Война кончилась. Прекрасный, самый прекрасный город в мире – Москва. В Кремле – Великий Сталин. Вокруг Кремля мощные стены и бдительная верная охрана. Кстати, знаете ли, вот уже сейчас, когда я давно знаю, что Сталин – немыслимый злодей, коварный и сладострастный истребитель всего живого, немыслимый конструктор и воздвижитель почти неземного на костях всего земного. А попросту – убийца ведь. Согласитесь, как ни объясняй причины и поползновения – убийца ведь. Убил-то скольких! Каких ни будь вы взглядов и ориентаций, а это признать обязаны. Можете оправдывать это необходимостью – но убивал. Вот у меня была та же необходимость, а вот не убивал. Хотя нет, нет, убивал, убивал. Даже вот вам это и рассказал выше. Может, именно поэтому, уже зная все про него, до сих пор при первом звучании начальных, да и последующих, букв С, Т, А, и Л, и И, и Н, в душе поднимается теплая волна восторга. И только следом, следом уже, последующим осмыслением, за давностью времени приобретшим вид тоже почти спонтанной реакции, но уже следующей за первой, накатывает, наваливается мрачное облако с набухающими кровью краями, от которых отделяются крупные, почти свинцовые густо-бордовые капли, которые, повременив, с гулким мощным, разносящимся на многие километры и годы и столетия вокруг, стоном падающие и ударяющиеся в какую-то невидимую гулкую пропасть. А вот при звучании букв Г, И, Т и Л, и Е, и Р – сразу же возникает нечто паукообразное, чудовищно неантропоморфное, даже анти-антропоморфное. Это и справедливо.

Но все-таки – весна. Цветенье. Ощущение чего-то волнующего, подступающего, таящего в себе еще досель неведомое. И я – выздоравливающее колченогое существо, впервые по выходу на волю попробовавшее кусочек курочки. Да, до этого я не знал подобного. Знал бегающих кур, знал, что их кушают порядочные люди, но даже и не завидовал им, так как это знание было какое-то абстрактное, как то, что медведь, например, спит всю зиму, что тоже достаточно завидно. Если куриц я с тех пор перепробовал немало – и вкусных и жестких, и жирных и иноземных. А вот медведю я завидую до сих пор. Да, люблю поспать. И вот отведав в первый раз кусок курицы, видя кругом себя весну и умиротворения, я почувствовал, даже не осознал (какое было мое тогда сознание и способность осознания?!), почуял, что мне что-то такое отпущено судьбой. Но что? Зачем? С какой целью? Господи. Ответа не было. Ответа нет и теперь. Разве только вот эти ответы перед лицом данного суда, что само по себе уже говорит о так до конца и не понятого этого так благостного, даром, ни за что мне отпущенного предполагаемого некоего светлого и значительного нечто.

А если оно и было, я не воспользовался им. А если его я не мог понять даже, что что-то подобное бывает и его надо взыскивать. Сам же, идиот, все погубил, если, конечно, и было что губить. А если не было, так о чем горевать. Так о чем мы здесь речь ведем? Все так и есть, как и должно быть. Так мы этому и не судьи. Но нет, у Достоевского все мы вычитали о свободе воли губить себя. Вот и губим. А если бы не читали Достоевского, как я, то и нету ничего. То и неподсуден я вам. Все само без меня это есть. Вот это, что все без меня и судите, а я сам посижу в сторонке и посмотрю, как вы с ним справляетесь. Может, мне и самому на пользу чего-нибудь пойдет. Да вот ведь, уже и пошло – вот пишу уже, прозу изобретаю, может, напечатаю ее где. Может, деньги заплатят. А там и премию получу. Знаменитым стану. Все станут любить меня, и вам уже не удастся так просто измываться надо мной. Нет, они придут толпой с цветами и с палками. Цветы – мне, а палки – чтобы забить вас насмерть, охальников и губителей всего святого на нашей земле. Хотя, возможно, вы им все и объясните, и все перевернется. И тогда – цветы вам, а палки – мне. Тогда я уже брошусь под вашу защиту:

– Защитите, защитите меня!

– Это почему же мы должны защищать тебя?

– А потому что надо же вам все до конца от меня узнать!

– А для чего нам это надо все узнавать?

– А чтобы самим на том же самом не попасться!

– Что же, хоть в этом единственнно, да, прав ты.

– Ну идите, идите, дети. Идите, делом займитесь, а мы уж тут все по правде, да по совести за вас все решим! – обратитесь вы к толпе, обнажившей перед вами свои спутанные волосы.

– Ладно, батюшки! – ответит молчаливая толпа и повернувшись, сутулыми спинами, мрачно ругаясь про себя, тяжело вытаскивая обутые в сапоги и валенки ноги из грязи, побредут по домам.

– Спасибо! Спасибо! Спасители вы мои! – упаду я вам в ноги.

– Ладно уж. Садись на свое место. Продолжим.

Продолжим.

Ходил я, как вы сами понимаете, на костылях. Вы ходили когда-нибудь на костылях? Ходили? Ну тогда вы кое-что понимаете. Хотя, конечно, вам не понять в полной мере моего хождения на моих костылях – отчаяние, безнадежность на долгие годы вперед, вернее, навсегда. Хотя была у меня одна надежда. Как указали мне с некоторым сомнением и недоверием ко мне, мальцу, в чьих ненадежных руках была слабая эта ниточка надежды, требовавшая недетских и даже нечеловеческих равномерных рутинных усилий по одолению самого себя, болезни и всего меня окружающего. За моей спиной они шептали моей матери, скашивая глаза и делая печальную позу лица в мою сторону, что единственным моим спасением было бы регулярные (тут они вздыхали и делали неопределенный жест правой рукой в воздухе) многократные самотренировки. Какие там массажи! Ванны! Грязи! Электротерапии! Шоки! Лечебные и восстановительные физкультуры! Иглоукалывания! И все подобное! – это сейчас у вас все, у молодых, развратившихся и обожравшихся! А в наше время – костыль в рукии пошел. В наше время – только воля! Железная воля человека, преодолевающего инертность и насилие природы. Так создавались великие люди моего времени. Так сотворялось великое и неземное. Так закалялась сталь! Как же мог я предать подобных людей и подобное время?! Ведь и имя Сталин – от стали. Вы бы не смогли. Между прочим, многие бы и в мое время не смогли бы. Но я смог. Не на того напали. Не на того напали все вы вместе – и природа! и врачи! и люди! и вы, среди всех прочих. Я говорю вам: не на того напали.

Однако же, думаю, что мое дикое неземное упорство и занудство, вытянувшие меня за уши из трясины и пропасти болезни в то же самое время и в той же, увы, мере и были причиной моего падения и впоследствии попадания в эту ситуацию, вам на глаза, себе на поздний, неисправимый и несмываемый позор. Что же, ничего чистого в мире не дано. Все обоюдоостро. Любой путь окружен пропастями со всех сторон. Нету благостного хождения по прямым раздольным просторам неиндентифицируемой родины. Нет, любая родина конкретна, требующая вполне конкретных поступков во вполне конкретных обстоятельствах, нам неподвластных, но нами принимаемых либо во всей их полноте и даже с восторгом, либо в меру прямой физиологической выживаемости. А иногда за пределами ее. Хотя, что это я о высоком. Я же о простом, местном, мелко-местном, намного меньше в размерах масштаба не только родины, но и ближайшего окружения, я о банальном выживании. И вот вам – спасся. А для чего? Где та Родина, дающая предел и масштаб любых мелких человеческих проявлений, без того становящихся просто потугами куска мяса в желании продлить свой век посредством поедания другого куска мяса. Этой Родины у вас уже нет. А у меня была. Была, но я ее сам пропустил мимо, пропустил между пальцев, профукал. Да и то, ведь как было иначе – ведь калека был. Но вот сейчас мне пришло в голову, что если бы я все то же самое проделал, но не во имя своего пустого выздоровления, но во имя величия Родины. Все тогда было бы по-другому – исполнено сверхличностного значения. И я бы не оказался здесь перед вами в позорном виде. А если бы и оказался, то в другом виде. Оказался бы во всем своем значении вместе со всем прочим, облегавшим бы меня, обстоящим и фундирующим. О, тогда вам бы не было и за что уцепиться, ваши жалкие пальцы скользили бы по моим блестящим стальным крыльям.

Вот я спасся. Да на погибель собственную.

Помните анекдот? Не в моем положении, конечно, шутить, изголяться, сорить анекдотами. Но я это вам некую поучительную притчу приведу про самого себя. Про случай подобный моему. Вот он, анекдот.

Приходит человек с фингалом под глазом на работу, или домой, или в компанию какую там.

– Ты где это так? – спрашивают его с участливым смешком.

– Да я увернулся.

– Как это?

– Меня хотели ногой по жопе ударить, а я вот увернулся?

Понятно? Вот так и я. Но все-таки это незаурядное упорство и неосмысливаемая ярость преодоления себя у почти еще младенца – разве же не впечатляет? А? Она меня самого впечатляет. Помните другой анекдот?

Спецназовец прибегает с опозданием по сигналу.

– Почему? – строго спрашивает командир.

– Да вот я, значит, одеваю форму, бронежилет, пистолет, нож, спецсвязь, там гранаты (там, уж не знаю что, я в армии не служил, всякие там прибамбасы, страшилки, мочиловки), глянул на себя в зеркало – и от страха обосрался.

Смешно? Да, это нечто. Это вам не нынешняя расслабленность под музон, травку. Это не ваши тюти-мюти: я тебя люблю на кровати! я тебя взял на рояли! я тебе дала на прилавке! и т. д. Нет! это – страсть к жизни!

Хотя, конечно, и опасно, опасно. Вот и результат вам. Точно уж опасно. Но ведь кто-то должен явить этот путь во всей его чистоте и откровенности, как, скажем, монах являет свой путь, вовсе не взывая: Всяк непременно иди моим путем. Нет, он просто являет возможность своего крайнего пути, как бы определяя, очерчивая одну из границ человеческих проявлений в их экстремальном напряжении. Вот так и я. Это мой подвиг, Вот вы и судите меня за подвиг. Что же, страна не знает своих пророков и героев. Но ведь на то и есть истинное геройство, которое отличается от геройства признаваемого, прославляемого, награждаемого, социально престижного. Истинное геройство – это геройство стояния на месте никем не признаваемом. Только с одним ограничителем – надо осознавать свою единственность в этом призвании и иметь смирение и иметь мужество пребывать в нем, не призывая никого следовать за собой. Быть примером предельности одиночества. Даже не мысля возможности в переведение его во всеобщность.

Ну, и, конечно, путь явления этого геройства сопряжен с некими неприятностями для окружающих. Конечно, хорошо было бы явление этого вообще безо всяких контактов с внешней действительности. Но тогда это и было бы чистым астралом. Нет, чтобы в этом опыте была возможность хоть потенциального развертывания в любой человеческий конкретный опыт, должен быть факт вочеловечивания, факт контакта с человеческим. Ну, в общем все так и было. Все так и есть. Вот, и соответственный, логический вочеловеченный конец. Ну, может, еще и не конец. Не вам быть свидетелями завершения этого высокого и почти метафизического проекта. Вы так – скромные свидетели, возомнившие себя судьями и отрицательными ценителями. Нет, вы просто прах, попутная пыль поднимаемая этим могучим порывом, стремлением, движением.

Ну, бросил я скоренько костыли и по установившейся привычке к ежедневному тренингу стал даже и в футбол поигрывать. И вы знаете – ничего! Совсем даже неплохо. Совсем даже неплохо! На удивление неплохо. Ну, для сравнения если, то вот как сейчас перед вами – кто бы мог предположить, что поставленный в такое положение как бы юридически-социального ущемленного калеки, я смог бы так быстро оклематься и предоставить вам свои претензии. Свои, если можно так выразиться, боковые фланговые прорывы, умелые действия опорного полузащитника и несгибаемое мужество заднего чистильщика. Хотя, в полукалечном моем футболе профессией у меня было вратарство, отлов чужих мячей, коварно и злостно посланных в мои ворота, с целью погубить меня, ну, во всяком случае дискредитировать, и через то погубить мою репутацию, как не могущего отстоять свой маленький, порученный ему, рубеж коллективной ответственности. Т. е. подтвердить свою состоятельность в претензии на некую значимую социальную роль. И я отстоял. Подтвердил. И не в пример многим из здесь присутствующим. Я не называю никого конкретно. Именно та закалка и приобретенный опыт внутренней и соматической настройки соответственно пространственно-интеллегибельного пространственного модуса позволяет мне моментально встраиваться в предлагаемые мне комфортные, либо агрессивно-конфронтационные параметры предлагаемого драматургического действа под названием бытие (так сказать, бытие). Вам меня все равно не переиграть на встречных курсах, как говаривал незабвенный Вадим Синявский. Помните такого? Нет? Вот то-то. Так как же вы хотите одолеть нас, племя колченогих победителей мрачно-небесного Третьего Рейха, которые на одной ноге, с выбитыми зубами, с морщинами, прорытыми голодом и желчью разъедающей жизни до самых костей, на одном пердячем пару разнесли все в клочья, не пожалев ни капельки и в самих себе. А что нам было в себе жалеть. Мы же не какие-нибудь гладенькие были, чтобы жалеть какой-нибудь сладенький свой подкожный жирок или тепленький гной. Нет, мы не пожалели в себе ничего. Мы только и слышали голос Синявского: Внимание, наш микрофон установлен на стадиона Динамо. Сегодня Великие Узкорылые встречаются с Неземными Меднозубыми. Удар! Один лежит в центре поля в крови! Постойте, что-то сизо-липкое появляется из него. Да, да. Это наша великая победа над всеми появляется и облепляет собой все. Ураааа! Наши победили! – так говорил честно про все что честно и незамутненно видел честный и влиятельный Вадим Синявский. А я – я был маленькой бесправной привесочкой ко всему этому. И вот теперь, когда умер Синявский, когда вымерли все объявители и апологеты этой немыслимости, что же – я должен отвечать за них за всех? А в общем-то, конечно, должен. Я и отвечаю, не беря на себя ни малой толики того липкого могущества. Я как нейтрино, проходя сквозь все эти пространства, не смог ни совладать с ними, ни овладеть ими, ни быть до конца ими овладеваемым. Только в той степени, чтобы держать за все это ответ перед вами.

И вот стал я ходить на стадион. Он и сейчас полуразрушенный высится на полуисчезнувшей территории улицы Мытная. Его прозвище было КрПр, т. е. Красный Пролетарий. Ну, Красный – это красный. Пролетарий – это, вам уже и не представимо – рабочий, так называли тогда трудового индустриального человека. А вместе – Красный Пролетарий – завод тогда, покрывавший огромную территорию в пределах Шаболовки и Донского монастыря. И я играл за команду мальчиков. Конечно, мне было нелегко. Но я старался. Я терпел. Я, стиснув зубы. бился и, раскрыв их, вернее, рот, выгрызал свое мясо не обязательно предполагавшегося мне бытия. Меня поставили в ворота. Стоит вам немного пояснить, что это значит. Да и сами подумайте – разве же это не травма для мальчика. О, это многое, многое объясняет для понимающих или желающих понять. Но найдется ли такой среди вас? Сомневаюсь. Хотя кто дал мне право выражать сомнения или какое-либо вообще суждения об инстанции, предположенной самой выносить суждения по поводу меня. Я стихаю. То есть я стихаю в этом не положенном мне направлении и начинаю робко шевелиться в предложенном мне пространстве грустного саморазоблачительного повествования. Я продолжаю. Вы же знаете, что все в нападающие метят. Все хотят стать предводителями, вожаками, героями. Все голы хотят забивать. А тебя как лишнего отсылают:

– Иди в ворота.

– Почему в ворота?

– А куда же тебя? – говорят, смеря оценивающим взглядам твою неказистую фигуру и задерживаясь взглядом на увечной ноге, хоть и спрятанной под вроде бы спасительной длинной брючиной серых потасканных штанов, но выдающей себя странным пропаданием внутри явно пустотелой и проминающейся до основания, пропасти, ужаса, штанины, и неверным скособоченным поставом явно укороченной стопы.

– Потому что в ворота.

Ты сглатываешь слюну. Сглотнул. Иди мол туда, на малопрестижную работу и не мешай здесь. Еще хорошо, что вообще взяли. Но ничего. Я снес это. Я и не то бы снес. Я и не то сносил. Сносил я просто иногда невероятно что. Вам бы не только снести, но и представить, что снести подобное возможно, было бы невероятно.

Например, на виду у всего класса стояния в течение двух часов в углу, на коленях, да на рассыпчатой и почти иглоукалывающей горе желтоватого гороха, да притом голыми коленями. От чего через час горошины начинали продавливать кожу и небольшое мясцо бледных недокормленных ножек до костей. Затем раздвигали поры жестковатой шелушащейся кожи и входили внутрь, прицепляясь к разным жидким и липким фракциям организма. В ответ наружу сочилось что-то коричневатое, темнее, чем горох, пропитывало его, слепляя в какую-то каменно-подобную массу, отчего через час меня поднимали и уносили вместе с приобщившейся ко мне массой пупырчатого как бы фундамента-постамента. Его отрывали от меня вместе с кусками уже ничего не чувствующей плоти. Давали всему этому затянуться, заживиться. И снова. Или на заводе, тележки проносившегося мимо металла врубались в руку, раскраивая ее ровненько вдоль длинной чуть скрученной вдоль оси кости, как некий облегающий рукав. Да ладно. Или та же тележка, сорвавшись с небрежно укрепленных направляющих рельс, падала своей длинной крепящей арматурой ровнехонько на пальцы двух нерасторопных полусонных ног, раздробив все ноготки, которые впиваются в нежное подлежащее мясо. Их за ненадобностью удаляют. И только тут ты осознаешь никогда доселе неподозреваемое глобальное значение ногтей, помимо, конечно, их стрижки и прятанья ногтей в укромном месте – закапывание в землю, например – чтобы никто не смог похитить их для коварного и опасного ритуала магического овладевания тобой через их посредство. Вот. А вы еще спрашиваете, откуда я такой. Да я еще вполне сохранивший человеческий, ну, человеческоподобный облик, после всего подобного, отчего любой из вас потерял бы любое подобие и являл бы сейчас перед нами что-то невероятное – некий облик Элиена. Так что все это футбольное, хотя оно и было в начале пути, и я не был так предуготовлен, как толстокожий я стал сейчас, я снес и только укрепился на будущее. Но все равно, на десятибалльной шкале оценок, я бы дал себе за это 6 баллов. Ну, если прибавить к ним еще 9 баллов за вышеупомянутую недоношенность, 9 баллов за кошмарную доставшуюся мне войну, 8 баллов за ссылку и тамошние, если и не страдания, то утерянные возможные дивные и чудесные возможности тихой облагораживающей жизни и радужные перспективы. 10 баллов за расстрелянных родственников. Это, конечно вряд ли может быть компенсацией или служить какому-либо удовлетворению, но хотя бы это. По 10 балловза каждую из почти смертей, которые я пережил с полной силой экзистенциального напряжения, может быть, полностью и не отрефлексированного в полной мере до сих пор. Да и не могущего быть отрефлексированным и даже опознанным в своей адекватной катастрофической сокрытой разрушительной силе. То есть, в сумме всех четырех смертей – 40 баллов. 5 баллов за сестру. 6 баллов за соседку. Помните? Это мне 6 баллов. А уж сколько ей, или из нее – не знаю. Это не моя задача подсчитывать чужие прибытки и убытки. Со своими справиться. 7 баллов за взрослых, не пришедших на помощь. 4 балла за обстановку подозрительности и депрессивности всего сталинского времени террора, не могущего не оставить скрытый шрамоподобный след в душе не обремененного иммунитетом дитяти. Можно, конечно, было бы за это накинуть и гораздо больше, но я честен. Честен даже, порою, и во вред себе, чего вам, поколению меркантильных и жестких детей холодного века чистой прибыли любыми средствами, не понять. А в наше время были чистые бескорыстные и безрассудные в своем бескорыстии жесты и поступки. Да нам уж от них никуда не деться. Вот, например, взять и зачем-то, по непонятному влечению души, пригласить десять полузнакомых людей в китайский ресторан и накормить их там. А зачем? Что в этом? Кто объяснит? Вы объясните? Нет. Вы даже скривите губы и занесете это в мой обвинительный вердикт в качестве размытости и бессмысленности нравственно нефиксированного субъекта. И правильно. Мне бы знать да вас пригласить в ресторан. Может, и вышло бы мне какое за то послабление. Да как заранее узнаешь. Да и с вами это дело не выгорело бы. Съесть-то, конечно, вы бы съели, а что потом? А потом все как оно и есть – я здесь, на скамье подсудимых, а вы сытые моим обедом, как должным и недолжным к приниманию во внимание – там, на высоких и жёстких креслах неправедного обвинения. Ладно. 3 балла за унижающее в юном возрасте незнание и неедение курицы. И, наконец, за игру в футбольных воротах 2 извиняющих и оправдывающих балла. Понятно, все это условно, с опусканием многих потерянных, забытых, недосчитанных и даже неведомых мне самому, баллов. Но набежало 109 баллов по десятибалльной системе за все поднакопившиеся к тому времени мои незаслуженные страдания.

Но и это еще не все.

Только я стал входить в колею моей странной, несколько ущербной, но спасительно-размеренной и абсолютно неинтеллектуальной (понимаете ли смысл этого? не понимаете? да я и сам не понял до тех пор, пока не стал понимать во всей обнаженной остроте и безысходности) жизни, как опять, опять она – судьба. Мне даже, представляется, что она, судьба, была настолько заинтригована нашей будущей предстоящей встречей, что делала все, буквально из кожи лезла, чтобы подстроить все мостки и мостики нашего неизбежного столкновения, повстречания на узкой тропке ее умысленного выстраивания обстоятельств моей жизни. А интересно, не проверяли ли вы все заметные вам вехи и значимые отметки, чтобы проверить подобную гипотезу. Да вам, конечно, это ни к чему. Вам бы произнести только свое сакраментальное сладострастно чаемое:

– Виновен! Повесить его гада, как скота подзаборного!

– За что! За что! – возвоплю я к вам, к оставшимся честным и чувствительным людям и, в основном, конечно, к губительным, но и потенциально всегда спасительным небесам – За чтооооо!

– Как за что? – уже удивитесь вы в свою очередь. – Ведь все же ясно как Божий день. Вот это. Вот это. Вот тебе и совсем уже твое запредельное. Как же за это не повесить? А ты как бы поступил на нашем месте?

– О, я на вашем месте поступил бы совсем противоположным способом. Я даже бы наградил себя за все мои перенесенные страдания.

– Это понятно. Себя бы ты наградил. А вот как бы ты поступил с любым другим в подобной ситуации, принимая во внимание все содеянное, но как бы не тобой, а любым другим. Любым из нас например?

– Любым из вас? О, это ясно как Божий день. Я бы, естественно, повесил вас, да заодно и любого, рядом находящегося. Нет, лучше бы я четвертовал, восьмертитовал, шестнадцатитовал! Или еще лучше, я сначала бы (ну, не сам, конечно), я бы сначала, вынул бы внутренности, вымыл бы их, разделил бы, рассмотрел внимательно и с вами бы вместе бы обсудил, какие на что пустить:

– Вот эти пустим на корм собакам!

– Нет, нет! – закричите вы, – собакам не хотим!

– Отчего же? Хотя, конечно, можно вас и понять. Тогда пустим их львам, царям природы. Питомцам славного Московского зоопарка, кажется, орденоносного. Подходит?

– Подходит, – поколебавшись, согласитесь вы.

– А вот это тогда пустим уже собакам.

– Ладно, пустим.

– А как с остальным быть?

– Да как угодно. Ты здесь начальник, ты и решай.

– Как это я начальник, я и решай? Нет, извините, у нас тут не беспредел себя не помнящей власти. У нас демократия. В крайнем случае, конституционная монархия. Но если вы действительно во всем доверяете честной и ответственной власти, то я подумаю, как распределить все остальное между международным консорциумом зоопарков. Все на пользу, все во благо.

– Спасибо.

– Нет, это вам спасибо.

Вот видишь, как ты поступаешь с не отданными даже тебе законом и постановлениями любого, пусть и самого немыслимого суда. А что же ты ожидаешь в ответ?

– Да, – смущаюсь я, – но 109 баллов. Ведь у вас и в помине нету баллов, а у меня целых 109 извинительных баллов. Ну, выкиньте из них 10, 12, 20, 44, 57, наконец, 108 баллов. Но один-то мой! Он перевесит все ваши жалкие обвинения!

Нет, не слушают.

Теперь возвращаясь к судьбе. Только стала налаживаться моя странная футбольная жизнь, слабо брезжа даже вдали неясной, но вполне возможной некой карьерой, может быть, и славой, восторженным шумом вскипающего страстью стадиона, цветами, званием заслуженного мастера спорта, большой и заслуженной пенсией, посещением школ и собраний для встречи с подрастающим поколением и передачи им всего накопившегося немалого и полезного опыта, как нате вам – травма. Разбили мне правое, здоровое колено.

То есть, это было лучше, чем было бы еще раз испортить напрочь испорченную и немного подправленную левую ножку. Хотя, конечно, и портить единственную оставшуюся мне опорой в жизни правую ногу и коленку. Хотя, конечно, не мне, да и не вам, тут было выбирать. Выбирают нас. То есть меня. Меня выбрали, и я опять оказался на полгода в постели. Ни разогнуть было ногу, ни наступить на нее – только жалостливо глядеть и вздыхать. А что уж напереживались мои бедные родители, и представить себе просто невозможно. За одно это хотя бы, за одну память их тяжкой и незаслуженной доли можно было бы скостить мне несколько. Да куда уж там. Просто ужас. Одно хорошо – говорю я – тут же соображая, что произношу это в явный вред себе. Но остановить вымолвленное, вылетевшее слово уже не в моих силах. – Одно хорошо – говорю я, – что в школу не надо было ходить! – ясно, что любой мало-мальски нравственно осмысленный человек делает прямой вывод:

– В школу не надо ходить? Как это?

– Да вот в постельке лежать, а в школу под этим предлогом можно и не ходить.

– Понятно. Значит, под любым предлогом уклоняться от естественного для любого нормального человека порыва к знанию и естественной форме социальной организации труда или учебного процесса

– Я не понял. Как – то сложно выражаетесь.

– Ему непонятно. Потому и непонятно, что вместо того, чтобы постигать науку хотя бы понимания простых вещей и выражения их нормальным языком социально-адаптированной личности, он, видите ли, под любым предлогом отлынивает от школы.

– Но ведь нога.

– У него, видите ли, нога. Да знаешь ли ты, что люди готовы были за знание отдать две, три, да и все четыре ноги! Что они пробивались к редким занесенным снегами, слякотью и бездорожьем холодным и тесным сельским школам по бездорожью, по лесам и долам. Что они жертвовали всем ради знания и прогресса. Что все окружающие жертвовали всем ради их образования и тяги к свету!

– Вот-вот. Все окружающие жертвовали всем. А кто из моих окружающих пожертвовал хотя бы малой толикой своего спокойствия и благополучия ради моего продвижения по лестнице нравственного, интеллектуального и душевного возрастания?! Никто! Что, молчите?

– А что мы можем сказать?

– Вот то-то, вам и сказать нечего.

– Да что ни скажи, тебе все не впрок. В общем, ясно. Там где другому любой поворот судьбы в указание и помощь в одолении, для таких как ты – способ самооправдания и самопогубления.

Я так и знал. Зачем я помянул про эту проклятую школу? Ой, ой, беру эту проклятую школу назад. Однако же, можно мне набавить за все это еще баллов 7? Вы сами-то, кстати, сколько страдательных баллов наберете? Ну, может быть, на всех про всех 23–24, не больше. А то и меньше. А поделите на 40–50 человек вас, здесь и окрест заседающих. Сколько на рыло-то получится. Ой, с подобным коэффициентом не только в рай соваться, но и в любое советское-постсоветское учреждение не отправишься – засмеют, выгонят. А то и забьют насмерть, в тюрьму посадят, на позор выгонят. И поделом, поделом. А вы страдайте и честно копите страдательно-искупительные баллы, которые потом можно будет худо-бедно ли обменять на сносное посмертное существование. Эта процедура наиболее явно и чисто артикулирована в католицизме. Но и у нас тоже. Про что, например, это известное так называемые нищие духом – это про меня. Это то, как раз, что вы мне ставите в укор. Что, мол, нужно духовно обогащаться! Ан нет. Обогащайтесь, обогащайтесь, а Царство Божие-то мне достанется. С моими баллами страдательно-отсутствующими элементами душевного как бы богатства, гармонии и равновесия. Так как же вы меня судите-то? По каким иным системам оценок и набора выигрышных баллов? Хотя, конечно, страдания, несмотря на всякие там преимущества оценок и выигрышных бонусов, искривляют человека. Так искривляют, что он всем этим и воспользоваться-то не сможет. То есть он искривлен в одну сторону, а все преимущества находятся в другом месте и по-другому направлены, хотя абстрактно, по абстрактному праву страдания и страдальца, ему принадлежат. Да, как он их возьмет. Вот другие этим и пользуются. Вот и вы этим пользуетесь. Нет, нет, только чистые и нетронутые вправе судить нас, вправе отрядить вас выносить мне суждение и мне принимать эти суждения. Да где ж возьмешь этих чистых? Вот и остаемся мы с вами наедине, с глазу на глаз. Так как же мне дотянуться до моих достоинств, выраженных в некой стратификационной форме преимуществ и знаков их запечатления. Никак. И вроде бы, выходит, голый я стою перед вами. Но в душе-то, я знаю, чего я стою. Но и вы знаете про себя свое. И судите меня. А я даже и не молю о снисхождении.

Вот так я опять лежал, поглядывал в окошко, маялся и долеживал до весны, когда опять смог пошевелить обеими ножками и возвеселиться. И побежал в школу, проотсутствовав с осени. Оглядываюсь, а уже никого в школе и не узнаю. То есть знаю, конечно, но как-то по-другому. Как вот весна, например – вроде бы одна и та же. Ан нет, каждый года иная весна. А мои стадионно-футбольные друзья уже поизменились за полгода. Да вы сами знаете, как в этом возрасте все стремительно меняется. Отпали мои футбольные друзья в разные другие компании, привязанности, тактико-технические приобретения и навыки, мною невозвратно упущенные. Вот горето, незадача. Все уже разом повзрослели, по сторонам со значением поглядывают, через краешек нижней губы научились сплевывать, погогатывают, шутки отпускают по поводу каких-то общих событий и переживаний, мне неведомых. Девицы уже все полногрудые, уже тайком быстро глаза скашивают вбок на присутствующих, потом быстро на свои подоспевшие грудки, потом снова в глаза кому-то вопросительно взглядывают. А я и в школе никому не нужен. Сижу я на первой парте (у меня на горе зрение резко ухудшилось – вот еще, замечу, страдание на 3 балла, да и нравственные страдание балла на те же 3). Сижу я на первой парте, а в перерыве все бросаются к столу учительскому в журнальчик классный заглянуть. Конец года уже. Интересно ведь, какие итоговые отметочки предварительно слабым карандашиком учительницей напротив каждой фамилии предварительно помечены. Все толпятся в узком проходе, на цыпочки привстают, чтобы через плечо впереди стоящих заглянуть. У девочек-то платьица школьные коротенькие и задираются. Прямо перед носом моим обнажаются их полные крепкие непомятые еще ноги. И краешки мощных ягодиц виднеются, обтянутые по тем временам достаточно толстыми и неуклюжими трусами-панталонами нежных розовых или голубых тонов. Ну прямо просто бросился бы и кусал, кусал бы, впивался, разбрызгивая сок, рвал бы на свежие отскакивающие в стороны куски, всхлипывал бы, захлебывался и терял сознание, Господи! Сколько надо было сил, чтобы удержаться! Какие же, кстати, низкие и малооправданные (хотя и понимаемые вполне) низкие чувства по поводу столь невинных, симпатичных, исполненных грации и сочувствия ко всему окружающему, здоровых и грациозных юных молодых существ! За это одно надо бы поставить мне на вид. Отнять 2 способствующих балла. Но и, однако, за мучения мои при виде всего этого можно добавить бы баллов 6. Итого, если взять в сумме, поднакопилось достаточно – где-то 121 балл.

Однако же и здесь, Господи, и здесь, и здесь, и здесь не смог удержаться, чтобы не слукавить. Я вижу по вашим недоуменным, брезгливым и суровеющим лицам, что вы, конечно же, догадались обо всем. Что, конечно же, я не удержался. Ну, не то, чтобы я рвал, кусал и разбрасывал вокруг яркие, сочащееся и радостно кричащие куски женского мяса. Но я протягивал свои худоватые и влажные от волнения дрожащие ручонки к этой толкучке и касался возбужденных отнюдь не эротически, но школьно-общественно, подюбочных телес. О, что это было. Было ли подобное с вами? Конечно же, было. Может быть, не в такой юродивой искажающей форме и потайно-мучительной обстановке. Но вы тоже, естественно, касались молодой противоположнополой мучительно-неиспорченной плоти. Вздрагивали ли вы? Отпрядывали ли вы на безопасное расстояние? Влеклись ли вы расплавляющим магнетизмом опять? Рычали ли вы, кричали ли, кусались ли, бесновались ли вы? Нет, у вас все было точно и достойно. А я вот такой. Но девочки так были возбуждены вполне примитивным и понятным любопытством подглядывания оценок и отметок и страстью продвижения по иерархической лестнице школьного признания, что не чувствовали никаких плотских касаний. Я же влекомый совсем иным, боязливо, бегло и почти бестелесно бегал по их чуть-чуть приобнажившимся телам. Они инстинктивно, не оборачивась, рукой одергивали платьеца, случайно натыкались на мои пальцы, видимо, удивлялись, но не отвлекались на эту малозначимую для них случайность. Некоторые же все-таки оборачивались, и я тут же возводил неестественное-напряженное лицо к потолку, облокотив его на руку, локтем упертую в подрагивающий от ее напряжения краешек парты. Между ног же чувствуя нарастающее и реализующееся во что-то влажное предательское тепло. И что же? А то! Будто сами не знаете? Знаете, знаете, а спрашиваете для пущего издевательства над беззащитным почти чисто-природным, животно-нерефлектирующим существом. Ну, конечно, не совсем животным, но наделенным уже всем грузом социально-нравственных оценок и знанием собственного преступного поведения существа. Знающего, но ничего не могущего поделать с собой. Как полусоциальное подобное существо-собака по возвращению с прогулки, зная как это наказуемо, все же старается улучить момент и грязными отвратительными лапами пробежать по всем чистым покрывалам и простыням всех постелей и диванов. И делает это, несмотря на отличное знание последующих карательных процедур. Ну, что, добавим еще 6 баллов, и еще 3? И в сумме получим уже не 121, а 124. Что и справедливо.

* * *

Но все же вспомним, вспомним, зачем мы здесь собрались. Вовсе не затем, чтобы лясы точить, западая на каждой прельстительно описанной картинке, становясь как бы невольным соучастником сотворяемого в ней действия, хотя и хмуря вроде бы сурово-добродетельные брови. И это вовсе не в укор вам. Это так естественно. Это я знаю по себе. Это же так естественно. Но вспомним, что пообиходовав подобные штучки-дрючки, мы все же разойдемся по разным местам, направлениям, пунктам следования и пребывания. Вы тихо-мирно, умерив стук растревоженного сердца к себе домой, в мастерскую, кабинет ли. А я? А я, как и ведется испокон у нас на Руси, закину по-волчьи голову в серое, словно вязанное грубой, но чудовищно умелой рукой, серый шерстяной, чуть-чуть кисло попахивающий овином, горницей, скотным двором, силосной ямой, молочком для новорожденных теляток и всем таким, носок и завою по-волчьи, заголошу по-бабьи, взреву по-бычьи, захохочу по-кикиморьи и упаду головой в траву, в воду ли, в колодец и в любую синеву, наконец. Ясно дело, при ваших нынешних жалких возможностях и способностях что вы сможете поделать со мной? Разве что попытаться защититься от меня, расчитывая на мою временную расслабленность и меланхолическую погруженность в рассматривание собственных грехов, упущений и незадач. Бог вам в помощь. Но только не попадайтесь мне на пути попозже, когда я полон язвительных и язвящих сил и аннигилирующих энергий. Ой, не хотел бы я оказаться на вашем месте тогда! Хотя, конечно, груз подобного, мной уже порассказанного мог бы раздавить любого и крепковыйного, крепкокостного, облаченного в доспехи социально оправданной нечувствительности. Милицанера, например, с его:

– Се предначертано мне моим служением обществу. Я поставлен здесь, чтобы творить эксклюзивное не положенное никому иному, кроме меня. И судьей мне только коммунальный организм, собранный в горсти субстанциированного историософско-метафизического целеполагания. Попробуй, возьми меня скользкими ручонками быстро-пробегающего времени.

– А как же нам-то это углядеть?

– А никак! Смотрите на меня и по моим движения, управляющим жестам, самой соматике угадывайте не смыслополагание, но просто пространственный вектор предположенного вам движения, через меня явленный. На то мне и палочка дана полосатая. Белая полоска света, возможная для быстрого неослепляющего восприяти – вам. Черная полосочка тайны, укрытого, не поддающегося вашему рациональному пониманию и расшифровки – для меня.

– Непонятно.

– Естественно.

Однако, всего вышеописанного явно не хватило бы для формирования из меня такого, пусть всеми и желаемого в назидание всем прочим и во спасение себя от подобного путем перенесения на меня, монстра. Ну все это потянуло бы на обсуждение личного дела на каком– нибудь, скажем, комсмольском собрании в школе № 575, классе 9-г за, скажем, неумеренное восхваление американских автомобилей относительно, опять-таки, скажем, наших отечественных на заводе имени Лихачева (до того бывшего имени Сталина, что более справедливо).

– Вот ты говорил, что американские автомобили хорошие?

– А разве они плохие?

– А кто тебе это сказал?

– Никто.

– А откуда ты знаешь?

– Я в кино видел.

– И что же в них хорошего?

– Ну, красивые.

– Значит, наши машины тебе не по душе?

– Почему?

– Уж не знаю, почему. Вот тут ребята сидят, скажи им почему тебе наши машины не нравятся.

– Я же не говорил, что наши машины не нравятся.

– Но ты же не говорил, что они тебе нравятся, ты говорил, что тебе нравятся американские машины. А раз они тебе нравятся и ты ничего не говоришь про наши машины, значит, они тебе не нравятся. А если тебе не нравятся наши машины, то что из этого следует?

– Что из этого следует?

– А ты не понимаешь?

– Нет, я не понимаю.

– Значит, ты даже не понимаешь. Вернее, не хочешь понять, потому что это ясно любому. Значить, ты сознательно уходишь от ответа перед нами всеми, твоими товарищами. Хорошо. Кислов, тебе понятно, что это значит?

– Мне кажется, что он не любит все наше, он не любит все советское и любит капитализм.

– Ну, может быть, ты и прав. А знаешь ли ты, любитель западного, каким потом, трудом, унижением и эксплуатацией трудящихся, а порою и малолетних детей, на заводах капиталистов и кровопийцев достигается эта, так называемая красота, столь тебя прельстившая? Знаешь ли, что пока вот ты ты сидишь в светлых просторных классах советской школы, бесплатно дающей тебе образование, заботящейся о твоем здоровье, отдыхе и успеваемости, дети по всему миру капитала с утра до ночи гнут спины в темных и душных подпольных цехах, производя на свет эти вот самые машины, для удовольствия развращенных и безжалостных капиталистов? Знаешь ли ты, что при первой возможности, они под прикрытием этой как бы красоты обрушат на нашу родину всю мощь производимых ими тайно и явно руками тех же задавленных и запуганных рабочих своих орудий, самолётов и крейсеров? А пока, в преддверие прямой агрессии они ведут свою тайную войну против нашей молодежи и мыслящей части советской интеллигенции, соблазняя их этими вот подставными автомобилями и дворцами, в которых никогда не жить честному человеку, только всяким мистерам-капиталистерам. Да знаешь ли ты, что они специально производят эти вот автомобильчики, чтобы потом снять их в кино, показать вот таким доверчивым, как ты, и толкнуть, подтолкнуть, подкупить для преступления против нашей Родины!

– Понимаешь ли ты? несчастный, погубленный, червь копошащийся! пыль носимая! тростник полумыслящий! нехристь! гадина! сволочь недоебания! пидер гнойный! (ну, конечно, последнее, начиная от «несчастный» – все пронеслось уже в моем испорченном воображении, по известной уже вам схеме порока и преступления, пусть в данном случае только и вербально фальсифицирующего).

– Понимаю?

– А учишься ты как?

– Да неважно, – вмешивается сидящая тут же достойная и благородная учительница, классный руководитель. В уголках рта у нее застыли горькие складки по поводу меня, давно уже чуемого ею и подозреваемого, но по доброте души и по школьной неодолеваемой рутине не давшей ей времени и возможности разобраться со мной и вывести на чистую воду.

– Что, двойки да редкие тройки?

– Нет, он хорошист. Да уж, прости господи, какой хорошист – горе одно.

– Понятно. Вот видишь, какая неприглядная картина складывается. А ведь сейчас очень сложное международное положение. Агрессивность наиболее оголтелых империалистических кругов, особенно американского империализма, усилилась как никогда. Они не только снаружи, но вот и внутри наших рядов отыскивают слабые места.

– Вам это понятно ребята?

– Поняяяятно! – хором отвечают ребята.

– Это хорошо. Мы знаем, что у нас замечательная молодежь, на которую мы вполне и во всем можем положиться. Ведь именно в ваших руках находится светлое будущее нашей страны. Да и не только нашей, но всего мира. Все прогрессивное человечество затаив дыхание следит за гигантскими свершениями советского народа и готовностью нашей молодежи перенять дело отцов в строительстве новой жизни и защите ее от посягательств со стороны. Наши враги с содроганием следят за нашими успехами, столь неодолимо влияющими на трудящихся их собственных стран, которые говорят: Вот, блядь, если трудящиеся Советского Союза, блядь, на хуй, спокойно взяли в свои руки власть, сбросив всех этих ебаных засранцев, которые сидели у них на шее, так почему же, ебеныть, мы не можем этого сделать? И сделают! Сделают! Я вас уверяю, это ясно как божий день, сделают. И ваш вклад в это светлое дело будет неоценим. Они упадут к вашим ногам и зарыдают: Спасители наши! Отцы родные! С вами, у ваших ног до скончания света и второго пришествия! Однако, некоторым это непонятно. Некоторые не понимают этого. Некоторым кажется, что они пройдут бочком, бочком мимо этой бескомпромиссной борьбы на смерть двух миров, двух систем, двух царств и легионов. Они думают обождать в стороне, примериваясь, чья возьмет. Они думают, что незамеченными могут пособить нашим врагам, в случае победы имея с них свои дивиденды. А в случае нашей окончательной и неизбежной победы сделать вид, что ничего особенного они и не предпринимали. Что просто так вот на травке по случаю сидели, что не заметили, мол, кровавой борьбы нашей, где мы теряли друзей боевых, цвет нации, лучших представителей партии и молодежи, где кровь рекой текла! где от крови переполнился мир! где могилы вскипали, выбрасывая мертвецов, и они, слепые, шли по долам и весям, растопырив руки, ловя ими всякого попадающегося им на их апокалиптическом пути. Вот, а некоторые нее понимают.

– Что же мы будем делать с ними?

– Накажем.

– Правильно, а как?

– Выговор вынесем по комсомольской линии.

– Ишь ты, – усмехается он – и только-то? А если он завтра предаст вас, завод заминирует, убьет ответственного работника и с секретными бумагами бежит за границу? А?

– С занесением в личное дело.

– Так. А если он по улице пойдет с автоматом, убивая всех наповал?

– Выгнать гада из комсомола за такое!

– Вот это уже правильнее, А если он начнет толченое стекло в хлеб сыпать, а? Или все шторы, одеяла простыни везде, включая детские сады, начнет ядовитым веществом пропитывать, а? Пробираться к великим писателям и вождям, вытаскивая их на улицу и, оставляя там на морозе на всю ночь, чтобы простудить их натруженные и усталые легкие, дабы они потом от легчайшей заразы, мельчайшего микроба беззащитные приобретала тяжелую, неизлечимую болезнь, а? Что тогда с ним будем делать, а? То есть не тогда, а сейчас, пока он не успел совершить всех этих злодеяний, которые написаны на его лице. Выжжены тавром на его желтом лбу. Впечатаны лиловым ядом в его черное сердце. Выведены огромными светящимися буквами: ПОЗОР УБИЙЦЕ НАШЕГО СВЕТЛОГО БУДУЩЕГО! Что будем делать?

Вот видите. И там, и там мне нет спасения. И там взгляду непредвзятому и внимательному сразу же открывается ужасная картина реализованных и возможных злодеяний, которые вам явлены по факту, а в те времена прозорливцам открывались в их перспективном предположении. Да, мощные были люди. Не вам чета. И я рос среди них. И я, если не полностью и целиком, но все же отчасти благодаря их мощному излучающему соседству, тоже поимел это. Так что предавая себя вашему слабому судилищу, я все уже знал наперед не только про себя (это понятно, это не требует объяснения), но и все про вас. Так что давайте. Я на все готов. В моих ушах до сих пор звучат провидческие и неотвратимые слова моего первого обвинения. Но в отличие от нынешнего, приговора почти вечностного и метафизического. С этим клеймом мне уже брести до скончания веков, пронизывая в своем холодном и безучастном движении все новые поколения и народы до второго пришествия. Так что ваша мелкая добавочка, отметинка на моем челе даже как будто некое согревающее человеческое тепло, внимание людских глаз и душ. Давайте! Я вместе с вами! Я люблю вас! Спасите и помогите своими проклятиями и негодованиями. Ну, ну, бейте, истязайте меня, я прошу вас доставить мне это сладкое уничижительное причастие к простому человеческому быту взаимных обхаживаний, попреков, побоев, ласк и мучений, мучений через ласки, ласки посредством мучений, ласки мучений и мучения ласки, мучения отсутствием ласки, и ласки с минимальным присутствием мучения, но все[-таки] присутствием.

Возвращаясь к прямой последовательности моего повествования. Даже не повествования, а излияния некоего последовательно-подобно выстроенного потока излияний, пытающегося сообразно своей мерности и протянутости проявить и явить бессвязную массу всяческих пакостей и несообразностей, наваленных в куче в невременном углу темной жизни. Все, мной перечисленное, вряд ли бы заслуживало внимание людей столь ответственных и значительных. И, повторяюсь, мне мучительно стыдно развертывать перед вами эту пакостную картину, заставляя вас порой содрогаться и страдать самим. Хотя, конечно, своим дьявольским воображением я сажаю вас на одну парту со мной в том достопамятном классе. На первую парту, вы помните? Я нагоняю перед вами рой милых и невинных школьных харит с чуть-чуть задранными поношенными коротенькими коричневыми платьицами, с надетыми поверх так называемыми фартуками. Они все заваливаются головами куда-то вперед, в какую-то словно манящую их пропасть. Они словно отделяются от своих легких и нетвердо-упёртых в пол носочками приподнявшихся истоптанных туфелек ножек, предоставляя вашим жадным глазам чуть приоткрывающуюся картину спрятанной, укрытой подюбочной жизни невинных и чистых существ. И вы, сдавливая дыхание, забыв про меня, про все ваши высокие миссии и обязанности, ползаете руками по приоткрывшимся частям чужих тел. Другие же из ваших, которых не захватило мое воображение и не предоставило в их распоряжение предметов прямого сладострастного возбуждения, поглядывают на вас порозовевших, подрагивающих, пускающих слабую струйку слюны из левого уголка рта, тоже начинают заходиться, закатывать глаза. Покуда вдруг мощная пощечина или удар по голове не останавливает вас всех, все еще не могущих отойти от содрогания и смиренно, как кролики, принимающих и сносящих удары и пощечины. Да. В общем вы тоже. Но я до такого не доходил. Все-таки я владел собой и ситуацией, и удары и пощечины, как правило, обрушивались на других, на таких вот как вы, открытых, и в общем-то, по-своему, невинных и беззащитных.

Вот, теперь вы знаете, каково мне было тогда. Теперь, без сомнения, вы сами надбавите мне за подобное еще баллов 40–45. И это только в угадывание некой ситуации в ее единичности, в отрыве от всяческих непереносимых и тяжело изживаемых психологических и социокультурных последствий. Господи! Что за этим и в этом кроется! Но я увлекся. Конечно же, я приношу извинения, за то, что без всякого вашего соизволения, обратил вас в предмет некоего условно-прогностического мысленно-экстраполяционного эксперимента. Но таков я. Конечно же, мало кто перед лицом столь высокого суда позволил бы себе так зарваться, давая волю своему черному и ничем не оправдываемому ни в его интенциях, ни в его сомнительных результатах воображению. Конечно же, по простому закону вытеснения, я спроецировал свои пакости на ваши чистые образы и мундиры, честные, спокойные, прохладные, хотя и мощные, готовые ко всему необходимому и достаточному, тела, однако лишь в пределах допущенных и положенных, тела.

Для чего я вам все это излагаю? Для чего изливаю все это на ваши посторонние (хотя, по мере вашего вовлечения в общественную процедуру судилища – и не столь уж посторонние) головы? Я понимаю, что судите ведь вы меня совсем не за это. Но объективная последовательность объективных же и, зачастую, просто неизбежных, от меня не зависящих, событий-фактов настолько измучила и просто разрушила мой нравственный, физический, интеллектуальный и астральный организм, что не принимая всего этого во внимание, нельзя, как мне наивно кажется, объяснить, оценить, понять детали этого странного и запутанного дела и его последствий, как для вашей благородной стороны, так и для меня. Хотя какие уж там для меня возможные последствия. Все мои последствия уже давно опередили мои причины. То есть я хочу сказать, что вообще-то вся русская литература и ее доминирующая традиция как производства текстов, так и их восприятия, была ориентирована на восприятие и продуцирование истин метафизических, но в их квази-временной явленности в действительность. В нашу русскую действительность быта и характера. Я же, по изначальной исковерканности, оказался присобачен к этой традиции как-то эдак. Каким-то таким гносеологическо-эпистемологическим способом. Так что в моем случае следование следствий за причинами имеет весьма формальный характер. И, кстати, не нигилистский, каким характеризуется метафизический подход к проблемам логики, а обратимый характер. Так что следствия вполне могут оказаться впереди причин не как ими предположенные, а как попавшие в машину логического уничтожения или обращения. Хотя, опять-таки, понимаю, что такая вот вызывающая отграниченность от русской традиции нисколько не идет на пользу моему слабому образу-имиджу, но и просто отрезает от всякой возможности благотворного и спасительного влияния этой традиции. Как бы лишает возможности припасть к ней в качестве земли, напоительницы судьбоносными силами. Сокрушаясь, я понимаю всю тщетность объяснить свои уродства в системе и языке даже ближайшего находящегося ко мне индивида. Это все равно чтобы Гитлер говорил в свое оправдание о тяжести первых детских переживаний, родительских побоев, лишениях сладкого на ужин за нежелание поднести от колодца ведро с водой бабушке, об укусах ядовитых енотов и смерти любимого пса Тобика. Объяснял бы все конфликтами с учениками по поводу чернильной кляксы, поставленной случайным непредумышленным взмахом эмоционального пера на новенький пиджачок соседа. Или Сталин бы, например, все списал бы на оспины и коротенькую, малооперативную левую ручку. Или на отца-пьяницу, скрывавшего от матери получку, и слезы этой матери, просившей сыночка тайком подкрасться к отцовской железнодорожной тужурке и вытащить хотя бы оставшиеся огромные купюры разрисованных николаевок. И будучи пойманным не сметь выдать мать и терпеть побои и издевательства пьяного отца, дышащего луком и горячим хаши. Нет, нет, они сами творцы и ответчики за свою жизнь и свое величие, за свою свирепость и озарения. За свои отслаивающиеся порождения в виде боковых Гитлера и Сталина, которые, как волны от большегрузной баржи в узком канале порождают взаимоперебегающие и интерферирующие волны, бултыханием и бессистемностью ослабляющие мощный источник своего излучения. Хотя благодаря своей полуумочной сути имеющие некую возможность проникать туда и продлевать надолго свое существования там, где сам породитель из-за своей неизбывной мощи не может пройти, как верблюд сквозь игольное ушко. Так вот и я не могу ни на шаг отступить от себя и своего. Я сам, ответчик за себя перед лицом непонимающего и непринимающего, но трепещущего от всего этого, в предвкушение всего этого и в завершение всего этого мира. Я сам знаю себе цену, и мой суд не от мира сего. Уж не знаю, от какого мира, но не от сего. Конечно же, я догадываюсь, от какого он мира, но, во-первых, мне самому еще неясно со всей очевидностью от какого. Ну, информации поступает очень много, но она неведомого мне формата и конфигурации, так что происходят лакуны в информации, и точная расшифровка требует длительного времени. Времени, возможно, и намного превышающего длительность нормальной человеческой жизни. Возможно, именно этому и посвящена идея и теория метемпсихоза – длительного существования расшифровывающей души в различных агрегатных состояниях и обличиях на протяжении столетий, а то и тысячелетий, Впрочем, не превышающего длительности кальпы, в конце которой разрушается все, вплоть до антропоморфного или зооморфного обличия богов. Попытка же точного расшифрования всей этой сложно-строенной структуры и смысла приводит порой к таким аберрациям в конструировании запредельного мира, как это получилось, например, у Даниила Андреева. В особенности, что касается считывания названия, значения и целеполагания всех явленных ему миров. В то же время, пространственная конструкция, как свидетельствуют записи и как подтверждает мой собственный опыт, считывается гораздо легче, быстрее, а главное, адекватнее. Во-вторых, почему я не поведаю вам, от какого мира мой суд – так потому что просто не скажу и все! Так что попросту судите меня, не вникая в подробности моего собственного суда и ваших возможностей. То есть смиритесь перед своей практической беспомощностью в вынесении мне какого-либо приговора. Он бессмысленнен и в своей определяющей части, не имея возможность постигнуть ни причины, ни результаты, ни последствия вами осуждаемого феномена, ни в приговорной его части, не способной ни быть понятой, ни быть в какой-либо, хоть в малой мере, воплощенной. Ну что – потащите меня в милицию? Так они меня выпустят, а вас самих еще за самоуправство притянут к ответственности. Что, отдадите собакам? Так они меня любят. Обласкают еще, зацелуют, защекочут. А вас – так насмерть закусают, на куски разорвут да и до костей обгложут. Что, общественности выдадите? Так она вас и засмеет, а меня прославит. Стишки еще попросит любимые прочитать, да и призовет новые написать в ваше же поношение. Что, к Богу обратитесь? Так, во-первых он скажет:

– Кто это там?

– Это мы! – станете вы докрикиваться до небес.

– Не слышу ни звука!

– Да это там разные, с земли! – уж как-нибудь приду я вам на помощь

– Кто такие?

– Неважно. Вот суд, видите ли, надо мной решили устроить. И к Тебе за благословлением обращаются.

– Не знаю таких. Как это они посмели поднять руку на Мое творение! Подлежащее только Моему суду и наказанию. И прощению. Прощению, это в смысле я про тебя говорю. А вообще-то наказанию. Кто такие. Привести их в возможном для них образе и виде пред Меня. Только неблизко, а то уже чую дурной запах.

– Господи, – взмолюсь я тогда, – да ладно. Забудь про них. Они от глупости и слабости. Они не хотели. А то что меня судят, так может это из добрых соображений. Хотя вижу их насквозь – по злобе и по зависти! Как вот такой же один есть в Москве литератор. Имени его Тебе, Господи, не говорю, только буквы ВНН. Да и ты и так знаешь. Но тихо, тихо. Они подслушивают. Еще в дело мне пришьют. Ну я пошел, пока меня не застукали здесь. А то ведь и это лыко будет мне в строку. Ой, тяжело у нас там. Когда еще сюда доберусь.

– Когда надо, тогда доберешься. Ишь разговорился тут при мне.

– Ну, к кому вам еще-то обратиться? Только ко мне:

– Исполни, исполни сам наш приговор!

– Да уж и исполнил.

– Как это?

– Да все что вы можете вымучить по моему поводу, я давно уже сам все знаю и сам себе за то определил высшую меру.

– Нет, нет, мы вовсе не хотим для тебя высшей меры

– Не лукавьте, не лукавьте. Я лучше вас знаю. Вы знаете себя только на сейчас, а я знаю вас наперед. Через полчаса вы же сами и закричите: Повесить его, гада! расстрелять блядину! уничтожить уебище!

– Нет, нет мы этого даже и в своем дальнем уме не имеем!

– Имеете, имеете. Да я на вас и не в обиде. Я достоин этого.

– Нет, нет, не достоин!

– Нет, достоин.

– Нет, не достоин!

– Нет достоин! -

– Нет, достоин, достоин! И не упрашивайте, не упрашивайте меня! Я достоин! Достоин! Я сволочь! сволочь. Я всегоэтого достоин! И даже свыше! Выбросьте меня на растерзание бешеным псам и лисицам! Отдайте ехиднам и вампирам!

– Не отдадим!

– Отдадите, отдадите.

Ну да ладно. Осудите, осудите вы меня, и поплетусь я бедный и несчастный неведомо куда. Как, впрочем, и всегда это было в моей нескладной и незавидной судьба, волочившей меня в разные стороны, ударяя по дороге о различнейшие встречные предметы – столбы, заборы, людей, институты, начальство, идеологию, эстетику, людей, других людей и просто всякую всячинку. И все это, заметьте, делалось ею без всякого совета со мной. Все насильственно и бесповоротно. Да я и не сопротивлялся. Даже если бы и знал все наперед – все равно бы не сопротивлялся. Да я и знал все наперед – и не сопротивлялся. Я не сопротивлялся. А ведь мог бы. Мог бы. Но тогда не стоял бы вот здесь перед вами. И что бы вы тогда делали? Себя что ли бы судили? Вот то-то. Так что меня за это и судить бессмысленно, ведь сама возможность суда на этом именно и зиждется, то есть суд сам со всем этим, коли решается подвергнуть это судебному разрешению, есть подсудимый. А я просто делаю шаг в сторону, как чистая логическая причина. То есть даже и не в сторону, а в инопространство.

И вот, лишившись разом всех своих нагло-спортивных и уныло-школьных друзей и не приобретя нигде никаких иных (да и где, посудите сами, можно было обрести кого-либо?), заметался я. Ведь в самом трудном, так сказать, переходном, переломном возрасте оказался я абсолютно один без поддержки, без соратников, без наперсников неустоявшейся и мечущейся души (6 баллов плюс за все это; в сумме уже – 130). Что же мне было делать? Естественно, а как же вы думали, я ожесточился и замкнулся. Обрел я внешний вид эдакого Михаила Юрьевича Лермонтова, стоявшего с мрачным видом у колонны в ярко освещённом зале, и глядя на пролетающие в вальсе нарядные и смеющиеся фигуры деятелей высшего света, и шептавшего: Все люди – свиньи! Но сколько можно было якобы стоять у будто бы колонны вроде бы праздника жизни? Бросился я зачем-то в Городской Дом пионеров, пытаясь реализовать свою смутную и непонятно откуда разом взявшуюся, выплывшую в качестве даже как бы и давно мучившей меня, мечту стать авиамоделистом. Поначалу я, кстати, сунулся в местный кружок горнистов. Ну, чтобы выучившись дудеть и горнить, ходить впереди стройных колонн пионеров и комсомольцев и громкими пронзительными вскриками медного устройство расстраивать и бросать в смущение их бессмысленные, в большинстве своем, ну, полуосмысленные, души. Но поскольку процесс обучения был неимоверно долог и специфичен – полгода мы ходили и учились сплёвывать семечки, чтобы приуготовить губы к будущим победным воплям меди – я выдержал только месяца два, не переступив порога первичного сплевывания.

– Я говорю абсолютно искренне. Причем, в данном случае я говорю не вам.

– Кому это не нам?

– Ну, не вам. Не вам сидящим в качестве суда.

– А тем. Через ваши головы я говорю иным, инопредельным. В ином пространстве расположившимся и внимающим всем нашим препирательствам, как услаждению, или раздражению слуху. То есть общему неразделимому шуму.

– Кому же это?

А обращаюсь я через плечи единоутробного мне, по причине мною же самим и выдуманности его, суда к простым читателям. Мое оправдание сейчас перед ними. Оправдываюсь я перед ними отнюдь не за содеянное, а за непростительно долгое и нудное явление перед их лицом этого эфемерного суда и жалостливых восклицаний в свою защиту некоего лирического героя. Эдакого неюного Вертера. С судом-то мне недолго разобраться – поплакаться, навыдумать еще одну гору жалостливых или ужасно-саморазоблачительных деталей, либо послать его на хуй – и вся недолга. А что делать с читателем? Как его на хуй пошлешь, если он даже не присел за твой фолиант. Или присел, да зевая закрыл, не дойдя до этого посылания. Вот и выходит у меня одна надежда, сделать вид, что это вся моя тяжба с этим выдуманным, как бочка для кита, судом. Авось, спросят:

– Что это ты?

– А я это так.

– Кому это ты? Не мне ли?

– Да нет. Я этому вот?

– Кому это?

– Ну этому. Вон стоит, облокотившись о локоть такого же.

– Никого не вижу.

– Ну, и ладно. Ну и не видишь. Это тебе вовсе и не предназначается. Да и откуда ты взялся здесь?

– Просто стоял.

– Вот и стой, коль стоишь. Коли ничего, кроме стояния, не умеешь.

– Ишь, обидчивые все какие.

– Да нет, мы не обидчивые, мы боязливые и настороженные. Знаешь, обидеть слабого человека всякий может.

Вот и весь мой с ними разговор. Выходит, что мне с моим ужасным, тиранящим меня без всякой на то моей возможности, судом легче и роднее. Так что обратимся лучше к нему. Да и вам забот поменьше, разрешать мои тяжбы и вовсе что немыслимого порядка.

Значит, обратимся снова к моему суду, который и говорит:

– Ишь, авиамоделистом ему недостало стать ко всему предшествующему! – скажет он холодно, презрительно и уверенно, как-то уж очень со стороны.

– Да, да, авиамоделистом! – запальчиво почти выкрикну я ему в лицо. Вернее, им. Будто отыскивая последний спасительный рубеж самосохранения распадающейся личности.

– А ты чего-нибудь попроще бы. Вот, семечки бы посплевывал, может, со временем качественный горнист бы и получился на скромную пользу общества и в успокоение души.

– Пробовал, пробовал я сплевывать эти проклятые семечки! Ничего не получилось!

– А ты бы потерпел, может, и вышло бы чего путное. Ну, там не Дакшицер, ни Вера Дулова, но парочку нот твердо бы выдувал. На всю жизнь бы хватило. И детишек бы обеспечил.

– Да какие тут детишки! Я терпел два месяца. А уж за их пределами, если не перемог – так и всю жизнь эти проклятые семечки сплевывать!

– Почему проклятые? Люди вон жизнь кладут на их выращивание, шелушение, давление масла из них. Отчего же проклятые?

– Да я не в том смысле. Я совсем в другом смысле. Я совсем не в усугубление моей вины через небрежение общественно полезным трудом. Я про те метафорические семечки, условно сплевываемые в ожидании неземного успеха звукоизвлечения из победно-боевого инструмента!

– Ну тогда старушке бы какой-нибудь помог бы. Пионерскую работу какую-нибудь выполнил бы.

– Я и так, я и так все это делаю. И никакого результата. Никакого просветления души. Мне хотелось в авиамоделисты – может спасет! вывезет! просветлит!

– Понятно, ему в авиамоделисты надо. А что тебе еще дополнительно надо? А, может, просто, тебе потребна дружба какой-нибудь чистой и веселой девушки? – тут я задыхаюсь и только мычу в ответ что-то несвязное, горькое, многострадательное и душераздирающее:

– Мммммммм!

– Вот, вот! Чтобы надругаться над ней. Изнасиловать, выебать ее, говоря попросту. Выебать и бросить средь дороги на потребу проходящим вонючим и обоссанным пьяницам, либо шелудивым, отводящим в сторону морды от своей пакостливости, псам. Ведь так? Так ведь!

И я отвожу глаза, молчу, и задыхаюсь. Именно эти картины не раз проносились в моих воспаленных мозгах. Да! Да! – мог бы я воскликнуть им в ответ – именно этого я желаю! – но я смолчал. Я смолчу. Я мрачно и уперто молчу в ответ. (А вот вам еще пример неоспоримых страданий, могущих быть вполне стратифицированых и квалифицированных по принятой нами шкале и сетке оценок. Вот вам пример страданий во внутреннем борении со спрятанным голосом собственной назидательности и высокомерия – на 5 баллов. Итого – 135 неведомо для чего нужных и кому предъявляемых баллов.)

Иду я, значится, в авиамодельный чаемый кружок в Центральный городской дом пионеров и школьников имени неизвестного мне какого-то человека Стопани. Дом немыслимой красоты, изощренности и даже извращенности, мной тогда и не могущий быть понятым в его почти эпиграфной значимости к тексту моей последующей биографии. Ну, эпиграфом может послужить, естественно, не красота его, а в определенной мере его изощренность и уж полностью – извращенность. Но это все в смысле высоком, снятом, надмирном и неземном. А так – просто старорежимный дом, набитый бесчисленным количеством разнородных, но достаточно унылых, детишек и их нудных, серых и самодовольных руководителей и пионервожатых. Но мне нужен кружок авиамоделизма. Я брожу по запутанным коридорам этой барской архитектурной забавы (дом-то был построен для какого-то неординарного купца). Нахожу наконец дверь с табличкой «Кружок авиамоделизма». И что он мне, кстати, дался этот авиамоделизм – может улететь я хотел? Смастерить какуюнибудь эдакую модель, ростом с птеродактиля, и улететь к ебеней матери. Ну, может быть только в метафорическом, иносказательном смысле – и то забавно. Но не тут-то было. Народу уже, будущих авиамоделистов, черт их дери, полно. Кружок переполнен. Приему больше нет. Иди, милый бывший будущий авиамоделист, домой, или пристраивайся здесь где и как знаешь. (Еще 2 балла несомненные и не оспариваемые никем, даже вами, я думаю, в их абсолютной естественности и неизбежности. В сумме – 137).

В неком тупом отрешении брожу я, значится, по этому дому, не имея в голове уже никакой цели, даже мысли. И внизу, в подвальном коридоре, вижу одиноко приоткрытую дверь среди полнейшего окружающего запустения. Что в общем-то странно среди переполненного, перенасыщенного мелкими звериными тельцами детишек всего гудящего, не приспособленного к тому, здания. Естественно, что было оно приспособлено, предназначено для одинокого чудаческого проживания некоего экстравагантного купчищи. Должен он был (уж не знаю, как там было на деле, но по общему замыслу, должен) заваливаться поздней ночью пьяным домой в окружении ватаги собутыльников и цыган. Многочисленных, конечно, но не столь уж как количество нынешних разбросанных детских мельтешащих организмов. Должен он был внезапно засыпать где-то поперёк коридора и быть уносимым слугами в опочивальню, где, естественно, подлежал раздеванию и уложения в огромную прохладную постель. Поутру должен был просыпаться недовольным. Хмуро оглядывать похмельную и виновато столпившуюся внизу, в кухне, в ожидании кормления и опохмеления, толпу приживалов. Мрачно оборачивался он к кому-нибудь из главных слуг:

– А это кто такие?

– А это, батюшка, вчера вы сами изволили-с их с собой привести, да вот дальнейших распоряжений по их поводу-с не дали-с.

– Не дал распоряжения. А какое тебе, бездельнику, еще распоряжение мое потребно? А? Гнать их в шею!

И выпроваживали их неоскорбительно, насколько было возможно в подобной ситуации. И опустевал дворец. Пустовал, пустовал, пока, наконец не заполнился непотребным шумом новой, народившейся массы, даже не ведающих о тоскующей и мятущейся душе русского дореволюционного купца душе, пионерской массы.

Так вот, вижу я в подвальном помещении некую одиноко приоткрытую дверь, откуда в пустеющий и темноватый коридор падает тёплый желтоватый луч манящего, почти домашнего света. Тихо, с замиранием сердца, почти на цыпочках, подхожу я, тяну на себя это нескрипящую дверь и заглядываю вовнутрь.

И что же я вижу. Да, что же я вижу. Ну, что вы можете предположить на этот счет. А, вам безразлично. Вам и так все ясно. Вы заранее знаете, что никакая дверь в никакое неведомое и спасительное уже ни какими средствами и способами не может спасти меня. Либо, просто, скажем, выпрямить, как это случилось у Глеба Успенского, случилось с Венерой Милосской. Да, вот, кстати, Венера Милосская неслучайно выпорхнула. Дело в том что там золотое сечение было. Там, скажем, баллов, типа 5, 6, 11, или 54 не было. Там сразу проходил в золотое сечение. Причем, если в него не укладывался, так были специальные приспособления, куда укладывали и подчищали под золотое сечение. Сейчас же, во времена общего регулятивного принципа, основное значение приобрел модуль перевода одного в другое. Причем, это одно и другое в своей конкретности и индивидуальности даже и незначимы. Важна их возможность быть переведенными. То есть как А= 2Б – 4.6 СЕ. А что уж там эти А, Б, С и Е значат – одному Богу известно. Да и не важно. Может быть, Александр, Борис, Сергей и Елена. А может быть, Англия, Бельгия, Сомали и Египет. А, может, и арбуз, банан, себестоимость, еженедельность. И так далее.

Почему же мне вспомнилась именно Венера Милосская? Да потому что, господа судьи, увидел я картину поистине прелестную – разнообразного возраста детишки, кудрявые и наголо бритые, в мило замазанных глиной и гипсом халатиках, расставленные возле специальных приспособлений, называемых скульптурными станками (это я узнал позднее), ловко лепили различных существ – зайчиков, ворон, лошадей, медведей, леших и кучеров, всадников и запорожцев, бурлаков и пионеров, пеликанов, верблюдов, портреты друг друга и неузнаваемых даже впоследствии людей и пр. Я застыл в изумлении. Этот искренний порыв, уважаемые судьи, должен бы быть мне отмеченным в несколько баллов искренности, например, немного (я не завышаю свои достоинства! нет! нет! все по справедливости!) – 8. Но поскольку мы ведем подсчет все-таки в баллах моей оправдательно-извинительности, то для простоты окончательного подсчета посредством квантора перевода 3ПЖ, мы получаем в нужных нам баллах цифру 15. И в сумме с предыдущим моим результатом получаем: 137 + 15 = 152. Кстати, если брать для пущей простоты сакральными блоками перерождения, равняющимися, в данном случае, применительно к ситуации антропо-самовоспроизводящейся, числу 8, то и получаем 19. Но само по себе число 19 неинтересно. Пока неинтересно. Поэтому для простоты продолжим исчислять в баллах. Правда, не забывая время от времени бросить взгляд на блоки перерождения.

И тут сбоку, слышимый, раздался голос, невидимого мне человека, поскольку сидел он как раз справа за дверью. Мое же приближение он обнаружил по тени от мощной обнаженной голой лампы в коридоре, тени, вползшей в его комнату и выглядевшей, как я сейчас понимаю, довольно жалко.

– Кто там? Входи, входи, не бойся.

Я вошел. Сбоку, за письменным столом сидел плотный лысоватый мужчина. Я остолбенел от неожиданного мощного потока неожидаемой и незаслуженной доброжелательности, даже, можно сказать, ласки, истекавшей от его улыбки и всего благодушного уютного существа.

– Входи, – повторил он. А я словно не слышал. Я не понимал, зачем я здесь, но чувствовал, что я здесь надолго.

– Входи. Бери себе станок, глину, лепи. Как тебя записать в журнал? Из какой школы? Какой класс? Что ты молчишь? Есть у тебя халат? Ты лепил когда-нибудь? Что сейчас будешь делать? Вот я советую тебе ворону, которая в клетке, вон там, в глубине, лепить. Вон там ее Костя Федотов лепит. Это вот у окна Боря. А это Сергей. Как твоя фамилия. Что ты все молчишь? Кто у тебя родители? У нас, значит, занятия три раза в неделю днем и вечером. Какие дни тебе подходят? В воскресенье ездим на этюды. Вася, подвинься. Федя, у кролика лопатки вот здесь, повыше, прямо к шее подходят. Что же ты все молчишь? – и так далее, и так далее.

Я молчал.

И можно было бы подумать, т. е. на этом месте моего повествования вы наверняка подумали: Вот. Наконец-то. Дана ему подлецу…

– Почему это подлецу? – возмущусь я, – Хоть я и есть подсудимый, но, во-первых, еще не доказана моя вина. А, во-вторых, даже самая низко-павшая тварь имеет право по праву божественного первородства, быть обращаемой с уважением.

– Ну вот, кому уважения еще только не хватает. Всего остального хватает, а вот уважения, видите ли, не хватает!

– Во-первых, я не понимаю такого тона. А во-вторых, мне много чего не хватает, но я вряд ли могу рассчитывать получить это от вас, самих мало что имеющих. Разве что высокомерие, гонор, нелюбознательность, сварливость и отвращение ко всему живому. Вот что вы имеете. Но, конечно, конечно, не мне судить кого-либо, тем более вас. Извиняюсь. Однако же уважительного отношения к себе я могу не только ожидать, но и даже требовать. Кто позволил вам обзывать меня подлецом?!

– Да мы тебя и не обзывали.

– Как это!

– А вот так.

– А кто же это тогда обозвал меня?

– Да ты сам себя и обозвал, предположив, что мы тебя так можем обозвать в ситуации неожиданно свалившегося на тебя везения. Но мы тебя не обзывали. Мы корректны и учтивы, особенно в такой сомнительной ситуации с такими сомнительными фактами.

– Какими это такими сомнительными? То есть вы уже до вынесения приговора осмеливаетесь воспринимать меня как преступника, уже осужденного и приговоренного.

– Как раз нет. Мы только говорим о своих сомнениях. Не больше. Но ты сам, сам, в опережения естественного и предполагаемого нашего решения, просто заранее не оглашаемого и как бы даже не принимаемого во внимание в его решительности и бесповоротности, ты сам определил себя как подлеца.

– Да, да, я подлец! подлец! подлец я! Я этого и не скрываю. Да и не мог бы скрыть при всем моем желании!

– Хватит истерик. Вернемся к голым фактам.

Так вот. Всякий в этом месте моего повествования подумал бы: Вот, наконец-то, дана ему, подлецу, возможность воспрять духом, открыть сердце навстречу требовательной ласке. Не тут-то было. Видно, так уж мне обреченному суждено, что любой изворот судьбы, на минуту блеснув яркими, прекрасными и обольстительными возможностями счастья и возможной удачи, тут же оборачивается своей отвратительной противоположностью к сугубому моему унижению и даже уничтожению. И в данном случае все произошло как по-писаному. Вот, вы скажете (ну, не вы, так кто-нибудь вам подобный – мало ли их каких нынче развелось!), человек сам, мол, творец своего счастья. Знаем, знаем, и мы в школе изучали подобное: “мы увидим небо в алмазах”, “человек это звучит гордо”, “человек – мера всех вещей”, “куда ни пойдешь – всюду счастье найдешь” – мы все это знаем. Те есть даже больше, мы и породили это все. Ну, может, не мы впрямую, но прямые породители этого гораздо ближе во временном пределе к нам, что по прошествии времени для последующих поколений как бы даже и сливаются с нами. Как это, например, с 10-м и 12-м царствами Древнего Египта, между которыми, кстати, около тысячелетия. Но вы, по поводу творения счастья, правы, поскольку вы, как я посмотрю, бодры и здоровы. Жизнь с детства кормила вас курицами, колбасами, который были просто запредельной мечтой во времена нашего детства. Жизнь одаряла вас устроенными и зажиточными родителями, укормленными и уравновешенными друзьями. В наше время было все не так. А на вашем-то самодовольном месте любой был бы силен, зажиточен и упитан. Поглядите на себя! Поглядите на себя глазами униженных и оскорбленных. Глазами детей, не имевших детства, но выживших и с презрением принимающих ваши сладостные ничего не значащие советы. Кто бы из вас, перенеся все, мной выше описанное, сохранил бы малую толику моей страсти к жизни и к самооценке, и самоосуждению! Уж за это одно я достоин быть прощен и отпущен. Достоин жалости, скорее, уважения. Достоин быть поставлен на почетное место. Достоин даже быть поставленным судьей над вами, не ведавшими подобного, потому-то и не могущими быть судьями над этим. А я, конечно же, не ведал всех ваших довольств, но бедный богатого всегда поймет, а если не поймет, то осудит. Но нет, нет, я смиренен, и редкие эти вспышки гордыни – слабые издержки общего перегрева социальной обстановки. И я сам отдаю вам себя в руки на суд вашей чистой совести. Правда, согласитесь, чистой только согласно ваших собственных понятий о чистоте и достоинстве. Но я смиряюсь и покоряюсь, и принимаю ваше право судить меня соответственно вашим понятиям правды и достоинства.

Так что же? Как говорится в другой нации: повесьте ваши уши на гвоздь внимания. Звучит, конечно, смешновато, если представить ваши маленькие розовенькие уши, вряд ли могущие и желающие быть повешенными куда-либо и на что-либо.

И вот в этой святой, почти домашней атмосфере моментально моя подлая натура отыскала поводы и причины для зависти и самомучительства.

Я понимаю, что это уже далеко не оправдательное слово, но краткий призыв к пощаде. Какая уж тут кротость?! Какая уж тут пощада. Нет. Это, скорее, исповедь, развертывание души в ее пустое становление и пробегание по краевым холмам и сырым, гниющим провалам жизни. Т. е. становление в его пустоте. Т. е. – сансара с точки зрения изничтожающей кальпы. Т. е. как посмотрев сверху на Россию в ее смене и взаимном последовательном уничтожении, осмеянии и поношении повторяющимися презентатами неких воспроизводящихся архетипических глобальных мета-идей, можно воскликнуть: Господь здесь пожелал пустое место! Непонятно, воскликнуть с восторгом ли, с ужасом ли, с ужасом ли подавляющего восторга, с восторгом ли возжигающего ужаса? с возжиганием ужаса и восторга! с восторгом ли возжигания ужаса в виртуальном пространстве души, парящей над этим тотально, абсолютно, предоминантно, онтологически пустым, ужасающим и восторгающим, дымящимся исходящей шуньей, местом?! С воспаряющим ли в метафизические, моментально не определяемые по своей прописке, но понимаемые в этом своем качестве впоследствии, высоты-глубины-местостояния восторгом и пропаданием. С пропаданием ли души в бескачественном в себе и проявленном лишь в виде своих пустых парафеноменов, в наружном мире восторгов и сопутствующего ему ужаса, творящего из темной энергии, преображаемой в светлую, путем разделения на две – темную энергию энигматики и белую порождения.

В общем ясно, что это роман-воспитания. Вернее, культурное сознания при первой же попытке явить себя и оправдать попадает в испытанную сетку предлагаемой номенклатуры, как и, собственно, зеркальное ему воспринимающее сознание, моментально квалифицирующее любой материал соответственно той же сетке. Так что это – роман воспитания. То есть, в результате, невоспитания. То есть, вернее, все-таки воспитания, дурного, отвратительного, зловещего воспитания юной души, впрочем, обреченной от рождения быть таковой в назидание потомкам. И без этого воспитательного повествования не ставшей бы никаким примером. Так что продолжим наш подвиг наглядного воспитания и мазохистического, правда, весьма малого, не сопоставимого с параллельным мучением, удовлетворения.

Однако же, даже самый чистый и невинный, не поплутав по подобным кручам (и хорошо, что на примерах чужой жизни), не увидит и не отличит светлые тропиночки умилительности и счастья. Не обнаружит прямые дороги подвига и самопожертвования, обсаженные по бокам тополями благожелательства, кленами благородства, дубами упорства и добродетели, яблонями любви и вишнями чистых отдохновений. Не открылись бы ему поля гречихи и золотоносных хлебов – результаты его неустанной деятельности, проекта длиной в жизнь, который следует начинать рано и упорно, вершить каждый день отпущенной жизни, обороняясь от засух, бурь, сырости, туманов и подползающей гнили. Хотя как всего этого избежишь? Нет, результат, отнюдь не столь однозначен. Все дело в процентах. Если скажем 80 % к 20 % – замечательно. 77 % к 33 % – тоже хорошо. Хорошо и 69 % к 31 %. Похуже уже те же 69 % к 45 %. 55 % же к 52 % – результат уже критический. 40 % к 62 % – плохой, плохой результат. 30 % к 70 % – очень плохо! Ну а что уж говорить о 77 % к 20 %, или 77 % к 18 %, или 77 % к 9 %, или 80 % к 11 %, или к 9 %, или к 5 %, или к 2 %! Естественно, у вас возникает вопрос о моем процентном отношении. Ну, этот вопрос сложен. Думается, что в моем особом случае оба члена выражения имеют отрицательное, или же, в глубинно-реальном смысле, мнимые значения, что для простоты может быть выражено алгебраическим способом.

Конечно, как вы видите, судьба посылала мне, мною не заслуженные, улыбки, приветы, знаки судьбы – родители (по другой системе, не той, что я определяю силу и величину моего экзистенциального ущерба, а по системе как бы личного присутствия в моей судьбе, могущие быть оцененными в 14 баллов), сестра моя блаженная и невинная, достойный член человеческого сообщества и правомерный участник зиждительного мирового космического процесса (18 баллов), злополучная, но в общем-то невинная соседка (5 баллов), друзья мои по футбольной вольнице (11 баллов), отдельные учителя, но взятые вне школьной чудовищно-обвеществляющей системы (от 3 до 7 баллов), животные бывали нежные, ненавязчивые и доверчивые, но и податливо-уклончивые (от 8 до 14 баллов). Прохожие иногда улыбались мне открытой молодой или добро-укоризненной старческой улыбкой (от 10 до 15 баллов). Да всех и не упомнишь. Жена, опять-таки (без упоминания квалифицирующих баллов). Сын. Дяди-тети. Погода, наконец. Все они суммарно, в переводе на систему моего экзистенциального ущерба-прибытка 56 баллов, что не соответствует их собственной жизненной мощи, но лишь результат их почти насильственно-облагораживающего прикосновения, проникновения сквозь мой, с годами нарастающий, утолщающийся до полной корки нечувствительности, панцирь нигилистической и разрушительной замкнутости. О, я этого не пожелаю никому даже в их случайных и не реализующихся снах. Эдакая скованная панцирем черепаха, не могущая быть уже догнанной и преображенной Гераклом жизнеутверждающей и просветляющей витальной энергии. Так что будем честны, и из суммы как бы оправдывающей меня в моих непотребствах – 152 – вычтем эти спасительные, возможно бы, спасительные при моем смиренном приятии их, 56, и получаем 152 – 56 = 96. Но и тут же за страдания, связанные с созерцанием их чистой лучащейся, положительной энергии и невозможности причаститься ей добавим слабо-оправдательные 15. Получаем утешительные, но бесполезные и нигде, кроме внутренних извилистых пространств самооправдания, неприменительные 111. Цифра, правда, неплохая, красивая. Интересная. Прибавим еще балла 2, или 3, или 11. Нет, будем все-таки корректны и прибавим только 4. Получаем 115.

Этого пока достаточно. Нет, все-таки недостает еще трех до 128. И я сейчас объясню, почему и что это значит. Я открыл, что есть некая закономерность распределения по возрастным периодам. Ну это понятно. Сумма страданий, получаемая, скажем, за 64 года (как мне почти почти почти уже почти есть уже сейчас).

<…>

Возвращенная лирика

2002

Предуведомление

Давно, давно хочется найти пути возврата к прямому и искреннему высказыванию. Да я уже многажды твердил об этом, так что не буду очень распространяться по этому поводу. И опять-таки я, естественно, говорю не о чистой, невинной и невменяемой лирике нашего времени, просто не ведающей многих проблем; составленной и подставленной под сомнение подобной конвенциональности и рутинности якобы искренних и эмоционально-достоверных высказываний. Ну да речь не о ней. Мы о тех, кого опалил пламень сомнения и невозможности. Кого опаляет встречный пламень постоянных порывов найти-таки способ обойти эту роковую невозможность. Ну, естественно, невозможность, предстающую их глазам и являющуюся в их опыте. Так ведь мы именно о них.

То есть о себе. Вот именно такой попыткой (очередной) и является предъявляемая вашему просвещенному вниманию книжка, книжечка, книженция. Я сам неожиданно обнаружил в процессе писания и проговаривания механически расслабленными губами во время ходьбы, что выпадение в осадок, абсорбирование в тексте существительных в именительном падеже (независимо от падежа, употребленного в самом тексте) как-то так, независимо от способа и причины появления их в самом стихотворении, создает ситуацию онтологической очищенности, простоты, прохладности, незаинтересованности и даже, извините за выражение, истинности. Очищенные от размывающего влияния прилагательных и теребящих их, понукающих, тянущих в разные стороны глаголов, они стоят отдельно, как некие мегалитические камни Стоунхенджа, как некие молчаливые самодостаточные существа.

Ну, естественно, в отличие от сочинений минималистического толка, где все подобные чистые употребления отдельных слов являются в самодостаточности именно подобного метода, в нашем случае содержанием является именно драматургические мерцательные отношения существительных с самим текстом, откуда они выпали или от которого мягко отделились. Заметим и интересный эффект возникновения зачастую некоего нового содержания выстроенных самодостаточным порядком самодостаточных существительных в отличие от текста и контекста их положения в начальном стихотворении. Ну и еще одно – очень приятно, завершая стихотворный опус (а всякий из них является метафорой жизненного пути) произносить отдельные, как тяжелые и прозрачные капли, выстроенные вертикальным порядком, а не горизонтально рядомположенные слова. Процедура грамматической и интонационной незаинтересованности порождает в душе ощущение, близкое к возвращенной искренности и прямоте высказывания.

И под конец замечу, что не всегда, но очень-очень редко процедурная чистота нарушается атавистическим введением в этот ряд единичных глаголов и прилагательных. Ну что же, себя зараз не переделаешь.

1 |00647 Я себе под вечер шел

Миновал какой-то скверик

Дождик меленький пошел

И это вот совсем нескверно

Было

Поскольку – вечер

Я

Скверик

Дождик

Москва

Нет, нет, все совсем, совсем

Нескверно

1 |00648 Жара была, хоть выноси

Святых и заноси обратно

Лишь занесешь – и сразу, будто

Прохлада, даже моросит

Как будто

И жара

Святые

Церковь

Прохлада

Моросит даже

Как будто

1 |00649 Верхушка вермахта решила

Шального Гитлера убрать

Решила-то она решила

Да как его, ебена мать

Такого

Уберешь

И не убрали

Но все-таки – верхушка

Вермахт

Гитлер

Ебена мать

И все прочее

Убранное вместе с Гитлером и этой

самой неудачливой

верхушкой вермахта

1 |00650 Входит в комнату старушка

Соседская

Аккуратная как кошка

А в руках у ней игрушка

Так похожая немножко

На небесного ежа

А и вправду ведь – свежа

Рана-то

И комната

Старушка

Кошка

Игрушка

Ежик

И рана

Свежа

1 |00651 Крик ребенка, как раненой птицы

Он упал, и закапала кровь

Милый мой, это все повторится

Это все повторится и вновь

Повторится

И крик

Ребенок

Птица

Кровь

И ничего

1 |00652 Жара, в реке плывет китаец

Или кто-то там другой

Что-то выкрикнуть пытается

Электрической дугой

Внезапно ударяем

Испепелевается

И жара

Река

Китаец

Кто-то другой

Электрическая дуга

И все вокруг внезапно затмевается

черным испепелевающим

светом

1 |00653 Гремела музыка в саду

Таким невыразимым горем

Как будто где-то там в аду

Замучен юноша Григорий

За что? – отсюда не понять

Но – раз, два, три, четыре, пять —

Нет, все равно не понять

И музыка

Сад

Горе

Ад

Юноша Григорий

И раз

Два

Три

Четыре

Пять

Нет, все равно не понять

1 |00654 Вот и берег северного моря

Вот граница наших бед и слав

Не пойму, от счастья или горя

Плачешь ты к ногам моим припав

Белым

Прохладным

И берег

Море

Граница

Беды

Слава

Счастье

Горе

Мои ноги

Остывающие

1 |00655 Убитого опять тревожат

Вновь вынимают из могилы

Под пение Хавана Гилы

Не то, чтоб массою творожной

Но некиим веществ смешеньем

Что даже у людей смущенье

Вызывает

И это понятно

Ведь убитый

Могила

Пение

Масса

Смущение

Судьи

Полицейские

И все окружающее

1 |00656 Ножи мелькали в темноте

И следом трупы выпадали

Их незаметно убирали

И снова – те, или не те —

Под утро появлялись

И ножи

Темнота

Трупы

Утро

И все опять

1 |00657 В саду полураздетый дачник

Не поднимаясь целый день

Валяется – он неудачник

Ему вставать не то, чтоб лень

Иль, скажем, слабость – много хуже! —

Тоска и беспредельный ужас

Дачный

И сад

Дачник

День

Неудачник

Лень

Слабость

Тоска

И ужас дикий

Беспредельный

1 |00658 Мясник нес тушу на плече

Я проходил случайно мимо

Она со мной заговорила

На ассирийском языке

Я отвечал: Что, брат, беда? —

Да нет, как раз наоборот! —

Легко! —

Вот так вот странно

Мясник

Туша

Плечо

Язык

Брат

Легко

И все это по-ассирийски

1 |00659 Вот безумные креветки

Оккупировали разом

Три березовые ветки

И поют, поют заразы

А о чем поют? – о счастье

И еще, еще отчасти

О малой своей Родине

Да, да креветки

И ветки

Заразы

Счастье

Родина

Но малая

1 |00660 В окошко маленькой избушки

Виднейтся сморщеное личко

А это древняя старушка

В руках ее дрожит яичко

Дрожит, и воздух сему внемлет

С ужасом

Вдруг раз – и падает на землю

Яичко-то

И разбивается

И окошко

Избушка

Личко

Яичко

Воздух

Земля

Ужас

1 |00661 Один гомосексуалист

Глядит в глаза другому

Другой спокоен, нежен, чист

Но чувствует истому

Он говорит: Нехорошо

Мне стало что-то, я пошел

Пожалуй! —

И я с тобой! —

Нет, нет, я один! —

Уходит

И гомосексуалист

Глаза

Спокойствие

Нежность

Чистота

Истома

Нехорошо что-то

1 |00662 Я вижу зимние жилища

Простых российских обитателей

Их скот, нехитрая их пища

Снега, унынье – обязательный

Почти незыблемый канон

И несдвигаемый

Но он

Но и он

Сдвигается все-таки

Не скажу, что непременно в лучшую сторону

Но сдвигается

И жилища

Обитатели

Скот

Пища

Снега

Унынье

Канон

Несдвигаемый

Ан, движется

1 |00663 Прошел еврей, как некий заяц

Сокрытый

На нем его звезда горит

И наблюдатель говорит

Незаинтересованно:

А вот еврей прошел, Бог знает

Куда пошел

Еврей

Заяц

Звезда

Наблюдатель

Бог

1 |00664 Давным-давно на перегоне

Каком-то

Увидел я его зимой

В нацистской форме при погонах

И с нездоровой синевой

Лица

Чем кончилось? – да под Москвой

Наверное

Остался лежать мертвым

И перегон

Зима

Форма

Погоны

Лицо

Синева

Москва

1 |00665 Всю ночь кричали у порога

Себе на поприще врага

Вызывая

Качая мощные рога

Но я сидел, я их не трогал

В потьме сидел, как некий Будда

Я знал: прйдет все, позабудут

Всё

Поутру

И порог

Поприще

Враг

Рога

Потьма

Будда

Всё

1 |00666 Серебристый мерседес

Подлетел к обочине

Некто очень озабоченный

Вышел

Пописать

А тут из лесу обрез

Высунулся и стрельнул

Вот конец-то – то ли был

Здесь кто

То ли не был!

Но ведь мерседес

Некто озабоченный

Обрез

Конец

Вот, как и не было никого

1 |00667 В саду под зонтиком пьют чай

Оса большая прилетает

Жужжит, кого-то невзначай

Вдруг в верхнюю губу кусает

Губа мгновенно разрастается

Он падает и начинается

Для него

Совсем иная жизнь

Почти посмертная

И сад

Зонтик

Чай

Оса

Губа

Жизнь

Посмертная

1 |00668 Ходят, мышцами надетыми

На изящные скелеты

Поигрывают

А потом как рухнет это

Даже не понять, как этому

Можно было удивляться

Восхищаться

Впадать в любовный экстаз

И неодолимую ненависть

Ведь все это – мышцы

Скелет

Экстаз

Ненависть

И прочее

1 |00669 Из окна лису я вижу

Она гордо так глядящая

И идущая Парижем

Ночью к мусорному ящику

Подходит

И мне думается: Ишь

Вот хваленый твой Париж

Весь

И окно

Лиса

Я

Париж

Мусорный ящик

Вот так оно все и выходит

Почти ничего

2003

Предуведомление

Увы, а может, и не увы, но уже почти по завершении своего поэтического марафона, я наконец понял, ради чего же я все это пишу. А суть нехитра. Если классической интенцией классического поэта было создать некий незыблемый шедевр, переживающий всё и всех на свете и светящийся одиноко среди исчезнувшей вселенной. Как выразили в пределе подобные амбиции некоторые: стихотворение должно быть таким, что если его бросить в окно, то должно разбиться стекло. Мои же слабые амбиции простираются ровно в противоположном направлении. Стихотворение должно уничтожаться, самоиспаряться в конце. Исчезать. Должен оставаться легкий дымок воспоминания о чьем-то будто бы существовании. И снова, и снова… Посему и такое огромное их количество, как актов, подтверждающих невозможность утвердиться. Ну, естественно, они самоуничтожаются не в большей степени, чем те, вышеупомянутые, разбивают стекло.

1 |00670 Что бы такое сделать? —

Сказать женщине, что она уродлива?

Организовать экскурсию бомжей

по виллам и местам обитания

российских олигархов

на Черном море?

Провести канализацию в мавзолей Ленина?

Что еще?

Ах да, послать письмо Путину

с предложением

досрочной отставки

1 |00671 Когда на третий день войны

Злой Гитлер полстраны уж занял

А наш? – с открытыми глазами

Он спал и неземные сны

Видел

К нему соратники врывались

Трясли за вялое плечо

Он отвечал им: Горячо!

Горячо!

И просыпался: Киврыв! Ались! —

Что? что? – все вскидывались нервно

А он светился, словно змей

И говорил: Да, я злодей

Но

Грехи попущены мне временно

Некоторые

На время войны

И существование попущено

1 |00672 Вот девочки полобнаженные

На сцене попками вертят

Какой-то премьей награжденные

И всё блестит, и все блестят

И они – Блестящие

И я сижу, как чистый взгляд

Из будущего их нехитрого

Когда морщинами покрытые

Они притихшие сидят

В этом же зале

Как чистый взгляд из чьего-то

следующего будущего

1 |00673 Уж нигде спасенья нет

Как нам дальше жить на свете? —

А ты поступила бы, мой свет

На медицинский факультет! —

А на медицинском факультете

Там что? —

А там два способа полезные —

Как болезненно и как безболезненно

Умереть —

Знают

1 |00674 Я вижу бледных комаров

Прозрачный полог над поляной

Пойти и в медленном гулянье

Вечернем под их тихий кров

Войти

И выйти и пойти покосами

И тихий шопот: Глянь, покусанный

Весь! —

Тихо!

1 |00675 Народ простой нехитро веселится

То все обнимутся и слезы льют

То вдруг опомнятся и морды бьют

Над ними неопознанная птица

Летает на опасной высоте

Да, в этой нехитрости и простоте

Много, много непроясненного

1 |00676 Она огромными ногами

Крутила звонкие педали

Только ее вот и видали

Лишь где-то вдалеке мигали

Огни разбросанных селений

И что она уж населенью

Тамошнему

Поведала? —

Неведомо

Мы за ней не поспевали

1 |00677 Был мой папа очень строг

Ну а пользы, посмотреть-то

Я боялся, я боялся

Да вот вырос непутевый

Все равно

Да и теперь о чем жалеть-то —

Непонятно

1 |00678 Беседуют два философа

Я так полагаю, что философы

По известным только мне одному

Мелким черточкам и деталям

До меня не доносится ни единого слова

Они встают и уходят

Да – думаю я про себя —

Все-таки

До чего прекрасно и убедительно

Это искусство

Искусство философии

1 |00679 Она, я вижу, за окном

Подруге что-то объясняет

И тонкий палец приставляет

Ко лбу – мне этот жест знаком

Щас скажет: Я сойду с ума! —

Приглядываюсь – не она

Нет, не она

Хотя и очень похожа

1 |00680 Душа не думает мириться

Со всем творящимся вокруг

Где раньше, скажем бы, милицья

Почти полунебесных рук

Не покладая

Трудилась день и ночь подряд

Сейчас лишь яростный мой взгляд

Пожалуй

Единственно и может остановить

грозящий стране

полнейший развал нравственности

и законопослушания

1 |00681 Вдали звучит орган надменный

А я на улице стою

Смотрю, вполне вот современный

Католик бледную свою

Жену ведет молиться в кирху

А я стою, а я не ихней

Веры

1 |00682 На неясной на поляне

Старички играли

Бородами обрастали

Да всё не обрастали

А один вдруг бородой

Весь оброс – он был Толстой

И поляна сразу прояснилась

Стала Ясной

1 |00683 Входят в город партизаны

Он оставлен, но не взят

Видят:

Как пузырики нарзана

Слезки детские висят

Повсюду

Подвернувшуюся дверь

Отворяют – и вдруг зверь

Страшный

Огромный

Неописуемый

Бросается на них и поедает всех

до единого

1 |00684 Крупные радости мелкого быта —

Выпили водки и песни поют

Тусклый, облепливающий уют

Мощный невидный укус паразита

Вскрикнет укушенный, поднесут

Лампу – а уж из раны сосут

Несколько крупных тварей

1 |00685 Милицанеров-оборотней поймали

Они в мундирах грабили и убивали

А, может быть, они – милицанеры

Правильные, а это мы, к примеру —

Оборотни?!

Просто еще не ведаем, но – ах! —

Узнаем вдруг и будет полный крах

Полнейший

Всего святого

1 |00686 Слепней безумных рой неистов

Слетается со всех концов —

Вокруг меня, как террористы

Вокруг нью-йоркских близнецов

Кружится

Но

Исполненный пренебреженья

К их камарилье идиотской

Я шел

И относительно нью-йоркцев

Все преимущество в движеньи

Мое

Было

И я шел

1 |00687 Овод на уровне носа висит

Моего

Смотрит в глаза мне и говорит:

Кто здесь красивее всех и умней? —

Ты? – отвечаю – Вот то-то, имей

Мужество

Сказать правду

Даже и непереносимую и для тебя самого

1 |00688 Вдоль кипящего прибоя

Бледный юноша ходил

Еле слышно говорил:

Мы поборемся с тобою! —

Чем окончился их бой

Уж не ведаю – прибой

Впоследствии

Я встречал неоднократно

А юношу – нет, больше не встречал

1 |00689 Я овода рассматривал вплотную —

Что за компактный мощный организм! —

Большая голова, кривые ноги

Коротких крыльев шумный механизм

Притихший

На время

Ну и, конечно – жало, челюсть, зубы

И все это с единой целью, дабы

Произвести укус —

Что за дьявольский юмор такой

1 |00690 В человеке все по делу

Но для тонкости прелестной

Пущей

Пляжной

Я б на время без злодейства

Отвинтил от его тела

У мужчин бы – длинный член

Дамам – груди, ни за чем

Они им

В этой конкретной ситуации

1 |00691 Чайка огромной звериной красы

Гордо вышагивает и недаром

Вот бы еще ей лихие усы

Славным была бы приморским жандармом

Или начальником чрезвычайки

Я обращался бы к ней: Товарищ Чайка

Куда прикажете арестованных девать? —

В расход! – и по своим делам

Некая дневниковость что ли

2006

Предуведомление

При утрате поэзией в современном мире пафосной и новостной значимости и способности через то непосредственно влиять на социокультурную сферу жизни общества, при ней осталась и даже активизировалась и актуализировалась интимная, что ли, составляющая, в Интернете обнажившись в виде интенсивного, раскованного и даже разнузданного образа общения и тихости дневниковых слежений дней жизни и душевных нюансов, впрочем, вполне ныне необязательных для всеобщего обозрения и яростного соучастия. Так – заметки. Листки, брошенные в вечность.

Вот именно что.

1 |00692 Вхожу в музей и вижу льва

Но не Семеныча, а бронзового

Он на меня глядит едва

Я покрываюсь краской розовой

Потом немного осмелев

Шепчу: Прости, я думал – лев

Только Рубинштейн бывает

А оно вон как оборачивается-то!

Он молчит

1 |00693 Она усилием любви

Его обратно оживила

Зажав разорванную жилу

Сидел он перед ней в крови

Как некое Шиуж Аснулась

И ожививши, ужаснулась

Она

1 |00694 И я ходила в парандже

Но вот уж десять лет уже

Как нету смысла в этом деле

Поскольку слабые истлели

Все мягкие живые части

А кости белые? – а кости

Не знают толку в этом деле

Вот и лежу неприкрытая

1 |00695 Он был белым генералом

Она – красным комиссаром

Их обоих расстреляли

Как вредителей ужасных

Советской власти

Все прошло, все стало бывшим

Как невинно пострадавших

Их обоих

Реабилитировали —

И это есть хорошо

1 |00696 Слепень, словно свирепый монстр

Сучит свои литые ноги

И зуб его премного остр

И мысль его остра премного

И я внезапно ослабев

Пред ним, словно Борис и Глеб

Совместный

Стою покорно-обреченный

Но и победительно-смиренный

1 |00697 Я видел тяжкую истому

В его глазах, словно завесу

Когда он выходил из леса

Чрез поле направляясь к дому

Своему

Я пригляделся, кто такой он —

Конь, или волк, или окойон

Местный

1 |00698 Бегут, бегут сады Версаля

Согласно вытянуты в струнку

Согласно точному рисунку

И принципу универсалий

Нам, подлым, как в укор завещаны

А я, я сам себе не меньшая

Универсалия

1 |00699 С утра я пасся возле храма

Народ, что мимо проходил

Меня поглаживал и прямо

Сочувствовал, и говорил

Что это был пустой донос

А кто я? – Навуходоноср

Я

Был

1 |00700 В кустах я вижу – бродит кошка

И я к ней обращаюсь: Слышь-ка

Такая серенькая крошка

В зубах твоих – ведь это мышка?

Не правда ли —

Да! – она гордо отвечает

Раскрыла рот – и убегает

Мышка-то

Вот оно – коварство вербальности

1 |00701 Я шел тропинкою лесною

Над мной кружился самолет

И я укрылся под сосною

Выглядываю – вон сидит

Какой-то неудобваримый

Я спрашиваю: Ты тот самый

Самолет?

Да, – отвечает, – тот самый

1 |00702 Один в сердцах меня спросил:

Вот наш российский депутат – он

Ну, разве что умеет матом…! —

А чего ж вам боле? свет решил

Что он умен и очень мил

1 |00703 Рабочие копают яму

И вдруг они исчезли – прямо

Пропали

Гляжу – лишь пустота и тишь

Вдруг кто-то сзади:

Что глядишь?

Оглядываюсь – они

1 |00704 Июльский местно-сельский день

Сплошные небеса из стали

Деревья поднялись и встали

Назад отбрасывая тень

И я средь них брожу как волхв

Что предсказать им? – Укакв Олх!

Пожалуй что

Предскажу

1 |00705 С утра запевал под окном муэдзин

Потом просыпались огромные кошки

Затем мы вставали и шли в магазин

А что покупали? – кефир да лепешки

Кефир да лепешки – и трапеза раева

А где это было? – а было в Сараево

Не в Беляево

Было

И муэдзин

Кошки

Магазин

Кефир

Лепешки

И Сараево

Не Беляево

1 |00706 Она все денежки копила

Землицу рыхлую копала

Водичка на плите кипела

Детишек в ванночке купала

Ходила к Боженьке в капеллу

В итоге, просовкупила

Ко всему этому

И свою смерть! —

Нормально

1 |00707 Лежала кошка возле дома

Большая, рыжая как зверь

Слегка разморена истомой

Иль хитро охраняла дверь

Вход в сопричастное пространство

Я мимо шел и беспристрастно

Оценил

Все это

1 |00708 Где нынче только террориста

Ни встретишь – выйдешь погулять

Идешь – а он стоит пречистый

Или нечистый

Идешь – а он стоит опять

Опять… что взмолишься неистов:

Скажи мне, где нетеррориста

Встретить бы!

1 |00709 Входит медленная пава

Дай, посмотрим, что возьмет

А она пол-литра пива

Берет

Да и на обычный мат

Переходит

Что это – поди, издевка?

Да нет

Русская простая девка

Она

1 |00710 Ходит бродит лилипутина

Политическая

Все не нравится ей строй

Политический

Не приемлет она Путина

Политически

Да и, в общем, весь настрой

Политический —

Не по душе

Но лилипут – он тоже человек

В том и суть демократии, что она сохраняет и гарантирует права любому социально-политическому меньшинству, конечно, в пределах конституции и уголовного права

1 |00711 Вижу, возле патриарха

Ходит маленькая птаха

Птаха, птаха, как тя звать

Как твое прозванье пташье? —

Да я, вроде, патриаршья

Но он меня не хочет знать —

Все важные государственные дела

Приемы в Кремле! —

Смирись, птаха! —

Да я уж давно смирилась

1 |00712 Окрестный жар, как плотный камень

Здесь слеживавшийся веками

С добавкой ртути неземной

Что не пробиться головой

Вперед, но только лишь ногами

Вперед

1 |00713 Сжигать все до последней птицы

И убегать в свою берлогу —

Такой вот партизанский принцип

И выше – партизанский логос

Не то, чтобы здесь всякий занят

Подобным, но мы партизане

Отчасти

Все

Отчасти

Кроме тех редких, кто

полностью

1 |00714 Я шел, огромный бык с рогами

Навстречу двигался угрюм

За ним вздымался черный камень

В глазах его светился ум

И было нам не разойтись

Я безнадежно глянул ввысь

Там было написано:

Все будет нормально

1 |00715 Я ел всю жизнь – ну это ясно! —

Скот мелкий потреблял и крупный

Когда б все съеденное мясо

Сложить, то зверь бы совокупный

Поднялся до небес в упор —

Вот тебе дарвинский отбор

В натуре

Можно сказать

Просто и серьезно

2006

Предуведомление

Да, да, именно что просто и абсолютно серьезно!

1 |00716 На скалы, словно паранджа

Предохранительная сетка

Повдоль дороги горной верткой

Наброшена, чтоб камнепад

На транспорт не валился свыше

Но и обратно – не укусишь

Ведь

Камень

При всем желании

В смысле, не прокусишь металлическую сетку,

предохраняющую камень от подобных

нередких поползновений

1 |00717 Студеные студенты

Вдоль улицы бредут

То бомбочку несут

То прочьи инциденты

Сотворят

Прямого терроризма

Во времена царизма

Хотя, сейчас это уже опять

не в удивление

А в прямой ежедневный обиход

После достаточно долгого

вынужденного перерыва

1 |00718 В огромном городском саду

Я на заброшенной скамейке

Сижу один, словно в ремейке

Советской песни! Я иду —

Мне голос слышится из глыби

Далеких лет! – а вы могли бы

Все это

Перенесть?!

1 |00719 Семи пядей во лбу, положим

А если пядь одну отнять?

Еще одну, еще опять —

Таки отнять пустую пядь

Четыре станется, так что же —

Вполне достаточно чтоб жить

А прочие можно сложить

В хранилище

Преизбыточностей

1 |00720 На мост выходит стометровый

Крымский

Ребенок сорока двух лет

И прыгает в сквозной пролет

Как будто некою отравой

Высокомерия

Опоенный

Так что же я – остановлю?

Как бы не так! Но я ловлю

Его

Или ее

Почти над самой водой

И мост

Ребенок

Отрава

Вода

Ловлю

Я

1 |00721 Как поется в древней песне:

Край дорогой

Будь ты золотой

Я бы не больше тебя любил! —

То же самое я думаю

И про Беляево

Но вот жить бы стало несравненно лучше

Богаче, в смысле

1 |00722 И глянул я себя окрест

Различные Адах и Лгофы

Увидел, и далекий крест

Затерянный в садах Голгофы

Все правильно и не обидно

Все видное – оно ведь видно

И так

1 |00723 Вот все Макдональдсы поносят

А я, признаться, так люблю

Зайти – сижу, мне внук приносит

Бигмак и чипсы, я беру

Его кудрявую головку

И в лоб целую так неловко

И мы едим

1 |00724 Сидит в соседстве синих гор

Компания в кафе открытом

Мужчин наряды, дам убор

Прозрачны, а за поворотом

Стоит вся в серое одета

Тяжелое, молчит – кто это?

Смерть, что ли?

1 |00725 Высоко в горах суровых

Прямо в самом их надбровье

Различался звон коровий

Правда, сами-то коровы

Сверху и не различались

Этим вот и различались

Через то и разлучались

Со своим воспаряющим звоном

1 |00726 Дети взяли кока-колу

И помчались в свою школу

Ну а мы, куда нам деться

Было в нашем бедном детстве —

Пили воду, пили квас

А, между прочим, ведь из нас

Выросли не последние люди

1 |00727 Две сестры-старушки

В городе Лондоне

Умерли от испуга

Мгновенно – сердечным приступом

Теперь вот ищут

Кто их так напугал

Да напугать может, практически,

любой

Практически, любого

Практически, везде

Ну, разве только, за исключением

Беляево

1 |00728 Вот поезд мчится в чистом поле

Какой-то дом, окно средь ночи

Горит знакомое до боли

Какой-нибудь там одиночка

Поэт строчит строку святую

Мой милый, дай я поцелую

Тебя!

Ан – мимо пролетел

1 |00729 А ну, Кирилл, забей костыль

А то вот поезд сковырнется! —

Да на хуй! Жизнь вот пронесется

Пока я буду твой костыль

забивать

Сколько я этих костылей

Позабивал, а жизнь светлей

Не стала! —

Такой вот русский разговор

И все правильно

1 |00730 Ой, у речки на краю

Маленький пивной приют

Ой!

Прямо лучше, чем в раю! —

А чем же лучше, чем в раю? —

А там пива не дают! —

И вправду

1 |00731 Вот в мякоти ее он входит

Но дальше кости не пройти

Такой, выходит, что выходит

Заслон природы на пути

Но коль подумать – для него

Спасительный и самого

Предел

Кто знает —

Что там дальше-то

1 |00732 Крепко-накрепко сдружились

Кошка и Милицанер

Хоть весьма различных вер

Изначальных

Но

На ночь вместе спать ложились

И, в результате, произрос

Некий Атепроизр Ос —

Плод их совместной любви

1 |00733 Нарядные Милицанерши

Как школьницы или Ростовы

Наташи, свой мундир надевши

Гуляют светлого шестого

Октября

А что за праздник там шестого? —

У них? – можт, главного какого

Преступника поймали

Или выдали

Денежки каникулярные

1 |00734 Теперь грузины им плохи

А раньше вот чеченцы были

Так что же, мне теперь все время

И переделывать стихи?

Потом плохи будут узбеки

Ну, ладно, там хоть рифма «бяки»

Хорошая

Ладно, согласен

1 |00735 От дальней стороны Египта

Времен неописуймых она

Доходит в виде манускрипта

Благая весть от фараона

Что разбиты страшные гиксосы

Ну, слава Богу, все сошлося

Как и должно

1 |00736 Сидят в тенечке старички

Деревья что-то им нашептывают

И будто кто-то там притоптывает

Посторонний

В ладоши будто бы прихлопывает

И старички свои очки

На нос двойные одевают

Глядят вокруг – не понимают

Вернее, все, все понимают

1 |00737 Приходил служитель культа

Ужасался слабой культе

Моей обрезанной души

А мне жаль ее, как кутю

Вот идите и бракуйте

Если наши вам не хороши

Свои гордые, как знамя

Чистой верой и познаньем

Души

1 |00738 В старинном замке на песке

Сидели с девушкой Мариной

Какой же замок не старинный?!

И только лишь одно в виске

Сомнение

Свербило маленькою точкой:

Марина-девушка – не дочка ль

Моя?

1 |00739 Вот щас бы прямо на Канары

Иль на Майорку! – А на нары?

Как насчет нар? —

Ну, это завсегда

1 |00740 В вагоне спят

Даже до пят

Заплаканная спит дитятя

И прочие пять-шесть ребят

Как мелкий выводок опят

Раскинувшися на полати

Спят, крепко, спят, словно в кровати

Как только в раннем детстве спят

А я – все это мне некстати

От дней невинных октябрят

Не сплю в вагоне я, как спят

Дитяти

Из последних

2006

Предуведомление

Вот, кажется, что если писать, писать, а потом (ну, не знаю когда, имеется, конечно, в виду совсем иное время и пространство, так сказать, инопространство) заняться сжатием всего написанного в одно, скажем, слово, тяжестью прямо-таки как та первоматерия в момент предельного ее сжатия до Первичного взрыва. И что? Ну, будет, конечно, нечто невероятной плотности и почти невозможности для потребления. Это идея предельного шедевра. Но исчезает время, бытие, хрупкость, мерцательность, растворение, самостирание, что, собственно, и есть основное содержание поверх словесного содержания. Мы, собственно, об этом.

1 |00741 Приходит изредка фашист

Потом фашист приходит чаще

Порой заросший, как из чащи

Лесной

Но чаще – выбритый и чист

Порою даже не фашист

Но просто выбритый и чист

А то, бывает, как из чащи

Лесной

1 |00742 Кричит ворона, жаждет крови

Сверкает глазом антрацитным

Но я к ней подхожу с любовью

Неприкровенно эксплицитной

И говорю: Послушай зверь

Все непонятно здесь, но верь

В разумную

Предрасположенность

Всего

1 |00743 Бабочка с огромным бивнем

Мечется под теплым ливнем

Лето, полдень и июнь

И вдруг – пламя! вдруг – огонь

Опаляющий

И бабочка

Бивень

Ливень

Лето

Полдень

Июнь

Огонь

Опаляющий

1 |00744 Где дворник землю поскребет

Там что-то и произойдет

Глядит – оно и появляется

Как некое Иисчез Ает

Но на мгновенье расслабляется —

Оно в момент и исчезает

И опять зима

Надолго

1 |00745 Вот сидят в саду больничном

Я разглядываю их —

Выпивают на троих

И вполне себе прилично

Закусывают

На меня так взглянут быстро —

Что вы, что вы, я здесь просто

Мимо проходил

1 |00746 У нас в деревне Симон-волхв

Да сколько вот мы ни просили

Он нам в ответ лишь: Ах да ох!

Поскольку потерял всю силу

А я пришел и говорю:

Вот вам река, но к январю

Лед станет

И стало

1 |00747 Георгий, сколько дважды два?

Георгий плачет, он не хочет

Подсчитывать, но вот едва

За дверь я – он уже хохочет

Своим веселым чем-то занят

Детским

А как же я тогда узнаю

Сколько будет дважды два

1 |00748 Креветки в соусе чесночном

И рядышком бокал тактичный

Конечно, очень экзотично

Хотя, конечно, и не очень

По нынешним-то временам

Когда все флаги в гости к нам

Ресторанные

1 |00749 Посмотри скорей на пальмы

Что они напоминают?

Да, напоминают пламя

Но отдельная иная

Пальма

Самой около воды

Вдруг напомнит выводы

Философские

Но легкие, изящные

Наподобие витгенштейновских

1 |00750 Вдали горит полоска гор

Словно обожжена

В окне неслышный разговор

Муж и его жена

Ведут

О чем тот тихий разговор

Вполне невнятно мне

То на полоску дальних гор

А то на них в окне

Оглянусь

Проходя мимо

1 |00751 Собака лает, дождик сыпет

Окрестность капель мелкой сыпью

Покрыта, пробегает дрожь

И шопот слышен вдруг: Не трожь!

Не трогай меня

В минуту моей слабости

1 |00752 Холмы и плоские поля

На разноцветные квадраты

Вкруг поделенная земля

Лежит, как будто иераты

С небес безмолвные сходили

И меж собой ее делили

На вертикально-восходящие

Зоны влияния

1 |00753 Я видел самку бегемота

Стоявшую в густой воде

По брюхо, и тут кто-то что-то

Вроде невинное вполне

Произнес

Она же вдруг взъярилась зело

Она права! Она прозрела

В том

Иной

Более глубокий

Метафизически-оскорбительный

Смысл

1 |00754 Вот мать играется с дитя

Сад, вишни, середина лета

Но

Что-то тревожное, хотя

Что может быть тревожным в этой

Нехитрой, летней, беззаботной

Картине тихости, но что-то

Тревожит

1 |00755 В забытом Богом уголке

Всем памятного Рима

На камне, как на угольке

Сидела, всеми обозрима

Ящерка

А я

Я шел угрюмый и бесхвостый

Она жила здесь, а я просто

Мимо проходил

1 |00756 Сижу в Беляево

И ем китайский ван-тон суп

А раньше

От дома Орлова

К себе

Через зону отдыха

В которой завелись убийства

Ходил с топориком

Так что и сам мог бы пристраститься

Так вот и заводятся среди нас

Серийные убийцы

1 |00757 Беру я чистый лист

Небрежно и неброско

Пишу: мотоциклист

Погиб в бою геройски

И что это за бой?

Что это за геройство?

Да всегда между собой

У людей

Найдется – ведь устройство

Жизни

Такое

1 |00758 Вот повыросла крапива

Прямо в человечий рост

Незатейливо красива

Словно смерть, или прирост

Жизни

Но с обратной стороны

Где не так уж и странны

Неординарные проявления

1 |00759 Я поглядел и вместо ног

Свои обглоданные кости

Увидел – кто бы это смог?

Я был в гостях, но вроде гости

Да и хозяева в придачу

Вроде, меня не ели – значит

Кто-то

На обратном пути

Или сам, задумавшись

1 |00760 Нежный лэмб в лесу поет

Да кто услышит, кто оценит? —

Разве, Бог! и ниспошлет

Белый венчик из глициний

Лэмб рукой его возьмет

И в ответ произнесет:

Я твой!

Господи! – тихо прошепчет бледными устами

1 |00761 Вот все стали Ильича

В грехах всеобщих уличать

А он лежит и не скрывается

У всех, как зайчик, на виду

Дай-ка я к нему зайду

Послушаю, как объясняется

С представителями

Иного мира

1 |00762 Позднеиюльская пора

Стоит безумная жара

И тихо стонет все, над ухом

Комар виется вместе с мухой

И облако, как крокодил

Висит над головой весь день

Я просто мимо проходил

Гляжу – какая ж у людей

Тяжелая это пора —

Лето

1 |00763 Приди с огромным животом

И с непомерными грудями

Мы будем говорить о том

Как длинноногими блядями

Порушен смысл живого тела

Они все сразу восхотели

Модельного

То есть мертвого тела

Правда, нам могут возразить

Что оно живое в высшем смысле

Но груди

Но живот

Но бляди

Но тело

Но все это вместе взятое!

1 |00764 Повремени, беременная

Там годик или два

Когда все это временное

Удручающее

Минует и тогда

В осмысленной России

Счастливая родишь

А пока, пока поноси его

Два годика там – ишь

Не хочет

1 |00765 Ведет он пьяненькую под руку

А сам-то пьяный – нету сил

Пути вот переходят бодренько

А тут и поезд подоспел

И враз на множество частей

Разнес

А что вот было бы честней

В данном случае?

1 |00766 Они в стороночке стояли

Он маленький, она – как слон

Огромная, они взглянули

Так быстро на меня, и он

Все говорил и говорил

Я просто мимо проходил

И обратил

На них

Внимание

1 |00767 Кормились воздухом и пылью

А выросли вот – хоть куда!

Хоть на войну, в тюрьму хоть, или

Прямо в духовные стада

На животе иль на коленях

Иль прямиком – да, поколенье

Наше —

Не ваше

1 |00768 Приносят грибную похлебку

В пластмассовой миске большой

И так мне приятно и ловко

В нехитро-унылой такой

забегаловке

Куда мне спешить? не спешу я

Смотрю, а со мною ошую

Уже сидит кто-то

Да и одесную уже давно тоже

Сидит кто-то

Вполне невнятный

Но сносный

Максимы

Максимы чистейшего избегания беляевского мудреца Дмитрия Александровича

1993

Предуведомление

Проблема полагания себя определяется достаточно каноничной, почти инициационной, практикой по ориентации соответственно сакральным, политическим, экономическим, бытовым и небольшому числу частных, маргинальных, текстам. Новые полагания предполагают либо кардинальное изменение одного из корпусов текстов, либо их иерархическую перекомпоновку, либо личное или узко-групповое ориентирование на дорефлективное, вернее, интенция ориентировки на условно определяемое как вне– или дотекстовое.

* * *

Будь как все есть, или всего нет – это принцип взаимной, еще терпимой достаточности

* * *

Когда одно отнимается от другого и не приложится ни к чему – этим и будь

* * *

Будь в результате чистым тем, как многое о многом практически нечего сказать

* * *

Будь как одно есть по милосердию вынутое другое – это позволительный принцип достаточности

* * *

Если есть принцип совместимости или несовместимости похожего с непохожим – пусть это будет ты

* * *

Будь там, как тот, кто там уже есть, но требует сокращения на одного тебя – и это принцип умиротворения, хотя и частичного

* * *

Где к кому что применяется – там и ты, и это есть принцип червя Бога и неполного Бога червя

* * *

Ты будешь там, где даже если бы и восхотел по зрелому размышлению – не оказался бы

* * *

Где все то, субстанционализировавшись, образует вокруг себя неодолимое поле очарования своего отсутствия – там и ты

* * *

Где ты чувствуешь, что вот-вот тебя как бы уже и нет, там и будь чужим сопротивлением себе

* * *

Непросто быть везде, но будь везде болезненно и неизбежно для самого себя, и это есть принцип, о котором слышимо: моменто модус операнди мори

* * *

Где порядок как узкое лезвие, входит в нечто, неважно что, распадающееся на мгновенно забывающее друг друга парное – будь там как все это вместе взятое, т. е. логическое превосхождение стадиально-апроприативных иллюзий

* * *

Когда рассвет тонкой отпадающей кожицей пальцев касается внутренних испарений сиюминутного – будь там как их тайное вожделение

Последнее слово

1994

Предуведомление

Последние слова, вымолвленные умирающими на смертном одре, особенно известными, отмеченными небесами, как бы медиаторами между небесами и нами, весьма значительны. Они произносятся как бы на границе этого и иного мира, принадлежа обоим. Именно по ним, в меру и в нашу силу расшифровав их, сможем мы что-либо понять о том мире. Правда, естественно, расшифровка весьма нелегка. Вот, например, Кхрр можно расшифровать как Кухерор, или Бдрпп как Бидрапюп.

1 |00769 Я видел Ленина в бреду

Когда он с мордочкою острой

Полукозленка полумонстра

В пустом заснеженном саду

Ленинских горках

Метался на инвалидной коляске

И его слабый горький рот

Одно лишь только: Вот-вот-вот!

И мог произнести

1 |00770 Я сцену наблюдал нетварную

Как Сталин на одре последнем

Смертном

Когорту увидав коварную

Соратников своих, наследников

Вокруг себя

И словно одержимый сикх

Он выдавил одно лишь: Икх! —

Из себя

И смолк

1 |00771 Царь последний Николай

Чуя, как подходит к дому

Его

Смерть

Обратился к псу родному:

Ты, пожалуйста, не лай! —

И действительно, когда

Пуля прилетела: А-ааа! —

Лишь вскрикнул

И упал

И пес тоже не вымолвил ни слова

* * *

Говорят, что блестящий и словоохотливый Фердинанд перед смертью выкрикнул уж и вовсе что-то невообразимое: Кхрбркрх! – и упал

* * *

Шекспир перед смертью упорно повторял: Тххху! – Что? Что ты хочешь сказать? – переспрашивали его тоже упорно – Тххху! – повторил он и закрыл глаза

* * *

Никто не слышал последних слов Чапаева, но предполагается, что это были: Апкрпх!

1 |00772 Весенний день высок и тих

Как чистый водоем

Лишь слышно в бункере своем

Товарищей своих

Гитлер сзывает

Тут открывается гроссбух

Небесный! увидав, он: Бргдухх! —

Произносит

И падает на пол бункера

1 |00773 Великий Кант – гроза мыслителей

Лишился сил

И вдруг прекрасный и томительный

Над ним проплыл

Прекрасный образ некой дамы

Обнаженной

И он сумев лишь только: Амммы! —

Пробормотать сухими губами

Уронил голову

* * *

Говорят, что Пушкин долго рукой что-то искал около себя, потом его взор стал необычно ясным и спокойным и он произнес: Лне! и умер

* * *

Сократ спокойно и вразумительно разговаривал с учениками, затем словно споткнулся: Нле! – и умер

* * *

Грустно сказать, но Авиценна, ясный и прозрачный всегда в своих выражениях, перед смертью с трудом что-то пытался объяснить: Епп! Епл! Нелп! Леп! – но так и не смог, или смог

1 |00774 Пустынно к вечеру в лесу

В траве лишь прошуршит змея

Приглядываюсь – это я

Иду и что-то там несу

В руках

Какое-то там Огск Азать —

Что так вот и не смог сказать

Перед смерть

Из сборника «Одна тысяча нерекомендаций»

1995

* * *

Скучна, скучна

невыразимо скучна жизнь

Как бы сделать ее поживее, пооживленнее

Оживить как бы ее? – бегут ко мне

Я вам этого не рекомендую! – будет им мой ответ

* * *

Многие прибегают и докладывают

Прямо сейчас переходим в другие многочудные измерения! —

И застывают в некотором смущении

Нет, я вам этого не рекомендую – отвечаю я им в общем виде

* * *

Обычно видя мое широкое узкоглазое лицо

Многие задумываются вслух:

А станем-ка мы японцами! —

Но я им не советую

Отвечая просто: Я вам этого не рекомендую

* * *

Очень, очень многие

Желают быть как дети, понимаете ли

Но я им этого не рекомендую

Бормочу сердито про себя:

Не рекомендую, я вам этого не рекомендую

* * *

Повальная страсть овладевает всеми —

Уйти, раствориться и не быть

Сойти на нет, исчезнуть

Безболезненно! —

Нет, безболезненно не выйдет, но я вам этого не рекомендую

* * *

Я произношу вслух:

Учитесь слушать музыку революции!

Но чувствую, что не слышат

Тогда я многократно повторяю

И когда я вижу, что достаточное количество людей по всему свету бросаются ее слушать

То говорю: Я вам этого не рекомендую

* * *

А теперь все наоборот стремятся стать собой

Исключительно самим собой и никем иным

И твердят: Вот, станем собой! собой станем

Нет, – говорю я им – я вам этого не рекомендую

* * *

Желания бывают почти неодолимы

То одно, то другое

А то просто совсем-совсем другое

И так влечет, влечет, влечет!

Но я говорю: Я вам этого не рекомендую

* * *

Все разом восхотели стать

Высокооплачиваемыми проститутками

И беспокоятся лишь: А хватит ли на всех клиентов? —

Хватит, хватит – успокаиваю я их, – но я вам этого не рекомендую

* * *

Почему-то всем начинает казаться

Что ничего не надо делать

Ничего не предпринимать

И все само образуется

Нет, не образуется, – говорю я им – и поэтому я вам этого не рекомендую

* * *

Я не рекомендую! не рекомендую! —

Приходится кричать мне почти беспрерывно

Но они все бегут и бегут:

Порекомендуй! порекомендуй ну хоть что-нибудь! —

Нет – отвечаю я тоскливо – я вам, практически, ничего не рекомендую

* * *

Многие и сами возжелали рекомендовать

Бросаются ко мне и наперебой:

Хочешь, что-нибудь порекомендуем! —

Нет, я вам этого не рекомендую – отвечаю я им

* * *

Многие бросаются на поиски красоты

Полагая, что она лежит в центре событий

А она – сбоку

Но даже если вы на нее рассчитываете и там

Я говорю: Я вам этого не рекомендую

* * *

Конечно, хочется что-то сказать

Сказать что-то новое, неожиданное

Даже для самого себя

Но я все равно вам этого не рекомендую

* * *

Прибегают ко мне, к примеру, дети

И спрашивают:

Ловить мертвеца или не ловить?

Так ловить? —

Да нет, я, пожалуй, вам этого не рекомендую

* * *

Когда болят зубы

В голову приходят безумные идеи

Вплоть до самых сумасбродных

Типа: Мы убьем доктора! —

Я понимающе улыбаюсь и говорю:

Нет, я вам этого не рекомендую!

* * *

Откуда-то становится известно

Что дни нашей жизни до самой крупиночки сочтены

Все бросаются ко мне и кричат:

Надо что-то срочно предпринимать!

Я вам этого не рекомендую! – отвечаю я им

* * *

А рекомендуешь ли ты нам хоть что-нибудь? —

Обращаются ко мне с подозрением

Нет, отвечаю я, я вам ничего не рекомендую

* * *

Вдруг сразу и достаточно неожиданно

Всем до невозможности надоедает любая дискурсивность

И хочется вести счастливую абсолютно бездискурсивную жизнь

Ну, как? – спрашивают меня

Понятно, понятно, – отвечаю я им – но все равно я вам этого не рекомендую

* * *

Наблюдая меня на протяжении многих лет

И будучи покорены моей прохладой и тотальной прозрачностью

Многие возжелали подобного же

Но я говорю им с легкой усмешкой:

Я вам этого не рекомендую

* * *

Внезапно обнаруживается магический дар одушевляющей смерти

И так хочется опробовать его

Давай, давай – кричат – опробуем!

Нет – отвечаю я им – я вам этого не рекомендую

* * *

Везде, везде народ дик!

Может, постараться указать ему на это

Даже с некоторой радостью и жестокостью

А? —

Я отвечаю: Нет, я вам этого не рекомендую

* * *

Ну, право, кого не обуревало желание

Оперить рифмой пару-другую строк

И не отослать их в вечность, самому следуя за ними

Но все-таки я вам этого не рекомендую

* * *

Они кричат:

У нас просыпается генетическая память!

Мы можем многое, почти запредельное

Одно усилие и…

Но я говорю: Я вам этого не рекомендую

* * *

Казалось бы, отчего не порекомендовать бы вот это

Но все равно я говорю:

Нет, я вам все-таки этого не рекомендую

Из сборника «Что может значить»

1997

Предуведомление 1

А-ааа, ничего не значит даже в том смысле, что и ничего не значит. То есть все надо начинать с нуля, с ничего, с пустоты. Но поскольку мы живем в мире, заполненном бесчисленным количеством предметов, сил и слов, то это выглядит невозможностью и утопией. Так что вот и выходит, что остается единственное – копошиться и ковыряться в бесчисленности смыслов и их ответвлений. Это наводит усталость, однако же именно полнейшее утомление и замутнение сознания единственно и напоминает, правда, весьма относительно, то самое состояние пустоты. Вот этого мы и пытаемся достигнуть своим длительным и нудным говорением.

Предуведомление 2

Нынче все толкуется вкривь и вкось. Время такое. Плюралистическое. Безнравственное. За всеми этими толкованиями приходится вычитывать властные амбиции, соревнования школ, обиды, выпады и простую прямую недобросовестность, наглость и невменяемость, облегченные бредовым сознанием права и даже долга произносить нечто вслух и прилюдно. Писать и заносить в разные там безумные же электронные штучки.

Нет, господа! У нас свобода! И не только у нас, но и по всему свету! Во всем мире! Все имеют право! Все не только его имеют, но и реализуют! Все говорят! И говорят черт-те что! Ужас какой-то вокруг!

Мы же в наших попытках весьма скромны. Просто в определенное время некими людьми нам были заданы эти вопросы. Так что же – молчать? Нет, нам показалось, что оставить их без ответа или переадресовать другим было бы слабостью и предательством не только задавших эти вопросы, но и самой свободы, ждущей от нас пространства своей реализации в наших поступках. Посему и отвечали как можем и как считаем нужным, не вкладывая в ответы никакого иного содержания. Мы же не ученые какие-нибудь там, мы просто отвечающие.

Вот вам эти ответы. Может, и вам будет интересно. По жанру, кажется, получилось что-то вроде помеси толкового и фразеологического словарей, да мы в подобных тонкостях не сведущие и мало тем взволнованы. Это пусть волнуются те, кого это волнует. А мы имеем право сказать свое мнение обо всем и в любой форме, которая нам в данный момент подвернется. Вот эта и подвернулась.

Любой имеет право. И любой прав. Даже правее всех остальных. Остальным же нужно просто найти тот разрез, то пространство, которому все это единственно адекватно – это и есть единственное содержание в данном мире.

* * *

Что можно сказать о нарушении границ? – да практически ничего, так как в любой момент своего существования любой из нас находится в состоянии нарушения, проникновения, перешагивания чужих астральных, ноэматических, психологических индивидуальных тел, некоторые из которых столь непрочны, что вынуждены всяческими отчуждающими методами выявлять границы себя и боятся нарушения их, так как выявляется тогда чуждость границы самому отчуждающему телу и жесту их устанавливающему, поэтому им нарушитель просто необходим, чтобы соединить все это в едином оживляющем акте

* * *

Что может значить: священный трепет? – да практически ничего, просто нечто или некто трепещет неким таким особым трепетом, при котором мелко-мелко сотрясаемо все тело, так что кожа постепенно отделяется от мяса, мясо от костей, кости друг от друга, появляется пена, глаза закатываются, все постепенно обугливается, но при этом озаряется странным неземным светом

* * *

Что можно сказать о невысказываемом? – да практически ничего, так как только начинаешь говорить о нем – оно уже в той или иной степени высказано, даже в образе невысказываемого, но в то же время, если не говорить, то его место сразу же занимает что-то другое в образе высказываемого – вот проблема!

* * *

Что можно сказать о гибели богов? – да практически ничего, кроме того, что это механизм удвоения и мультипликации, то есть возникновение умерших богов не отменяет живущих, а просто создает пару, которая потом делится до бесконечности, единственным ограничением которой является четность, что и есть, видимо, гибель единичности бога

* * *

Что может значить: Собака увлечена камнем? – да практически ничего, просто собака действительно увлечена камнем

* * *

Что может значить: Душа не пахнет мандарином? – да практически ничего, просто либо, что душа действительно не пахнет мандарином, либо, что она пахла, да все испарилось, либо, что она, душа, действительно пахнет лавандой, а не мандарином

* * *

Что может значить: Систематическое непридание значения? – О! о! о! это значит практически все! это значит, что есть нечто, стоящее всего нашего внимания, исполненное высшего значения, чему мы по нашей слабости и темноте не то что не хотим, но как бы даже и не можем, не можем собраться и собрать весь механизм доступного нам внимания и обратить его хотя бы на поверхность этого явленного, впрочем, без всякой тайны и интриги, в простоте и полноте

* * *

Что может значить: идиот? – я долго думал и понял, что если никак это не понимать, то и будет просто «идиот», но если понимать как-то, то, пожалуй, единственно как «иди от», то есть иди от меня, подлец, пока не угробил

* * *

Что может значить: как в кино? – да практически ничего, если бы сказали: как в жизни, то это значило бы, что здорово! как в жизни! а «как в кино» значит никак, так как в кино и есть никак

* * *

Что может значить: Кошка мне симпатизировала? – наверное, ничего, если, конечно, не знать близко эту кошку

* * *

Что может значить: институциализация банальности! – да практически ничего, да все здесь практически банальность! так она еще утверждается в качестве таковой как имеющая право не только быть, но и диктовать другому свои условия! – вот это вот и значит, институциализация банальности! а так – практически ничего не значит, пустяк какой-то, мелочь, чепушинка

* * *

Что может значить: молодая и невыносимая? – вот то и значит, что молодая, а выносить ее нельзя на воздух, например – больная, может, расслабленная или припадочная; может, имеется в виду, что непереносимая в смысле, что нельзя переносить с места на место, а терпеть ее трудно – молодая, кричит, орет, плюется, матом ругается, срет, глаза выпучивает, щеки надуваются, волосы вылезают, кожа лопается – а так, мало ли чего значит

* * *

Что может значить: выблядок? – очень просто и однозначно: Вы, бля, док! – то есть сокращенно от уважительного: доктор

* * *

Что может значить: интеллигенция всему чужда? – да практически ничего практически, просто чужда всему, оттого легко и смывается, блядь, за границу, а в то же время, если посмотреть с другой стороны, блядь, что ей остается делать при нашем интеллектуальном нигилизме, настолько возрастающем и обретающем новые формулы, лица и энергию

* * *

Что может значить: правда?! – да это несложно, это от древнерусского вопрошания: Прав? – и ответа, летящего через заснеженные просторы: Да-аааа! – и это уже потом появилась газета «Правда», а также газеты «Известия», «Труд», «Завтра» – это тоже само по себе неплохо, но все-таки несколько замутняет картину

* * *

Что может значить: чувствуй себя как дома? – да ничего, не пугайтесь, это значит, что если дома вас одолевает беспричинная тоска и желание бежать, убегать, то и здесь вы впадете в свою любимую тоску и бежите, бежите до следующего дома, где вы будете чувствуя себя как дома и, вследствие этого, опять впадете в тоску и побежите куда-то

* * *

Что может значить: перегиб? – да практически ничего! практически буквально ничего! ну могло бы, может быть, значить Пере-Гиб, то есть Периодическая Гибель – но кого? чего? возвратная ли? временная ли? массовая ли? частичная ли? – никаких данных о том не сохранилось

* * *

Подумалось, что если каким-нибудь незаметным, постепенным образом чуть-чуть сдвинуть антропологию, и люди перестанут есть, потреблять пищу, перейдут на какие-либо энергетические подпитки, то куда девать все это мучительное сельское хозяйство, эту самодовольную индустрию продовольственных магазинов, ресторанов и кафе?! куда денется, наконец, тайноскрывающаяся, все-пронизывающая канализация и уютные туалеты, и что все это может значить? – да практически ничего

* * *

Что может значить: говна-пирога? да практически ничего, ничего, просто либо говно в виде пирога, либо пирог не лучше говна, и все это вместе может значить, что либо говно ухудшает качество пирога, и кому-то предлагают смириться, либо пирог улучшает качество говна, и ситуация выглядит несколько предпочтительнее, а вообще-то – какая разница

* * *

Что может значить: корпус? – ну: это ясно без всяких дополнительных объяснений, это из научно-философской области, это кор-пус – корреляция пустоты, то есть все пустоты – просто пустоты, а это – особенная, коррелирующая, потому и является корпусом

* * *

Что может значить, когда человек замахивается на пустое место? – да практически ничего, просто причудилось нечто – напился, накололся, кто-то порчу навел, однако при том хотим обратить ваше внимание, что весь мир полон таких пустот и точек, чреватых фактически всем, что только на свете возможно и может причудиться, и в нашем случае было бы метафизически-разумно принимать это в расчет

* * *

Что можно сказать о костоломстве? – практически ничего, просто известно, что бывают ломатели собственных костей, а бывают те, кто специализируется на ломании чужих костей, они так и различаются – самокостоломы и чужекостоломы

* * *

Что может значить: свинья? – трудно сказать, но если предположить, что это слово заимствовано из китайского (а никаких возражений принципиального рода против этого нет), то после определенной операции мы получаем? Св-Инь-Янь, то есть Святые Инь и Янь, то есть полнота явления

* * *

Что может значить: Евразия? – так-то практически ничего, просто растянутое и поделенное условными государственными границами пространство, занимаемое различными исторически-сложившимися национально-территориальными целостностями, но в идеально-теургическом смысле – это пространство силовых линий, стягивающихся в одну преизбыточествующую точку, не допускающую в себя и крупинку инородности, на границах своего стягивания оставляющую непроходимую пустоту онтологического незаполнения

* * *

Что может значить: ни в пизду, ни в Красную армию? – ну, конечно, выражение грубоватое, но ясное донельзя, то есть некто, уже порожденный и, естественно, не имеет возможности возврата в мягкое, теплое, сыроватое, укрытое и укрывающее материнское лоно, но и еще столь малолетнее, не доросшее до возраста социальных свершений и духовного геройства в символе служения Красной армии

* * *

Что можно сказать о сумеречных зонах? – ну, это так называемые зоны неразличения, пограничные зоны, зоны непринадлежания, вернее, обоюдного принадлежания и через то непринадлежания конкретного, то есть принадлежания-непринадлежания, то есть мерцательности, говорения-неговорения, Двайты-Адвайты и одновременно все же именно то, о чем здесь и говорится

* * *

Что значить: заполнить пустотой? – да практически ничего, просто некую пущую пустоту заполнить данной, которая по сравнению с иной оказывается не такой уж пустотой, либо в отрицательном смысле имеет положительное действие, то есть подразумевает опустошение

* * *

Что может значить: апеллировать к истине? – это уж действительно практически ничего не значит, кроме того, что предполагается, наличие некой, общей для всех, даже перед лицом кого это все происходит, общей истины, что, понятно, чистый абсурд, но сама интенция обладает некой степенью изначальной убедительности и обращение к ней самому обращающемуся придает значительную степень уверенности в общезначимости своих апелляций, что несомненно имеет воздействие на противостоящую сторону

* * *

Что может значить: боковой Гитлер или пройти боковым Гитлером? – это интересный вопрос, дело в том, что если отодвинуть личностное и антропоморфное, принять Гитлера за сгусток эманационной энергии, то все невмещающееся или боковые завихрения и могут быть названы боковым Гитлером, и их векторные направления зачастую могут быть параллельны, а то и противонаправлены основному, генеральному Гитлеру и иметь простую, легкую проходимость, где основному Гитлеру и не проскользнуть

Равновесие

1997

Предуведомление

Думается, что за всем всегда наличествует заранее приуготовленная гармония, равновесие, предположенное ее пространство. Вот, кажется, все рухнуло, рассыпалось на кусочечки, несопоставляемые и взаимовраждующие. Кажется, что отныне и существовать-то нам в пределах, в некоем неестественном, глупо-выдуманном диком позитивном дизъюнктивном синтезе, сцепившись зубами. Ан нет, приглядеться, так этих всех просто держит на необходимом веселом расстоянии друг от друга (порой и в пугающей, а иногда и необходимо-взаимогубительной близости) пальчиками эта самая, не улавливаемая привычно шарящими руками в привычных местах, гармония. Смотреть надо просто и честно, а не машинально рассчитывать на заданный раз и навсегда вроде бы заведенный и к ювенильному восторгу некоторых вроде бы саморазрушающийся процесс.

* * *

Параллельно этому делу происходит какое-нибудь другое – вот все и уравновешено.

На какой-либо станции Вербилки, скажем, некая старушенция в длинном салопообразном пальто, валенках и платке, с кошелкой в руках садится в электричку по направлению к Москве, а в это же самое время такая же старушенция с подобными же валенками, пальто и кошелкой садится в Москве на электричку в сторону Вербилок – вот все и уравновешено.

Вот жестоко убивают человека, а в это время в жестоких родах появляется ребенок – вот и уравновешено.

Вот убивают 20 или 30 человек, а в это время появляется один ребенок, но зато выдающийся – вот и уравновешено.

Вот убивают 300 человек, а в ответ рождается ребенок, но гениальный – вот и уравновешено.

Вот гибнут тучи людей и животных, мор и глад, и погибель, но в ответ рождается пророк и грандиозная весть спасения – вот и уравновешено.

Или совсем из другой области – вот в Париже говорят умные и сильные слова, а в Саранске зато ранняя весна и картошку сажают на две недели раньше – вот и уравновешено.

И, наконец, я, например, левой рукой выдираю у себя клок волос над левым ухом и в то же время правой рукой выламываю напрочь шестой палец на правой ноге – вот уравновешено.

Сильнейший резон

1997

Предуведомление

Понятно, что есть два глобальных события в человеческой судьбе, относительно которых все и выстраивается. Это – рождение и смерть. Как-то выстраивать свои поступки относительно своего рождения, способствовать ему или противостоять достаточно сложно, во всяком случае, в горизонте привычной жизненной стратегии. Мы здесь не рассматриваем уровни спиритуальные и метафизические. Нет, мы о простом. Ведь, скажем, до своего рождения не выкрикнешь своим будущим родителям (во всяком случае, внятно, громко и убедительно): Бляди, наденьте презерватив! Нет, не слышат. Или притворяются. Или не хотят.

Но смерти же можно способствовать и противостоять. На земном промежутке жизни эти тактики можно рассматривать и как совпадающие, и как противоположно-направленные. Мы их рассматриваем как неоднозначно совпадающие. Вернее, мы рассматриваем одну в отрыве от другой, что, конечно же, предполагает их некое противопоставление, хоть и неупоминаемое.

Для чего, например, держат спину прямой?

Наверное, чтобы быть красивым, здоровым и противостоять смерти, так как кроме нет сильнее резона

Для чего щурят глаза?

Наверное, чтобы рассмотреть что-то нужное, красивое, опасное или рассмотреть смерть, так как кроме нет сильнее резона

Для чего упрямо идут вперед?

Наверное, чтобы достичь цели, одолеть пространство, узнать нечто чудесное и достичь смерти, так как кроме нет сильнее резона

Для чего, например, работают день и ночь напролет?

Наверное, чтобы заработать много денег, чтобы убить время жизни, чтобы сотворить нечто и доработаться до смерти, так как кроме нет сильнее резона

А чего все думают, думают и думают?

Наверное, чтобы придумать нечто, придумать выход из положения, придумать отличное, додуматься до смерти, так как кроме нет сильнее резона

Для чего столько спят?

Наверное, чтобы забыть обо всем, забыть о жене и детях, забыть о долгах и обстоятельствах, забыть о смерти, так как кроме нет сильнее резона

Для чего, скажем, убивают?

Наверное, чтобы доказать что-то, чтобы взять или отнять что-то, чтобы утвердиться, чтобы увидеть смерть в лицо, так как сильнее нет резона

Для чего люди слышат?

Наверное, чтобы успеть куда-то, чего-то, зачем-то, а может, чтобы за смертью поспеть, так как кроме сильнее нет резона

Для чего регулярно моются?

Наверное, чтобы быть чистыми, или чтобы быть принятыми в обществе, или от нечего делать, от нервности, или чтобы отмыться от смерти, так как кроме нет сильнее резона

Для чего, скажем, берут и женятся?

Наверное, чтобы скучно не было, чтобы удовлетворить половой инстинкт, чтобы детишек нарожать, чтобы от смерти отодвинуться, так как кроме нет сильнее резона

Для чего беспрерывно подстригают газоны?

Наверное, чтобы красиво было, чтобы было чем заняться, чтобы отвлечься от смерти, так как кроме нет сильнее резона

Прямые и касательные значения (Бритва Оккама)

1998

Предуведомление

Поставлять за спину вполне банальных событий некие тайные и непредвиденные силы, причины и обстоятельства – обычная реакция человека перед лицом собственной слабости, недостаточности, недолюбленности. В общем – недоделанности. За спиной собственной неудачливости могут видеться силы фашизма или коммунизма, или ближайшие недоброжелатели, или даже демонические, масонские, еврейские, китайские, кавказские и пр. Это столь ныне распространено. Даже один вполне известный поэт подозревает не только всероссийский, но даже всемирный заговор против себя и своей прекрасной музы. Ну что же, может, так оно и есть.

* * *

Когда женщина говорит: «Здравствуй!» – это может значить: прости, заходи, не понимаю, кто ты, собственно, такой есть? постой, постой, что-то в туфель попало! как зовут вон того молодого человека, но может и просто значить: «Здравствуй!»

Когда сыплет дождь, это может значить, что прохудились небеса, что все поломалось, что кто-то говорит: «Ну вот, опять!» или «Что? я не слышу?», или сдвинулось что-то, или вообще жизнь не удалась, но может и просто значить, что сыплет дождь.

Когда кто-то кричит: «Ой! ой-ой!» – это может значить, что ему больно, что вспомнил что-то, что на противоположной стороне улицы убили кого-то, что душно, что кончается кино, что мало ли что случилось, но может и просто значить, что кто-то кричит: «Ой! ой-ой!»

Если с крыши падает камень, это может значить, что кто-то хочет убить кого-то, что рушится здание, что подступили сроки, что все сгустилось в непроницаемую густоту, что уже не скажешь ничего, кроме «да-ааа!», что неведомое приходит резкими шагами, что камни летят из-под копыт небесной конницы, но может и просто значить, что с крыши внезапно падает камень.

Когда машина на большой скорости врезается в столб, это может значить, что у водителя случился инфаркт, или он уснул за рулем, или заслушался последним диском Роллинг Стоунз, или дорога вела не туда, или что-то случилось в системе причин и целеполаганий, или, скажем, кто-то с изумительной энергией воскликнул: «Все, дальше так не может продолжаться!», или может просто значить, что машина врезалась в столб.

Когда кто-то говорит: «Пошли вы все на хуй!», это может значить, что он нервничает, или он запутался, или что кто-то предварительно послал его самого на хуй, или произнесенное произвольно принесенное ветром само вложилось в его уста, или закон мутации букв произвел смещение во фразе: «Богол жы на кгуй!», или же может просто значить: «Пошли вы на хуй!»

Когда переливается кружка пива, это может значить, что бармен задумался, что в бочке большой напор, или легкое покачивание земли от землетрясения, или всеми потеряно ощущение времени, нарушение закона достаточности, или кто-то крикнул: «Смотри!» – и все загляделись вослед похоронной процессии или прехорошенькой девушке, а может и просто значить, что переливается кружка пива.

Когда на душе муторно, это может значить, что кто-то подлец, что в этой жизни нет просвета, или вообще все ни к чему, или что где-то сгустились темные существа, осуществляя тайный сговор, или изначально как Творцом задумано, или не в тот мир попал, а может и просто значить, что на душе муторно.

Когда опаздывает поезд, это может значить, что разобрали пути, что напился машинист, что спутали направление, или неожиданный провал времени и пространства, что кто-то крикнул: «Стой!» – и все остановилось, что поток звериный ринулся с Севера на Восток, пересекая магистраль, а может и просто значить, что поезд опаздывает.

Когда кто-то кричит: «На помощь!», это может значить, что на него напали, что он подвернул ногу, или пробует голос, или шел, задумался и случайно вырвалось, или птица пролетающая выкрикнула, или само родилось в недрах природы, а может, просто и значит, что кричит кто-то: «На помощь!»

Когда рождается ребенок, это может значить, что срок подошел, что когда-то было зачато и нету больше сил держать внутри, или кто-то набросился, нагнал ужасу, или вообще всеобщее безумие гонит наружу, или кто-то зовет: «Ну, иди! иди!» – «Иду!» – или, может, просто значит, что ребенок рождается.

Когда кто-то оплачивает за вас счет в ресторане, это может значить, что он идиот, или безумно богат, или куратор, или что-то сдвинулось в вашей судьбе, и вы с этой поры – неземной счастливец, или все потеряло цену, или, может, просто и значит, что кто-то оплачивает ваш счет в ресторане.

Когда говорят определенно: «Нет, не приходите!» – это может значить, что вы или не расслышали, или говорящие не знают значения слов, что только вы отойдете, как вам вослед закричат: «Возвратитесь, вы нам нужны!», или какой-то тайный заговор против вас, простирающийся за всю страну и ее окрестности, а может и просто значить, что вам говорят: «Нет, не приходите!»

Если навстречу попадается негритянка, это может значить, что черные победили во всем мире, что все в мире перемешалось, что ты не в том месте, что у тебя катаракта, что все обрело в мире эдакий апокалиптический цвет, а может и просто значить, что тебе попалась навстречу негритянка.

Три источника

1998

Предуведомление

Со времен Ленина известно, что все имеет три источника. Ну, мы не столь проницательны и мощны в точном прослеживании их. Но мы старались. К тому же, наши ошибки не могут привести к столь опасным и сокрушительным последствиям, как в случае с Лениным. Наши что – шуточки, оговорочки, ужимочки.

* * *

Существуют три источника знания – жизнь, книги и что-нибудь еще неожиданное – например бывший арестант, поселившийся по соседству.

Существуют три источника жизни – еда, любовь и что-нибудь неожиданное – какой-нибудь Бог например.

Существуют три источника любви – сердце, половое влечение и что-нибудь неожиданное – повреждение, например, психики, меняющее все восприятие жизни.

Существуют три источника злобы – дурной характер, больная печень и что-нибудь неожиданное – например вселение в организм какого-либо злобного духа.

Существуют три источника немощи – болезненность, плохой климат или что-нибудь неожиданное – например, попавшийся вдруг на пути трамвай, либо что-нибудь тяжелое.

Существуют три источника благополучия – трудолюбие, сметливость и что-нибудь неожиданное – например, смерть богатого дядюшки, удачный кредит или найденный кошелек, туго набитый долларами, что в наше время кредитных карточек и электронных денег – вещь весьма неправдоподобная.

Существуют три источника смерти – предопределение нашего телесного несовершенства, страстное желание и взыскание ее и что-нибудь неожиданное – например, встреча взгляд во взгляд с Василиском или Медузой.

Минус единица

1998

Предуведомление

Тоска если не по совершенству, то хотя бы по достаточной полноте понятна и преследует человечество на всем протяжении его существования. Но все утопии и новые величественные антропологии оказывались перед лицом возможных гигантских сумм и сложений, но при параллельном наличии маленькой, малюсенькой иногда, недостачи, которая рушила весь блистательный, грандиозный план. Да вы сами присмотритесь. Это знает всякий, кто имеет минимальный опыт анализа состава любого феномена.

* * *

Собака смотрится как пять кошек минус одна мышь.

Курица смотрится как два сурка минус песня о них.

Человек смотрится как две руки, две ноги, голова минус меховые крылья.

Коза смотрится как четыре индюшки минус сообразительность крысы.

Безумие смотрится как десять возбужденностей минус величие пафосного поэта.

Змея смотрится как не доведенное до конца длинно-казуальное рассуждение минус две-три, четыре, ну, пять комариных укусов.

Многое смотрится как десять-одиннадцать чего-то большого минус одно что-то маленькое, но очень существенное, иногда даже отсутствием своим разрушая возможное грядущее единство.

Но вот что смотрится как девять ангелов минус понятие о человеческих слабостях – это что-то неземное, наверное.

Что говорится в волнении

1998

Предуведомление

Эта книга о поэзии. О зарождении поэзии. О порождении поэзии. Как вместо скучных и обыденных замечаний по поводу банальной жизни богом счастливых оговорок порождаются необыкновенные и многозначительные обмолвки, которые и суть сама поэзия.

* * *

В волнении вместо: Чистая абстракция! – говорится: А где у нее начало!

* * *

В волнении вместо: Милостивый государь! – Еб твою мать! – говорится с ужасом

* * *

В волнении вместо обычного: Кролик зашевелился! – кричат: Там кто-то, кто-то есть! – Кто? – Не знаю! – Да, кролик, видимо, зашевелился! – Ах да, наверное!

* * *

В волнении обычно вместо: Дискурсивная неопределенность! – говорится: Этот, ну этот, этот, как его!

* * *

В волнении обычно вместо: Галлы и греки! – говорится: Гориллы и гекки! либо: граллы и гаки! либо: праки и релки

* * *

В волнении обычно вместо: Я пойду! – говорится: А сколько это будет стоить?

* * *

В волнении обычно вместо достаточного: Ты сволочь! – говорится: Мне что-то нехорошо! или: Я думаю, что все это надо обдумать! – Что обдумать!

* * *

В волнении обычно вместо: Вперед! нас ждет победа! – говорится: Я что-то плохо себя чувствую!

* * *

В волнении вместо ожидаемого: Идите, идите быстрее все сюда! – шепчется еле слышно: Я что-то плохо себя чувствую!

* * *

В волнении обычно вместо ожидаемого: О, дайте, дайте мне свободу! – говорится: Где у вас тут туалет, а то я что-то себя плохо чувствую!

* * *

В волнении вместо точного: Пять раз! – говорится почему-то: Ой, опять что-то я плохо себя чувствую!

* * *

Обычно в волнении вместо: Направо, потом второй поворот налево! – говорится: Я нездешний! – Нездешний? – Ну, я просто плохо себя чувствую! – Плохо чувствуете? – Что вы ко мне пристали?!

* * *

Обычно вместо: Вперед, сыны отчизны! – в волнении говорится: Меня, меня не забудьте! – Так ты же плохо себя чувствуешь! – Ах да, но может, все-таки возьмете?

* * *

Обычно вместо: Ишь ты какой! – в волнении говорится: Да, да, я на все согласен, но что-то плохо себя чувствую! – Это пройдет!

* * *

Обычно вместо: Я умираю! умираю! я так плохо себя чувствую! – в волнении говорится: Постойте, гады, вы у меня попляшете!

* * *

В волнении обычно вместо: Чушь собачья! – говорится: Я согласен!

* * *

В волнении вместо точного и расчетливого: 28,5 сантиметров! – говорится что-то нелепое, типа: 82,3 градуса!

* * *

В волнении вместо: Страница за страницей! – говорится вдруг уж и вовсе что-то из другой области: Я не курю!

* * *

В волнении вместо прекрасного: Я тебя люблю! – говорится схожее, но странное: Давай потрахаемся!

Что это

2002

Предуведомление

Среди многочисленных и порой весьма мучительных и нескончаемых поисков истинных имен и определений вещей, сущностей и явлений, нас окружающих, среди неимоверных изощрений ума и непредугадываемых откровений, в результате убеждаешься, что все это, существующее среди нас под простыми и вроде бы незатейливыми именами и прозвищами, в итоге лучше всего и, во всяком случае, проще всего так и описывается и под этими именами вполне адекватно и результативно существует среди нас.

* * *

А вот существо, выделяющее слезы, какашки, сопли, смех, радость и всякое прочее, зовущееся дитятей, что это? – это нечто запредельное, даже милое, но не всегда, среди нас так и зовется – дитятя

* * *

Взаимопихание голых людей обоего пола, называющееся совокуплением, что это? – о, это позор! и поношение и продолжение рода человеческого, среди нас по ошибке называющееся любовью, но на самом деле являющееся совокуплением и называющееся этим точным словом – совокупление

* * *

Некие, быстро пробегающие перед закрытыми глазами картинки, называющиеся сном, что это? – это забвение и отдохновение, среди нас попросту называющееся сновидением или просто видением

* * *

Огромное, невинное, переваливающееся на четырех ногах крокодилище, называющееся слоном, что это? – о, это предел и основание мистических догадок и умственных спекуляций, среди нас запросто зовущееся слоном

* * *

Светлая прозрачная вода, текущая из глаз и называющаяся слезами, что это? – это так, это ничего, это бывает к всеобщему разрешению противоречий и амбиций, среди нас именующееся разрешающими слезами

* * *

А вот это что такое, живущее невидимое в небесах, имеющее нас в виду и во внимании, осмысляемое нами по неосновному признаку и зовущееся среди нас Богом? – а это Бог и есть, и среди нас он на удивление так просто и прямо называется – Бог

* * *

Жалящее животное, называющееся комаром, что это? – это бич Божий, попросту называемый комаром

* * *

Потрепанная обувь с оторванной подошвой, называющаяся туфлей, что это? – это просто ужас, что такое, среди нас запросто называющееся туфлей

* * *

Жалкое существо, утирающее сопли, называющееся пропойцей, что это? – даже и не хочется говорить что [пропущено] попросту зовущееся среди нас пропойцей

* * *

Процесс исчезновения человека, называющийся смертью, что это? – ох уж, сколько про это нарассказано, а среди нас это попросту зовется смертью

Чудеса света

2002

Предуведомление

Если оглядеться вокруг широко раскрытым и непредвзятым взором, то обнаружишь все вокруг исполненным чудес. А и вправду – нечудес нет. Посему в данной работе основной проблемой было не отыскание чудесного, а наоборот – проблема отсекания всего остального, не менее чудесного, чем в этом сборничке представленное. Посему, как и всегда в подобных случаях, выбор есть результат чистого волюнтаризма.

Я видел 2 окончательных чуда света

1. Я видел безногого велосипедиста

2. Я видел, как человек в истерике доходил до пунцовой окраски, потом до синевы и до полнейшей неподвижности, а потом снова приходил в себя

И я видел последнее чудо света

1. Я видел сияние Родины в небесах над безлюдными полями, и не было места, где ей опуститься на землю, да и не нужно было

2. Да, да, забыл – самое, самое последнее: я видел некий бегущий ручеек, исчезавший внезапно неведомо куда, прямо посреди своего бега – вот это было чуднее всего

Я видел 7 чудес света

1. Гигантскую женщину в розовом трико и с рукой, в поперечном сечении превосходившей мой торс

2. Кошку, поедавшую огурцы и кислую капусту, запивавшую все это шампанским

3. Пустые прилавки продовольственных магазинов города Братск, заставленные огромными тортами ярко-анилиновой ядовитой раскраски4. Общественный туалет в городе Саратов времен перестройки и кооперативного движения с надписью у входа: Туалет-салон за небольшую плату оказывает дополнительные услуги

5. Седую древнюю старуху, высохшую как мумия за рулем блестящего огромного Кадиллака в городе Питерборо

6. Дикое убийство милиционера на глазах всего честного люда возле сберкассы в Сиротском переулке в январе 1954 года

7. Необъяснимое видение в облаках над эстонским селением Локса летом 1972

Я видел еще 6 чудес света

1. Маленького пьяненького человечка на вечереющем питерском проспекте, продающего какие-то склянки и беспрерывно повторяющего: Исцеляю, блядь! Возвращаю, блядь, на хуй, здоровье!

2. Я видел Сталина

3. Я видел церковь из костей и черепов где-то в Чехии

4. Я видел несчетные полчища клопов, колоннами пересекавших коридор коммунальной квартиры, направляясь из одной комнаты в другую

5. Я видел огромную собаку, упавшую в обморок при виде лошади на проселочной дороге

6. Я видел Кабакова

Я видел еще 3 чуда света

1. В Италии женщина взобралась на высоченную колокольню и оттуда сильным низким голосом о чем-то рыдала на всю площадь

2. Я видел козла с мордой, покрытой чудовищной коростой от курения, к которому его приучил местный пастух

3. Я видел жизнь больших городов еще без всяких там компьютеров и телевизоров

Я видел еще 11 чудес света

1. Я видел, как на заводе рабочему фрезой отрезало кисть руки, и он смертельно побледнел

2. Я видел, как рыба, цепляясь плавниками за землю, выползала на берег

3. Я видел Стрельцова и Кипиани

4. Я видел мальчика, умирающего от СПИДа, певшего песенку перед телевизионной камерой на каком-то шоу

5. Я видел во сне чашу Грааля – от нее исходило свечение

6. Я видел, правда, по телевизору, как рушились две великие Манхэттенские башни

7. Я видел крохотную собачку с тяжелой государственной, почти императорской думой на челе

8. В горном селении в Швейцарии я видел сенбернара, лежащего у порога таверны, о которого в буквальном смысле вытирали ноги

9. Я видел деньги, вылезающие из стены

10. Я видел сам себя при написании 20 000-го стихотворения

11. Я сам не видел, но мне рассказывали, что видели реальную летающую тарелку

Объяснения

2006

Предуведомление

Собственно, вся культурная жизнь и есть объяснение всего. Надо просто объяснять все прямым способом по принципу бритвы Оккама. И все будет не то чтобы ясно, но однозначно.

* * *

Чем можно объяснить убийство? —

Убийство обычно объясняют

Невозможностью не совершить его! —

Понятно

* * *

Чем можно объяснить любовь? —

Любовь обычно объясняется

Ею самою! —

Ладно

* * *

Чем можно объяснить утку? —

Утку обычно объясняют

Отсутствием надобности в объяснении! —

Хорошо

* * *

Чем можно объяснить революцию? —

Революцию обычно объясняют

Объяснением многих иных вещей! —

И это можно понять

* * *

Чем можно объяснить религию? —

Религию обычно объясняют

Ссылками на другие объяснения! —

Я не про это. Ну да ладно

* * *

Чем можно объяснить смерть? —

А вот это, а вот это

А вот это можно объяснить практически всем! —

Я так и думал

* * *

Чем можно объяснить необъяснимое? —

Необъяснимое обычно объясняется

Необыкновенной мощностью самого объяснительного процесса

Покрывающего практически весь горизонт явлений!

Попадающих под объяснение! —

Что же, согласен

* * *

А что вообще может что-либо объяснить? —

Это некорректное вопрошание

Посему и остается без ответа! —

Что же, смиримся

* * *

А что может объяснить самое себя? —

Этот модус объяснения

Весьма и весьма проблематичен! —

Вот видишь! Наконец-то!

По материалам прессы

Если в пищу – то да

(Гражданская лирика)

2002

Как и во всяком рассудительном деле, в данном случае важна правильная постановка вопроса, чтобы не получить ответ, типа известного анекдота:

– Ты любишь помидоры?

– Если в пищу – то да. А так – нет.

Собственно, определение гражданской лирики досталось нам, дошло к нам от прошлых времен традиционного жанрового определения и членения поэзии. В нынешнем оформлении – где-то от времен сложения, осмысления, конституирования и социализации профессиональной поэзии. Для России – начало XIX века. Но и тогда это не было определено, вернее, определяемо однозначно. Скорее, ситуативно и контекстно. Хотя, конечно, присутствовали постоянные темы и знаковые элементы – народ, родина, простой и угнетенный человек, геройство и смерть, жертва и враги. Ну, пара-другая чегонибудь еще в подобном же роде. Во многом этот набор, сохраняя основные свои элементы, конечно, зависел и от конкретной социополитической ситуации, с ее новыми проблемами и, соответственно, каждый раз несколько по-новому конструировавшей образ героя, обремененного гражданской ответственностью.

Понятно, что поэт, литератор, производитель стихов, будучи, естественно, рожденным, проживающим и внедренным в социальный контекст эпохи, политические события и каждодневную окружающую жизнь, является, по сути своей, существом социально-гражданственным, что и проявляется в его поступках, оценках, говорении и, в разной степени редуцированности, в его писаниях.

Но, очевидно, говоря именно о гражданской лирике, мы имеем все-таки в виду некую специальную умышленность высказывания, его отрефлектированность и определенные жанровые признаки.

Хотя и здесь не все так просто и обязательно в своей эксплицитной выраженности. В пример можно привести сознательную позицию индивидуалистской лирики в обстановке и контексте тоталитарных режимов и идеологий, становящуюся гражданским жестом и позицией. Даже жестом вызывающим. Припомним всем известных итальянских герметистов, да и подобных же авторов в собственном отечестве.

В наше время при наличии такого разнообразия одновременно актуальных поэтических практик, школ и направлений, откровенное сюжетно-дидактическое выражение идей гражданственности может объявиться скорее как стилистические черты одного из традиционных направлений, в пределах которого вполне возможны способы прямого манифестирования подобного. В этом в значительной степени можно углядеть и атавистические черты времен, когда поэзия была больше, чем поэзия – публицистика, информационное сообщение, нравственно-этическая проповедь и духовно-мистическое откровение. Мы не говорим уж о тех неправдоподобных временах, когда она действительно была магией, составной частью религиозного ритуала и мифом. В пределах же некоторых направлений современной поэзии – летризме, например, или звуковой (саунд) поэзии – подобное просто невозможно по самой сути этих направлений, оперирующих не логически построенными связными предложениями в их интенции стать социокультурно обоснованным высказыванием, а чистыми знаками, суггестией звучания, если и переводимыми в привычный контекст литературы, то достаточно сложными вспомогательно-объяснительными или интерпретационными процедурами.

В наше время вообще несколько изменился модус и способ существования искусства в обществе и культуре. Основные актуальные поведенческие и культурно-эстетические жесты несут в себе принципиально культуро-крицитическое значение, что вообще может быть воспринято как жест гражданский по своей основной сути. То есть они изначально подвергают сомнению и испытанию любой тип институционального и властного говорения и идеологии. Естественно, возникает сомнение в возможности высказывания таким образом и в пределах такой поэтики неких положительных гражданских и просто человеческих идеалов. Но в наше время хорошо прочитываемых жестов (наравне и не хуже текстов) явление самого способа такого поведения предъявляет обществу и культуре тип свободного человеческого поведения, не способного быть легко ангажируемым всякого рода тотальными и тоталитарными идеями и фантомами. Разве не литературно-гражданская позиция? Разве не положительный пример? В то же самое время, любое откровенное пафосное заявление ныне сразу же отбрасывает автора в зону поп-культуры, если уж и вовсе не китча. В общем помещает в область традиционных жанров и способов как письма, существования художника по примеру прошедших веков (в зависимости [от того], из какого времени заимствуется стилистика), так и способов восприятия подобного рода текстов и авторской позиции читателем и потребителем. И как раз ровно противу авторского желания прямого и искреннего высказывания, в подобном случае жанрово-поведенческая сторона превалирует над содержательно-тематической. Хотя в границах общего эстетического воспитания, синхронных эстетических восприятий, предпочтений, пониманий и ожиданий как у авторов, так и у читателей, подобное вполне может быть и неактуальным. Просто даже и не прочитано. И в пределах одновременного существования многочисленных художественных и поэтических практик это само по себе ни хорошо, ни плохо. Просто для творцов, в первую голову, важно понимание своей позиции и обусловленности ее проявлений – то есть культурная вменяемость, а для публики – хотя бы наличие подобного рода проблемы.

Так что, в пределах всего вышесказанного, не столько гражданская лирика, сколько гражданская социокультурная позиция в наше время вполне может существовать как жанровая цитата, как культурно-критицическая позиция и как способ литературоведческого вчитывания в тексты неких знаков судьбы и сопутствующего определяющего и истолковывающего их контекста.

47-я азбука (Разоблачительная)

1985

Предуведомление

Вот она, Азбука, как кристалл магический для глаза умеющего, глаза могущего, хотящего, волящего и видящего всех их, под покровом словесным наготу свою позорную кощунственно прикрывающих.

АТМАН – Ассоциация Тайных Масонских Активистов Новороссийска

БЕНЦ – Большой Еврейский Националистический Центр (шпионажа, диверсий и убийств – Прим. автора)

ВЕПРЬ – Всемирное Еврейское Подпольное Руководство (мягкий знак на конец есть тайное свидетельство обильных кровавых человеческих жертвоприношений во время массовых акций. – Прим. автора)

ГОВНО – Главная Организация Внутриеврейского Национального Обжидомасонивания

ДЕМОН – Дальневосточная Еврейско-Масонская Организация Необоритов

ЕВРОПА – Европейская Всемирная Революционная Организация Подпольных Асмодеев

ЖМЕНЯ – Жидо-Масонское Еврейское Националистическое Яврейство

ЗЕНКИ – Западно-Еврейская Национальная Комиссия Инкубов (жидо-масонская. – Прим. автора) И тому подобное, и тому подобное, и тому подобное!

КЕБУЦА – Коалиция Еврейских Блядских Убийц Ца-Ца

ЛЕЙКА – Ливанско-Еврейская Йошкаролинско-Китайская Ассегментация

МУРЛО – Масоны Убийцы Бляди Леваки Оппортунисты. Но, но я их всех! всех вижу! вот они где у меня! О, как я их всех вижу! – насквозь! навылет! навзничь! навскидку! наотмашь!

ПИЗДА – это уже наша, наша родная Патриотически-Историческая Заградительно-Душеспасительная Абарона

РИМ – это уже опять они: Римско-Иудейская Империя Масонов

СОС – снова они: Североеврейское Общество Семитов (жидомасонское – Прим. автора)

ТОПОР – Террористическое Еврейское Подполье Масонских Революционеров. У-у-у-у, как я их всех вижу! до самого имени их подноготоного!

ФЕС – говорю я: Фашистским Евреям Смерть!

ХУЙ – отвечают они, что значит: Хабито Убито Йебито – и чем полностью себя разоблачают

ЦЫЦ – говорят они и снова разоблачают себя

ЧУКЧА – и снова разоблачают себя! а дальше уж совсем просто:

ШИШ – Эпдропия Кардикала Жидомасонской Богарнавы

ЩУГУ – Еврейский Импрессиял Адвакативных Резисторий

ЫДЗОБА – Какаака Ипуука Тукоока Жидовоока Ласкаака Пуукока

ЭОЙРА – Еврище Сранище Ыытоще Масонище Укруще Щакрощуеще

ЮКАГАВА – это уже не они, хотя и не мы еще, но все-таки к нам поближе

ЯГВЕ – это, это я, в смысле: Я – ГЛАВНЫЙ ВЕЛИКИЙ ЕВРЕЙ всем прочим жидам на погибель страшную!

Гибельная красота

1995

Предуведомление

Этот сборник – один из многочисленных в мировой практике примеров (особенно начиная с конца XVIII века) воспевания и отпевания гибельности романтических гибельных же идеалов и красоты. Воспевание – это было бы, пожалуй, несколько поверхностное восприятие как самих стихов, так и интенций, их породивших, так как уже атмосфера мелкого демонизма сугубо на бытовом уровне является неманифестируемым способом демистификации и критицизма, обнаруживанием и выявлением уровня рассматриваемого феномена. Прямые отнесения к уголовной, маргинальной и мещанской традициям придают некий шарм и приятный флер всему этому непотребству соответственно эстетических и нравственных оценок упомянутых субкультур в случае каждого конкретного читателя.

1 |00775 Прозрачная как тень осока

Растет у самой автострады

Где мы весь день в траве высокой

Недвижные лежим в засаде

Кортеж промчался – взрыв и шум

Вопли —

Отлично сделанное дело

Я друга трогаю: Бежим! —

И вижу, по рубашке белой

Медленно-медленно

Расползается красное пятно

1 |00776 Идет по улице Одессы

Современный молодой повеса

Он брелочками поигрывает

Что-то там в уме выгадывает

Девушке легко подмигивает

Что-то бабушке подсказывает

С улыбкой

Но пуля влетела – и нет молодца

Лишь тихая стекшая бледность лица

Как лужица в сторонке

1 |00777 Полонез Огинского играют

Собрались друзья одеты в черное

Молчаливые, сурово-удрученные

Друга в путь последний провожают

быстрым перебросилися взглядом:

Видишь, двое в элегантном сером

Сзади там стоят возле ограды? —

Понял! – Ну, давай! Но только Серый

Без шума

1 |00778 Под сводами большого храма

Пламя дрожащее свечи

И он стоит со свежим шрамом

На молодом лице, молчит

Крестится

И

Склонившись к образу, вблизи

Его он шепчет: Пронеси

Господи!

Завтра рискованное дело

1 |00779 В бассейне девушки купаются

А рядом юноши сидят

за столиком

Креветки свежие едят

Все это славно запивается

Белым вином

Вдруг помянули имя Влада

Да – вспоминают – был что надо

Парень

Жаль его

1 |00780 Ну, мне пора идти, Малышка

Как звать тебя? да ты не трусь

Пакет тяжелый этот, слышь-ка

Припрячь, а если не вернусь

К вечеру —

А видимо я не вернусь

Бери себе! живи, не трусь

И ни в чем себе не отказывай

Там достаточно

1 |00781 Ну что, прощаемся, ребята?

Идут, выходят лишь наружу

Как очередь из автомата

Их всех в одну большую лужу

Укладывает

И все стихает в тот же миг

Пока еще сбегутся люди!

И долго еще меж людьми

Об этом деле память будет

Бродить

Дети жертвы сексуальных преступлений

1998

Предуведомление

В свете распространения идей либерализма, прав различных национальных, культурных, религиозных и сексуальных меньшинств, в той же степени и интенсивности, но в гораздо-гораздо большей болезненности, обьявилась и проблема насилия над детьми. В ее вынужденной радикализации перед лицом непомерной массы инерции и молчаливого недоверия и просто нежелания повернуть в ее сторону заспанное лицо буржуазного общества (вообще склонного к насилию) эта идея объявилась примерами достаточно агрессивной и мучительной синдроматики. Порой навязывая наиболее впечатлительной части социума мании и фантомы неких архетипических сцен насилия, якобы произошедших с ними в далеком, уже подзабытом и фантазийно-воскрешенном детстве. Но надо признать, что повсеместно насилие над детьми, в том числе и сексуальное, издавно явлается вполне обычной практикой человечества, являя одну из основных aнтропологических антиномий – противостояния воли к власти и приверженности к любви.

1

Я иду и что-то резко вдруг останавливает меня

посреди улицы

Я вижу мерцающий кошачий взгляд

И жуткие видения встают со дна

опрессивной памяти

Как я одинокий лежу в каком-то загородном доме

И они в черном входят в мою детскую комнату

Подходят и легкими движениями холодных рук

С двух сторон

От ступней по голеням и коленям

И от головы по нежной коже шеи и ключиц

Приближаются, приближаются к центру

Я вскрикиваю, пытаюсь вырваться

Что ты, парень? – говорит мне улыбаясь милиционер

Ражим кулаком охаживая мой,

Уже посиневший бок

2

Судьи подробно расспрашивают

И просят показать

И мне, взрослому здоровенному мужчине

Неудобно показывать пальцем на этого сморщенного

Сенильно подхихикивающего старичка

В своей цветущей молодости и силе

Проделывавшего надо мной свои

непристойные екзерсисы

Над слабым моим и дрожащим тельцем

Нет, нет! Грех насилия и позор не стареют!

Я сбрасываю штаны и бросаюсь к нему

И на нем подробно и с жестоким удовольствием

В обратном соотношении воспроизвожу все,

между нами тогда происходившее

3

Низкие тучи спускаются над ночной изрытой дорогой

А я маленький, тоненький мальчонка

Бегу в ужасе от родительского дома

Где только что под ударом огромного,

непомерно тяжелого для моих худеньких рук

топора

Прямо вываливавшегося из моих пальцев

Рухнул окровавленный отец

Хватавший и обхватывавший меня

Срывавший с меня рубашонку и штанишки

Исходя пеной из кривого ухмыляющегося рта

А теперь лежит

А я вот здесь, несомый ужасом и безумием

4

Когда ей приходит время рожать

Она как бы заранее видит

Тянущиеся к нему со всех сторон лохматые руки

Дяди ли

Отца ли

Деда ли

Брата

Не рождайся! Не рождайся! – кричит она ему

Уже высунувшему слабую головку

А, ладно, рождайся!

Не ты первый, не ты последний!

Я и сама пришла через это

И ничего – не умерла

5

Когда его почти насильно вытащили из угла

Куда он забился, сжавшись почти до полного

самоуничтожения

Тело его, казалось, чернело одним

сплошным синяком

Уже много позже, почти разучившись говорить

Он поведал, как его родной дядя заставлял его

ртом делать это

И когда он однажды укусил его за это

Дядя воя и матерясь долго бил его

Они оба кричали от боли

Пока не услыхали соседи

Дядя исчез

Но он почти до седых волос все уверял,

что дядя вернется

и все начнется сначала

6

Уже дрожащим дряхлым стариком лет восьмидесяти

Ему горько-прегорько припомнилось

Как его, лет уж двадцать-тридцать назад

почивший дядюшка

В далеком-предалеком детстве

Домогался и домогался его

И он бросил разыскивать чью-то могилу

Разрывая ее старческими скрюченными пальцами

И вдруг представилось, что он все перепутал

Что это он в чужом детстве

Домогался тельца собственного племянника

И вот он теперь почти уже расслабленным скелетом

Забился в сырой угол им самим только что

выскорбленной могилки

7

Его старого, желтоватого, дрожащего

Два безучастных представителя власти

Подводят к ограде

И он указывает – вот тут, в этом углу

Он и закопал мальчика

Я не хотел! – бормочет несчастный, —

Он умер от испуга

Инсульт у него, наверное, случился

У нынешних детей это бывает

8

Я шел ясным, ясным днем

В далекой, далекой стране

И вдруг мне ясно-ясно представилось

Что в детстве кто-то изнасиловал меня —

Сосед ли, прохожий ли,

Дядя родной ли —

Вот его красные пупырчатые руки

Тянутся к моим застиранным трусикам

Трогают резиночку

Оттягивают ее, подтянутую узелочком

Вот, вот, вот, вот, вот!

И стало невыносимо горько

среди всего этого чужого

и чуждого благополучия

Восстанем! – ад внутри нас!

Из сборников «По материалам прессы»

2004–2005

Предуведомление

Давно подмечено, что всякие слова, поставленные соответствующим образом, могут обретать значение стиха. Собственно, поэзия не в словах, а во взгляде, фокусе. Вот и я обратился к простым и прямым выдержкам из ежедневной прессы. Выдернутые из привычного контекста и способа написания и вставленные в иной контекст c иным построчным делением, они обрели значение стихов. В данном случае, понятно, не оценивается их качество, удачность, убедительность или высокий духовный полет. Просто констатируется факт. Понятно, что я не первый прибегаю к подобному, но всегда, заметьте, спокойно, без амбиций, уважительно и ненавязчиво. Да в своей деятельности я вообще мало чего изобрел. А зачем? Все известно. Просто немногие понимают это. Или делают вид. Практически, я ничего не изобрел. Просто интенсифицировал и акцентировал чужие приемы. А что, зазорно? Нет.

1 |00782 Вернувшись из командировки

Муж обнаруживает в спальне

Своей

Какого-то мужчину

Незнакомого

Не знает даже, что спросить

А где жена? —

Жены и нет

Отсутствовал лишь год он, а

Квартира продана

Жена ушла

Октябрь 2001 года

1 |00783 Жена Маккартни снимет свой протез

Чтобы солидаризироваться с инвалидами

И жертвами автомобильных катастроф

Придет на костылях

Оставив свой протез

Столь совершенный – чудо современных технологий

Что разглядеть его не смог и Путин

Во время личной встречи

Руку жал

Улыбался

Смотрел

А и не рассмотрел

А вот теперь рассмотрит

Теперь-то любой рассмотрит

1 |00784 В Катаре судят двух агентов

Российских

Засланных прямехонько с Москвы

Они взорвали Яндарбиева-чеченца

Но их поймали

И судят

На двоих у них четыре адвоката —

Катарец

Американец

И двое русских

Поскольку по законам Катара

В суде преступника имеют право представлять

Лишь граждане Катара

То все остальные могут числиться лишь консультантами

Они и числятся

И не зря

1 |00785 На поле нынешней партийности

Расклад довольно непростой

Учитывая маргинализацию

Причем стремительную

Российских коммунистов

Вперед выходит поколенье патриотов —

Так заявил Рогозин

А что уж заявил Рогозин —

То Рогозин заявил

1 |00786 Наследный принц Арабских эмиратов

Шейх Махамед бен Рашид аль Мактун

В возрасте сорока девяти лет

Женился на принцессе иорданской

Красавице двадцати пяти лет

На свадьбе оба семейства

Присутствовали

То есть, два короля и прочие особы —

Кто их считал

1 |00787 Ичкерьи первый президент

Джохар Дудаев

Был убит

Прямым ракеты попаданьем

В апреле 21-го числа

1996 года

Девять ближайших человек

На сельском кладбище его похоронили

И никто с тех пор не знает

Места его захороненья

Так как все девять убиты были

По чьему-то распоряжению

А, может, был десятый?

1 |00788 Некий Максим Илларионов

Всего четырнадцати лет

Голову на рельсы положил

Так Сатана ему велел

Повелел

И отрезанная голова…

А что, отрезанная голова?

Она и есть – отрезанная голова

Но Сатана…

1 |00789 В престижной школе

Юго-Западного округа

Монстр завелся —

То есть ученик шестого класса

Миша Неспокоев

(Фамилия, ясно дело, изменена по всем

понятным причинам).

Он – сын завуча этой школы

И ответственного лица

Всех бьет и даже укусил

Одноклассника за глаз

Глаз вспух и после операции

Потерял пятьдесят процентов зрения

Такой вот монстр

Такая школа

Такие времена

1 |00790 Под Псковом

В чертовом овраге

Регулярно пропадают люди

Вот сгинула бригада лесорубов

В 1988-ом году

Со всеми их пилами и топорами

Исчезли десять кулаков

С детьми и женами

В 1931-ом

Группа грибников из Ленинграда

В 1974-ом

И не нашли

Бог знает, что такое

А, может, врут

1 |00791 Кровавой расправой

Закончилась пирушка

На 16-ой Парковой улице

Хозяин квартиры

Одной рукой перехватив

Свою жилицу

За талию

Выбросил в открытое окно

А после выбросился сам

По пьяни, конечно

И умер на месте

Жилица же, удивительное дело —

Выжила

1 |00792 Крайне необычный

Даже небывалый, уникальный

Несчастный случай

Произошел

На Юго-Западе столицы

Двадцатидвухлетнему бригадиру ремонтников

Струей воды из гидростата

Буквально голову разорвало

Такой был напор воды

Непредполагаемый

Обычно не превышающий

Семи атмосфер

А тут вот такое

1 |00793 Останки красноармейца

Нашли в Калининграде

А рядом с ним немецкие останки —

Два офицера и три солдата

Красноармейцем, видимо загубленные

Во времена

Второй Великой Отечественной войны

На гимнастерке красноармейца

Обнаружили медаль за отвагу

За номером 12202 809

Видимо, эти немцы

Не единственные

Загубленные им во времена войны

1 |00794 Свел счеты с жизнью прямо в тире

Двадцатилетний юноша

Приставив пистолет Марголина

К виску

И выстрелил

Оставил лишь записку:

Мама, я ухожу, прости!

И ушел

А мама – прощай его

1 |00795 Серийный убийца

Два года орудовал

В Красноуфимске

Перебрался в Екатеринбург

Этот вывод сделали дознаватели

По сходству преступлений

Которые убийца совершал

Против пенсионеров

Убивая их ударами молотка по голове

Забирая все сбережения

И ценные вещи

А какие ценности-то у наших пенсионеров

Обделенных жизнью

И властью

Господи, что дальше-то будет

1 |00796 След кровавой расправы

В зале игральных автоматов

Обнаружил под утро

Мeнеджер компании

Он вошел и остолбенел

В луже крови у входа

С простреленными лбами

Лежал охранник и кассир поодаль

Женщина-кассир

Так вот и остолбенел

Мeнеджер

1 |00797 Утром в понедельник

Молодая мамаша

Вышла прогуляться

В дачном городке

Тут вот ей зачем-то

Понадобилось вернуться домой

Оставив младенца

А он в пруд залез

Когда она вернулась

Уж как там ни старалась

Младенца оживить

Не удалось.

Да

Вот

А бывают случаи, когда и удается

1 |00798 Запредельный цинизм

Проявили

Два тридцатилетние убийцы

Они прежде ногами забили

Свою жертву

А после ножом

Кухонным

Мясо срезали и бросали в унитаз

Спускали

Унитаз и засорился

Они – что за бредятина! —

Вызвали слесаря

Тут все и обнаружилось

Уж и не знаешь, по поводу чего

Тут изумляться

1 |00799 Полиция его поймала

В итоге —

Сорока двух лет

И всяких смешаных кровей

Что нельзя сказать —

Араб там, или негр

И он признался

Во всем

Что это он убил близняшек

Так просто —

Он шел

Глянул в окно

Они сидят

Двадцати шести лет

Обе

Кажется

Постучался, зашел и убил

Да, именно в таком порядке —

Постучался, зашел, огляделся

Улыбнулся и убил

1 |0080 °Cвою встречу

В Бочаровом ручье

Путин с Лукашенко

Начали с уверений

Что проблем нет

К финалу же переговоров

Оптимизму поубавилось

Проблем оказалось навалом

А у кого их нет?

Так что же, ради них

Отказываться от оптимизма

Столь нужного нам

В это непростое время

1 |00801 Вторая книга

Философского трактата

Президента Туркмении

Сапармурада Ниязова

В просторечье и в простонародье —

Туркменбаши

Опубликована

И возможность ее прочесть

Первыми имели

Депутаты национального парламента

Туркмении

Пока еще до нас дойдет…

1 |00802 Свою судимость первую он приобрел

Еще в далеком

Тыща девятьсот восьмидесятом

Он был обвинен

В предумышленном убийстве

И изнасиловании

Он скрылся на территории Чечни

Сколотил собственную банду

Промышляя убийствами

И похищениями людей

Но по своему влиянию, конечно

Он уступает Шамилю Басаеву

А то!

Кто ему не уступит

1 |00803 Их поиск продолжается неделю

Даже больше недели

Они ограбили Народный банк

Называю друг друга —

Шнапс и Толстяк —

Клички, наверняка

Найдут?

Не надут?

Найдут, найдут

1 |00804 Как сообщил

Центральный банк России

Объем депозитов и ликвидов

Привлеченных кредитными организациями

Вырос в России

До двух тысяч двухсот пятидесяти

Триллионов

Что, естественно, не только приятно

Но и важно

1 |00805 Ликвидация крупного наркодиллера

Была проведена

Сотрудниками Главного управления

По борьбе с незаконным оборотом наркотиков

Вадим Петров

Главарь наркомафии

Успел купить виллу в Сан-Марино

И домик в Испании

Для родителей

А также замок во Франции

Уже для самого себя

Родного

Любимого

И вот теперь…

И вот теперь обидно

У всех обида на всех

И у меня тоже

Свинцовые мерзости

2004

Предуведомление

Что возбуждает что – слово чувство, или чувство слово! И оканчивается ли чувство в слове и слово в чувстве? Где объединяющий их жест? Ясно где.

1 |00806 Вот жалуется, что во власти

Какой-то заговор коварный

А сам, а сам со сладострастьем

Совсем, совсем еще недавно

Сам эту власть боготворил

И укреплял, и на крови

Между прочим

Тех самых

За кого ныне радеет

Как бы радеет

1 |00807 Тревожный запах костерка

Под мост заглянешь – два недужных

Худых и нищих старика

Кошку какую-то на ужин

Себе

Поджаривают

Ты скажешь: Глупые, ленивые! —

А они всю жизнь, собака, вкалывали

Чтоб вы жестокие лукавые

Одновременно и глумливые

Немногие

Присвоили себе почти все достояние страны

1 |00808 Ах, видишь ли, им террористы

Единственно мешают, блядь

Чтобы самим все взрывать

Единственно

Губить, давить и в тогах чистых

Являться им избравшим нациям

На всяких там инаугурациях

Приемах

И презентациях

1 |00809 По телевизору в программе

Она вещает назидающе

Что вот великосветской даме

Менять наряды часто надо еще

Ко всему обременительному прочему

И улыбается, как Будда

А деньги-то берет откуда?

На эти неимоверно и бессмысленно дорогие наряды? —

Молчит

Не отвечает

Сами, так сказать, из воздуха берутся

* * *

А может, может это просто инерция и привычка хаять все вокруг, не замечая позитивных перемен и сдвигов, а?

* * *

Ага, конечно – привычка! А молодой парень, забитый милиционерами просто потому, что не понравился им – тоже позитивный сдвиг? тоже привычка?

* * *

А лукавые суды? а продажные депутаты? а власти всех мастей и уровней! а подлая пресса? а все эти художники, артисты, подстеленные подо всех вышеперечисленных!

* * *

А эти законы, суды, прокуроры, ОМОНы, резиденции, церковные бородачи, телевизионные дивы! – не та же самая материя?

* * *

А эти мерседесы, бутики, казино, боулинги, сауны, бараки, холодные дома и опустошенные деревни! – не та же самая материя?

1 |00810 Кричат – кричи себе, кричи!

Тут все давно уж откричали

И это вовсе не грачи

Они и не были грачами

Никогда

Все это вороны и фрики

Ты слышишь страшные их крики? —

Слышу! —

Вот тебе и весна

Из цикла эссе «ru.sofob»

2006–2007

ЭВРИКА!

Национальная идея? Нет ничего проще. Проглядывая некоторые публикации, я обнаружил, что отыскать ее предельно просто. Вернее, их. Надо обернуться назад. Чуть-чуть повернуть голову, скажем, в сторону недавних сталинских времен. Хотя нет, нет, там коммунисты. Тогда к началу ХХ века. Хотя тоже нет – там уже декаданс и разложение. Тогда вывернем голову еще пуще к славным александровским временам. Но оказывается, что Россия испорчена и изнасилована уже со времен ужасного Петра. А тут и вовсе – выходит, еще христианство сгубило великие арийско-рунические корни истинной русскости. И так вот приходится оглядываться, оглядываться, оглядываться… Вплоть до подсечного земледелия. Голова бы не отвернулась! Может, на нем, на подсечном, все-таки остановимся, а?

Да вот незадача – на каждый из пяти представленных здесь идеалов уже есть по четыре суровых и непримиримых критика. А сколько всех прочих критиков от всех прочих идеалов! А просто критиков! Хотя, конечно, смирив себя, можно позаимствовать от каждого что-то. Тем более что заимствование и есть истинно российская традиция. Собственно, за всю знаемую и более-менее исторически вычленимую российскую историю мы позаимствовали религию, государственное устройство, промышленность, архитектуру, театр, балет, музыку, литературу и изобразительное искусство. Все виды и жанры внутри родов искусств. Натюрморты, пейзажи, куртины, баллады, новеллы, симфонии, квартеты, оперы, пленэр, классический ордер, ассамбляжи, эскизы, оратории, дивертисменты, драма, комедия, строфика, ямб, хорей, композиция, колонны, архитрав, колорит, архитектоника, па-де-де, офорт, гравюра, оркестр, дирижер, академия и прочее, и прочее, и прочее. И ничего – живы. Иконы, барокко, рококо, классицизм, ампир, романтизм, сентиментализм, реализм, символизм, импрессионизм, футуризм, кубизм, экспрессионизм, авангардизм, сюрреализм, концептуализм и… Да, что там еще-то осталось? Но, родные мои, сие нисколько не есть в уничижение или оценка качества участия наших соотечественников в каждом из родов помянутой здесь деятельности. Вовсе нет. А русский роман – так ведь и вовсе чудо что такое! И высшее достижение мировой словесности. Хотя как жанр, род апроприации действительности и социально-адаптивная модель, увы, тоже, тоже заимствован. А и ничего.

Единственным истинным местным изобретением (в смысле, обладает копирайтом) является супрематизм Малевича. Да, еще советский строй (правда, как историософская идея обоснованный и порожденный опять-таки на Западе), в своих конкретных разработках необыкновенно удачно и результативно экспортировавшийся по всему свету.

А так, за исключением двух последних помянутых феноменов, кстати, весьма подозреваемых в качестве истинности их русскости, мы сейчас счастливо (или несчастливо) живем вполне соответственно старинной всегдашней русской традиции – заимствуем у Запада и тут же дико его за все это поносим. Что и требовалось доказать – мы нашли, вернее, вычленили чаемую и истинную русскую идею. Значит, и живем мы в самое что ни на есть русское время. Посему и подлежим критике приверженцев всех других идеалов и других русских идей. Что же, смиренно примем эту критику, не предавая и собственной правоты.

ИСКРЕННОСТЬ – ВОТ ЧТО НАМ ВСЕГО ДОРОЖЕ

Искренность людей, переживших некие неординарные события, не подлежит оспариванию или насмешкам, если она не связана с прямым преступанием закона. Это и личные переживания, и всенародные, если в них затянуты огромные массы людей. Но это еще не причина безусловного следования сему и безотчетного доверия. Естественно, колонны ветеранов войны достойно проходят по главным площадям главных городов. Но не меньшие колонны посаженных, расстрелянных, загубленных (отнюдь не вражеской жестокостью и произволом) в пределах тех же военных и самых предвоенных лет могли бы пройти по тем же площадям. Эта немалая составляющая Великой победы как бы не принимается во внимание. Да, но искренность! Да, но горькая искренность других! И одна не в укор другой, но в дополнение. Скорее, в укор нам, по естественной склонности человеков бежать сложностей и осложнений, выплащивающих исторические картины. Тем более что известно, куда порой благими намерениями и пафосной искренностью дорожка выложена. К примеру, тому же Робеспьеру искренности было не занимать. Как игривости и цинизма памятному Нерону. Но для их жертв разница была небольшая. Только разве в том, что жертвы Робеспьера были, в основном, столь же искренни.

Однако по-прежнему в расхожих беседах и пафосных заявлениях искренность поступков является индульгенцией всему переживаемому и пережитому. И так же спокойно служит отрицанию или незамечанию всего сопутствующего и неприятного к поминанию. Помнится, в одном интервью Иосиф Давидович Кобзон на вопрос, как же это он пел такие сомнительные на взгляд интервьюера песни, вроде «Малой Земли». А что, резонно отвечал певец, там ведь погибло великое множество людей. Почему нельзя петь? Действительно, и там погибло великое множество. Тут мы полностью на стороне исполнителя. Если бы он несколько лукаво не пытался избежать ответа на тот вопрос, который ему задавали и который он отлично понимал. Собственно, до явления миру во всем его величии много-лауреата всех премий и многажды героя всех войн Леонида Ильича Брежнева что-то не спевал Иосиф Давидович этой песни. Ах да, ее же просто тогда не существовало. Но ведь и после безвременной кончины вождя как-то не слышал я этих звуков и слов. То есть вопрос прост и откровенен – выбор репертуара в немалой степени есть акт идеологического и политического предпочтения, еще до самого факта искреннего артистического вживания и переживания исполняемого материала. Но певец пожелал не заметить этого. Так ведь и Ленин всегда живой! Так ведь мы и «Сталина имя в сердцах своих несем». Действительно – всегда живой, и действительно – всегда в сердцах. Какой тут вопрос – почему не спеть? Так и Хорст Вессель – такой молоденький, мальчишечка совсем еще! И действительно – умер. Я вполне рассчитываю на многие возражения по поводу положения в один ряд героев Малой Земли и фашистика Хорста Веселя. И принимаю их. Но так ведь искреннему переживанию благородных артистов нет предела. Они ведь искренни. Как помните, несколько из другой области и несколько с другими акцентами, но все же.

У старушки вырос кабанчик, а зарезать она его, бедненькая, не может. Ну, не может! Зовет местных хулиганов сотворить это злодейство. Они соглашаются. Из сарайчика несутся вопли, крики, ругань. Наконец выходит один весь в крови.

– Как, зарезали? – с надеждой вопрошает старушка.

– Ну, зарезать не зарезали, а пиздюлей навешали.

Вот так вот. Вот она, великая и неосуждаемая искренность!

И что же из всего этого следует? Ну, может, не следует с непреложностью, но хотя бы желаемо? А то, что в нашей сегодняшней жизни нам весьма потребны, хотя бы на паритетных началах с искренностью и цинизмом, которых ныне навалом, – разумность и добропорядочность.

МЫЛО НЕ ЕСТ

Я радио почти не слушаю. Не то что в старые добрые советско-антисоветские времена.

Но тут вот, блуждая по эфиру, наткнулся я на отмеченную с тех еще помянутых времен «Свободу». Радио «Свобода». Идет дискуссия известных массмедийных господ Венедиктова и Гордона по поводу какого-то неведомого мне письма первого господина в некую редакцию с неприятием позиции второго господина. Какие-то там упреки.

Ну, не важно. Не читал. Не знаю. Мнения не имею.

Но задержался, так как известный телеведущий являет и объявляет себя в народе и в обществе в образе и позе интеллектуала. А это мне интересно. Прислушался. Разговор идет понятно о чем – о Ходорковском. Гордону не нравится отношение к этому делу подведомственного Венедиктову радио. Сам же он вполне согласен с приговором. Даже больше. По его сведениям, злодейский Ходорковский пытался подкупить не менее 300 депутатов Думы, чтобы изменить государственный строй (этот сюжет постоянно возвращался во время эфира).

Я так понимаю, что интеллектуал не питается мифами. Как раз наоборот – пытается разобраться с ними. Подвергает их критике и анализу. Значит, коли Гордон – интеллектуал, данная проверка и анализ проведены.

Тогда ситуация просто невозможная. Как же это согласиться со справедливостью приговора? Надо кричать во весь голос, во всю мощь интеллектуальной глотки, что измена. Попытка изменения государственного строя.

Судили за какие-то денежные недоимки, а здесь налицо переворот, за что у нас полагается расстрел! Но нет. Все спокойно. Беседа размеренно течет дальше с перечислением каких-то мелких претензий друг к другу по поводу каких-то неточностей.

И в завершение еще один весьма показательный сюжет. На вопрос Венедиктова, как бы он отнесся к использованию властного ресурса в деле изменения государственного строя, телезвезда честно отвечала, что ему (или ей) было бы неприятно. Понятно, чего уж приятного. Но вот использование денег в подобном же деле – преступление. Тоже понятно. Вернее, непонятно. Изменение государственного строя – оно и есть изменение государственного строя.

Вообще-то для интеллектуала власть если не первая опасность, то все равно первой подпадает под подозрение. Именно этот самый властный ресурс. Претензии на абсолютное владение ситуацией (особенно в таком централизованно-бюрократическом образовании вроде нашего). Большие деньги, понятно, опасны теми же самыми претензиями. Но Гордон упорно не хочет видеть руку власти в этом деле. Не хочет и не хочет.

Да, там еще промелькнул сюжет о прямой попытке Ходорковского подорвать безопасность страны желанием продать акции какой-то иностранной фирме. Опять-таки, это вопрос именно к власти, которая должна контролировать подобное (или попускать – как ей приятнее). Акции же и созданы, чтобы продаваться.

Все время диалога я пытался понять, что это за такая позиция интеллектуала с серьезной позой лица и размеренно непреклонной интонацией голоса? Да и понял.

Как говорится: дурак, дурак, а мыла не ест. Вернее, интеллектуал, интеллектуал, а знает, где вовремя остановиться.

Во всяком случае, мне так представилось.

ПОСТОВОЙ

Не помню точно. Излагаю как запомнилось и с чужого голоса.

В самый момент злосчастного ввода советских танков в злосчастную же Чехословакию немногочисленная группа тогдашних мужественных диссидентов вышла с протестом на Красную площадь. Известный грузинский литературовед Гия Маргвелашвили тут же бросился на почтамт и отправил прямо-таки кричащую телеграмму Белле Ахмадулиной. Она была краткая. Что-то типа: Белла – ты Пушкин. И в данном случае к тому великому почитанию Ахмадулиной, которым был преисполнен Гия, как и весь грузинский народ, прибавлялся всеми ясно и легко прочитываемый (в тот период всеобщей литературной продвинутости и задвинутости) сюжет с декабристами. В смысле, что их, декабристов, дело погибать на площади, а поэт должен быть сохранен для высшего служения. Тем более что в нашем случае трагический исход был неминуем и абсолютно предсказуем. Нельзя разбрасываться поэтами для столь низменных забот, как всякие там протесты или революции. Опасения вполне понятны. Но надо заметить, как модель поведения это могло скорее бы быть предназначено интеллектуалу, чем поэту. Поэт, ведь он – всегда дитя, игрушка и игрище страстей, бросающих его в пекло самых невообразимых историй и переживаний. Где же ему место, как не в первых рядах ликующей толпы?

Припомнилась мне эта история по причине проигрывания подобного сюжета буквально в недавнее время на пределах всем нам родной Украины. В Москву приехали два наивиднейших украинских поэта – Андрухович и Жадан – поведать о собственном весьма активном и заметном участии во всенародном движении по прозванию «Оранжевая революция». Их вполне эмоциональные рассказы о произошедшем на удивление спокойно и даже скептически приняло московское интеллектуальное сборище (разве только за исключением эмоционального В. Ерофеева). И понятно. Тот, кто совпал с восторгом победительной народной массы, кто испытал эйфорию всенародного единения, вряд ли может передать это чувство, вернее, даже некоторое высшее экстатическое напряжение спокойным партикулярным обитателям более-менее налаженной жизни. Так бывает всегда. Но ведь и мы испытывали нечто подобное не далее как в 90-х годах. Так что вряд ли спокойствие и скептицизм аудитории можно было списать на нудность и невежество, как у каких-нибудь швейцарцев, не ведавших ничего подобного на протяжении нескольких последних столетий.

Начались разговоры и обсуждения. Высказывались подозрения по поводу главных фигурантов украинских событий. Оно и понятно. Поминались и американские деньги. Хотя что они?! Что эти смехотворные деньги по сравнению с деньгами и всем административным и массмедийным аппаратным массивом действующей власти (попробуйте, переведите это на денежный эквивалент)! Без затрат и малое городское гуляние не устроишь. Ничего в этом зазорного нет.

Поминался и личный опыт столкновения со всякого рода проявлением национальных эмоций. А где их нет? Да еще в периоды почти катастрофических пертурбаций?! Многое говорилось справедливого и несправедливого о справедливом, явном и еще сокрытом, имеющем быть в недалеком будущем. В общем, народ-то у нас умный, начитанный, въедливый, наученный на собственном горьком опыте всего подобного и многого другого специфического, почти нигде не воспроизводимого. Ой, прости нас Господи!

Но меня в этом всем волновала одна проблема. Она вряд ли может быть темой всенародного обсуждения. Но коли собравшиеся назвали себя интеллектуалами (есть такие!), так и есть проблема – позиция интеллектуала в подобных событиях. То есть, если выразиться более наукообразно, точка его локации. Дело в том, что интеллектуал – это не просто умное и образованное социальное существо. Умных и образованных полно. И поумнее нас найдутся. Какой-нибудь Леонтьев на телевидении что – разве глупый? Нет, далеко не глупый. Премного даже умный и образованный. А Павловский – умница! И прочие. И прочие. Но интеллектуал (пусть в моем, скажем, конкретном виде и образе он выйдет что и поглупее вышеназванных) – это не просто умная и образованная человеческая личность, но некое такое специально выведенное существо для проверки и испытания на прочность всевозможных властных мифов и дискурсов. Как, скажем, собака, натасканная на наркотики. В этой должности нет никакой ущербности и никаких преимуществ перед другими. Просто должно быть понятие добровольно принятого на себя служения, культурная вменяемость и соответствующие нормы профессиональной или, вернее, корпоративной этики, если такая существует и может существовать в наше время. И, скажем, переход на службу во власть или добровольное служение ей (не будем судить, хорошо это или плохо, во многом оно зависит еще от сути самой власти), при всей твоей неземной образованности и бесподобном уме выводит тебя за страту интеллектуалов. Их судьба – испытывать социокультурные проекты. А ты уже подрядился обслуживать какой-то один из них. Опять-таки, повторюсь, в этом нет какой-то принципиальной преимущественности, но только чистота понимания своей позиции и, соответственно, цены твоего высказывания на свободном рынке идей и оценок. Естественно, подобным образом описанная позиция и жизненная стратегия вполне нелегка и подбирает себе личностей с подходящей психосоматикой. В смысле, могущих переносить подобное странное и, признаемся, в эмоциональном и порой в простом житейском отношении нелегкое положение, приводящее порой к почти тотальному одиночеству в окружающем социуме. Посему естественен и часто реализуем соблазн интеллектуалов (поход во власть мы уже поминали) встать на баррикады или даже уйти в террористическое подполье вместе с обиженными и угнетенными, столь честно и ревностно досель защищаемыми от давления и террора власти. Этот отчасти понимаемый и даже извиняемый жест является попыткой преодоления тотального одиночества, а порой и отчаяния. Но, согласно все той же удручающе холодной и почти нечеловеческой логике нашего предыдущего рассуждения – измена чистоте позиции. То есть попытка участвовать в реализации одного из социокультурных проектов, который, как и все другие, уже до момента своей реализации, несет в себе бациллу тотальности и насилия, что оценивать и упреждать и есть миссия интеллектуала. Это все с некоторыми сомнениями и в явном смущении (если – как, впрочем, и всегда – не с внутренним смятением) я высказал милым и воодушевленным участникам украинской революции. То есть…

Или, вернее… Собственно, не… Ой, совсем я запутался с вами.

Вспоминается рассказ, весьма популярный во времена моего детства. Назывался он «Честное слово». Некий мальчик, играя с сотоварищами, был поставлен своим как бы начальником сторожить некий будто бы склад, пока не будет получено разрешение покинуть пост. Друзья убежали и, наигравшись, разошлись по домам. А про своего часового и позабыли. Уже вечер. Темнота. Безлюдие. А мальчик-то маленький и беззащитный. Редкие жалостливые прохожие, узнав, в чем дело, уговаривают нашего упрямца идти домой. А он не может. Он честное слово дал. Он рыцарь своего бессмысленного честного слова. А может, и осмысленного. Он стоит на посту. А кто его поставил – ищи теперь, свищи.

РАЗНЫЕ ИСТОРИИ

Когда же события из актуальных превращаются в исторические, подлежащие спокойной рефлексии, а не моментальному вскипанию чувств и следом инстинктивно вздымающейся в волнении груди и объявлению легкой прозрачной влаги, бегущей из глаза по впадинам лица – татары, 1812, 1945 год? Совсем еще недавно мы жили, так сказать, в вечности, когда одинаково горючей слезой плакали над кончиной злосчастного Пушкина и недавней смертью своей матери. Конечно, история – вещь охлаждающая. Особенно в наше время, когда длина исторической памяти измеряется не столетиями, а уже десятилетиями.

Помните весьма горький анекдот – в автобусе пожилой человек стоит над сидящим юношей и справедливо ему выговаривает:

– Ветераны стоят, а молодежь сидит. А я в 41-м ногу потерял.

– Старик, – трогательно отвечает юноша, – я в 41-м не езжу.

Вот она – утеря длительной исторической памяти. В мое время 41-й имело только одну актуальную контекстную расшифровку – война.

Но что поделаешь, все уходит в сплющенную даль исторической неразличимости. Вот я уже в музее египетской немыслимой старины спутываю их бесчисленные древние царства. А между ними тысячелетия!

Вспоминается, как в мою давнюю поездку в Армению каждый второй разговор с интеллигентными людьми, чего бы он ни касался, заканчивался полными налитых слез глазами по поводу геноцида 1915 года. А ведь к тому времени лет 70 наросло, три поколения! Я не знал, да и поныне не знаю, как оценивать подобное.

Это почему-то пришло мне в голову при нынешней перепалке со странами Прибалтики по поводу празднования победы 1945 года. Да, действительно, в нашем контексте реакция на эту дату вполне однозначна. Однако это заранее предполагает, что есть одна-единственная история с единой логикой. Но можно представить себе, что существуют разные истории и разные исторические контексты, в пределах которых вполне как бы несомненные даты и события выстраиваются самым разнообразным способом. Очевидно, что для татар и русских случившееся в тысячелетней давности объявляется в разной значимости и перспективе. К счастью, все это удалено уже в охлаждающие исторические дали. К тому же принцип – победителей не судят! – работает только однонаправленно. Для прибалтийцев же, хотим мы того или нет, – названная дата связана с порабощением, причем не отягченным никаким чувством собственной общенациональной вины (каковая налицо у немцев).

Кстати, на недавнем культурном мероприятии я повстречал одного достаточно молодого латиноамериканца, вообще не ведавшего о Второй мировой войне. Парадокс, кажется, – а реальность.

На другой же выставке в Южной Корее после открытия сидели мы за столиком в кафе – литовский художник, южнокорейский и я. Литовец так красочно рассказывал о своей родине, что южнокорейский коллега мог выразить только сожаление, так как ему не довелось побывать в столь прекрасной стране.

– Так приезжай! – воодушевился литовец. – Приглашение пришлю.

– Там у вас война, – ответил опечаленный азиат.

– Да нет. Война в Югославии. – А это было, действительно, самое жаркое время на Балканах.

– Вот я и говорю, в этом регионе.

Катя китайская

2007

Это год 1944-й или 1945-й. Да, 1945 год. Девочке лет пять. Вернее, около четырех. Значит, все-таки 1944-й. Война. Где-то там война. А здесь – оккупация. Японская. Всем известная. Правда, близившаяся уже к концу. Естественно, со всеми, всем памятными невероятными, трудно представимыми жестокостями, насилием и чистым холодным расчетливым человеческим безумием. Как это обычно и бывает. Но здесь все-таки нечто особенное. Исключительное.

Однако все припоминалось, скорее, по многочисленным встревоженным рассказам и пересказам взрослых, мрачневших и замолкавших при виде внимательно прислушивающейся девочки. Зачем ребенку знать? Хотя что значит – зачем? И так все всем известно. И ей тоже.

А в общем-то – привычная размеренная жизнь. Только у огромной белой, скромно и плоско украшенной вьющимся общерастительным орнаментом алебастровой арки входа на территорию иностранных концессий стоит необыкновенно смуглый мальчиковатого вида японский часовой. Неподвижный. Словно застекленевший. Остекленевший. Прямой, чисто очерченный. Его почти мраморно отполированные скулы по-кошачьи широко разнесены в стороны. Иногда даже кажется, что они вдруг стремительно покрываются плотно облегающей поблескивающей меховой шкуркой. Не лисенок, не медвежонок ли?

Он крохотный. Эдакая крохотулечка. Ростом с саму девочку, что и предоставляет ей возможность внимательно рассмотреть его. Однако он прямо-таки безумен и устрашающ в своей почти звериной вооруженности и как бы запредельной непричастности этой жизни.

Девочка вглядывалась в него удивительно пристально. Родители озабоченно и поспешно уводили ее прочь. И понятно. Она долго еще оборачивалась и рассмотрела-таки его достаточно подробно. Непонятно, то ли недоразвитый, то ли ребенок. А то и вовсе – некое неместное, иномерное существо, принявшее вполне обыденное человеческое обличье. Ну, почти человеческое. На время. Такое бывает. Что потом станется – бог знает. Человеку лучше того и не знать.

Таким его девочка помнила. Запомнила. Да, да, матово-поблескивающие, как бильярдные шары, упругие скулы, чуть розовевшие в самом центре их набухания. Было впечатление, что кроме них и вообще нет лица. Но улыбается. Кажется, что улыбается.

В памяти девочки странно вспыхивают картины совсем уж отдаленных дней. Чуть ли не имевших место до самого ее рождения.

Какие-то плоские-плоские, растянутые на неимоверные расстояния, плотные, укрывчатые синеватые снега. Веселые, азартные, белозубые, раскрасневшиеся люди в лохматых, заломленных набок шапках. Блистательно-золоченые купола городов в морозной дымке под ослепительным солнечным светом. Тихий, плывущий поверх, ровно описывающий все по видимому или предполагаемому контуру, бархатный колокольный звон. Она слышала его.

Спокойные, задумчивые реки в долгих сумеречных вечерах – ну, это уж точно вычитано из художественной литературы в гораздо более позднем возрасте. Скорее всего, из Тургенева Ивана Сергеевича. Или Гончарова.

Конечно, все можно бы списать на впечатлительность, на бесчисленные рассказы отца и многочисленных гостей. На те же многочасовые застольные беседы, бесконечно вращавшиеся вокруг невозвратимо исчезающего, неодолимо тающего в слабеющей памяти стареющих воспоминателей далекого Отечества. Но и одновременно встающего прямо перед глазами в такой своей неотменяемой яркости и неистребимости. Да. Так для них и было. И для девочки тоже.

Мать обычно же сидела спокойная, прямая, молчаливая. Оно и понятно.

А девочке, с невозможной для ее малолетнего возраста достоверностью, припоминались многочисленные детали убранства дома, расположение комнат и мебели. Разнообразные одеяния людей. Лица. Звуки и голоса. Странное дневное и вечернее освещение. Гости за столом. Весь этот мерцающий жизненный мираж, улетучившийся из памяти и самих неотменяемых свидетелей. Такое бывает. Такое бывает почти всегда и со всеми. Ну, может, и сохраняется, но только в неких потаенных, укрытых вместилищах неземной памяти и вечной жизни. Правда, это только предположение, догадка. Неистребимое желание человеческих существ преодолеть неотвратимую гибель и полнейшее исчезновение самих себя и окружающего их обаятельного быта. Вещь простительная, но, увы, ничем не гарантируемая, кроме неистребимой веры. Так ведь и она для многих гораздо большая гарантия, чем все наши примитивные житейские или естественно-научные доказательства и опровержения. Что же, примем и это во внимание.

Пред девочкой с неодолимой четкостью встает идиллическая картина летнего застолья. Месяца точно не припомнить. Июль, наверное. Или начало августа. Она сидит в густо-тенистом бесшумном саду на коленях у импозантного моложавого мужчины с пышными усами и в льняной, широко распахнутой на груди и постоянно соскальзывающей с правого плеча рубашке. Белоснежной. Скорее все-таки шелковой.

И солнце. Прорывающиеся сквозь застывшую листву тонкие и яркие его лучи. Блики на острых, отливающих пурпуром гранях хрустальной вазочки, наполненной густым вишневым вареньем. Белая скатерть слепит глаза. Девочка зажмуривается.

Было ведь! Было!

– Экая же ты памятливая! – с непонятной интонацией то ли одобрения, то ли подозрительности произносила мать и быстро, почти укоризненно взглядывала на девочку. Та глаз не отводила.

– Да, да! А у дяди Николая такое большое кольцо, на котором еще лев с разинутой пастью.

И вправду, у достаточно давно и скоропостижно скончавшегося в самом расцвете своей так счастливо начавшей складываться взрослой эмигрантской жизни дяди Николая было подобное кольцо с крупно лепленным львом посередине, куда-то сразу же запропастившееся по его трагической смерти. Это странно заняло внимание всех, причастных к его отпеванию и похоронам. Так и не нашлось. Странно. Но поминали его все.

Да мало ли чего странного. Вот, к примеру, его же имя. Китайцы немало дивились ему – Николай! «Ни» по-китайски – «ты». А «ко-лай» – «иди сюда». Кто же дает такое странное имя? При том что у всех местных имена тоже значащие – типа: Цветущая ветка, Бурный поток. Ху-тунг – Восточная река. Чун-хсиа – Весенний закат. Ну, это-то понятно. И прекрасно. Посему странным казалось именно само конкретное содержательное наполнение имени – «Иди сюда!» Действительно странно.

Хотя, отмечали те же китайцы, в несомненную компенсацию сей нелепости, он родился в год овцы, означающий благородство, гармонию и порядочность, что, собственно, вполне соответствовало реальному характеру обаятельного Николая. Тем более что в его гороскопе имелись две десятки – десятое число десятого месяца. Правда, это означало некоторую даже преизбыточность полноты, по-видимому, и ставшей причиной столь ранней его смерти. Так говорили. Или думали, умалчивая.

Внешность Николая была вполне классическим образцом цветущего русского мужчины, ничем не напоминавшая о среде его нынешнего, в смысле тогдашнего, обитания. Какой-то дальний троюродный или четвероюродный дядя или племянник. Вернее, и дядя, и племянник одновременно. Член их огромного родственного клана, разросшегося посреди благоволившей им тогда, до печальных событий октябрьского переворота, России.

Попал он в эмиграцию еще ребенком и вполне сжился с местным бытом, породившим такой вот странный интернациональный, вернее, как говаривали в те времена, космополитический тип личности, блуждающей по всему свету и везде чувствующей себя легко, но и как не дома. Впрочем, не всегда с сопутствующими сему, известными по воспоминаниям и эмигрантской литературе трагическими русско-эмигрантскими переживаниями и еще более трагическими последствиями. Правда, из разговоров взрослых девочка знала, что он был подвержен непонятным страшным вспышкам непредсказуемого гнева, в припадке которого мог натворить черт-те что. И сотворял. Русский все-таки человек. Сие встречается часто и в родных пределах, не обинуясь местом и временем пребывания. Гневливые – и все! Ничего не поделаешь.

Его молоденькая жена-китаянка смиренно сносила эти приступы необъяснимой ярости. Только почему-то переходила на вполне неведомый ей русский, тихо повторяя:

– Норимально, норимально.

Он успокаивался. Все действительно опять приходило в норму.

В их роду водилось подобное и подобные. Мужчины и женщины их крови бывали гневливы не в меру. Порой прямо-таки до мгновенной потери всякой сознательности. Но отходчивы. Отходчивы. Правда, девочке не довелось это видеть, а то, с ее-то памятливостью, непременно запомнила бы. Такое запоминается. Но не припоминала. Хотя нет, нет, кое-что припоминалось.

Припоминается и мне. Шум, ор, размахивание руками, красные лица. Летящие в стену предметы. Звон и осколки. Вскакивание и выскакивание вон с криком:

– Все! Все! Ухожу! Больше не вернусь!

– И уходи! Я сам уйду от вас от всех! Сил моих больше нет! – и хлопает дверью. В стороне хлопает другая дверь. Где-то там в глубине и третья, четвертая.

Через час уже сидят с напряженными лицами в просторной и светлой гостиной за столом и молча пьют чай, прихлебывая вытянутой верхней губой из ярко раскрашенного глубокого блюдца или почти прозрачной голубоватой пиалы с какими-то еле различимыми диковинными узорами. Долго молчат. Потом разговариваются.

Бывало. Бывает.

Девочка пристраивалась на его огромных, как крепость, или, скорее, некое подобие сглаженных уступчатых гор, коленях. Прижималась спиной к крупному мягкому телу, чувствуя, как пульсирует внутри таинственная жизнь. Сквозь листву проникает странно будоражащее солнце. Девочка щурилась, заслоняя лицо ладошкой, и еще теснее прижималась к дяде Николаю. Он, наверное, знал о своей скорой неожиданной смерти, думала девочка, оттого и был так тих и нежен. Как-то умиротворенно беспечен.

И вот умер.

Девочка очень переживала.

Нечто сходное она уже испытала однажды. Это случилось в самом малолетстве, когда ей подарили обворожительную американскую куклу. Белокурая, розовощекая, она умела говорить «мама» и «уа-уа», прикрывать томными длинными жесткими ресницами блестящие фарфоровые глаза. Для девочки не было ничего ее дороже.

И вот – упала и разбилась! Вдребезги! Ее фаянсовая головка разлетелась на немыслимое множество частей, являя из себя невообразимую кашу острых осколков. Это было ужасно! Истинно, что трагедия! Утешить девочку было невозможно.

Именно тогда девочка поняла всю хрупкость преходящей жизни. Насколько это может понять ребенок. Она могла.

– Ну-ну, – покачивала головой мать.

А девочка подумала, что когда все взрослые умрут, то никто уже и не вспомнит на земле милого дядю Николая. Никто! Уйдут, – думала она. Исчезнут. И он тоже вместе с ними окончательно исчезнет с этой земли – такой большой и веселый. Девочка твердо решила помнить его, чтобы хоть один человек на свете сохранял память о нем. И вот действительно помнила.

* * *

Еще девочке припоминалось, как начались какие-то сухие хлопки. Беспрерывные, постепенно приближающиеся. Они слышались, шли, надвигались со всех сторон. Это было знаменитое нашествие японцев.

Объявившиеся на их тихой улице солдатики ловко становились на одно колено и вытягивали вперед черные палки. Ну, понятно, то были ружья. На их головах размещались огромные зеленые каски, обтянутые зеленой же маскировочной сеткой крупного плетения. Девочке солдаты представлялись заводными механическими куклами с огромными этими самыми зелеными головами.

Ясно дело, продвинутому современному ребенку подобное представилось бы нашествием столь популярных ныне инопланетян. Но и больше-зелено-головые заводные куклы – тоже неслабо. Неслабо.

Мать снова покачивала головой.

Но больше всего, конечно, девочке были памятны новогодние празднества, начинавшиеся с традиционных приветствий небогатых обитателей небогатых китайских кварталов из родни ее няньки и повара: Кунг-фа-спой (Желаю вам больших денег!). В ответ все скромно склоняли головы и благодарно улыбались. А и вправду большие деньги не помешали бы. Не помешали бы и малые. Да вот что-то не случалось.

Затем следовало всеобщее столпотворение. Истинно, что массовое безумие. Девочка с нянькой бежали на улицу к ближайшей площади. Вокруг царило нечто невероятное. Рядом, в соседстве, прямо над самой головой с оглушительным шумом разрывались неистовые хлопушки. Они были самого непредсказуемого размера – от крохотных, почти с трогательную ладошку девочки, до огромных, больше ее самой раза в два. Повсюду били мощные и сухие барабаны, отгоняя злобных вездесущих духов. Эти казались пострашнее японцев с их очередной оккупацией, которая, однако, только сейчас и на время. Те же – повсюду и все неисчислимые тысячелетия. Навсегда. Так, во всяком случае, девочке представлялось. И не только девочке.

За год безнаказанного своего промысла злодеи настолько приближались, прижимались к человечьему жилью, что просто невооруженным ухом были слышны их тяжелое дыхание и страшное принюхивание, как огромных скалящихся собак. Многие даже чуяли сладковатый запах гари, вернее, подпаленной, расплавленной жутким внутренним огнем их нечеловеческой плоти. Огонь опалял их изнутри, нисколько, правда, не причиняя им самим видимой боли или вреда. Но не дай бог он касался кого-либо из человеков! Одна капля уничтожительной кислоты в момент сжигала всего несчастного до полнейшего исчезновения. До струйки пара, легкой отлетающей дымки, слабо напоминающей очертания исчезающего тела. Был человек – и нет! Многим случилось оказаться свидетелями подобного. Во всяком случае, поведывали о том многие.

Девочка прижималась к своей, не менее ее самой напуганной, крохотной няньке, с детства обряжавшей свою питомицу в туфельки и шапочку, украшенные оскалившейся тигриной головой, защищавшей от всего этого. Вроде бы защищавшей. Ан защитило-таки!

Мимо них плыла длинная процессия странно одетых, босоногих и приплясывающих людей. Тонкие облачка пыли вспыхивали вокруг их беспрерывно шевелящихся ног, темнеющих из-под каких-то взвивающихся разноцветных полотен. Они шли из ближайшего храма Бога Огня, пугающего и премного почитаемого, так как все дома китайской бедноты в округе были деревянные и подвержены мгновенному овладеванию огнем. Все сгорало враз и неоднократно. Понятно, что Бог Огня был безраздельным местным властителем, несущим угрозу и спасение одновременно.

Десятки смуглых узловатых мужчин, одетых в длиннополые одежды, проносили его мимо девочки на огромных расписных носилках. Он восседал в громадном пурпурном кресле, бородатый, волосатый, со страшными красными руками, готовыми схватить любого, подвернувшегося ему в данный момент.

Девочка прижималась к няньке.

Сопровождающие львы и чудища продирались сквозь толпу, касаясь, обжигая и почти отбрасывая в сторону собравшихся. Музыканты и танцоры заходились в своих безумных плясках и звуках.

Но одна фигура особенно поразила девочку. Ей стало невыносимо страшно. Жутко. Это был расположенный на самых запятках длиннющих носилок крохотный белоснежный кудрявый агнец, язык которого огромными клещами тащили два черных волосатых демона. Ой, ой, бедный агнец! Он что-то там солгал невинно, обманул кого-то. Оговорился. Оговорил себя. И вот теперь ему не было ни прощения, ни спасения! Да, да, лучше никого и никогда не обманывать! Да, так будет лучше.

И тут прямо перед лицом девочки возникала устрашающая голова дракона, украшенная рогами и двумя огромными, вспыхивающими под ослепительным солнцем фарфоровыми глазами. Ярко-красная приоткрытая пасть была усеяна нескончаемыми рядами сверкающих и покляцивающих зубов. Некий род костяного клюва, вырываясь прямо изо лба чудища, дико покачивался впереди, грозя проткнуть любого, осмелившегося бы приблизиться на расстояние вытянутой руки.

Девочка отпрянула. Но назад пути не было – со всех сторон ее с нянькой подпирала стена столпившихся зевак. Дракон не отходил от нее. Видимо, как и всех остальных обитателей Срединного и Небесного Царств, его привлекала, прямо-таки притягивала магнитом золотоволосая голова девочки. Она и провоцировала, она и была спасением.

Рептилеобразное гигантское тело дракона извивалось далеко, насколько мог видеть глаз, вдоль улицы и исчезало в полупрозрачном облаке пыли. Цимбалы, гонги и барабаны наполняли окрестности нестерпимым громом. Казалось, воздух, как мешок с арахисом, был туго набит отдельными, не сливающимися в единую гармонию, толстыми звуками. Но и был легок одновременно.

Голова дракона то припадала к земле, то вздымалась к небесам. В этот момент девочка различала под ней беспрестанно переступающие, мелькающие босые смуглые ноги танцора. В отдалении рядом с драконом шел как бы непричастный всему этому безумию высокий человек с большой зеленоватой рыбиной, которая время от времени впивалась в дракона, кусала и отскакивала. Легкие пузырьки вырывались из тяжелого туловища, шутливо взбирались по нагретому воздуху и исчезали в блеклой голубизне. Дракон стремительно озирался. Человек с рыбиной никак не реагировал на это. Дракон снова припадал к ногам девочки.

Бесчисленные босые ноги танцоров мелькали под телом чудища, вздымая мелкие столбики пыли. Тонкое белесое марево застилало все видение, придавая ему вид ирреальной, но притом и хорошо просматриваемой картины.

Огромное шествие в рассеивающемся пыльном окружении завершали медленно движущиеся нескончаемые ряды разнородно одетых людей. В руках у всех были маленькие бумажные разноцветные пропеллеры. Под порывами ветра они дружно вздрагивали и с ровным жужжанием огромного шмеля начинали стремительно вращаться, так что каждый из них превращался в некий светящийся полупрозрачный ореол. Нимб. Море нимбов. Ветер стихал. Пропеллеры замирали и снова обретали очертания крохотных свастик. И снова кружились с бешеной скоростью. И снова стихали.

Процессия исчезала.

Все опять приходило в свое неорганизованное, хаотическое, беспорядочное движение.

Нянька обхватывала голову девочки, и обе замирали в ужасе, стараясь быть поближе к взрывающимся хлопушкам и безумным барабанам, хоть они и были весьма пугающи. Но все-таки не настолько, как эти, обступающие со всех сторон чудища, драконы, звери и особенно страшные безобразные, невидимые, но явственно ощущаемые духи и демоны. Чур, чур их!

Начало следующего года хоть в какой-то мере было гарантировано. Обещало их весьма недалекое и недолгое отлучение от человеческого жилья.

Было ли в моей жизни что-либо сравнимое с вышеописанным? Стараюсь вспомнить. Вспоминаю.

Единственно возникают в памяти медленно проплывающие по сумрачному, постепенно темнеющему до полнейшей черноты небу мрачно-серебристые крестики самолетов. И следом – невообразимый грохот и обвал всего живого, хрупко стоящего на этой сотрясающейся земле, словно уносящегося, вернее, возносимого остаточной своей жизненной силой вверх, к небесам, в виде прямых лучей прожекторов, пересекающихся где-то там, в неопределимой глубине бездонного чернеющего пространства.

Ну, понятно – картины времен давней, мало уж кем и припоминаемой войны, столь счастливо миновавшей девочку и ее семейство. Коснувшейся их лишь, если можно так выразиться, своей декоративной частью. То есть некой сменой декорации окружающей жизненной рутины.

Естественно, для местного же населения это все обернулось неимоверными страданиями и неисчислимыми жертвами. Если припомнить тот же Шанхай в день японского вступления в город. Обезумевшие толпы китайцев и тех же самых европейцев под пулями безнаказанных захватчиков бросились в порт – единственный путь спасения! – давя друг друга и сметая все на своем пути. А сзади надвигался на них мерный топот трех вступающих в город с разных сторон японских воинских колонн и рокот танков, подминающих под свои безжалостные металлические туловища мелких людишек, редкие машины и хлипкие домишки. Да, вот так.

Но девочка, ее родители и все их окружение здесь, на севере, жили как бы параллельной, мало соприкасающейся с местными коренными обитателями жизнью. Такое бывает.

* * *

Солнце вспыхивало на самом кончике длинного плоского японского штыка. Он высоко возносился над головой часового, намертво застывшего у входа на территорию иностранных концессий. Из-за левого его плеча, медленно покачиваясь, восходила, как огромное желтое солнце его далекой родины, округлая голова какого-то странного человекоподобного существа. Затем и полностью объявлялись страшенное лицо и массивная фигура местного духа благоденствия и процветания. Вернее, не местного, а того, дальнего, прибывшего вместе с солдатом из удаленных отсюда краев его постоянного обитания. Хотя нет, нет, скорее всего, и местного. Здесь ведь все дело-то происходит. Это его территория. Так ведь, могут возразить, и тамошние способны сопровождать победительных своих куда угодно, обживая в свою пользу чужие отобранные и завоеванные территории. В общем, неопытным взглядом не различить. Солдат же ни единой черточкой лица не подавал знака к подобному различению.

Жестокая выразительность гримасы нисколько не соответствовала обыденности функций, исполняемых этим духом добропорядочности и умиротворения. Ну, понятно, несоответствие обнаруживалось только для непривыкших и не разбиравшихся в том европейцев, зане отторгающих всяческую эмоционально выразительную визуальную преизбыточность в зону злодейства или дьявольских проявлений. А для солдата, да и для местных, так сказать, аборигенных обитателей – все правильно. В порядке вещей.

Постояв, покачавшись, построив чудные гримасы, дух взглядывал направо и обнаруживал там такого же другого, серьезного и насупленного. Эдакий неожидаемый визави неведомых занятий и обязанностей. Или ожидаемый, даже обязательный в своей компенсаторной функции. Не совсем понятно? Ну, местным-то все вполне ясно в этой, навязанной, так сказать, сверху и свыше обязательности их взаимного присутствия. Неотменяемости. Примем это просто как факт.

Возникало некоторое напряжение явного противостояния, никоим образом не отражавшееся на бронзовом недрогнувшем лице солдата. Посторонние с тревогой следили необычайную картину почти театрально-драматургического конфликта. Невозмутимый взгляд солдата по-прежнему был направлен куда-то вдаль, ровно перед собой. Прохожие старались не попадать в поле его зрения.

Левый вскидывался, неосторожным движением задевал высоко возвышавшееся острие штыка и бесшумно лопался. Как воздушный шарик. Покачавшись, словно в сомнении, без видимых на то причин, медленно исчезал и его оппонент. Ну, это для нас невидимых. А так-то, для знающих – все видимо и прозрачно насквозь.

Часовой по-прежнему стоял, неподвижно и легко улыбаясь.

Девочка замирала. И тут она обнаруживала у самых ног солдата полупрозрачного алебастрового ощерившегося львенка. Вернее, не львенка, а именно что льва. Но столь малого размера, что различить его могла только девочка. Вроде бы его до того не было. Не было и после. Он образовался, как бы кристаллизовался бесшумным итогом бесшумного же противостояния духов. Выпал как капля. Скорее всего он был вовсе и не алебастровый? А какой же? Да кто же может просчитать и определить подобное в подобных неординарных обстоятельствах.

Весь покрытый всевозможными завитушками, он выглядел не устрашающе, а как-то даже благодушно. Он был союзником девочки. Она незаметно благодарно кивнула ему. Он отвечал ей. Застывший японец глядел вдаль поверх всего.

Прохожие бросали на японского часового быстрый взгляд и, будто бы не замечая, не обнаруживая ничего неподобающего, боязливо поспешали мимо.

Все это освещалось огромным низким красноватым солнцем поздней осени и обволакивалось смутным чарующим воздухом Срединного китайского царства, однако в момент его неимоверной слабости. Почти умирания. Оттого, правда, очарование только возрастало.

Именно так и припоминалось. Так ведь девочка еще! Мать снова поднимала на нее глаза и быстро отводила взгляд.

* * *

В другой уже, яркий солнечный день, перебегая по деревянному покачивающемуся мостику тихо светящуюся прозрачную неширокую речку Уйхей, перебирая редкие резные столбики ее ограждения, девочка случайно:

Хотя отчего же случайно? Кто знает – может, и не совсем случайно. Может, даже и вполне умышленно.

Бывали, бывали в ее жизни разнообразные поступки, происшествия и приключения, наталкивающие на соображения и подозрения подобного рода. Так, к примеру, неподвижно сидя на внутренней лестнице их большого колониального дома, она пристально взирала на косо сходивший вниз уступчатый потолок верхнего лестничного проема. Взирала долго и упорно. Упорно и долго.

Уже теряя сознание, падая в обморок, она почти довольно улыбалась. Вернее, удовлетворенно. Бедная нянька, обнаруживавшая ее лежащей на ступеньках, приходила в ужас:

– Госпоза! Госпоза! – взывала она тоненьким детским голоском.

Мать прибегала, подхватывала девочку и уносила в спальню.

Это происходило многократно.

Мать начала даже подозревать ее в некой предумышленности. И была недалека от истины.

Так вот, девочка стремительно скользнула в достаточно широкий промежуток, проем между помянутыми деревянными столбиками и рухнула вниз. Даже не рухнула, а именно что скользнула. Не было ни всплеска, ни разлетающихся капель. Необыкновенное спокойствие и тишина.

Да, да, вполне возможно, что сделано все это было действительно с умыслом. По собственному прихотливому желанию. А желания и поступки ее, как уже ясно, были порой весьма, что называется, непредсказуемы. Но дитя ведь! Во всяком случае, родители впоследствии не раз в ее же присутствии, быстро оглядываясь, эдаким пониженным голосом и с некими тревожными интонациями пересказывали знакомым сей странный случай. Что они имели в виду? Поминали и ее непонятные, регулярно повторяющиеся обмороки. Присутствовал ли при том медицинский работник, кому осмысленно и с пользой могли быть адресованы эти подробности? Или просто так, для выхода постоянно присутствовавшей тревоги, кстати, оправдавшейся чуть позже самым непредвиденным образом. Но об этом, именно что, позже. Попозже.

Девочка слушала их рассказы, отворачивалась и улыбалась. Чему улыбалась?

А тогда в полупрозрачных летних одеяниях, не поспешая и ничего не подозревая, взрослые по-воскресному наряженной группой шествовали сзади. На матери было легкое белое облегающее платье еще довоенного покроя 30-х годов. А время-то – уж середина века. Уже конец 50-х. Уже и война давно окончилась! Увы, новости и мода из Европы достигали здешних удаленных мест, понятно, что со значительным опозданием. Неимоверно далеко ведь при тогдашних небыстрых средствах передвижения и, соответственно, передвижения информации.

Девочка до мельчайших блесток и пуговок помнила все детали отделки материнских нарядов. Особенно развлекали ее огромные дамские шляпы, в достаточном количестве хранившиеся на верхней полке в большом старомодном комоде, выставленном на лестничную площадку между вторым и третьим этажами. Девочка, приставив стул, вцепившись и почти повисая на тяжеленных резных дверях, медленно растворяла их, украшенных резными картинами идиллического горноприродного и мифологически населенного китайского быта. Заглядывала в душновато-пряную тьму шкафа. На мгновение замирала. Все плыло и, закручиваясь, уходило внутрь. Глаза медленно привыкали к мохнатому сумраку, царившему внутри огромного замкнутого дубового пространства.

Однажды, отворив высокую темно-коричневую створку шкафа, в ярком освещенном пятне на самом дне она увидела слабое шевеление каких-то мелких розоватых, почти прозрачных шариков. Девочка только успела наклониться, рассматривая их трогательное копошение, как услышала за спиной тоненькие восклицания няньки:

– Ло сиу! Ло сиу! Мыши! Мыши! – вскликивала она, хрупким тельцем оттесняя достаточно плотную и упрямую девочку от шкафа. Да, это были новорожденные мышата. Буквально только что народившиеся. Их сгребли и унесли куда-то. В неведомое.

Девочка осторожно доставала с верхней полки какую-нибудь из роскошных шляп, надевала, игриво оглядывалась на резных чудищ-драконов и, чуть-чуть манерно выступая, с поджатыми губами и эдаким специальным выражением лица появлялась перед матерью на верхней кухне. (В подвальной же, к слову, безраздельно царствовал толстый повар-китаец.)

Девочка долго расхаживала, изящно поворачиваясь то одним боком, то другим. То спиной. Мать, на время оторвавшись от кухонной рутины, улыбаясь следила за ней. Затем ласково снимала шляпу и возвращала на место.

На головных уборах возвышались некие странные, неведомые, почти райские растительные нагромождения. Оттуда вдруг сверкали узкие кошачьи глаза, слышалось шебуршение и попискивание. И мгновенно исчезало. Пропадало, как и не было. И снова. «Наверное, те самые мышата», – думала девочка. Ее всю передергивало. Мышей и всякого рода грызунов она просто не переносила.

Девочка бежала впереди в блекло-розовом воздушном сарафанчике, в туфельках с бретельками, застегивающимися на одну крохотную перламутровую пуговку с двумя дырочками, простеганными красными шелковыми нитками. Она не раз пробегала по этому мостику, прислушиваясь к его постоянному тоненькому поскрипыванию. Можно было различить, как внизу под водой тихо переговаривались рыбы. Всякий раз представлялось – еще немного, мгновение, и ей все станет абсолютно ясно. Девочка замирала. Но внизу стихало.

Дамы же, ничего не слыша и не чувствуя, продолжали свой бесконечный щебет. А может, представлялось девочке, просто ветер шуршит высокими пушистыми травами. Или то были шорохи от резкого движения голов и расположенных на них сложностроенных причудливых головных уборов с помянутыми таинственными нагромождениями поверху.

Впоследствии не раз девочка испытывала чувство глубочайшей ностальгии, просматривая европейские фильмы 30-х годов, – все было в ее живой памяти. То есть реальные сценки послевоенной жизни 40-х, 50-х, ее самой, родителей, их приятелей, воспроизводившие эти, как бы застрявшие в тихом полупровинциальном быте, удаленном от эпицентров западной наэлектризованной жизни и моды, 30-е годы роскошного предвоенного европейского быта.

Те же чувства навевали ей и выпуклые пожелтевшие фотографии, запечатлевшие полноватых красавиц и красавцев той памятной поры. Давно вымершие, они взглядывали на нее, необыкновенно серьезно или ласково улыбались, закатанные глянцевой охлаждающей поверхностью изображения.

Одна из наиболее странных, поразивших девочку еще в раннем детстве, была фотография некоего, немного изможденного, вяло откинувшегося в раскладном кресле мальчика в матросочке. Он глядел прямо на нее. Даже сквозь нее. Девочка немного отклонилась, чтобы избежать его прямого взгляда. Это был последний российский цесаревич.

Его фотографию девочка обнаружила в каком-то странном, аляповато раскрашенном неумелой рукой альбомчике, найденном на отцовской книжной полке. В нем вперемешку почти ученической рукой были старательно выписаны известные стихи и тексты военных белогвардейских песен.

Смело мы в бой пойдем

За Русь святую

И как один прольем

Кровь молодую.

Да, да, именно что молодую! Именно что кровь!

Кстати, на тот же самый мотивчик в нашем детстве, столь удаленном от мест почти райского обитания девочки и противу симпатий неведомого летописца, испещрившего своими писаниями листки того потрепанного блокнотика, мы распевали несколько измененные строки:

Смело мы в бой пойдем

За власть Советов

И как один умрем

В борьбе за это.

Но в обоих вариантах устрашающе и неумолимо звучали эти неотвратимые, пугающе сходные: «и как один прольем кровь молодую», «и как один умрем в борьбе за это». Но мы пели. Пели и они.

Не знаю, пела ли девочка.

Однако пуще всего запредельные магические призраки ушедших лиц и лет неслышно или под томные звуки надтреснувших голосов сходили в темные пространства прохладных кинозалов с черно-белых экранов. Они бродили среди присмиревших рядов, находили девочку, приникали к ней, обнимали прохладными округлыми руками, прижимались нежными щеками и что-то шептали, шептали, убеждали. О чем-то настойчиво просили. Даже звали с собой. Умоляли. Зачем? Чего они желали? Кто знает. Хотя догадаться можно.

Девочка замирала в полупустом, почти безжизненном зале. Только слушала и блаженно улыбалась, ничего не отвечая. Но не поддавалась. Нет, не поддавалась. Они пережидали. Медлили. Медлили. И отлетали обратно в свою неведомую, нескончаемую, неистребимополувечную заэкранную жизнь.

Я тоже видел эти фильмы. Да, да, те же самые. В давние убогие и скудные, но неодолимо радостные послевоенные годы своего пригородного подмосковного детства. При отсутствии прямой аналогии с моим собственным коммунальным неприхотливым бытом обаяние этого вымершего и в то же время как бы вечно живого роскошного экранного бытия не могло не тронуть меня. Впрочем, как и любого из нас, затерянного в глубине тесного, переполненного полунищенского зрительного зала, забитого такими вот страждущими и восторженными существами с блестящими, и не только детскими, очами.

Зажигался свет. Протирая разом ослепшие глаза, на ослабевших ногах я выходил наружу. Небогатая и, прямо сказать, убогая жизнь разом надвигалась оживленным шумом и энергией своего повсеместного проявления и обитания.

Родители шествовали, весело переговариваясь. Сзади и по бокам в подобных же нарядных одеяниях медленно следовали за ними внимательные друзья. Под ногами вертелся рыжий Тобик

(вернее, сэр Тоби), которому за столом дети с ложки тайком скармливали столь нелюбимую ими кашу на молоке, доставляемом с дальних ферм, заселенных странными архаическими российскими обитателями. Казаками.

Сэр с аппетитом облизывал длинные тощие перепачканные усы, искусственная седина которых порой выдавала преступные деяния девочки и ее младшего брата. Нянька укоризненно взглядывала на них и тут же бросала взгляд на дверь – не появится ли госпожа. «Госпоза!» В данном случае обошлось. Ну, дети ведь! Не будем судить их строго.

А то, возымев амбиции взрослой и как бы поставленной надзирать за младшим братом, девочка самолично пыталась затолкать эту самую кашу ему в рот. Брат тощий, с шишковатыми коленями и локотками, прозванный за то Ганди, глядел на нее застывшими выпученными глазами. Именно что то самое, древнеиндусское смирение вкупе с тоской промелькивало в его взгляде и покорно-безвольном выражении лица с вяло растянутыми губами. Металлическая ложка достаточно больно скользила жестким своим краем по нежным щечкам и губам. Подбирая остатки еды с подбородка, девочка водила ею чуть ли не за ушами братика. Тот замирал, но плакать не решался.

О, Господи! Я и сам, помню, размазывал столь же мной нелюбимую манную кашу, правда, сваренную на простой воде, с отвратительными неразмякшими комками, по стене около стола. Вернее, за столом. Наивно прикрывал локтем это, сотворенное мной безобразие от все знавшей и притворявшейся, будто ничего не замечает, моей милой бабушки, иногда укорявшей меня бедными голодающими детьми стран капитализма, готовыми бы съесть все безоглядки. Даже столь нелюбимые мной, почти до рвотных позывов, вареные морковь и лук. Как, впрочем, и печенку. И всякие размазни, вроде омлета, которые, впрочем, в ту пору моего детства есть мне и не доводилось. Такая вот странная аберрация: не ел – а не любил!

Да, бывало. Все бывало.

Каждый по воспоминаниям собственных подобных малолетних преступлений поймет меня и девочку, и ее брата. И, надеюсь, не осудит. Усмехнется только невинным проступкам и шалостям канувшего в неведомое детства, которое этаким непоседливым зверьком перескочило уже на других. И снова на других. Оставив бывших своих хозяев в удручении и тяжком недоумении. Было? Не было?

Бедные, бедные! А он, этот коварный и непостоянный зверек, только и ждет удобного момента, чтобы перескочить на третьих, на четвертых. Пятых. Десятых:. Впрочем, все понятно.

Страха не было. Девочка сразу же ушла почти на самую середину восьмиметровой речной глубины. Вокруг все светилось и искрилось. Вода была на удивление теплая. Ласковая даже. Почти телесной температуры, так что с трудом пролагалась мысленная, вернее, в первую очередь, чувственная граница, так сказать, водораздел воды и тела. Казалось, тело расширяется до размеров и расстояний всей водяной массы реки.

Мелкие шутливые пузырьки, выскакивая из плотно прикрытых уголков рта и носа, стремительными игривыми стайками улетали ввысь, в мир родителей и всех там оставленных. В недавний мир ее собственного обитания. Там весело. Но туда нисколько не тянуло.

Страха, повторяю, не было. Вода стояла столь прозрачная, что все просматривалось на неуследимые расстояния в разные стороны. Вплоть до голубевшей в дали, чаемой и таинственной, по рассказам отца, оставленной им когда-то – России.

Многими годами позже, но тоже в достаточно еще невинном возрасте, пересекая ее бесконечные снега, девочка сидела у вагонного окна, следя беспрестанное мелькание неисчислимых елок и сосен, густо наставленных посреди сплошь забеленных бесконечных пространств.

* * *

– А в Китае яйца едят? – с искренним любопытством спрашивает пожилая соседка по купе. Вид у нее вполне доброжелательный, но очень уж уставший. Изможденный даже. Лицо, покрытое многочисленными морщинами, прорезающими его почти до самой черноты, исполнено одновременно умиления и жалостливости. Девочка это уже успела заметить и за долгие часы совместного путешествия свыклась.

Она наблюдательна. Очень даже.

С самого малолетства она легко угадывала настроения и намерения родителей. Предугадывала все эти взрослые хитрости и уловки. Об одном посетителе, проявлявшем, кстати, к ней эдакое преизбыточно-ласковое внимание, она говорила матери:

– А он врет.

– Это почему же? – спрашивает мать, отвлекаясь от какого-то своего рутинного занятия.

– У него узкие губы.

– Ну-ну, – неопределенно реагирует мать.

Понятно, от кого девочка набралась всего подобного. От няньки, унаследовавшей громоздкую и достаточно примитивную систему физиогномических наблюдений, ясно дело, от своих бесчисленных предков и прародителей. Впрочем, европейские варианты сходного мало отличаются от восточного, скорее всего, многое оттуда попросту и позаимствовав.

Густые брови – склонность к убийству. Понятно! Глаза треугольником – обманщик и предатель. А как же иначе?! Широкая переносица – подвержен вспышкам ярости и безумия. А что возразишь? Выпуклый лоб – мечтательность. И так далее.

– Чепуха, – замечает мать. Она не верит ни во что подобное, безумно переполняющее местный быт, зачастую усложняя ей жизнь и взаимоотношения с китайской прислугой.

Девочка ничего не отвечала.

Соседка поправляет на голове темный в горошинку платок, заправляя под него повыбившуюся прядь старческих пересохших бесцветных волос, и, молча пожевав узкими сухими губами, переспрашивает:

– В Китае?..

– Едят, – девочка оборачивается на нее с понятным удивлением.

– Ну, съешь тогда яичечко, детонька. Вареное. Мамку с папкой небось вспоминаешь? – голос ее непреодолимо жалостлив.

Слезы сами наворачиваются на глаза. Девочка, давясь и задыхаясь, глотает протянутое, уже очищенное крутое холодное яйцо, стараясь не взглядывать на соседку, дабы не выдать своей слабости. Так ведь девочка еще! Ребенок!

Яйцо крошится в ее руке. Она аккуратненько подбирает крошки сухого желтка, просыпавшиеся на подол, ссыпает их горсточкой в уголок стола и отворачивается к окну.

Среди мелькающих бесконечных стволов нескончаемых лесов, там, в глубине, за деревьями, вослед поезду несется кто-то. Кто? Девочка почти прилипает носом к холодному стеклу, оставляя на нем большое матовое пятно неосторожного дыхания. Протирает окно рукой. Протирает подолом юбки очки. Присматривается. Нет, никак не может уловить – некий, не ухватываемый глазом.

А так – только темное промелькивание и исчезновение. Но не отстает. Опережает даже. Бывает, доберешься до конечной станции – а он уже там стоит, странно так улыбается. Встречает кого? Или просто так. Стоит рядом с одинокими, ожидающими ее, девочку, на почти опустевшей ташкентской платформе тетей Катей и дядей Митей. Девочка улыбнулась про себя, представляя эту картину.

И они тоже – стоят, смотрят, улыбаются.

Все улыбаются.

Кто не ездил в подобных поездах? Перед быстро утомляющимися глазами, по-птичьи прикрываемыми смежающимися от усталости веками, разворачиваются фантазмические картины убегания, отбегания, перебегания, забегания за стволы, пробегания под колесами поезда и исчезновение за горизонтом. Улетания в неведомые дали. Полнейшее исчезновение. И моментальное стремительное возвращение. Почти прилипание к холодному окну огромного бледного лица, расплывающегося по всей поверхности стекла неразличимым полупрозрачным пятном. Ничего не углядеть.

Все так и было.

Девочка отворачивается от окна. Соседка спокойно смотрит на нее. Обе молчат.

* * *

Взглядывая вверх, девочка видела ясное небо и еще еле-еле обозначенные на нем звезды, почти незаметные, среди бела дня. Различимые только с этой таинственной укрытой речной глубины. И еще бледный серпик луны при спокойном, полупроникающем сюда, в этот неподвижный водяной колокол, дневном свете.

Состояние безмятежности словно наливало все окружающие предметы и пространство распиравшим изнутри соком нескончаемой длительности. Почти стеклянное застывшее стояние. Состояние случившейся в данном месте и в данный момент вечности. Ничто, вопреки обыденному представлению, не текло и не изменялось. Даже присутствие местного чудища из семейства великих драконов обнаруживалось только по мелкому мгновенному перебиранию, перебеганию, пробеганию ряби мельчайшего белого донного речного песка.

По памятным монотонным распеваниям слепого ярмарочного старца девочка знала, что он величиной с само небо. В пасти у него зажата огромная жемчужина, похищенная из Небесного нефритового дворца. Кажется, так. Да, именно что так.

Говорят, на внутренней поверхности стен уже земного Дворца небесной гармонии в Запретном городе Пекина с давних времен их, драконов, изображено в количестве 13 946 или 13 948. И оно постоянно нарастало. По одному только потолку летало, томилось, разевало пасти, резвилось, пускало дым и гарь, спускалось вниз и губило бедное, вернее, далеко не бедное население Запретного города 2711 чудищ. Не считая не меньшего количества евнухов, постоянно интригующих и творящих свои коварные дела в пределах Запретного города среди бесчисленных императорских жен и наложниц. Но они меньше интересовали девочку.

Дракон сдерживал дыхание и взглядывал вверх томными темно-малахитовыми, почти девичьими глазами из-под смежающихся толстенных век. Кое-где поднималась мутная струйка на месте беспокойного сонного пошевеливания какой-то удаленной части его неимоверного туловища. И снова – полнейший покой и прозрачность. Не время еще. Вниз можно было смотреть без страха. Или вообще не смотреть. Она и не смотрела.

Девочка вспомнила рассказы отца, что в огромном дворцовом пруду японского императора в Токио плавают гигантские древние серебристые карпы. В небольшом же прудике в самом дальнем углу их концессии располагался совсем маленький зеленоватый прудик, в котором обитали небольшие карпы и еще более мелкие золотые рыбки. Девочка кормила их. Вглядывалась в них. Они ничем не поражали ее, кроме этого своего подводного проживания, – странно и заманчиво.

Возраст же имперских карпов был неопределим. Некоторым по сто лет. Другим по двести. Иные достигают и пятиста. Соответственно, они и окольцованы – кольца железные, серебряные и, особо выделенные, золотые – дабы хоть как-то различать их среди столь похожих многочисленных складок кожи и чешуи, накапливающихся веками. У некоторых от неимоверного возраста отваливающаяся кожа обнажает серо-розовую подвядшую пористую старческую плоть.

По звону колокольчиков в течение многих столетий они заученно монотонно сплываются к определенному месту, где сменяющиеся бесчисленные поколения неразличимых буддийских монахов кормят их специальным кормом. Девочку всегда страшил образ этих складчатых неподвижных монстров, медленно разевающих безвольные перламутровые рты и редко мигающих толстыми мясистыми веками, глядя ей прямо в глаза. Она оглядывалась. Нет – здесь их не было и даже не предполагалось. Все было прозрачно и пустынно. Никого, кроме нее и укрытого дракона.

Что удивляло ее в свое время, так это, как гигантские рыбины могут слышать тоненький звон колокольчиков сквозь зеленую глухую толщу воды. Сейчас она понимала.

Она обнаруживала вверху над собой, поверх натянутой и все отражающей водяной пленки, в мире других мерностей и преломлений, на покачивающемся и поскрипывающем деревянном мостке некую суету и беспокойство. Беспокойство и тягучую длительность одновременно.

Оно и понятно. Родители и прочий люд спешили к месту ее падения. Исчезновения. Но все это бесшумно, замедленно. А и то – что, кроме колокольчиков, могла бы она расслышать из-под многослойной тверди воды? Да кто бы догадался в подобной ситуации захватить их с собой из дома? Да и были ли они у них вообще?

Наконец некто из слуг бросился в воду. Подплыло черное бесшумное днище откуда-то взявшейся лодки.

Китаец с непомерно длинными тощими усами, кончающимися почти одним-единственным скудным волоском, как в ноздре того самого донного дракона, помогал нерасторопному слуге.

Вытащили на поверхность, поминутно оглядываясь на воду, – страшно ведь. Сверху следили с постепенно отступавшей тревогой, громкими голосами подавая полезные (мужские) и бесполезные (женские) советы (или наоборот – кто поймет в подобной ситуации?). Или просто вскрикивая на каждом этапе ее спасения.

Но все, все! Все кончилось и – слава богу! Экое дитя! И сумасбродное!

* * *

Да, да, как уяснила себе девочка, все в жизни в результате происходит. Проходит. Кончается тем или иным результатом. Все непомерно и страстно ожидаемое или вызывающее ужас неизвестностью, неисполнимостью в итоге подступает и свершается. Становится известным, прошлым, отжитым. Исполненным в своей возможной полноте. Предметом ласковых и печальных ностальгических воспоминаний.

Как и это ее долгое, странное, казавшееся в самом начале таким нескончаемым путешествие, когда уже в конце его она в результате очутилась с множеством мелких, странно, не по-местному упакованных и перевязанных вещей и вещиц на перроне ташкентского вокзала. Девочка стояла, щурясь под ярким солнцем, и растерянно осматривалась. Многочисленные пассажиры, расходясь и покидая вокзал, искоса и с любопытством взглядывали на нее. Оглядывали.

Тут на опустевшей платформе, в отдалении она и увидела маленькую худенькую тетю Катю, названную так в честь ее матери, девочкиной бабушки, в честь которой названа и сама девочка, хотя и не была первой дочкой в своем семействе. Тетя стояла, одетая в легкий сатиновый в мелкий цветочек, так называемый платье-халат, застегивающийся вдоль всей своей длины на бесконечный ряд мелких поблескивающих пуговок. Они посверкивали, как расплавленные капельки перламутра, под обжигающим азиатским солнцем. На ногах было что-то вроде домашних шлепанцев. Так ведь Ташкент! Юг! Жара! Томление!

Рядом, настороженно улыбаясь круглым буддийским лицом (ну, полубуддийским), стоял приземистый дядя Митя.

Да, так и случилось. Но когда еще! Естественно, это все в далеком-далеком прошлом реального и размеренного течения почти уже и завершившегося времени жизни, но в непроглядном еще будущем нашего неспешного повествования.

Девочку вытерли чем-то случившимся подручным, но ярким и пушистым. Стремительно понесли домой. Благо все происходило совсем недалеко от места их обитания. Да, в общем-то, все было недалеко. Все расстояния ее тогдашнего обитаемого мира были еще невелики и обозримы.

Веселую и уже сухую аккуратно внесли в дом, подняли в ее комнатку на втором этаже и сразу же уложили в кровать, укрыв уймой мягких, легко проминающихся просторных квадратных одеял. Ну, естественно, естественно, перед этим заново вытирали огромными пупырчатыми ослепительно желтыми и пурпурно-красными полотенцами с вышитыми на них яркопугающими, вернее, совсем не страшными, но даже веселыми, теми самыми драконами с разинутыми пастями, раскинутыми крыльями и с завязанными узлами бугристыми хвостами. Удивление и улыбка – да и только!

Помнится, Москва 50 – 60-х прошлого века полнилась всем подобным ярко-раскрашенным весело-устрашающим китайским: полотенца, покрывала, вазы, ширмы, веера, посуда, халаты и зонты. Драконы, тигры, мудрецы, цветущие вишни, райские птицы, горные потоки! Все производимое почти тогда уже миллиардом неприхотливых и умелых китайских рук. Поставляемое в еще по тем временам дружественный Советский Союз. Также привозимое нашими многочисленными соотечественниками после недолгой отлучки из дома для помощи братскому азиатскому народу.

Да, что еще? Ну, тапочки. Теннисные мячи. Пинг-понговые ракетки. Какие-то плащи и куртки. Настенные и напольные коврики. Они будоражили воображение и разнообразили тогдашний неяркий быт возрождающегося советского мещанства (в хорошем смысле этого слова).

Да, да, был еще это, как его? Ну да – так называемый китайский гриб. Нечто бесформенное, по немалой цене распространяемое счастливыми обладателями этого полурастения, – полутвари. В общем, кто-то такой водянисто-медузообразный, неприятно склизкий на ощупь, моментально выскальзывающий из рук, помещаемый в трехлитровую или, того лучше, пятилитровую банку охлажденной кипяченой воды с добавлением огромного количества тогда еще не дефицитного, ненормированного, не подлежащего столь строгой экономии и государственному контролю сахарного песка, претворявшего ее, воду, в нечто кисловато-ядовитое и шипучее. Мы наслаждались. Это было что-то неземное! Правда, удивить нас в те благословенные времена было несложно.

Через некоторое время он, гриб, умирал. Нужно было озаботиться приобретением нового. Ну, если, конечно, нужно было. Но ведь привыкали! Почти уже и жизнь без него не представляли.

Не знаю, существовало ли нечто подобное в самом Китае и, соответственно, известное девочке. Не думаю.

Ее намазывали разными согревающими натирками, в изготовлении которых китайцы, как известно, превеликие мастера. Перепуганные родители старались не выдавать всей степени своего смятения, так и не оставлявшего их на протяжении целого вечера. Да и потом, долгие еще дни и месяцы после сего происшествия.

Но сейчас они несколько нервно, напряженно и преизбыточно шутили, подбадривая, скорее, самих себя. Ласкали девочку, аккуратно принимая из рук вежливой и осторожной прислуги горячие напитки и разные припарки. Девочка, полусидя в кровати, проваливаясь в огромных мягких подушках, оглядывала всех внимательным понимающим взглядом и молчала. Ей было жалко их. Стояла странная атмосфера напряженности и расслабленности одновременно.

Старшие сестры застыли, прислонившись с обеих сторон к дверной притолоке ее спальни, напоминая неких полувопросительных кариатид. Склонив головы, они, виновато улыбаясь, поглядывали на всю эту катавасию. Их отослали. Они, нахмурившись и поминутно оборачиваясь, исчезли в темном дверном проеме. Мать уселась рядом на краешек постели и принялась рассказывать сказку, что, В общем-то, являлось прерогативой отца. Только когда девочке нездоровилось или она от чего-то неведомого, но явно наличествовавшего и ощущаемого капризничала, мать отсылала всех и надолго оставалась в спальне, мягкими теплыми руками согревая ее холодные ножки. Медленно поглаживала и что-то тихонечко напевала, нашептывала, отгоняя ненужное и постороннее. Отгоняла. Девочка успокаивалась. Глаза сами смежались.

Обычно же отец, оставляя в обширной нижней зале бесчисленных шумных вечерних гостей, таинственно (аВ общем-то, всегда ожидаемо) возникал в ее комнате. Девочка не пугалась его неожиданного появления. Поначалу она различала только светлый ореол абсолютно белых, не по возрасту, волос. Потом прорисовывался и весь контур его невысокой ладной фигуры.

Он аккуратно присаживался на краешек ее кровати. От него приятно пахло ароматным табаком. Отец курил трубки, которые в огромном количестве возлежали на открытых книжных полках в его кабинете. Самая забавная и заманчивая была в виде обезьяны. Чуть витой ее хвост служил мундштуком, а из широко раскрытого рта выходили изящные кольца дыма. Отец нечасто использовал ее. Но в тех случаях мартышка скашивала глаза на девочку и начинала надувать щеки. Девочка отодвигалась. Взглядывала на отца. Тот был сосредоточен и полностью погружен в свое долгое курительное занятие. Девочка успокаивалась – рядом с отцом обезьяна не имела власти своевольничать.

Когда же девочка одна вступала в затененный отцовский кабинет, первым делом она бросала взгляд именно в сторону той невысокой книжной полки, где во времена вынужденного безделья обитала обезьянка. Но, будучи не при деле, та хранила совершеннейшее безразличие ко всему окружающему. Девочка проходила дальше.

Отец наклонялся почти к самому лицу дочери и начинал монотонно нашептывать нескончаемые строки из Лермонтова. Из «Демона». Как тот летал, летал и, страдающий, все не мог найти успокоения. Нигде. Никто не понимал его и не сочувствовал ему. Когда же он, оставленный всеми, серый и томительный, уже полностью заполнял шорохами отцовского голоса всю комнату, девочка немного отодвигалась от отца. Тот встряхивал головой и переходил на другие стихи, которые помнил в неимоверном количестве. Безумное множество. Так было принято во времена его молодости. И в меньшей степени, но сохранилось в наших пределах поныне.

Одно время отцу почему-то представилось, что именно он является автором мучительных строк «Тучки небесные, вечные странники». Обнаружив истинное авторство, он был не то чтобы обижен или оскорблен, но неприятно поражен. Даже то, что они приписывались неимоверно им обожаемому Лермонтову, нисколько не сгладило неприятности открытия. Впоследствии, повествуя о случившемся, отец всегда неизменно сопровождал это странной улыбкой, по которой можно было догадаться, что и до сей поры он все-таки не до конца уверился в достоверности чужого авторства. Впрочем, ладно.

Мне сказывали, что подобное и именно с теми самыми «Тучками небесными» происходило со многими молодыми людьми той небезызвестной поры. Магия какая-то, видимо, в сих бесхитростных, но завораживающих строчках – улетание, убегание, оставление единственной и столь любимой отчизны! Пропадание и безвестность в неведомых дальних краях. Тучки небесные, вечные странники!.. И одиночество, пустота, тишина! Почти могила.

Надо сказать, что многие переживали подобное с неимоверной силой душевного отчаяния, приводившего порой и к трагическим результатам. Я имею в виду ощущения одиночества и потерянности по причине полнейшей невозможности вернуть назад безвременно оставленную отчизну. Или хотя бы вернуться туда самим. Впрочем, об этом немало рассказано и написано. Именно это необычайно усиливало и без того необыкновенный эмоциональный эффект стихотворения.

Для нас же, маленьких убогих обитателей той самой страны, которую отец девочки оставил примерно в нашем возрасте, то есть в возрасте школьных зазубриваний сих и прочих поэтических виршей, в данных строках, естественно, не было помянутого магического и томительного обаяния. Мы в нашем послевоенном победительном детстве больше любили лермонтовское же героическое «Бородино». «Скажи-ка, дядя, ведь недаром:» Или думали, что любили. Или делали вид. Хотя, конечно, и помянутых «тучек» тоже не избежали. Знали. И знали наизусть.

Под шуршание магических слов девочка лежала с широко раскрытыми глазами. Глаза отца же в темноте странно поблескивали. Казалось, слезы наворачиваются на его ресницы. Девочке тоже хотелось плакать. Она сглатывала комок и еле слышно всхлипывала.

– Ну, ну, что ты? – торопливо бормотал он в темноте, быстро целовал и возвращался к многочисленным гостям, даже не заметившим его длительного отсутствия.

Девочка же видела, как над домом проносятся большие молчаливые птицы. В тишине можно было слышать едва улавливаемое шевеление упрямого воздуха, раздвигаемого мощными крыльями и чуть различимое шуршание.

Серые птицы чуть замедлялись над домом. Даже как будто застывали на одном месте, выстраиваясь над крышей высокой, неуглядываемой в самой ее удаленной вершине пирамиды. Медлили. И, смешав строгое, почти геометрически вертикальное построение, улетали прочь.

И все стихало.

Иногда девочка, движимая странным чувством, почти сомнамбулически поднималась с кровати и в белой ночной рубашке, отороченной всяческими складочками и рюшечками, следовала за отцом. Взгляни кто-либо случайно на нее со стороны – непременно умилился бы сей трогательной картине. Но таких не случалось.

На площадке третьего этажа стояла бронзовая в натуральный человеческий рост фигура некоего знатно наряженного господина. Отец давно приобрел ее в одной из многочисленных местных колониальных лавок, поскольку она напоминала ему его детство. Какое детство? Что напоминала? Он так толком и сам не мог объяснить. Напоминала – и все.

В темноте девочка пугалась, чуть не наталкиваясь на вытянутый вперед, почти утыкавшийся в нее металлический указательный палец, отполированный до блеска многими неосмысленными касаниями обитателей дома и его гостей. Девочка отшатывалась и замирала. Приглядывалась. Вслед за мерцанием беспорядочных бликов из сумрака медленно начинала вырисовываться вся знакомая фигура ничем не примечательного как бы их общего железного предка. Девочка узнавала статую. Иногда в его лице прорисовывались черты отца. Так ей, во всяком случае, казалось. Бронзовая рука по-прежнему указывала на нее. Девочка отворачивалась.

Спускалась этажом ниже. Незамеченная, сквозь лестничные перила, склонив голову набок, она некоторое время молча наблюдала ярко освещенную гостиную и передвигающихся по ней чинных гостей в вечерних туалетах. Девочка узнавала многих. Находила отца и празднично наряженную мать. На груди матери под ярким светом вспыхивали мелкие камешки затейливых украшений. Яркие лучи от острых алмазных граней достигают девочку. Она прикрывает глаза ладонью.

Внизу, под длинным столом, покрытым простой белой полотняной скатертью и уставленным разнообразными яствами и яркими напитками, в небольших углублениях вычурно резных ножек черно-красного дерева девочка угадывала многочисленные, как рассевшиеся по веткам, небольшие стопки водки. Отец, лукаво подпаивая гостей, свои стопочки прятал в эти, как специально для того приспособленные, изящные заглубления ножек стола. Недурно придумано! За вечер подобных стопок накапливалось до двадцати. Однажды среди всеобщего веселья и, соответственно, невнимания к детям девочка, заманив под стол младшего брата, напробовалась с ним этого, всего там упрятанного и сокрытого до такой степени, что их долго отыскивали и с улыбками умиления, удивления и одновременно тревоги вытащили оттуда в полусознательном состоянии и разнесли по спаленкам. Вот такой ранний опыт алкогольно измененного сознания.

Отец же по-прежнему продолжал свою коварную абстинентную практику.

Девочка недолго следила за таинственным вечерним собранием. Зевала, поворачивалась и тихо возвращалась в свою спальню.

Гости расходились. Некоторые оставались до утра.

Уже среди ночи она слышала доносившийся снизу приглушенный взволнованный голос отца:

– Он же гений! Гений! – как всегда, конечно же, речь шла о его возлюбленном Лермонтове. Девочка весь последующий сюжет знала наизусть, как и сами стихи поэта.

– Ну, гений! Гений! Так что же, теперь веником убиться, что ли? – добродушно комментировал дядя Николай. Хотя какой Николай? Он ведь скончался в самом младенчестве девочки. Значит, возражал кто-то иной. Девочка задумывалась. Возражал кто-то нудный и вечный. Неуступчивый и неотступающий. Такие тут бывали.

Кстати, нечто подобное довелось мне слышать однажды среди грязно-сероватых заснеженных московско-беляевских просторов из уст одного пьяненького человечка. Это было в памятные славные, но и одновременно драматичные времена свержения в Чили столь дорогого сердцу любого тогдашнего советского жителя ихнего президента Сальваторе Альенде. Был такой. И был еще Аугусто Пиночет – супостат первого. Да кто уж их сейчас и упомнит.

– Чили! Чили! Что же, теперь и веником убиться, что ли?! – бормотал наш пьяненький герой, неверными трясущимися руками пытаясь упихать в маленькую плосковатую пластиковую сумочку третью неумещавшуюся бутылочку известно чего. Или, скорее, даже наверняка, имея в виду то же самое, он произносил нечто повыразительнее: «Чили! Чили! Хуили!» – упрямо бубнил он, нисколько не продвигаясь в своей упорной, безуспешной и безутешной деятельности, грозящей окончиться и вовсе трагическим финалом. В смысле, слабый пластик мог просто порваться, не выдержав тяжести бесценного груза. Или бутылка выскользнуть из неосмысленных, неловких рук страждущего и разбиться о грязный, затоптанный кафельный пол, наполнив все помещение моментально узнаваемым, резковатым запахом обожаемого зелья. Вот тогда уж точно будет: Чили! Чили! Хуили!

Возможно, даже так и случилось. Скорее всего.

И все это в центре Беляева.

Девочка некоторое время лежала, глядя в далекий-далекий потолок, и засыпала.

Как-то среди такой же тишины и темноты девочка внезапно поняла, что жизнь преходяща. Что все умрут. И она тоже. Тут же вспомнился дядя Николай.

Все на этой земле однажды станут совершенно ей не известными, чужими и не помнящими ее. На какое-то мгновение ей вдруг представилось, как она стучится в некое абсолютно прозрачное стеклянное ограждение, отделяющее ее от всех остальных, смеющихся, целующихся, бегающих на поляне среди ярких цветов. Она кричит, безуспешно и безутешно бьет кулачками в жесткую преграду, пытаясь привлечь их внимание. Толстое стекло не пропускает звуков. Те, за преградой, пробегают прямо у самого ее лица по другую сторону прозрачной стены и ее не замечают.

Девочка замерла в темноте своей комнаты.

Она спала.

Ей снилась памятная сосна на диком дальнем севере. Девочка засовывает руку глубоко по самое плечо в пористый сыроватый снег, пытаясь достать до ее корней, но не может. Рука заледенела. Все тело покрывается ледяными каплями, как лицо той бедной русской дамы, умершей у них в доме и помещенной во вместительный холодильный погреб на заднем дворе. Тело девочки плачет этими крупными холодными каплями.

Вспоминается известный средневековый святой Себастьян, плотным округлым телом спокойно прислонившийся к столбу и покрытый многочисленными незасыхающими пунцовыми точечками крови. Несколько оперенных стрел покачивались в его теле, неглубоко зацепившись за толстую кожу. Девочка видела его изображение в одной из толстенных книг в отцовском кабинете.

Девочка хочет позвать кого-либо на помощь, но из ее замерзших уст вырывается жалкий писк. Все проходят мимо, не замечая. И понятно – она маленькая, еле заметная, пищит и совсем не похожа на себя.

Уже совсем за полночь, почти даже под утро оставшиеся гости и хозяева разбредались по многочисленным комнатам просторного дома. Все стихало до утра.

* * *

Сидя у окна, глядя на промелькивающие деревни и малолюдные поселения, девочка удивлялась их невообразимой тусклости, даже тоскливости. И сглаженности. Незапоминаемости, что ли. Видимо – зима, морозы, снега, заброшенность. Да и ее собственная непривычка к иным размерам, иной раскраске, иному обиходу. Ко всему привыкнуть ведь надо. Оптику соответствующую выработать. Все требует особого труда. Работы души и зрения, на которую так лениво подавляющее население земного шара. Но девочка не такая. Однако же и ей время на то нужно. И немалое.

– Да, зима, – замечает соседка. – Ничего не углядишь.

Действительно. Ничего. Как поминалось, ко всему приглядеться надо. Приноровиться. Время на то потребно. А тут еще кто-то внешний словно большой распластанной ладонью загораживает окно. Ладонь напрягается, стараясь выдавить двойное стекло. Что-то темное и шумное наваливалось на вагон. Девочка отшатывалась. И все исчезало.

Они вылетали из грохочущего тоннеля в открытое пространство. На огромной распластавшейся равнине, упиравшейся в серое, обрезавшее ее небо, ничего нельзя было обнаружить. Вернее, они – блеклые нескончаемые поля и серое, словно вязанное из не до конца промытой домашней шерсти небо – неболезненно обрезали друг друга. Переходили одно в другое. Перерастали. Врастали одно в другое. Кто знает, какие глубины, провалы и впадины скрывались в складках под этим ровным укрывающим белым полотном:

– На, детка, покушай курочки, – соседка вытаскивала из серой сетчатой вместительной авоськи замасленную газету, в которую было завернуто холодное желтоватое бездыханное куриное существо. Женщина отрывала громадную пупырчатую ногу и протягивала девочке. Та деликатно отказывалась.

Она вспоминала, как в поезде во время их давней поездки в Мукден тоже приносили в купе курицу. Слышался деликатный стук в плоскую дверь. Приотворяли. Улыбающийся китаец-стюард в красной униформе и маленькой конфедератке на голове протягивал в узкий дверной проем небольшой поднос. Девочка, свесившись с верхней полки, рассматривала лежащую на тарелке блестящую, словно полированную и отлакированную птичью тушку. Коричневым блеском она напоминала мебель их тяньцзиньского дома и деревянную отделку самого вагонного купе.

Курицу отсылали прочь.

Все прошлое, оставленное, припоминалось девочке какими-то вспыхивающими, вырванными, ослепительно и празднично освещенными, почти театральными сценами и кусками некоего феерического действа.

Они жили на зеленой, постоянно цветущей, в различные сезоны различно раскрашенной различными ослепительными цветами территории иностранных концессий в самом центре немалого китайского города Тяньцзинь. С одной стороны все это ограничивалось неширокой Лондон Роуд. С другой же оканчивалось небольшой круглой площадью с памятником знаменитому боксерскому восстанию. Тому самому, свидетелям которого (уже почти всем и повымершим ко времени рождения девочки) оно вспоминалось как безумная кровавая вакханалия неведомо откуда нахлынувших со всех сторон в большие города неведомых свирепых орд. Города заваливались трупами невинных обитателей и заливались их же яркой кровью.

Ну, нам это вполне знакомо. Случалось подобное.

Названия тайных обществ были заманчивы и пугающи – Красные повязки, Длинные волосы, Спущенные рукава. Девочка слышала о них. Особенно интригующим казалось последнее. Она представляла, как эти длинные спущенные рукава начинали затягивать в себя мелкие, попадавшиеся на пути предметики, соломинки, пушинки и пылинки. Затем и вещички покрупнее – насекомых, мух и мелких тварей. Потом мышей и даже зайцев. А следом и все окружающее вихрем устремлялось в те взвывающие как аэродинамическая труба, рукава. Впрочем, про аэродинамическую трубу девочка по тем временам вряд ли могла слышать.

Названная же скульптура была нехитра – простой бронзовый сжатый кулак, правда, немалого размера. Опять-таки казалось, что он, в подтверждение ее страхов, сжимается с той же ужасающей силой тех же самых таинственных участников кровавых вакханалий, наподобие упомянутых Спущенных рукавов, прямо затягивая в себя все окрестности. Так ведь он и был неким единственным представителем и посланником в нынешний мир того самого невероятного времени.

Девочка бросалась бежать, чтобы успеть выскочить из зоны его захвата. Понятно, что ныне по-научному это можно было бы описать эффектом черной дыры, если бы в сем присутствовал хоть какой мало-мальский элемент научности. Да и достоверности. Хотя кто знает.

Вокруг было много всего такого, претендующего на каждого и любого, случайно попавшегося, обернувшегося, просто мимо проходящего. Обитающего рядом, поблизости. Полно всего заманивающего, затягивающего, неумолимо засасывающего в себя и не столь кроваво-трагическим выше описанным образом и способом. Даже незаметно для самого человека. Вот вроде бы ничего и не изменилось, ан – поменялось все напрочь и бесповоротно.

И девочка это знала.

Правда, для корректности и полноты картины следует отметить, что в небольшом отдалении высился и по-домашнему скромный бронзовый памятник английским солдатам, так глупо положившим свои молодые жизни в бесславной опиумной войне. В отличие от бронзового кулака за этим бронзовым сооружением не наблюдалось никаких, кроме скульптурных, свойств и достоинств. Да и те были не то чтобы в преизбытке. В общем, скромное сооружение.

За площадью начинался густонаселенный, низкорослый, шумный и заманчивый китайский город.

Собственно, увидеть Тяньцзинь целиком или в какой-либо более-менее удовлетворительной полноте девочке, естественно, так и не удалось, поскольку покинула она его все-таки совсем еще в невинном возрасте.

Иногда ее, правда, отпускали покататься на городском трамвае, грохотавшем вдоль единственной в городе рельсовой линии. Это было почти архаическое зрелище медленного продвижения гигантского железного существа, сопровождавшееся неимоверным скрежетом на поворотах, взлязгиванием на рельсовых суставах и вообще чудовищным металлическим гулом.

С конечной остановки, находившейся недалеко от их дома, девочка совершала путешествие по главной улице города, застроенной вполне солидными каменными двух-трехэтажными домами европейского и традиционно китайского стиля – офисы банков, государственные учреждения, магазины и рестораны. Изредка встречалось вкрапление и более солидных зданий.

Трамвай медленно и тяжело плыл, никуда не сворачивая. Пассажиры входили и соскакивали на ходу.

Со второго этажа, проплывая почти вровень с верхушками высоких деревьев, девочка наблюдала мельтешащую внизу толпу. Она видела организованных китайских детишек-школьников с рюкзачками за спиной, мелко семенящих женщин, поспевающих на базар, торжественных мужчин. Посередине улицы, управляя беспорядочным движением, стоял полицейский в форме хаки и с пистолетом на боку. Редкие машины, мало обращая внимание на самодовольного и как бы самодостаточного блюстителя порядка, беспрерывно гудя, пробивались, прямо-таки продавливались сквозь густую толпу.

Впоследствии девочка не раз замышляла посетить город своего детства и наконец-то обозреть его в реальном размере и объеме. Но как-то не случилось. Не получилось. Да и как доберешься-то? Особенно по тем, недружелюбным временам взаимной бесконечной идеологической борьбы, политического противостояния, а иногда и прямых военных столкновений. Бывало, бывало!

Соответственно, добраться до туда не было никакой практической возможности. Да и сейчас тоже. Все так и осталось в области мечтаний и разорванной неполноте детских воспоминаний.

Мне же довелось побывать в оставленном городе ее детства. Несколько часов езды от Пекина в переполненном поезде, забитом невзрачно одетыми смуглыми жителями пригородов и удаленных деревень, – и я на улицах Тяньцзиня. Но без гида, без единого китайского слова в своем словаре. Разве только: Ниньхао (спасибо). Да словечко «вамбадан» (черепашьи яйца) – немыслимой оскорбительной силы китайское ругательство. Не дай Бог произнести вам его в присутствии взрослого китайца! Ужас что будет! Не рекомендуется. Мне, во всяком случае, не рекомендовали.

Да, и еще одно выражение: Диу ней ко мо! – ругательство довольно грубое, значение которого здесь даже и не буду приводить.

Надо принять во внимание еще и тотальное незнание местным населением английского или какого-либо иного языка. Кроме как тщательно скрываемых (по нынешним-то неоднозначным временам!) некоторых отдельных русских слов и выражений, заученных старшим поколением еще в памятную давнюю пору неземной дружбы двух великих народов – китайского и советского. Но и это было мне нисколько не в подмогу.

Соответственно, что же мог я увидеть и разузнать? Бродил по обычным бескачественным улицам большого современного города, стараясь отыскать старые кварталы. Однажды мне показалось, что я таки набрел на зону прежних европейских поселений. Правда, ограждение отсутствовало. Вся территория была застроена огромными и удручающими административными зданиями с приличествующими смыслу и содержанию данных построек государственными флагами. Так ведь – сколько времени прошло! Сколько исторических пертурбаций!

За зданиями я обнаружил помянутый бронзовый кулак. Но он был не столь огромен, как в представлении девочки. Ну, так дитя еще! Когда это было-то? А возможно, мне случилось обнаружить другой схожий старинный кулак. Или совсем новый, недавнего происхождения. Мало ли их?! Как и иных многочисленных скульптурных сооружений, разбросанных по городу и по всему обильному памятниками, Китаю. Монументов, сотворенных со всем тщанием слежения анатомии, деталей одежды и вооружения, к чему местные творцы имеют прямо-таки неодолимое пристрастие. Сладострастие прямо!

Сему умению современные китайские ваятели обучались в высших художественных заведениях дружественного им тогда Советского Союза. Я встречал их там, в тех самых заведениях (было дело!), в те самые времена, где обучающие ведали толк в подобном. Но, надо заметить, китайские умельцы во всем этом превзошли своих учителей. Надо признаться.

Так и не убедившись, но и не разочаровавшись в своих предположениях и поисках, я покинул Тяньцзинь.

* * *

В состав городского окружения, вернее, среды обитания, и еще вернее, тогдашнего мира девочки включалось и отстоявшее от их дома на многие километры теплое Желтое море с бескрайним пляжем, устланным мельчайшим, шелковистым, тайно ласкающим кожу, почти неощущаемым песком.

Когда на город набрасывалась фу-тян – неимоверная, как пышущая из духовки, жара, – когда замирали даже кузнечики и безумные цикады, всей семьей на день или два, а то и на неделю уезжали к морю.

И правильно. Вслед за жарой приходил дау-унг – большой ветер, срывавший крыши, валивший деревья и загромождавший узкие улочки бедных кварталов города стволами и ветками поваленных деревьев, а также всевозможным мусором, сквозь который с трудом проделывали свой ранний утренний путь босоногие рикши и торговцы, тянувшие за собой перегруженные овощами и фруктами двухколесные коляски.

Бывало и другое. Разное.

В горах сходили тяжеленные снежные лавины, губя незадачливых путешественников и простых местных поселенцев с их домами и скудным скотом. Землетрясения страшно раскалывали землю пополам, и в гигантские расщелины уходили целые селения с людьми, со всем мирным и не подозревавшим подобного исхода многовековым бытом. Хотя нет, нет, конечно же подозревали. Даже знали наверняка. Даже не раз и переживали нечто подобное. И по-прежнему селилисьв тех же самых местах, чреватых повторением случившегося. И действительно снова случалось. И снова селились. И снова случалось. Это неискоренимо!

А то обрушивались дикие камнепады, разносившие все окрест себя. Дороги заваливались. Реки и водоемы выходили из берегов. Всяческие подводные твари выходили наружу, подползали к человеческому жилью, заглядывали внутрь, тяжело и внимательно всматривались в его обитателей. Жуть!

Иногда же, наоборот, засуха выстилала всю земную поверхность коричневым бугристым покровом. Ну, понятно, тогда тем же самым подводным и наземным тварям было не до слабых человеческих существ.

Однажды девочке довелось самой пережить невиданной силы ураган. Дождь с грохотом обрушивался на крышу их крепко сложенного дома, тем не менее всего содрогавшегося под налетами яростных порывов ветра. Влага проникала сквозь плотные оконные рамы и заливала пол. Стекла жалостливо дрожали и повизгивали. Прислуга с трудом успевала собирать воду. Мать созвала всех детей в центральную залу, не позволяя подходить к окнам, стекла которых под безумным напором ветра вот-вот грозили рассыпаться на мелкие осколки, вонзаясь и проходя насквозь нежную детскую плоть.

Все-таки девочка успела ухватить за окном странную тревожащую картину. Какой-то незадачливый прохожий, почти горизонтально над землей неся свое тело, сопротивлялся могучему ветру. Сзади него прямо-таки по воздуху летела маленькая взъерошенная собачонка, удерживаемая в этом рвущемся на части мире лишь прочным поводком хозяина. Надолго ли? Было страшно, но как-то нелепо и смешно одновременно.

Бывало опять-таки и совсем другое.

Как-то девочка медленно брела просторной тенистой аллеей. Деревья вплотную сходились высоко вверху. Создавалось ощущение длинного, легко продуваемого встречным ветром тоннеля. Было спокойно и сумрачно.

И тут неожиданно прямо под ноги бросилась ей свора каких-то мелких грызунов. Девочка отскочила в сторону. Оглянулась. Следом вдалеке на дорогу выскочила стайка полосатых зверьков, похожих на мелких кабанчиков. Возможно, даже скорее всего, они были и поопаснее тех самых грызунов, но девочка по отношению к ним не испытала никакого страха. Вернее, омерзения. Но и они секунду помедлили, а затем тоже бросились прочь.

Тут девочка обратила внимание, что внезапно смолк птичий гомон, обыкновенно столь интенсивно заполнявший все пространство высокой, словно портал огромного вокзального помещения, аллеи. Обычно он просто даже и не замечался, как некий нейтральный звуковой фон всеобщего существования. Но тут наступила абсолютная тишина, словно что-то оборвалось. И это вот как раз ощущалось неправильным звучанием окружающего мира.

Повеяло пущей прохладой. Даже неким неместным холодом. Девочке подумалось, что если бы поблизости проползала змея, то, ровно наоборот, многочисленные пернатые с единым мощным шумом сливающихся крыл, как дыхание огромного невидимого местного обитателя, поднялись бы в воздух. Но нет – абсолютная тишина и легкая, почти потусторонняя прохлада.

Это было предвестием землетрясения.

Потом уже дома глубокой ночью девочка проснулась почему-то посередине комнаты. Ее кроватка отползла на значительное расстояние от стены. С полок посыпались книги. Девочка сразу же поняла, что сие – проделки злобных духов, имевших обыкновение по ночам навещать человеческое жилье для подобного рода бесчинств и диких выходок. Правда, дома европейцев они навещали нечасто. Не любили. Или чего опасались? Видимо, ответных мер неведомых им охранителей иноземных обитаний. Довольствовались скудными перенаселенными жилищами китайской бедноты.

Девочка вскочила, но тут же чьей-то рукой была жестоко брошена на пол. Неистовство духов переходило всякие пределы. Она прямо задохнулась, не в силах произвести ни звука. Снова вскочила, и ее снова повело в сторону

Это было уже само землетрясение. Причем немалое. Хотя эпицентр его случился достаточно далеко от места их проживания. Досюда докатились лишь дальние слабые отголоски. В самом эпицентре же его результаты были устрашающи. Можно себе представить.

Наутро нянька внятно объяснила, что рассердился великий подземный Ен Ло. Ему не нравятся людские поступки, нарушающие древние установленные законы и договоренности. Надо бы сходить в храм с дарами и сжечь немало бумажных денег, дабы умилостивить его. На следующий день она так и сделала.

* * *

И они уезжали на море.

Девочка никогда не сгорала, но легко и стремительно покрывалась желтоватой пленкой матового загара. Хотя и нельзя сказать, что была смугла. Скорее наоборот. Но почти столь же белокожий ее братец при самых первых лучах весеннего солнца краснел, как незадачливый рак, вдоль рук и ног постепенно усеиваясь мелкими водяными пупырышками, которые лопались и непереносимо чесались. Бедный малыш!

Закутанный в белые одежды с длинными рукавами и широченными штанинами, он сидел на пляже, укрытый зонтом, жалобно морщась от болезненных ощущений при любом движении и потягивании. Девочке было мучительно смотреть на его сморщенную рожицу, усыпанную теми же и даже более пугающими водяными волдырями, лопавшимися под его нетерпеливыми пальчиками. Уговорить его не трогать воспаленные поверхности было невозможно. Да вы и сами ведь наверняка испытывали подобное! Как тут уговоришь?

Затем все это влажное и слезящееся затягивалось жесткой коркой, коростой, тоже яростно отколупливаемой и обнажавшей новую нежную розоватую кожицу. Бедный, бедный малыш!

Девочка отворачивалась, поправляла на голове соломенную шляпку, посередине которой красовался густой бордовый цветок. Разравнивала рукой песок, снимала шляпу и клала рядом с собой на расчищенную площадочку. Откинувшись, внимательно рассматривала свой головной убор.

При долгом вглядывании цветок на шляпе постепенно начинал шевелиться и как бы разрастаться. Лепестки бесконечно закручивались внутрь, затягивая за собой. Это случалось всякий раз. Девочка с трудом отрывалась от него и переводила взгляд на покоящееся невдалеке безмятежное море. Ну конечно – безмятежное! Одно слово – безмятежное! А сколько в нем всего.

Девочка знала это.

Она запускала ярко раскрашенного воздушного змея. Веревка натягивалась, ноги глубоко уходили в податливо расступающийся, как будто покорный, песок. Но под ним некто, нежный и настойчивый, мягко обхватывал щиколотки и медленно и неумолимо затягивал вглубь. К себе. Внешний змей и тот, глубинный, согласно и молчаливо одолевали сладко слабеющий организм. Дремота охватывала девочку. Она уже готова была сдаться, согласиться, как кто-то сильный сзади подхватывал, выдергивал ее из песка и принимался кружить. Девочка оборачивалась. Вернее, даже не оборачиваясь, понимала, что это отец. Она начинала смеяться. Смеялась громко и не могла остановиться. Отец опускал ее на песок. Она долго еще, стоя на коленях, всхлипывала. Потом затихала.

Уже умудренная немалым опытом, она останавливала тощие ручонки брата, уходившие в глубину по локоть, когда они строили песчаные замки. Девочка молча и строго смотрела на него. Брат замирал с широко раскрытым ртом.

Вдали проплывали редкие пароходы. В перенасыщенном влагой воздухе силуэты кораблей были неверны. Стремительный ветер обмывал их контуры и летел сюда, достигая девочку, донося остатные шорохи тамошних невнятных разговоров, поскрипывание снастей и деревянной обшивки. Он легко шевелил волосы, холодил кожу. И улетал дальше.

Девочка оборачивалась, прослеживая его путь до синеватых силуэтов дальних расплывающихся холмов и редких строений на самой их сглаженной вершине. Ей казалось, что кто-то растворял легкую дощатую дверь белой покачивающейся фанзы, выходил ссутулившийся и долго всматривался в сторону моря. Замечал девочку. Она отворачивалась. Он снова переводил взгляд на море. Потом уходил обратно в дом.

Ветер смывал все силуэты.

Однажды девочка плыла с родителями на пароходе по какому-то из самых южных китайских морей. Сейчас уже и не припомнить, по какому. Да и не важно.

Палуба беспрерывно мелко подрагивала, как шкурка их домашнего кролика под ее осторожной рукой. Девочка улыбнулась, представив корабль эдаким огромным, мелко трясущимся кроликом. Ноги девочки тоже включались в дрожание, как бы став частью этого огромного существа, отделившись от нее самой, не могущей попасть всем остальным своим телом в навязываемый, несколько даже если и не мучительный, то уже утомительный, утомляющий ритм. Чувствовался некий непоправимый разлад. Ну, не совсем непоправимый. Не до конца.

Корабль же, скорее всего, схватываемый кем-то там неведомым в глубине, содрогался в ужасе, не имея возможности бежать куда-либо в иные благостные пространства. Он замирал и снова принимался вздрагивать даже в некоем уже и блаженстве.

Помнится, в одном фильме я видел, как тощий, словно выточенный из плотного черного дерева, удлиненный африканец стремительно подныривал под огромного и ужасающего крокодила. Через некоторое время страшная туша всплывала на поверхность и замирала. Глаза крокодила застывали в блаженстве. На них накатывалась маслянистая слеза. Его вытаскивали наружу, не способного к малейшему сопротивлению или даже осознанию происходящего. Вот оно – одолевающее нас блаженство! Нирвана! Измененное состояние сознания! Его связывали и уносили прочь. Он приходил в себя и начинал извиваться всем своим мощным телом от головы до крупнопупырчатого хвоста. Да куда там!

Вот тебе и нирвана!

Наконец девочке удалось полностью слиться, попасть всем телом в резонанс дрожания металлического существа. Она не могла остановиться. Черты ее лица как будто спутались и перемешались. Трудно сказать, могла ли она, в ее ли силах уже было остановиться, ощутить себя отдельной от этого всеобщего содрогания.

Да, уже не могла.

Мать обняла ее сзади, прижалась к ней своим крупным телом, не поддающимся общему неведомому смятению.

Девочка расслабилась и почувствовала, как целая стая щекочущих мурашек, будто сдернутых с нее, как маслянистая пленка, разом бросилась прочь. В небо? В воду ли? Как те памятные бесы. Хотя какие бесы? Зачем такое уж преувеличение. Просто – слабость и мелкое передергивание всей кожи.

Девочка перевешивалась через борт и рассматривала прозрачную, по замечанию отца, как водка, воду. Она видела мелких проскальзывающих акул. Отсюда они были нестрашны.

Что-то плоское, бледное, как огромное смутное лицо, мелькнуло внизу и исчезло под днищем корабля. Манта – догадалась девочка. Она знала их по картинкам во всякого рода естественно-научных книгах. Видела небольших в небольших же аквариумах. Но эта была ни с чем несоразмерной величины. Девочка перебежала на другой борт и наблюдала, как гигантское существо медленно парило на прозрачной глубине, словно демонстрировало себя. Любовалось собой.

Девочке это понравилось. Она даже подумала, что, случись ей быть мантой, она вела себя подобным же образом. Девочка знала о теории метапсихоза, беспрерывного возвращения, переселения душ, повторных рождений в телах и образах всевозможных существ, насекомых и даже растений. Ее это не пугало.

Хоть вид манты и был несколько устрашающ, но девочка точно знала, что не она является тем самым сокрытым подводным ужасом. При всей как бы своей монструозной внешности это гигантское существо смиренно питалось планктоном. «Так же, как я кашей», – улыбнулась про себя девочка.

Кстати, как-то под вечер на море мать позвала ее из воды. Девочка нехотя встала и поплелась к кромке моря. Ее что-то словно удерживало.

– Скорее, скорее, – торопила ее мать. – Смотри.

Она легко всплеснула рукой, и вослед посыпались бледные зеленоватые светящиеся крупинки. Капельки. Мать стремительно провела рукой прямо по поверхности воды, и та вся запылала бледным зеленоватым светом. Девочка вспомнила рассказы няньки, что это души утопленников, поднимаясь из глубины, прозрачными призраками прилипают к неосторожным купальщикам, усыпляя их, окутывая мороком и безволием, утаскивают за собой в глубину. Девочка почувствовала, как ноги медленно уходят в расступающийся донный песок.

– Это планктон светится, – мать притянула ее к себе. – Попробуй.

Девочка нерешительно взмахнула рукой. Действительно – все вокруг засветилось.

Там же, на пароходе, с открытой палубы она наблюдала легкие джонки рыбаков. Вдали над лодками что-то вспыхивало белое, сверкающее на солнце и мгновенно уходило в воду. Через некоторое время это белое сияние с плеском вырывалось из воды. Девочка пригляделась и разглядела достаточно крупных, размера с утку, птиц. «Сампаны», – объяснила мать. С их помощью рыбаки и вылавливали рыбу.

Птицы беспрестанно уходили в воду и появлялись вновь. Девочка пристально всматривалась, ожидая обнаружить на них следы того самого неведомого, подводного, устрашающего. В клюве вынырнувшей птицы взблескивала рыба. Но прежде, чем та успевала сглотнуть добычу, рыбак притягивал ее к себе за бечевку, прикрепленную к кольцу на шее сампана, и выхватывал рыбу. Птица испуганно всплескивала крылами и пускалась за следующей добычей.

Девочка следила довольно долго за этими мельтешениями птицы и рыбака, но ничего, могущего бы ей помочь раскрыть таинственность укрытой морской жизни, углядеть не смогла.

Она перевела взгляд на лоснящихся дельфинов, выталкиваемых из воды, видимо, той же самой рукой, что и содрогала пароход. Но те были вполне веселы и игривы. Видимо, не все так однозначно.

В том же самом путешествии, высадившись с родителями в каком-то мелком порту, девочка набрела на огромную гору сверкающих и переливающихся всеми цветами побежалости, копошащихся и вздрагивающих единой, почти неразделимой массой, морских тварей свежего улова. Там были зеленые и голубые крабы, лазурные лобстеры, электрические скаты, черные угри, морские звезды, осьминоги и бесчисленное разнообразие всяческих крупных и мелких рыб. Тут же у края с закрытыми глазами и замкнутой пастью лежала крупная акула.

И вдруг мертвая пасть разверзлась огромной черной пропастью, окаймленной безумным количеством блестящих фаянсовых зубов. Девочка едва успела отскочить и, застыв, оставалась стоять в опасной близости.

Оказавшийся рядом рыбак огрел акулу по голове огромным металлическим шестом. Она издала шипящий звук сдувшегося футбольного мяча. Рыбак засунул шест ей в пасть и резко дернул в сторону. Оттуда вывалилось несколько крупных зубов с острейшей, как нож, кромкой. Рыбак протянул два из них девочке. Та взяла их осторожно двумя пальцами и аккуратно положила в кармашек платьица.

Девочка лежала на теплом песке бескрайнего ярко-желтого пляжа и смотрела в небо. Она вдруг осознавала себя нестерпимо одинокой, затерянной во Вселенной. В той необозримой и необитаемой, о которой рассказывал отец. Ей становилось бесконечно грустно. Слезы наворачивались на глаза. Она замирала и лежала неподвижно.

Следом под песком она ощущала какие-то шевеления, чуждые проползания. Возможно, даже и странные чьи-то поползновения. Сухие потрескивания и шорохи осыпающегося слоями песка, проваливающегося в неведомые пустоты и глубины. Можно было расслышать и невнятные восклицания. Кого-то утаскивают вглубь – догадывалась девочка. Это понятно. Это здесь случается. Это известно всем. Местные песчаные, вечно подхихикивающие злодейки-ящерицы славились коварством и подобными проделками. Оглянуться не успеешь, а уже бродишь, низко наклонив голову, по тускло освещенным, длинным, узким, глухим, почти полностью лишенным воздуха подземным песчаным коридорам. Покачивающиеся призрачные тени перебегают дорогу и исчезают в боковых ответвлениях. Голос отлетает от тебя на расстояние двух-трех шагов, сворачивается в липкий комочек и падает прямо у ног. Не докричишься. Недоплачешься.

Девочка поправила под собой полотняную подстилку, еще раз удостоверившись в ее прочности.

Кстати, почти точно так же, лежа на жестковатой траве английского клуба, наблюдая отца, в шортах бодро вышагивающего по гольфовому полю, она замечала какие-то быстрые тощие волосатенькие ручки, стремительно выскакивающие из глубины лунок, цепко хватающие мячики и утаскивающие их в неведомые подземные пространства. Правда, потом, с какими-то своими, видимо, еще более коварными замыслами, возвращали их обратно. Девочка задумывалась.

Взрослые, занятые своими бесконечными проблемами, подсчетами ударов и очков, мало что замечали. Или замечали, но совсем не то. Не то, что нужно. Но девочка все подобное видела неукоснительно и в невероятной откровенности. Легко обнаруживала, вычленяла и отделяла. Даже знала заранее. Отец, наверное, тоже ведал про то. Скорее догадывался, но не подавал виду. Девочка быстро взглядывала на него, и ей казалось, что он отвечал ей таким же понимающим взглядом.

Но, вообще-то, здание гольф-клуба, где наличествовали три бара, ресторан, спальные апартаменты и бильярдная, у нее было в гораздо большей степени связано с большим и темным кинозалом, где в ожидании отца она, замирая, бесконечно долго следила приключения ярко раскрашенных и отчаянных мультипликационных героев. Тех же, к примеру, только что объявившихся в мире Тома и Джерри. Да что она! Огромные здоровенные американские вояки, ветром мировой войны на краткое время занесенные сюда, раскрыв рот, следили нехитрые перипетии рисованных чудиков.

Да, да, помнится, гораздо-гораздо позже и в моем отечестве, удаленном от всего американского, напористого и яркого, даже противостоящего ему всем возможным своим идеологическим напряжением, все-таки, в результате, тоже объявились внешне невинные герои диснеевских фантазий. Но это только внешне. А так-то:

И первой была «Белоснежка и семь гномов». Или «Ледовая фантазия»? Или все-таки «Белоснежка»? Уж и не припомню, не берусь утверждать. Но эффект был соответствующий. Не знаю даже, стоит ли его здесь описывать. Видимо, нет.

Девочка прислушивалась. Никого. И только она собралась заплакать, как из воды появлялась мать с шумом и плеском сбегающих к ее ногам бесчисленных посверкивающих водяных струй. В черном, плотно облегающем ее массивное тело купальнике она выглядела как крупный морской блестящий зверь. Она отряхивалась, вскидывала копну золотых волос. Того самого неповторимого оттенка, который унаследовала от нее и девочка и который был предметом зависти и вожделения черноволосых китайцев. Золото – оно ведь везде связано со счастьем, процветанием и благоденствием. Что тут возразишь? Надо только дотянуться, коснуться его.

Мать взблескивала множеством сверкающих стеклянных, разлетающихся во все стороны капель. Набрасывала на себя огромное полотенце и замирала, глядя назад, в море, откуда только что вышла. Словно боялась забыть его. Отдельные капли долетали и до девочки, но не тревожили ее, укрытую мягким безразмерным покрывалом. Ну, разве что совсем отдельные, легко щекочущие и тут же высыхающие, оставляющие лишь легкое пятнышко белесой соли. Девочка всякий раз слизывала его с руки, ощущая легкий горьковатый вкус. Но странное, немного беспокоящее ощущение чуть стянутой кожи длилось еще некоторое время.

Схожее случалось девочке пережить, когда она плавала в неглубокой воде и маленькие рыбки подплывали к ней снизу, касались тела, легко и не больно пощипывали. Было щекотно и нестрашно. Однако через некоторое время какая-то слабость овладевала всем телом. Род безволия. Но нельзя, нельзя было поддаваться! Тем более что, скорее всего, это могло быть предвестием чего-то более серьезного и даже опасного. Крупного, укрытого и таинственного. Девочка напрягалась и выскакивала на берег, оглядываясь, представляя себе то, неведомое, невинной и беспомощной жертвой чего она могла бы оказаться. Ее крупно передергивало. Она отбегала подальше от кромки воды, быстро вытиралась и забиралась под огромное теплое покрывало.

Девочка успокаивалась, поворачивалась на бок и смотрела вдаль, вдоль начинающегося прямо от ее глаз бесконечного, плоского, изредка вскидывающегося небольшими припухлостями желтеющего пространства. Песчаный пляж тянулся вдоль моря километрами.

На достаточном удалении она обнаруживала маленькую ладную фигурку отца, раскинувшегося в просторном шезлонге под тенью огромного розоватого зонта. Светлая голова вырисовывалась на фоне густо-синего неба.

Если долго присматриваться, то фигура и лицо отца постепенно обнаруживались, проступали из густой тени в невероятной стереоскопической яркости и необыкновенной очерченности, вырисованности каждой детали. До тоненького ободочка круглых бухгалтерских очков. До каждого расчесанного волосика аккуратно подстриженных щеточкой усиков.

Девочка видела буквы на распахнутой странице газеты, где по-русски, а скорее всего и даже наверняка, по-английски было написано что-то вроде: «Сегодня германские войска в нарушение международных договоренностей вступили на территорию независимой Австрии», что означает, фактически начало Второй мировой войны. Хотя, нет, нет, это случилось еще до ее рождения. Скорее всего, она могла бы прочитать: «Сегодня в Берлине подписан акт об окончательной и безоговорочной капитуляции фашистской Германии».

Да, Германия капитулировала!

Это было свидетельством окончания той самой великой и страшной войны. Я помню, помню! Вспоминаю тот день в Москве в соседстве Патриарших прудов, к названному времени ставших уже Пионерскими. Ранним майским утром бегу на соседнее Садовое кольцо, привлеченный доносящимся оттуда гулом и ропотом людской толпы. Победа! Мы победили! Мы одолели проклятых немцев!

Хотя нет, нет, это годом позже! А тогда была ранняя многообещающая весна уже менее тревожного, чем предыдущие, 1944 года. И я под ярким, еще прохладным апрельским солнцем бежал на Садовое кольцо, привлеченный приглушенными звуками толпы, мрачно взиравшей на столь же мрачное шествие плененных врагов по ярко озаренному почти неземным сияющим солнечным светом, выгороженному высокими домами пространству широкого проспекта. Немцы шли молча. Мы молча взирали на них. Садовое кольцо сияло под яркими лучами победительной весны.

Мы уже были победители.

Девочка прищуривалась. Она была чуть-чуть близорука. Но очков еще не носила. Ущерб ее зрения обнаружился несколько позднее. Так что разобрать мелкие официальные письмена она вряд ли могла, хотя читать научилась с самого что младенчества.

Отец откладывал газету и откидывался на спинку раскинутого пляжного полотняного полосатого кресла. На подлокотном столике легкой, почти паутинной конструкции, стоявшем по правую руку от него, лежит распахнутая книга. Ветер легко перелистывает желтоватые страницы. Да, собственно, ее можно начинать читать с любого места, так как были известны почти наизусть эти огромные, многократно перечитываемые фолианты великой русской литературы. Известны уже и девочке. Великие русские писатели, не покинувшие их в этих удаленных годами и расстояниями странно чуждых и уже все-таки не чуждых краях!

Гиганты, строго и спокойно взирающие на нас из затененной глубины столетий.

Примерно так в те далекие школьные годы и я определял их для себя. Вернее, так определяли их для нас наши торжественные и внимательные учителя. А мы просто неукоснительно следовали сим строгим и неотменяемым предписаниям, глядя на величественные, но и одновременно исполненные в весьма убогой графической манере серьезные и неумолимые портреты классиков, всматривавшихся в наши неосмысленные лица со стен переполненных послевоенных классов.

Они учили нас. Мы учили и изучали их. На пользу ли? Кто знает. Но уж, во всяком случае, не во вред.

От видневшегося в отдалении небольшого деревянного строения отделялась фигурка китайца-официанта, одетого во все ослепительно белое. На вытянутой руке с изящно поднятыми пальцами покоится маленький металлический поднос с прохладительным напитком. Опять-таки девочка видит все это в ослепительной четкости деталей и подробностей. Поднос, покачиваясь, изредка вспыхивает лучами, исходящими от сглаженных граней его нехитрого декора, бегущего по острой кромке. Лучи долетают до девочки и на мгновение даже слепят ее.

Официант медленно приближается, почти подплывает к отцу, грациозно огибает его с левой стороны и, деликатно наклонившись, ставит стакан с цветным наполнением на столик. Что-то тихо спрашивает, получает ответ, согласно кивает и независимо удаляется в сторону домика.

Отец сидел неподвижно, вглядываясь в сторону моря. Ветер шевелил его белые волосы и разносил в разные стороны звуки неясных голосов и птичьих вскриков. Книга шелестела страницами. Девочка слышала их шорох, еле различимое лепетание человеческих голосов.

В определенное время в другой стороне пляжа возникала тощая фигура разносчика фруктов. Вернее, развозчика, так как обок его, перебирая тоненькими спичками ломких ножек, тихо ступал маленький, покорный, почти блаженный ослик, поверх которого мерно покачивалась прилаженная, непомерного размера, деревянная конструкция с фруктовой поклажей. Приближаясь к месту расположения девочки и ее родителей, по пути торговец должен был миновать огромную, сложностроенную архиерейскую дачу, упрятанную за высоким, прямо-таки пылающим на солнце, каменным беленым забором. Ее обитатель архиепископ Виктор был впоследствии убит самым странным и жестоким образом. Все были просто в смятении. Убийц не нашли. Искали, но не нашли. Видимо, не очень-то и искали.

Но это позднее.

Торговец уверенно и заученно выкрикивал: «Банана! Яболока!»

Ослик с хозяином исчезал в жарком мареве водяной пыли.

Девочку окликали, поднимали, ставили на ноги. Некоторое время она стояла, покачиваясь и протирая глаза. Снимали с нее покрывало, встряхивали и отдавали прислуге. Обертывали в какие-то красочные легчайшие ткани и несли к повозке. Естественно, уже не с той поспешностью и беспокойством, что после падения в реку.

Но нет, нет. Скорее всего, она сама бежала, чуть-чуть проваливаясь упругими ножками в мягком рассыпчатом песке. Временами она серьезно взглядывала вниз и снова, крепче ухватившись за руку отца, поспешала за взрослыми. Иногда девочка тревожно взглядывала назад. Убедившись, что братишка, вцепившись в руку матери, поспешает вослед за ними, она снова легко и беззаботно бежала дальше.

Все забирались в коляску, и возница-китаец трогал.

Странное дело, среди всех этих действий, возникновений и перемещений девочка помнила по преимуществу только себя, хотя рядом были ведь и сестры с братом. Ну, положим, брат присутствовал. Иногда вспоминался. А сестры – действительно странно – почти никогда. Просто удивительно.

* * *

В окнах показались многочисленные низкорослые серые строения, обрамленные неказистыми сизоватыми заборами. За ними в пустынных садиках чернели голые узловатые ветви промерзших деревьев. Затем выплыли и более прочные, но такие же серые, вернее, бордово-бурые несколькоэтажные кирпичные здания. Медленно въезжали в город. Видимо, немалый. Под окном обнаружилась стремительно бегущая назад сизая полоса платформы. Она постепенно замедлялась. Поезд засопел и остановился. Дернулся и остановился окончательно.

Все замерло.

Прямо против окна, спиной к вагону на перроне стоял мальчик, одетый весьма неказисто, если не сказать, нищенски. Почти такого же возраста, как сама девочка. Он оглядывался по сторонам, словно отыскивая кого-то. Вид его был неспокойный, тревожный и тревожащий. Обернувшись, он мельком бросил взгляд на девочку. Она ничем не привлекла его внимание. Не заинтересовала. И отвернулся. Но его вид прямо загипнотизировал девочку. Она не могла оторваться от него. Что-то ее беспокоило. Она видела, как сзади к нему приближался тяжело одетый в синюю неуклюжую, собранную многочисленными складками униформу крупный милиционер. Мальчик его не замечал. Милиционер был без шинели и шапки, в одной гимнастерке и пузырчатых штанах, заправленных в сапоги. Сбоку на кожаном ремне из темно-коричневой кобуры виднелась тускло поблескивающая темная ручка револьвера. Девочка видела подобные же у китайских полицейских.

Все было очень непонятно. И тревожно.

Милиционер подошел и положил руку на плечо мальчика. Тот вздрогнул, сжался и, как показалось девочке, жалостливо обернулся на нее. Девочка тоже вздрогнула и в ужасе прильнула к окну. Чем она могла помочь ему?

– Вот, не будет больше хулиганить. А то расхулиганились тут все. Удержу нет. Бандиты. Всех бы пересажать, хоть жить можно было, – с мрачным удовлетворением откомментировала соседка и пожевала сухими губами. – Вот, уведут. Так ему и надо. Маленький еще. Небось мамка с папкой потерялись… – и после долгой паузы добавила, – или померли вовсе. Поубивали. Всех тут, поди, поубивали.

Девочка снова обернулась к окну. Поезд уже тронулся, отчаливая от перрона, набирая скорость, оставляя там все уменьшавшиеся фигурки прижавшихся друг к другу мальчика и милиционера. Они стояли на платформе одинокие и всеми покинутые. Сердце разрывалось, глядя на это одиночество.

Некое облакоподобное образование нахлынуло на них сзади, обняло и поглотило. Помедлило мгновение и бросилось вослед поезду. Девочка отодвинулась от окна. Взглянула на соседку и снова посмотрела наружу – только голые заснеженные просторы за окнами поезда стремительно улетали назад, в то время как дальние судорожно бежали вослед, спотыкались и падали, боясь отстать, навсегда остаться в этих унылых и неприглядных местах.

– Эх, так никогда и не доехать, – вздохнула соседка и, подтянув ноги в толстых крупно вязанных серых шерстяных носках, примостилась на лавке. Натянула на себя просторный, той же серый вязки, платок и тут же засопела. Девочка наблюдала ее маленькую неподвижную фигурку. Потом тоже прилегла и задремала.

* * *

Их немалый четырехэтажный дом ярко-красного кирпича, окруженный кирпичным же забором с маленькими амбразурками поверху, в самом центре территории концессий был густо увит жесткой переплетающейся зеленью.

Кованые чугунные узорчатые ворота, ведшие во двор, тоже были изукрашены прихотливым растительным орнаментом. Входная дверь дома, темного массивного дерева, как тяжелая рама, обрамляла большое полотно толстого мелкогофрированного стекла, напоминавшего речную рябь. Девочка подолгу всматривалась в его глубину, замечая на упрятанном подрагивающем дне всякую водяную и глубоководную тварь. Проводила пальчиком по неровной поверхности. Замирала. Тварь на недосягаемой глубине начинала шевелиться, разевать вялый рот и произносить что-то невнятное. Девочка прислушивалась. Разобрать было невозможно.

Видимо, длительные созерцания дверной стеклянной колеблющейся ряби и подвигло ее на то самое помянутое речное приключение. Вполне возможно. Хотя утверждать с уверенностью не берусь.

За домом начинался густой сад, где по весне выделялась ярко расцветавшая пышным белым цветом молодая акация. Совсем, совсем как у нас, под Москвой. В низкорослой деревне Ямищево. Или нет, нет, скорее, все-таки в Звенигороде, на посаде, как раз через речку, напротив монастыря, который своими ярко-красными стенами, оттененными густо – зеленым орешником, мягко повторял прихотливые взлеты холмов и провалы низин. Орешник по осени наливался неисчислимым количеством тройчатых орехов. Их моментально же и обирали.

Лежа на рассыпчатом белом песке у мелкой, теплой, прогретой до самых небольших своих глубин речки, когда лень было переходить ее по обшарпанному деревянному мосту, мы, бывало, целыми днями наблюдали жизнь, творившуюся у стен монастыря на противоположной стороне реки. В общем, обычная, ничем не примечательная жизнь небольшого советского городка, оккупировавшего монастырь для своих житейских нужд.

Так доводилось проводить целое лето во времена моего послевоенного скудного и вольного детства. Да, там тоже расцветали сирень, черемуха и акация. Было чудо что такое!

Девочка всматривалась в глубину сада. Казалось, что кто-то усатый и бородатый подмигивает из сумерек зарослей. И тут же прячется. Девочка приглядывалась и обнаруживала множество перебегающих с места на место причудливых изменчивых физиономий. За ними было не уследить. Но, в результате, воцарялся один – главный, большой, густо-бородатый и серьезный. Зеленый. По ночам он строил ужасные гримасы, отгоняя от их жилища надвигающихся со всех сторон из сумрака чужих и небезопасных.

Вечерами в саду вдоль всех дорожек и поверх забора зажигались разноцветные бумажные фонарики – желтые, синие, розовые, зеленые. Девочка начинала кружиться, раскинув руки. Она приходила в возбуждение и не могла уже остановиться. Ее смех походил на всхлипывания. Странное было состояние.

Мать, успокаивая, прижимала ее к себе. Девочка затихала. Присутствующие деликатно отворачивались, как бы занятые какой-то оживленной беседой. Или действительно были серьезно увлечены чемто там своим. Скорее всего, именно так.

Мать уводила ее в спальню. И вправду, время уже было идти в кроватку. Да и гостям пора по домам. Все расходились.

Иногда по вечерам девочка присаживалась на корточки около низенькой лампы, расположенной в самой траве около высокого крыльца. Почти погружаясь в траву лицом, она следила, как огромные насекомые твари, производя неумолчный шум мощными прозрачными крыльями, влеклись, слетались на огонь. Они неостановимо бились об обманчивую и манящую, обладающую для них какой-то неодолимой затягивающей силой, светящуюся стеклянную оболочку. Взлетали наверх и с треском сгорали в горячем, подымающемся вверх воздухе и открытом пламени газового язычка. Картины трагедий и необоримых влечений!

Сбоку, как резные украшения, задрав изящные головки, замерли маленькие темные ящерки. Выбрасывая тоненькие ласковые язычки, они улавливали неверные движения крылатых, погруженных в некий транс существ и тут же вбирали их в себя.

Иногда быстрым движением руки девочка ловила неосторожных охотниц. Подносила к лицу, рассматривала, прижимала к щеке, ощущая их магическую прохладу. Порой в ее руке оставался только безжизненный остаток скользкого хвоста.

Это могло длиться долго. Очень долго. Пока, наконец, нянька или мать не звали ее из глубины дома. Не слыша ответа, выходили на крыльцо и обнаруживали девочку низко склонившейся, почти упрятавшейся лицом в высокой траве.

Кстати, странные истории, по рассказам взрослых, происходили со всяким случайно забредшим в глубину сада, попробовавшим или даже коснувшимся некоторых бледно-зеленых тоненьких растений, росших у дальней ограды их заднего двора. Там было много всего.

Но несчастные, дотронувшиеся до каких-либо из них, нераспознаваемых на вид в своей необыкновенной коварности, просто сумасшедшими становились. Безумными. Рычали, кусались, катались по пыльной земле с искаженными лицами. Пускали розоватую крупнопористую пену и мгновенно покрывались по всему телу длинным жестким рыжеватым волосом. Следом вскакивали, дико озирались и исчезали в лесах или дальних горах. По свидетельству редких путешественников, временами им попадались там странные крупные прямоходящие густо-волосатые существа, испуганно и подозрительно выглядывающие из-за кустов, лохматой рукой легонько раздвигая ветки. При попытке приблизиться к ним они вразвалку, но на удивление стремительно, удалялись в чащу. Догнать хотя бы одного из них так ни у кого и не получилось.

* * *

На нескольких этажах их дома, помимо членов семьи и прислуги, постоянно размещался еще и весьма разнообразный люд, меняясь количественно и персонально. Временами все вдруг куда-то пропадали. Исчезали надолго, находя себе и снова теряя жилища, устраиваясь на работы, заводя новые семьи, оставляя их и переезжая в другие города. Затем мало-помалу объявлялись снова. Иногда же немногие из них исчезали и насовсем. Но это редкие случаи.

Правда, разнообразие подселенцев было весьма условным. Вернее, оправданным и определенным географически ограниченным национальным составом бывшей Российской империи. Еще точнее – эмигрантами, сменявшимися по мере нахождения каких-либо мест и способов заработка на огромной и чуждой китайской территории, где бывшим российским подданным подобные возможности открывались всего-то в двух-трех больших городах нескладной империи. Одним из таких и был Тяньцзинь, немалые куски территории которого издавна были нарезаны под всевозможные иностранные концессии и представительства.

Город, за исключением прилично отстроенного, но небольшого центра, был малоэтажный, растянутый на многие километры. Возникновение его впрямую связано с известной опиумной войной, развязанной англичанами. Да что уж теперь поминать про то!

Однажды, как уже говорилось, я посетил его. Но в основном-то мои знания о Китае, как и многих из нас, и поныне ограничиваются, по сути, множеством всего литературного или уж и вовсе позднеполитического. Конечно же, это ни в коей мере не помогает представить воочию тот специфический, полуфантазийный город, который девочке, по тогдашнему ее малолетству, открывался лишь малой своей частью. Преимущественно вокруг их трехэтажного дома прихотливой конфигурации и вечно цветущего сада, за воротами которого по утрам опять возникало то самое:

– Банана! Яболока!

Под вздохи и причитания не поспевающей за ней, семенящей маленькими кургузыми ножками амы-няни девочка первая неслась к воротам.

Ножки няньки с детства традиционно были постоянно и туго перебинтовываемы. Это называлось сунн-туин-гин-лиан – золотые лилии – крохотные стопы величиной в десять сантиметров. Дабы женщине неповадно было никуда убегать. Да куда, собственно, убежишь-то? Хотя кто знает. Лучше уж предостерегать себя предварительно от всякого рода неожиданных эксцессов. Это, понятно, не мои аргументы, но традиционно рассуждающих китайцев. Если, естественно, таков был ход их рассуждений. Трудно сказать.

Нянька обычно уставала после всякого, даже небольшого путешествия и, возвращаясь домой, опускала ноги в таз с горячей водой. Боль отпускала.

Женщинам с детства также, прямо с рождения, плотно перепеленывали и плечи. Широкие плечи – это же ведь неприлично. Непонятно? Да чего уж тут непонятного.

И вообще инфантильный образ женщины, мелко семенящей вослед своему мужу и хозяину, вполне приличествовал архаическому представлению о социальном статусе местной женщины. Своей же дочери по имени Ку-нян (что просто и прямо значило – девочка) нянька ноги и плечи уже не перебинтовывала, и та ходила, шлепая непривычными здесь огромными ступнями, наподобие «белых демонов». Вот так вот – «белые демоны»! Кстати, не более оскорбительно, чем «желтые обезьяны». Хотя, обезьяна – боу – звучит по-китайски как «аристократ». Так что не так уж и обидно.

Улыбающийся разносчик фруктов уже ожидал по ту сторону забора. На плече его покачивались коромысла. В каждой из двух плоских тарелок на их концах громоздились одна на другой, наподобие эдакой прихотливо воздвигающейся на немалую высоту почти Эйфелевой башни, плетеные корзиночки, полные разнообразных фруктов, среди которых были и весьма необычного для европейцев вида и формы – треугольные, звездообразной формы, пирамидоподобные с острой вершиной. Некоторые были абсолютно круглые и плоские, покрытые каким-то родом крупных и редких волос по всему ободу.

Безумная смесь ароматов пьянила не только девочку, но и многочисленных золоченых ос, сновавших по сей, экзотической только на иноземный непривычный взгляд, прихотливой конструкции. Они присаживались, взлетали, собирались вместе, словно обсуждая что-то насущное и не терпящее отлагательств. Да так, видимо, оно и было. Пожестикулировав и яростно потерев ножку о ножку, они взлетали, образовывая в воздухе странные совместные очертания почти геометрической наглядности и осмысленного значения. Отлетали. И возвращались.

Девочка, нисколько не опасаясь, изредка молча бросала на них быстрый взгляд, пару секунд наблюдала их многозначительные перемещения и снова отворачивалась. Да и то – каждый был занят своим делом.

В другой раз, среди подобных же ярусов корзинок, приподняв крышечки, можно было обнаружить маленьких цыплят. Или – что выглядело гораздо трогательнее – крошечных ярко-желтых, пушистых еще первым своим слабым невинным пухом утят, умещавшихся даже в крошечной ладошке девочки. Она хватала их и стремительно уносила домой, на задний двор, где в подсобном помещении подобным образом накопился целый курятник-утятник. Естественно, никто не собирался их резать и совать в густо кипящий суп. Они приживались здесь как такого рода специфические домашние существа и обитали до своей естественной кончины. В соответствии со своей природой начинали нести яйца, с удовольствием потребляемые обитателями дома.

Но все-таки наличествовала некоторая странность в этих созданиях и в способе их местного бытования. Однажды, к примеру, молоденький петушок вдруг неистово закудахтал и тоже снес маленькое яичко. Да, да, такое бывает. Во всяком случае, тут случилось. Произошло. Потом оно долго хранилось дома. Потом исчезло.

Кстати, с этим или с каким другим петушком, достигшим в своем зрелом развитии истинно что небывалых, невероятных размеров (видимо, сказалась специфическая атмосфера жизни и среды обитания), у девочки произошел серьезный конфликт. Да, да, немалый. Как-то, неся в двух оттопыренных пальчиках правой руки огромную виноградину, обретенную, правда, не совсем праведным путем, минуя задний двор, место обитания помянутых тварей, она лицом к лицу столкнулась с помянутой птицей-великаном. Девочка замерла от неожиданности. Пернатый зверь, ни минуты не раздумывая, ринулся на нее, выхватил виноградину и с дикими воплями бросился бежать. Девочка тут же начала яростное преследование. Когда же она наконец настигла его и, почти оседлав, таки прижала к земле, виноградина, увы, уже была безвозвратно проглочена. Распластанный петух особенно даже и не сопротивлялся. А чего теперь-то сопротивляться?

И ладно. Обидно, конечно, но ничего. Отряхнув платьице и несколько раз оглянувшись на независимо расхаживающего злодея, девочка направилась в дом.

Со временем девочке стала привычна и буднична дорога в школу. И немногие ее окрестности. Школа была русская и малочисленная. Она наполнялась сдержанным шумом народившихся уже в дальних китайских пределах немногих отпрысков русских семейств, выдавленных с родных мест и просторов Российской империи известными обстоятельствами известной гражданской межусобицы. Некоторые были плодами любви смешанных пар – полукровки, несшие на себе очаровательно-экзотические черты сродства несхожих рас. Столь же экзотически-непередаваемым было порой и их русское произношение. Но к этому все уже здесь давно привыкли. Все-таки столько лет вдали от родины! А многие, как поминалось, и вовсе народились уже здесь, в местных пределах, вполне не подлежащих русским привычкам и языку.

Девочку, с ее необыкновенно чистым, благодаря стараниям отца, русским произношением, чаще всех вызывали к доске, и она, как бы в пример, поучение и назидание прочим, бегло и с необыкновенным выражением читала стихотворные и прозаические опусы великих русских литераторов. Все слушали, замирая. Действительно она любила и читала все это необыкновенно прочувствованно – русская все-таки душа!

В раннем возрасте девочка, естественно, мало задумывалась о причинах ее нахождения здесь, в столь непривычной для всякого русского обстановке. Да и обстоятельства, заставившие родителей, вернее ее отца, покинуть любимое отечество и послужившие причиной их обитания в столь удаленно-экзотических местах, несколько позднее, в возрасте, достаточном для осмысления подобной ситуации, стали известны ей в несколько ином оформлении и с несколько иными акцентами, нежели нам, ее ровесникам и прямым обитателям той самой территории, где некогда и располагалась помянутая Российская империя. К примеру, тому же мне, изучавшему историю и события нашей общей страны совсем по другим учебникам и совсем от других учителей. Но позднее все это разнородное, противоречивое и даже взаимопротивонаправленное как-то сошлось, смешалось и переплелось в едином сгустке, образе современной России. Да, всякое бывает. Даже такое вроде бы и малопредставимое.

Неподалеку от дома за беленой каменной оградой находилась и небольшая русская церковь с несколько аляповатым густо-синим куполом, темневшим на фоне ярко-голубого безоблачного неба. Весь он был усеян огромными, сверкающими на солнце золотыми звездами, почти такими же, как на синем платье ее разбившейся американской куклы. Только на кукле звезды были из фольги. Со временем они помялись и поблекли.

Временами доносился колокольный звон. Девочке он представлялся густым, постоянным и тягучим. Страшные колокола, как огромные губы, через мерные промежутки времени втягивали его в себя, оставляя провалы, перерывы в его звучании. Пустые воздушные пазухи. В эту пору девочка боялась приближаться к церкви, опасаясь быть тоже затянутой этими крупными дребезжащими медными старческими губами. И вправду – страшно ведь.

Девочка входила в церковь и замирала.

Сразу же сбоку, у самого входа, в полутьме высвечивалась странная темная икона, почти никем не замечаемая. Попривыкнув к сумеркам, приглядевшись, можно было рассмотреть ее во всех подробностях. Девочка обнаружила икону давно и всякий раз, вступая в церковь, боялась взглянуть в ту сторону. Но и не могла не обернуться. Два свирепых чудища с мордами яростных оскалившихся львов грызли изображение худого спокойного старика, одетого в какие-то лохмотья. Тот вовсе и не отодвигался от них, даже не глядя в их сторону. Он не переставал тихо, смиренно улыбаться. Чудища тоже смирялись, припадали к его тощим ногам и замирали. Казалось, в их глазах поблескивали искорки слез. Старец спокойно покачивался над ними.

Девочка переводила дыхание. В ее глазах появлялись такие же искорки влаги. Она сдерживала себя.

Отворачивалась и сквозь громоздящиеся вокруг нее многочисленные фигуры замерших в молитве взрослых взглядывала наверх, в самый центр высоченного, нависающего купола, и ощущала – как бы это точнее выразиться? – всю торжественность, вернее сказать, величавость царящей атмосферы.

Она бросала взгляд на молящегося отца и не узнавала его. Всматривалась, и ей казалось, что его белая голова начинала прямо-таки нестерпимо светиться. Источать удивительный свет. Сам же он словно так медленно-медленно, почти незаметно для посторонних ускользает в какую-то мгновенно открывшуюся боковую дверь. В незаметный узкий длинный темнеющий коридор. Но девочка замечала. Некоторое время следила за ним. Затем отворачивалась и снова глядела в купол.

Иногда, проходя мимо святого Николая, она вздрагивала, останавливалась, вспоминая дядю Николая. Быстро крестилась и опять давала себе слово помнить его до скончания своих дней. Она исполнялась необычайной серьезности и сосредоточенности. Даже той самой отмеченной торжественности. Окружающие замечали это посреди своих молитвенных забот, бросая на нее быстрые умилительные взгляды.

Длинные службы стоять ей было еще сложно. Она отходила в сторонку, подальше от страшных чудищ, оставшихся во тьме за ее спиной, и рассматривала строгие лица святых. Отовсюду на нее ответно взглядывали многочисленные внимательные глаза. Девочка замирала и как бы пропадала, растворялась в перекрещении лучей, идущих от этих глаз. Она постепенно начинала подниматься, подниматься, взлетала под купол и уже оттуда, с неимоверной высоты, видела платки, покрывающие головы женщин, и мужские проплешины. Вверху было светло и свободно, как в прозрачной глубокой покоящейся воде.

Горячие капли растопленного свечного воска капали на руку.

Она обнаруживала себя стоящей в длинной очереди на исповедь. Жгло неимоверно, но она терпела, поджав губы и вся напрягшись. Она уже понимала, что такое – смирение, и была горда собой. Взрослые наклонялись к ней, стараясь помочь, поправить свечку, но она отводила руку, и снова горячий воск почти прожигал нежную кожу.

После прощения с легкой душой стремительно шла к выходу. Над дверями парил ангел с серьезным выражением лица – то ли прощался, то ли предупреждал о чем. Девочка задерживалась перед ним.

Однажды она видела его. В своем саду. Он стоял на коленях к ней спиной. Крыльев не было. Он склонился, так что виднелись только белые прямые волосы, спадавшие на плечи. Потом он обернулся длинным бледным лицом.

– Надо лучше ухаживать за цветами, – тихо произнес он.

Девочка знала это и сама.

Английская бонна ее сестер, по своей англиканской натуре не привыкшая к длительным стоячим русским службам, продолжавшимся иногда часами, сидела у дальней затененной стены, неподалеку от входа, примостившись на узенькой скамейке между древними старухами. Девочка быстро взглядывала на нее. Она отвечала озабоченным взглядом. Искала глазами родителей, но они затерялись где-то в глубине смутного сумеречного церковного пространства среди ссутулившихся спин и скрытых от взглядов склоненных голов. Ее власть не распространялась на девочку.

Она, несколько даже высокомерно взглядывая на беспомощную бонну, выходила на улицу и садилась на ступеньки храма. Опустив голову на руку, задумывалась. Было светло и празднично. Покидающие церковь ласково склонялись к ней и спрашивали:

– Ты что, здесь одна?

Девочка довольно улыбалась и ничего не отвечала.

Но чаще всего она была в легком и, если можно так выразиться, артистическом настроении.

Дома, согласно всем известной традиции русско-эмигрантского слезно-ностальгического исполнения «Вечернего звона», именно девочке отводилась главная роль – в самый эмоционально насыщенный момент исполнения вылезать из-под стола с сакраментальным «боммм-боммм». Да, да, все было щемяще трогательно, хотя и не без юмора, подсмеивания над этой своей слезливой сентиментальностью.

Соответственно, заслышав пение священника, она, ничтоже сумняшеся, воспроизводила привычные свои классические «боммм-боммм». Раскинув руки, кружилась по церкви, привлекая всеобщие умилительные взгляды.

Танцам же под патефон, называвшийся викторолой, под нежно-печального Вертинского и всякие безымянные мелодии девочку обучала дочь корейского посланника, в доме которого обитал мудрый попугай по имени Конфуций. Строго взглянув на всякого вошедшего, он произносил из книги Сан Дзу Чинг: «Люди рождаются с чистой душой!» И вправду – что возразишь? Но были и несогласные, правда, в присутствии попугая вслух не выражавшие своих сомнений.

Ненамного старше самой девочки, дочь корейского посланника была уже немало продвинута в танцевальном искусстве. Девочка с удовольствием следовала своей юной учительнице. Только вот всевозможные вальсы и польки Штрауса она не могла переносить. Просто не могла – и все. Она впадала в некий род неистовства, поражавший не только добропорядочную и нехитрую кореяночку, но и взрослых. Ну, да ладно.

Потом, естественно, пошли фокстроты и всякие лихие танцевальные новшества, доходившие сюда из Европы и под неодолимое влияние которых подпадали местные обитатели.

Это вот все бесхитростно и воспроизводила девочка под несколько смущенные, но и одновременно умильные взгляды прихожан.

Священник после службы, тоже не без улыбки, выговаривал матери:

– Вы бы лучше уж не водили Мулечку в церковь, – так ее именовали в домашнем кругу – Муля.

А и то, в их окружении были всевозможные Мули, Коки, Микки, Джолли, Бобики, Люли, Ники, Кисы и тому подобные. Сими уменьшительными именами они и прозывали друг друга до седых волос. Мне доводилось в некотором смущении, всякий раз почти непроизвольно вздрагивая, слушать эти их старушечьи и стариковские нежные окликания друг друга: Джоллечка, передай мне, пожалуйста: Кока, ну что ты?.. Микки, ты забыл свою: – уж и не знаю чего. Палку ли? Челюсть ли? Хотя, впрочем, что в том зазорного? Ничего.

– Она очень уж отвлекает внимание, – пряча улыбку, продолжал священник. – Все смотрят на нее, а не на меня.

Так и было.

* * *

Изредка девочке доводилось посещать и весьма удаленные районы города. Мать нанимала рикшу по имени Мадза. Того, который возил ее и в школу. Мать платила вперед. Девочка вместе с нянькой пускались в путешествие.

Раньше Мадза служил у них в домашней бойлерной, в нижнем подвале дома. Подвалов было несколько. Бойлер странно прозывался Арколой. Мадзе платили немало. Он даже разбогател. Ну, ясно дело, в масштабах дохода местного населения.

Начинал-то он, как и многие в его возрасте в этих краях, чистильщиком ботинок. Бродил с ящиком по улицам и отзывался на всякий оклик. Девочка видела таких детишек на улицах Тяньцзиня и вполне представляла себе Мазду за этим занятием.

Он вырос и уже вполне опытным и с хорошими рекомендациями от предыдущих хозяев пришел к ним. И вот дорос до рикши.

Мать его очень любила и почти умоляла:

– Ну, Мадзочка, ну, не уходи! Я буду тебе больше платить! Ну, сколько ты хочешь?

– Нет, госпоза. Мадза не мозет.

Он прямо-таки светился гордостью от своего нового социального статуса. И, естественно, был не в состоянии отказаться от купленной велорикши или променять ее ни на что иное.

По пути рикша останавливался около огромных пышущих печей, где жарили ша-бань – лепешки, посыпанные кунжутом. Рядом приготовлялись го-дзы – длинные полоски хлеба, покрывавшиеся мелкими лопающимися пузырьками на жарком огне. Помянем еще и поа-дзы, тяо-дзы, мем-бао, шао-бин и та-пан-дзэ. Мелкие красные яблочки, насаженные, как на шампур, на тоненькие деревянные палочки и опущенные в кипящую карамель, мгновенно на воздухе застывавшую выпуклыми кристаллами. Пинго – так звалось это лакомство. Ван мун – персики, несколько дней вымачивавшиеся в соленой морской воде и затем высушивавшиеся на солнце. Оттого одновременно в них ощущался вкус соли и сладких фруктов.

И все-то она знала, различала по виду, вкусу и приготовлению. Впрочем, ничего странного. Но больше всего девочке нравилась лоба – маринованная редька, которую дома приготовляла для себя ее любимая нянька. От долгого томления под низенькой кроватью редька становилась абсолютно прозрачной и прямо таяла во рту. Нянька угощала – это было необыкновенно вкусно.

По дороге случалось миновать распахнутые двери крохотных лавочек местных брадобреев. Помещения были исполнены духоты, мух и страннейших запахов. Веселые брадобреи, трудясь над круглыми лысыми головами клиентов, попутно громко и радостно распевали длинные исторические баллады, исполненные невероятных историй про героев, сражавшихся с врагами и всевозможными чудищами.

Женские же мастера знали огромное количество затейливых причесок – козий хвост, взъерошенная птица, извивающиеся змеи, взметнувшийся дракон, бурный поток, склоняющаяся вишня, осыпающиеся листья. Слыхали про такие?

Девочка на минуту замирала у распахнутой двери. Брадобрей обращал к ней улыбающееся лицо и подмигивал. Девочка не то чтобы смущалась, но медленно отворачивалась и отходила.

Бегать по узеньким улочкам бедных кварталов надо было достаточно осторожно, так как из окна тебя могли окатить помоями или в голову могла врезаться куриная, а то и более крупная кость. До сих пор внешнее пространство улицы было чужим и не подлежащим домашнему уходу. Что же, такие привычки! Впрочем, как и в европейских средневековых городах. Человек везде одинаков. Только время чуть-чуть разное.

Кончалось же все, естественно, мороженым – пин-ди-лин-ши-хао-чи («мороженое – вкусная еда»). Это был просто бесхитростно замороженный сок в виде сосулек. Но, конечно же, самое замечательное мороженое продавалось в немецкой кондитерской Кислингов. Оно изготовлялось и подавалось посетителям в виде диковинных животных, набитых вкусными до обмирания сливками.

Кондитерская размещалась как раз на территории иностранных концессий, где и жили те самые Кислинги – эмигранты из Германии, – так чудно перемешавшись в сих пределах с бежавшими немецкими же евреями. Последние спокойно обитали здесь бок о бок с яростными поклонниками фашистской революции у себя на далекой родине. Чего только не бывает во всяком моменте этой жизни в каждой точке нашей планеты?! Вот тут, к примеру, случилось такое.

Сестры девочки одно время даже посещали местную немецкую школу, украшенную бюстом неистового фюрера и флагом со свастикой. Такую же свастику сестры носили и на наручной повязке. Обменивались в школе по утрам печально известным вскидыванием правой руки на уровень плеча. Но вряд ли они осознавали одиозный смысл всего этого антуража. Да и, как я уже сказал, длилось это совсем недолго.

На базаре жарились разные разности, вроде кузнечиков, цикад, муравьев, червей, жуков, тараканов, бабочек, стрекоз и прочих насекомообразных существ. Летучие отлавливались длинными удочками, обмазанными на кончике дегтем, куда и прилипали эти хрупкие перелетные твари. Мать иногда нанимала ловких умельцев для отлова невидимых цикад в их саду, которые летними ночами разражались единым, безумным, почти бычачьим металлическим ревом. Это было непереносимо.

На время все затихало. Ненадолго.

В качестве дополнительного гонорара удачливым охотникам доставался и сам мерзостный (на взгляд матери) улов, поставляемый затем на упомянутый базар. В общем, всем польза и прямая выгода.

Там же, среди многочисленных лавчонок и магазинчиков на Та Ку Роуд, девочка увидела как-то на одном из прилавков крохотных, ярко раскрашенных фарфоровых куколок. Обаяние их было неодолимо. Зажав самую маленькую из них в потной ладошке, опустив голову и потупив взгляд, влекомая неодолимой страстью, она тихо и незаметно вышла из помещения. Скорее всего, даже наверняка, и владелец магазина, и нянька, тайком, с ласковой улыбкой оплатившая ущерб, все видели, но не подали виду. Позднее девочке было неимоверно стыдно за этот проступок. Но дитя ведь! Ан нет – с таких вот мелочей все и начинается. Хотя, конечно, конечно, это осталось единственным случаем столь неадекватного поведения на протяжении всей ее достойной и достаточно долгой жизни.

И забудем об этом.

Местные жители любили приглашать девочку в свои дома и заманивали приветственными жестами в магазины из-за золотистой окраски ее волос, которая, считалось, приносит счастье. Да и на улице любой старался коснуться ее или потрепать по голове. Она это смиренно сносила.

В одном из таких магазинов девочка при попустительстве няньки и тайком от матери покупала маленькие пластиковые шарики. На улице незаметным движением руки она подкидывала их под ноги ничего не подозревавшим прохожим. Эффект был неизменным. Шарики с шумным хлопком рвались, вызывая немалое смятение. Девочка же с невозмутимым видом будто бы безразлично рассматривала витрины магазинов. Нянька только качала головой.

Когда однажды девочка принесла шарики в школу, их немедленно конфисковали. Они назывались вишневыми бомбами и были запрещены. Девочка оказалась правонарушительницей. Учительница выговаривала матери, а та, в свою очередь, покорно склонившей голову девочке. Все обошлось.

В сопровождении едва поспевавшей за ней няньки она неслась в сторону звуков еле слышно дребезжащей струны и слабого надтреснутого голоса. Это пел слепой бродячий сказитель.

Он сидел, подогнув под себя ноги, на небольшом очищенном и как бы высветленном пространстве потертого коврика. Вокруг шумела толпа. Во все стороны сновали покупатели, зеваки, продавцы сомнительных товаров и услуг. На своих законных местах восседали всевозможные оракулы, гадатели, френологи, некроманты и просто шарлатаны. Предсказатели перебирали тоненькие бамбуковые пластинки с какими-то затейливыми иероглифами и цифрами на них. Выпускали из клетки маленьких цветастых птичек, которые проворно хватали одну из пластинок и уносили к себе в крохотную клетку. Предсказатель отбирал ее, затворял хлипкую дверцу клетки и, склонившись, надолго замирал, беззвучно шевеля бледными губами.

Один из них поглаживал отполированный панцирь смиренной черепахи, сморщенная и потусторонняя высунувшаяся голова которой ритмично покачивалась из стороны в сторону.

Некоторые из подобных же морщинистых и высохших почти до костей, вроде той самой черепахи, оракулов были слепы. Они вздымали вверх головы, словно взирая на небеса неким укрытым пронзительным взглядом, вызнавая у них будущее своих редких клиентов. Их крупные, мелко подергивающиеся глазные яблоки выпирали наружу из-под тонких и шершавых на вид, как наждачная бумага, век. Рядом с ними, как правило, находились маленькие мальчики, внимательные и настороженные, наподобие охотничьих собак, следившие за происходившим вокруг, откликавшиеся на редкие вопросы хозяина и стремительно выхватывающие нечастые подношения из рук благодарных клиентов.

В общем, зрелище незамысловатое, но и столь же неотменяемое во всех подобных местах по всему свету.

Девочка садилась напротив незрячего певца, вынимала из кармана фартучка (надеваемого на нее в предохранение чистоты накрахмаленного платьица) немногие монетки, сохраненные от школьных завтраков, и протягивала ему. В одном кармашке с вышитым на нем медведем у нее хранилась денежка на покупку всяких цыплят и уточек, приносимых разносчиком фруктов и сладостей прямо к их дому. В другом – с зайчиком – та самая сбереженная серебряная денежка для певца.

Усевшись рядом на корточки и приоткрыв рот, она слушала поведываемые нараспев высоким гнусоватым голосом истории про тех же чудищ и героев, что присутствовали и в балладах брадобреев. Но здесь все было серьезнее, увлекательнее, страшнее и гораздо продолжительнее.

Огромными камнями перегораживались потоки широченных рек, полчища врагов, сплошь покрывая необъятные желтые пустыни, медленно придвигались к могучей и неодолимой Великой стене. Мертвые родители наказывали нерадивых потомков. Могучие властители влюблялись в неземных красавиц, те отвечали им взаимностью, но неодолимые препятствия возникали на их пути. Мощный дракон, похитив великую жемчужину в Небесном нефритовом дворце, держа ее во рту, уходил на неимоверную глубину великой реки и там замирал, зарывшись в мельчайший донный песок. Изредка всколыхивалась ровная поверхность воды да вспыхивали на глубине зеленым малахитом его зрачки из-под полуприкрытых тяжелых складчатых век. На устах его играла странная улыбка. Жемчужина смутно таилась в темной глубине огромной пасти.

И многое-многое другое. И все ведь она понимала.

Однажды певец неожиданно открыл крышку небольшого сандалового лакированного ящика, и оттуда выпрыгнула обезьянка, роскошно обряженная мандарином времен династии Мин. Она состроила уморительно-серьезную физиономию и уставилась на девочку. В ее взгляде было что-то неотвязное, специфическое. Девочка тут же припомнила тех самых зловещих мартышек. Она знала, что ни в коем случае не надо отводить взгляда.

Девочка замерла, словно застыла.

Обезьянка посидела, посидела и исчезла. Девочка даже и не заметила, как это случилось. Как будто на время выпала из привычного потока времени и событий. Скорее всего, под влиянием энергии и неуступчивости странного обезьяньего взгляда. Скорее всего.

Временами за спиной девочки на фоне низкорослых домиков, покачиваясь, проплывал караван тяжко груженных верблюдов. Они скрывались и снова объявлялись в промежутках строений. Их поток, казалось, был нескончаем. Иногда из-за крыши виднелись только верхи вздрагивающей поклажи. Слышалось тихое позвякивание многих колокольчиков. Девочка оборачивалась и жмурилась на яркий свет. На фоне заходящего солнца караван виделся неким медленно передвигаемым чьей-то верховоднической рукой вырезанным картонным плоским силуэтом.

Иногда она навещала дома китайской прислуги. Вернее, своей маленькой ласковой няни или вечно улыбающегося повара, обычно возившегося со своими кастрюлями в полуподвальном этаже их дома. Он склонялся над тяжелой чугунной плитой, приоткрывал большие плоские крышки кастрюль и отшатывался от густых клубов стремительно вырывающегося пара.

В плите было, как помнилось девочке, шесть круглых вырезов, прикрываемых большим количеством уменьшающихся, накладываемых друг на друга чугунных же колец. Последнее было маленькой такой, чуть прогнутой черной тарелочкой. Девочка играла ими, складывая в тяжелые и достаточно опасные при разрушении пирамиды. Мать не очень поощряла ее посещения кухни.

В низеньких и крохотных домишках китайской прислуги наличествовали крохотные же низенькие двери. Временами. Временами они просто даже и отсутствовали. Вываливались. Как, собственно, и ставни из оконных проемов. Все было настежь открыто и продуваемо насквозь во всех направлениях жаркими, влажными или холодными, пронизывающими воздушными потоками. Но так жили. Таков обиход и устройство небогатой жизни.

Дома же с высокими, широкими и резными дверями находились в других, престижных районах. Входы были обращены к северу, чтобы, смиренно стоя на коленях, обитатели тех прочных и устойчивых жилищ через тысячи километров могли как бы умственно лицезреть императора, который из своего высокого жилища пристально взирает в южном направлении.

Кстати, с подобного рода ориентациями домов, окон и входных дверей в здешних местах царило немало разнообразных примет и поверий. Например, двери главного входа одного из солидных банков в их городе были обращены к дальним холмам, в сторону от моря, дабы губительный морской дракон не мог безнаказанно ворваться в помещение и похитить все драгоценности. Вот была бы история! Можно себе представить. Вход же с улицы, который использовали все клиенты, да и сами служащие банка, значился, так сказать, задним. Черным ходом. Наверное, предполагалось, что проникнуть в банк через задний ход для великого дракона было бы чрезвычайного рода унижением. Либо черные ходы оборонялись совсем иными силами и духами, чем парадный, и менее благосклонными или вообще нетерпимыми к подобного рода эксцессам. Кто знает.

Как ни странно, подобное предпочтение черных ходов парадным вполне было знакомо и обитателям российско-советской территории. Не знаю, диктовалось ли это теми же самыми сакральными и магическими мотивами, но результат был сходный с заколоченными или насмерть запертыми парадными входами многих официальных заведений. Узким ручеечком спешащие и ссутулившиеся люди, переминаясь на морозе, с трудом просачивались в сжатые створки задних дверей. Тоже вот – предмет для размышлений.

На маленьких улочках многочисленных городских районов, вполне неприспособленных для движения транспорта, теснились многочисленные семейства бедноты. Даже суетливые и вечно поспешающие рикши с трудом могли разойтись здесь. Во времена голодов и холодов по утрам на улицах обнаруживали замерзшие тела истощенных приблудных и нищих. Это известно.

Мирную жизнь этих тесных перенаселенных мест обитания иногда взрывали неожиданные всплески неописуемой и непредсказуемой ярости. Хотя, нет, нет, конечно же, вполне предсказуемой. Массовые драки захлестывали тесные улочки. Было не разобрать, кто с кем, кто на кого и почему. Копившееся месяцами перенапряжение беспросветного труда и жизненных невзгод выплескивалось в подобного рода эксцессы. Они бывали достаточно жестокими и оканчивались порой не только синяками, поломанными конечностями, проломанными черепами, но и прямыми трупами. И немалочисленными.

Полиция предпочитала не вмешиваться, пережидая, дожидаясь полного затишья, чтобы явиться позже и забрать некоторых или многих несчастных, которых после никто и не видел. Да и то, узнаешь ли былого соседа или отца большого семейства в выпущенном на уже ненужную ему свободу покалеченном обрубке человеческого тела, потерявшего всякую сообразительность и малейшую память обо всем случившемся на этом небольшом пространстве. К тому же и утратившего всякую возможность что-либо внятно и вразумительно поведать при помощи своего полуобрезанного языка.

Но чаще всего просто не возвращались.

Наутро после случившегося бродячие собаки до чистоты вылизывали кровавые следы на мостовых, долго и мучительно откашливаясь от забивавшей им глотки пыли.

И все затихало надолго.

Девочка осторожно входила в тесное мрачноватое помещение. В центре громоздился небольшой алтарик, уставленный пиалами с остатками еды, недокушанной невидимыми предками, регулярно посещавшими жилища своих небогатых потомков и зорко наблюдавших за их поведением и нравами. И, бывало, жестоко наказывали за отступление от веками установленных правил и обычаев.

Они стремительно юркали под нары, прятались в темных щелях при визитах нежелательных незнакомцев. Особенно же при появлении помянутых «белых демонов». Даже таких крохотных, как наша невинная девочка. Хотя что значит – крохотный?! Крохотный-то крохотный, а все – демон. Что им, демонам, физический размер?! Как, впрочем, и самим предкам.

Девочка вряд ли могла понять всю сложность и тонкость подобных калькуляций и соответствующих переживаний. Но что-то, конечно, ощущала. К тому же, как мы уже поминали, она была чрезвычайно чувствительным существом. Да и сообразительна.

С улыбками полуиспуга-полусмущения все население убогих строений вслед прародителям моментально рассовывалось по углам нехитрого полупустого интерьера, освобождая место маленькой госпоже. Мужчины, отставив грязноватые пиалы, из которых часами потягивали горячий чай, для солидности надевали круглые «колонизаторские» очки. Непривыкшие глаза под ними краснели и густо слезились. Их обладатели же, исполненные гордости и солидности, терпели. Как говорится, «ноблес оближ» – кажется, так.

Ее приветствовали традиционным и вполне понятным приветствием малоимущих людей: «Кушали ли вы сегодня?» Девочка знала, что если кто-либо тебе предлагает отведать какое-либо яство, то отказываться не надлежит. Это было бы верхом неделикатности. Надо отведать, а потом, если не по душе, можно и отказаться, сославшись на то, что сыт. Лучшей благодарностью же считалось изображение легкого отрыгивания. «Чши-бао-ла», – с тихой улыбкой комментировали хозяева – в смысле, наелся. И все довольны.

Девочка вежливо что-то спросила ближайшего к ней старика. Тот улыбнулся, ничего не ответил и отошел в дальний угол, где скрылся, словно пропал. Нянька, наклонившись к ней, объяснила причину его молчания. Да, да, девочка знала и сама, что японцы в жестоком кураже не только лишали людей рук и ног, но и отрезали языки. А что и, главное, как ответишь в таком неловком и почти позорном положении? Впрочем, он мог быть вполне и жертвой местных способов отправления правопорядка.

Очевидно, местное население на протяжении многих веков свыклось с подобными непрекращающимися иноземными жестокостями и крутостью собственных властей. Это преследовало их почти повсеместно, откровенно объявляясь в нечеловеческой выразительности изображения всевозможных духов и чудовищ. Впрочем, нет, нет, я, пожалуй, неправ. Подобное и подобные объявляются и объявлялись повсеместно, на всем пространстве мирового расселения подверженного сему неоднозначного человечества. Бедное, бедное человечество! Как с ним быть? Да никак.

Однажды нянька сводила девочку в знаменитый среди местного населения «Парк разъяренного тигра». Он располагался на самой окраине города, как раз за бедными районами Тяньцзиня. Вместо ожидаемых тропинок, клумб и беседок, просторных гравиевых дорожек и тенистых прудов, заселенных молчаливой рыбой и по-разному курлычущей птицей, пробираясь сквозь заросли почти натуральных джунглей, посетители обнаруживали многочисленные гроты, темные укрытия и крохотные пещеры. Приглядевшись к сумраку небольших заглублений, в каждом из них обнаруживали ярко раскрашенные, в натуральный рост слепленные неведомо из чего, прямо-таки натуральные человеческие фигуры. Но – поразительно! – все персонажи были изображены с отсеченными руками либо ногами, разорванными животами и тому подобным. В одной из пещер почти натуральный тигр терзал почти живого окровавленного с головы до ног человека. Можно было бы и ужаснуться! Но девочка на удивление спокойно рассматривала эти прямо-таки с садистским восторгом и сладострастием сотворенные изображения.

Надо заметить, что я, хоть и в более почтенном возрасте, но оказался более впечатлен подобным же зрелищем в Гонконге среди подобного же парка. Скорее всего, он воспроизводил тот самый первообразец, будучи сооружен неким местным миллионером со схожими целями и наделенный подобными же художественными достоинствами.

Госпожа оглядывалась. Она сегодня уже кушала.

Позапрятавшиеся обитатели внимательно следили за ней из углов и прикрытий десятками пар черных поблескивающих глаз. Нянька уважительно представляла их: Второй старший брат, Третья младшая сестра, Четвертый старший дядя: Третьи, четвертые, десятые и двадцатые, старшие, младшие, средние дяди, тети, сестры и братья с улыбкой приветствовали ее слабыми кивками голов из своих углов.

Жизнь нескольких поколений под одной крышей считалась достойной и престижной. В богатых кварталах в честь подобного долгого сожительства даже улицы иногда назывались типа: Пять поколений под одной крышей. Но зато все эти пять упорных поколений и дружно уничтожались в случае какой-либо провинности перед властью одного из членов огромного клана. Как говорится – один за всех и все за одного.

Безумное скопление мгновенно исчезавших обитателей хлипких жилищ напоминало девочке тех многочисленных мелких и неуследимых, коварных и далеко не безопасных существ, которые, по рассказам взрослых, зачастую захватывали места обитания городской бедноты, практически беззащитной пред лицом любого на них. А претендовали на них – ох как! – многие.

Да, да, обитатели сих жилищ были невинными и почти безоружными (если не поминать многотрудную и недешевую магическую и ритуальную практику) жертвами упоминаемых злодеев. Притом бесчисленных и безумно изощренных в своих коварных и жестоких проделках. Хотя, конечно, везде не без этого.

Рыжеватые, лоснящиеся, роскошно обернутые в свои южнопушистые, соблазнительно поблескивающие шкурки, оборотни-лисы подходили к шатким дверям низеньких жилищ и под видом беззащитных нищих старушек или бедных невинных потерявшихся девушек со скромным видом стучали в колотушку. Как только дверь приотворялась (а кто не отворит?!), они мгновенно, лишь легко коснувшись встречавшего их, чиркнув по нему своей лоснящейся шкуркой и вызвав неяркое промелькивание искорок статического электричества, проскальзывали внутрь и бросались к колыбельке посапывавших во сне младенцев. Остановить или же поймать их не было никакой человеческой возможности, так как, следом уменьшаясь до размера крохотного шарика, они забивались под кровати или притолоку и поглядывали оттуда точечками восторженно поблескивающих глаз, дожидаясь следующего удобного случая. И таки, как показывает опыт, дожидались.

Ну, это были особо предназначенные для того твари.

Обычные же, обнаружив в доме одиноких состоятельных мужчин, прижимались к ним горячими гладкими соблазнительными телами и замирали в минутном обольстительном экстазе. Зачастую проделывали это и с женатыми, отягощенными большими семьями и тяжкими заботами, не обращая внимания на присутствие посторонних, родственников и ошарашенных жен. А что жены? Особенно местные-то! Только легкая улыбка в их сторону – и жертва унесена в неведомые дали накинутым на него цветным вздрагивающим мороком. Просыпались уже неузнанными в неузнаваемых окрестностях, полностью обобранные, поцарапанные и покусанные. Правда, ласково. Да что пользы в той ласковости? Обратная дорога в родимый дом так никогда уже и не находилась. Была напрочь заказана.

Вот и бродили по всей стране тысячами никому не ведомые, даже самим себе, странные полубеспамятные, правда, невредные и неприкаянные существа. Что-то бормотали себе под нос, с ужасом бросаясь в сторону при любой попытке выяснить их происхождение и былое место обитания. Да и, собственно, зачем? Кому нужно? Вопрошающему? Им самим? Окружающим?

Потом куда-то исчезали. Объявлялись новые.

Голые шелестящие змеи по ночам проникали в щели тех же самых легко продуваемых жилищ. Вползали, отряхивались от пыли и предыдущего праха, выпрямлялись во весь рост, высоко поднимая плоские покачивающиеся головы. Неслышными шагами ступали внутрь по мягкому и скользковатому глиняному полу. Горящими глазами всматривались в лица спящих. Это было ужасно. Просто ужас какой-то! Невероятно! Кто бы выдержал, если бы мгновенно не проваливался в глубокий, почти обморочный сон. И только сугубая мертвенная тишина наполняла обитаемое, а как уже и необитаемое, помещение.

Что сталось, становилось с людьми после сего – кто знает? Ни в единой книге не смог я вычитать никаких подробностей. Ничего внятного не слышал и ни от одного из специалистов по таинственным китайским делам. А может, это уже вовсе дела и не китайские, а запредельные. Тут и специалистов надо искать иных.

Кстати, с девочкой тоже однажды приключилось нечто подобное. Близкое к этому.

Как-то среди бела дня она вошла в свою комнатку на втором этаже и замерла. Прямо посередине, на небольшом ворсистом коврике с традиционным драконом по центру, ровно на его шишковатой голове, свернувшись несколькими уменьшавшимися кверху кольцами, серовато поблескивая, лежала огромная змея. Острая головка ее была приподнята. Она, не мигая, смотрела в сторону вошедшей, словно все эти долгие часы ее отсутствия только и ждала, когда та предстанет пред ней. Пред ее очи. Да не словно, а именно что так. Видимо, ждать пришлось долго.

Как только дверь притворилась, змея, мгновенно потемнев всем своим упругим телом, поднялась на хвосте, выпрямившись во весь немалый рост и раздув до невероятных размеров полосатый подрагивающий, дышащий капюшон. Она была ростом с девочку. Даже повыше. Взглядывала как бы сверху, с высоты.

Замерев, она пристально смотрела прямо в глаза. Девочка похолодела. Какие-то неодолимые силы помимо собственной ее воли медленно поволокли в сторону змеи. Вот уже почти рядом, вплотную к ее лицу эти огромные желтые немигающие глаза. Вот уже нежная кожа касается ее шероховато-металлической поверхности. Вот совсем рядом обведенный черной поблескивающей бахромой, слизистый, посверкивающий капельками, коричневатый рот. Два кривых саблевидных зуба, с узкими, проточенными внутри них каналами, наполненными желтоватым жгучим ядом. Странный миндально-горьковатый запах, исходящий из вытянутой вдоль всего шлангообразного тела утробы.

И тишина.

Ближе и ближе! Миллиметр за миллиметром, сантиметр за сантиметром!

Со стороны могло бы показаться, что обе замерли, окаменели навеки. Но нет, они неумолимо сближались. Медленно плыли навстречу друг другу. Кто из них в данный момент более хотел того (хотел ли?!) – трудно сказать.

Тут вбежал повар-китаец, накинул на змею огромное тяжелое черное же покрывало и начал бить палкой. Бил долго и жестоко. Как он прознал про то? Ну, тут можно только догадываться. Опытный все-таки человек. Местный. Не чуждый всему подобному, нередко здесь приключающемуся, а также доступным оборонительным практикам. В общем, одолел.

Потом, не раскрывая, не отбрасывая покрывала, собрал все это, оставшееся недвижимым лежать под мрачной тканью, и вынес прочь. Отец стоял, обнявши и прижав к себе девочку. Она его почувствовала только сейчас. Скорее всего, это он обнаружил змею и позвал повара?

От страха девочка ничего не чувствовала. Или не от страха.

Да, в общем-то, подобное нигде не редкость.

Помнится, в полусумерках, по дороге в пионерский лагерь с огромных колхозных полей, где мы проводили, вернее, над нами проводили, вернее, нами и всеми остальными проводилось неустанное трудовое воспитание подрастающего поколения, на обратном пути нам часто попадались не особенно-то уж и верткие местные серые и полосатые змейки. Может, это в наших северных краях, мрачноватых и не очень пригодных для многообразного животного обитания, они несколько неповоротливы и сонливы. Может быть. Ну, понятно, всякими подручными палками и камнями мы тут же забивали несчастных насмерть, не дав себе труда разобраться в их природе и назначении.

А кто когда разбирается-то? Особенно в те времена. Забивали – и все.

Глупые мы были. А вот китайские детишки в деревнях, наоборот, вместе с родителями насаживали огромные желтые пальмы, приманивая к дому именно змей. Но специальных. Дабы те отлавливали крыс, поедающих столь драгоценный рис из крестьянских амбаров. По ночам только слышался короткий, как всплеск, писк. И тишина. Долгая тишина. Почти на всю оставшуюся ночь. На всю оставшуюся жизнь.

Но это другие змеи.

По утрам можно было наблюдать нежащиеся на солнце темные упругие неподвижные жгуты коварных змеиных тел.

Мартышки-поедатели душ, свергаясь с гор, стремительно вселялись в местных худых и сопливых детишек, носы которым не принято было утирать. Крупные зеленые капли вечно нависали над их губами и засыхали бурыми пятнами. Маленькие сопливцы с диким визгом кубарем катились по кривым и неровным улочкам тесных районов местной бедноты, уставленным дощатыми хибарами. Бились о тонкие стенки, производя невероятный шум, издавая неповоротливыми раздувшимися и посиневшими губами какие-то невообразимые звуки. Ломились в двери собственных, вернее, уже бывших собственных домиков, выкрикивая нечто и вовсе несусветное. Прямо издевательское даже:

– Мама – хи-хи-хи! – мамочка – ох-хо-хо – это я! – и мамаши в ужасе припирали вход во вздрагивающие и кренящиеся домишки изнутри своими субтильными тельцами, упираясь и скользя по плотно убитому глиняному полу перебинтованными крохотными ножками почти что полугодовалых младенцев. А чудище снаружи, разрастаясь до невероятных размеров, все взвывало и взывало, и неодолимо ломилось внутрь. Ужас! Узнавали ли крохотные мамаши в этих громадинах своих пропавших и отпавших отпрысков?

Возможно, что и узнавали. Возможно, что и находили, отыскивали своих, но не среди безумной бесчисленной дикой и беспардонной оравы подобных, а где-то в стороне, на задворках, принявших, в свою очередь, вид мелких, суетливых и некормленых серых зверьков. С ними вроде бы было полегче. Хотя кто знает.

Да, все одно, пути назад не было. Такова жестокая проза и одновременно фантастика жизни.

Но чаще других эти скромные многострадальные дома навещали умершие родители. Молча рассаживались вкруг мерцающего очага и с широко раскрытыми немигающими и невидящими глазами начинали свои бесконечные монотонные литания. Остановить их можно было только громкими окриками. То есть подбежать и громко рявкнуть в самое ухо. Так ведь страшно. И то – кто бы отважился на подобное? Разве что только особо отчаянные и отпущенные. Так на то они и отпущенные. И понятно – родители все-таки, хоть и давно умершие.

В самых крайних, хотя и не таких уж редких случаях приходилось на время покидать дома, осторожно оставляя у маленького домашнего алтаря в сторонке всевозможные курения и сладкие подношения. Стремительно выскальзывали из дома, забирая с собой все необходимое. Даже мелких домашних животных. И бежали прочь.

Это бегство на время умиротворяло всех многочисленных запредельных существ, претендующих на жизнь и душу мирного китайца. Возвращались через несколько дней, а то и недель. Осторожно приоткрывали дверь, коли такая наличествовала. Просовывали в проем гладко причесанную круглую голову. Дома было чисто, прибрано, пустынно и прохладно. Одинокий луч света, проникая сквозь растворенную дверь, светился на ярком красно-рубиновом пятне размятого и недоеденного граната.

Входили, оглядывались. Спускали с рук животных. Те медлили, переминаясь с ноги на ногу. Входили внутрь. Все было в порядке. Ну, если бывало в порядке.

А вообще-то, нужно заранее, загодя, соответственно известным и подробно разработанным процедурам, на тех же домашних алтарях регулярно проводить немалые церемонии по умиротворению властолюбивых ушедших предков. И все будет в порядке, без всяких там выше описанных эксцессов. Просто нужно точно, неуклонно и своевременно следовать известным предписаниям. И большинство им следовало. Старалось следовать.

Говорят, что подобные отношения с умершими не совсем характерны для большей части территории Китая. Может быть. Описываю, как слыхал. Как мне передали реальные свидетели тех конкретных событий в тех конкретных местах, о которых идет речь в нашем повествовании, где я по случаю в свое время оказался на недолгий срок. Что уж там происходило и до сих пор происходит в других регионах и поселениях – не ведаю. Не хочу понапрасну выдумывать и сочинять.

Изредка мимо проходил, надвигался на всех и на все сразу черный Кабан-гора. Столь огромный, что бывал даже и неразличим, как нависшая туча или пододвинувшаяся темная скала. Только слышалось за стенами его тяжелое сопение, да неожиданные порывы ветра прорывали шаткие доски домиков и врывались внутрь, донося его тяжелое, пахнущее гарью и слежавшейся пылью дыхание. Тяжелый животный дух влажной шерсти. И снова пропадало.

Кто мог их защитить? Ну, разве только Светлый Кабан, последователь монаха Танга. Или Сань Джу, Посланник Владыки Горных Облаков. Или, наконец, Дух Священной Черепахи пророчицы Анг. Да, еще белый единорог с плотным телом крупного осла и длинным тонким витым рогом, восходящим прямо из центра его крутого лба. Он стремителен и неуследим, соревнуясь в том с тайным укрытым духом луны. Где уж рассчитывать на него простым смертным! Разве что только императору в помощь и подмогу.

Так что, немного их – защитников. Да и докличешься ли? Особенно местной-то бедноте. Вот так и жили.

Да что чудища или помянутые твари? Угрозу таили простые растения и травы. Не дай бог, к примеру, съесть косточку или семечку фруктов. Они враз начинали томиться внутри организма, бродить, пытаясь найти выход, постепенно себе на пользу и в рост сжирая все тело несчастного, поглощая его жизненные соки и энергии. С резкими вскриками: «Ай! Ай!» – они пробивали насквозь самую верхушку черепа.

Однажды девочка случайно проглотила апельсиновую косточку. Много дней потом она с ужасом прислушивалась к приглушенной жизни своего тела, обнаруживая его ущерб и похудание в разных местах, – руки стали суше, ноги вяловатыми. Все время казалось, что кто-то что-то бормочет внутри ее желудка и сухим деревянным стуком постукивает изнутри в темечко. Кровь шумела в ушах.

Девочка представляла, как дерево прорастает сквозь ее голову и раскидывает широкие темные ветви. Она с трудом удерживает его немалый вес, склоняясь в разные стороны под напором ветра, шумящего бесчисленными листьями ее разросшегося в высоту тела. Прохожие срывают спелые плоды, жуют их, из осторожности тщательно выплевывая косточки, молча поглядывая на затихшую и напрягшуюся их незадачливую хозяйку.

* * *

– Небось папку-то с мамкой любишь? – монотонно продолжала разговор сама с собой соседка. И, помедлив, сама же отвечала себе: – Конечно, любишь. А как же не любить? Мамка с папкой все-таки, – вздыхала. Долго всматривалась в окно. Ничего там не обнаруживала. – А мой-то, прости господи… – помолчала. – Вот от него еду. В прошлый-то раз после отсидки, – девочка не понимала, что значит «отсидка», но деликатно хранила молчание, – как вернулся, все: «Маманя да маманя». Ишь маманя я ему стала! Денег-то у него ни копейки. – опять помолчала. – А то: уйди, старая сука! Тут вот – маманя. Да ненадолго – снова за свое. Хотя у нас в деревне куда пойдешь-то? Ох! Не будешь пить, так и того раньше сгинешь. Вот и старшой тоже. – опять переждала. – Помер он. Лет семь уж как, – взглянула на девочку. Та сидела неподвижно. – Вот тебе и – маманя! Я ему говорю: «Ты хоть осмотрись, вон как люди-то». Ну да, понятно, все пьют. С Маркеловыми братьями снова связался. А они что?.. Я уж упрашивала: «Пошел бы в МТС…» а вот про МТС девочка читала в одной из советских книг (скорее всего, в «Кавалере Золотой Звезды» или в «Стожарах»), которые брал для нее в библиотеке новообразовавшегося советского консульства отец, перенесший свою страсть к России на все нынешнее послевоенное победительное советское. – Я и говорю ему, научился бы чему. Или в город. Да там, конечно, паспорт нужен. А где его взять? Вот после армии и остался бы. Нет, назад, к своим дружкам-пьяницам, да у матери деньги таскать. Хоть в колхозе пристроился бы. Нет, не хочет. А у меня какие, прости господи, деньги-то! На них разве проживешь? Ну, и снова забрали. С Маркеловыми окаянными сельпо ограбили. Вот, еду, – она сухо вздохнула, выпрямилась, поправила платок и прямо посмотрела на девочку.

Та не знала, что отвечать, не поняв и половины ей поведанного. Соседка не ожидала ответа.

– Схоронила и еду. Вот, вызвали. Бумагу прислали. Здесь где-то, – она стала копошиться в вещах, в поисках названной бумаги для пущей достоверности, не нашла, махнула рукой, привела в порядок вещи, поправила платок, глянула в окно, снова повернулась: – А ты люби мамку и папку. Они у тебя хорошие. Ишь как куколку нарядили. Очочечки вон. Тоже правильно, чтобы глазки видели, – завершила она. – Умненькая будешь. А мой-то… – махнув рукой, не договорила.

Девочка опустила голову. И понятно.

В Тяньцзине уже последнее время, перед самым отъездом, по дороге в школу, когда она проходила мимо малюсенькой хибарки бедного сторожа, многочисленные его чумазые потомки высовывались из окна и кричали: «Сы-гэ-ян-ди!» – что значило четырехглазая. Что, в свою очередь, понятно, значило – очкарик. Девочка убыстряла шаг. Китайчата ликовали. Вослед ей они кричали и вовсе нечто непонятное и, видимо, непристойное. В своей необыкновенной житейской скученности они, вполне понятно, достаточно быстро сексуально взрослели и являли эту свою продвинутость в данном вопросе, порой не подкрепляемую еще никакой физиологической осмысленностью, немногими непристойными жестами, впрочем, вполне невнятными девочке по причине ее естественной для интеллигентских детей, необыкновенной целомудренности. Что-то, конечно, она во всем том подозревала. Тревожно догадывалась и спешила прочь. Умненькая все-таки.

Девочка отвернулась от соседки и уставилась в окно.

Постоянный жилец у них был один. Мухтарыч. Так называли его все. Он не обижался и весело гортанно отзывался на всякое окликание.

– Махатарач! – слышались звонкие китайские голоса.

– Иду-у-у! – глухо отвечал он, на длинных подгибающихся ногах, обутых в мягко облегающие высокие, но уже достаточно потертые сапоги, медленно спускаясь к обеду по скрипучей деревянной лестнице со своего последнего этажа, аттика, где и обитал в маленькой комнатушке.

Взрослые за глаза величали его князем. Кавказским. Именно что вообще кавказским, не конкретизируя. А кто на Кавказе не князь? Какая женщина не княжна, не славная наследница царского рода?

В представлении девочки так и было – некий горно-снежный Кавказ, как у Лермонтова, и посередине наш князь. А поверху проносится смутный, как скопление серых облаков, Демон. От воображаемых страшных кавказских высот и видения Демона замирало дыхание и становилось невообразимо холодно, как никогда не бывало в их китайском бытии.

Но это быстро проходило.

Еще можно было представить ярко-морозную русскую зиму с обильным сияющим снегом и легким потрескиванием на холоду голых древесных стволов. Все, конечно, по рассказам взрослых и многочисленным русским книгам, переполнявшим их дом. Да и в Русском клубе книг было немалое количество. Такого разнообразия классики и всякого рода среднего русского письма потом в России девочке не довелось встречать.

Да и я тоже не встречал. При тогдашних запретах, ограничениях и цензуре где было встретить полную русскую библиотеку? Только в редких сохранившихся частных коллекциях да в закрытых спецхранах. Ни туда, ни туда я доступа не имел. В общем, скудные были – одно слово! – детство и юность. Ан ничего, и в подобных обстоятельствах не последними людьми выросли.

Князь не говорил ни на одном языке, кроме, естественно, своего родного, блеснуть на котором ему не предоставлялось возможности, так как на расстоянии ближайших тысячи километров не находилось ни одного соплеменника. По-русски же он говорил с неимоверным гортанным акцентом. Но все попривыкли.

А на бывшей территории бывшей Российской империи был он полковником бывшего гвардейского, немыслимо отважного и легендарного кавказского дивизиона, наверное, Его Императорского Величества. Скорее всего. Девочка, естественно, про Императорское Величество слыхала. Но Мухтарыч был просто Мухтарычем. Славно служив отечеству и императору в своем воинском звании, здесь он оказался абсолютно не у дел – неухоженный и неприкаянный, без всяких сбережений, без знания языков и каких-либо посторонних умений, кроме уже упомянутых, воинских. Так он и обитал приживалом в их доме. Однажды удалось ему пристроиться расфасовщиком на фабрике по производству куриного желтка. Ненадолго. Желток ли кончился, кончилось ли его терпение или терпение работодателя, но снова Мухтарыч оказался в их доме. К радости девочки и ее брата, для детских мелких проказ, производимых над славным князем. Ох, уж эти детишки!

Мухтарыч, одетый в нечто черкесскообразное и почему-то в теплых унтах, сменяя временами их на мягкие сапоги, кряхтя и что-то приговаривая себе под нос на своем родном, никому не ведомом наречии, спускался только к завтраку и обеду. Остальное же время он проводил в своей маленькой получердачной комнатке, где все было приведено в идеальный порядок почти пустынной сакли. Сакля – девочка именно так определила для себя его жилище. Вещей действительно было немного. Да и то – где их много-то взять?

Девочке запомнилась только огромная сабля в тяжелых черных, мрачно поблескивающих полустертым чеканным узором ножнах, которую она даже не сумела удержать в руках, когда однажды Мухтарыч, сняв со стены и легко поддерживая, вложил в ее руки.

Сабля была холодная. Это тоже запомнилось.

Вечерами, стелясь вдоль стен, девочка с братом по лестнице почти подползали к двери Мухтарыча и загробными голосами начинали в унисон завывать, изображая местных устрашающих духов. Они изредка оглядывались – не слышит ли мать. Но нет, родители, занятые очередными по-вечернему разодетыми гостями, были далеки от места событий. В щелке под дверью комнаты Мухтарыча гас свет. Кубарем дети скатывались по лестнице и лукаво-смиренные являлись пред лицо родителей.

В иные же дни, вскарабкиваясь на крышу подсобного помещения, они оказывались прямо под окном Мухтарыча. Водрузив на длинные палки пустые тыквы с двумя прорезанными дырками, в которые прорывался колеблющийся свет от вставленной туда свечи, они поднимали это зловещее сооружение прямо на уровень его окна. Изнутри же комнаты оно должно было видеться как нечто эдакое, как им представлялось, ужасающее, напоминающее дьявольское видение. Мухтарыч замирал. Дети тоже.

Только изредка из окна Мухтарыча вдруг ответно высовывалось что-то уж и вовсе несообразное – черное, лохматое, ревущее, с разинутой пастью, откуда вырывались невероятные проклятья. Можно было бы предположить, что это отчаянно-лихой ответ самого Мухтарыча, если бы не чистейшие русские выражения, на которые он с его сильнейшим кавказским акцентом был просто не способен.

Дети с шумом рушились вниз. Целый вечер их не было слышно.

На следующее утро за завтраком, поглядывая в сторону девочки и брата, сидящих прямо напротив него, притворно грозный Мухтарыч что-то шептал на ухо склонившейся к нему матери. Мать улыбалась и следом же хмурила брови. Брат мгновенно краснел и, не дожидаясь расспросов, все тут же сам и выкладывал. Девочка держалась до последнего. Мухтарыч довольно попыхивал папироской.

* * *

– А что, и по-китайски говоришь? – спрашивала спутница.

– Да, – отрывалась от окна девочка. Там по-прежнему бежали нескончаемые деревья, глубоко увязая в снегу. Было, по-видимому, необыкновенно холодно.

Тонкая, почти неразличимая дымка отделялась, отслаивалась от белого пространства и прижималась к стеклу. Просачивалась, дотрагивалась до плечей, обнаженной кожи лица и шеи. Девочка вздрагивала от неожиданного холодного прикосновения. Но нельзя было поддаваться, соглашаться. Девочка это знала. Не то некая легкая пленка, словно теплая шкурка, снятая с тебя, отлетит вослед этому тустороннему дыханию. И что? И сколько подобных неприкаянных двойников скитается по свету, приникая к первому встретившемуся, нашептывая ему что-то успокоительное, анастезирующее? С какой целью? Кто знает? Девочка не знала. Да и, признаться, я тоже.

Девочка дотронулась до щеки. Она оказалась на удивление горячей. Впрочем, как и всегда. Лицо девочки постоянно пылало густым здоровым подростковым румянцем, что с недавнего времени стало предметом ее немалого смущения в присутствии взрослых, всякий раз считавших непременным отметить это.

Девочка натянула поглубже белый тончайшей вязки шерстяной платок.

– И как же по-ихнему «спасибо» будет?

– Нинь хао.

– Ишь, ты, – несильно удивилась соседка. Полностью удовлетворившись ответом, прикрыла глаза и, казалось, задремала.

* * *

Да, вот так было по-китайски.

И как-то само собой все это, густо перемешанное, разноязычное уже не вызывало удивления у девочки своим странным переплетением русских и китайских реалий.

Родители девочки, вернее, ее отец вовсе не по своей доброй воле оказался в этих, далеко не родных для любого русского пределах.

Будучи сыном славного сподвижника славного генерала Скобелева, он, вполне естественно, в продолжение вековой семейной традиции, как и все предыдущие наследники по мужской линии, был определен по военному ведомству – в славное же петербуржское кадетское училище. Прилежно учился. Во время длинных летних каникул регулярно навещал родителей в дальнем-дальнем Ташкенте, где его отец после смерти Скобелева наследовал должность генерала-губернатора Туркестана. Должность немалая, надо заметить. И все бы хорошо, да случилась революция. Ну, сами понимаете.

В хмурую и неуютную северную столицу рухнувшей Российской империи хлынул поток серых шинелей, непривычных для ее прямых торжественных улиц и проспектов. Разве только во время торжеств в парадных формах, предводительствуемые славными командирами, они, бывало, маршировали на специально отведенном для того Марсовом поле.

А ныне…

Заполонив весь непривычный к тому город, они перемешивались с черным и несколько более тревожным цветом революционных, анархистских и просто матросов. Во время первой, более-менее нормальной (насколько такое вообще может быть нормальным!) февральской перемены власти все, даже ученики военного училища, несмотря на вялый запрет начальства, группками бегали по митингам и шумным студенческим сборищам. Понятная эйфория и горящие глаза перевозбужденной молодежи.

Потом, уже после октября, – хаос, пение Марсельезы, стрельба. Человеческие тела с простреленными головами. Грузовики, полные вооруженных людей. Баррикады. Кровь, смешанная со снегом, – слизь цвета черничного киселя.

Жена начальника их училища (семью которого мальчик посещал в воскресные дни по давнему знакомству отца с этим семейством), бледная и меланхоличная, с лицом знаменитой Стрепетовой, печально встречала его у самых дверей. Прислуга ушла митинговать против эксплуататоров. Хозяйка же в своем одиночестве напоминала героиню картины Крамского «Безутешное горе», стоящую в черном траурном платье над маленьким гробом умершего ребенка, поднеся ко рту руку с зажатым в ней белым батистовым платком.

Где-то в глубине комнат сидели притихшие весьма миловидные дочери-гимназистки. Особенно младшая, возраста самого юного кадета.

Мать подходила к окну, приотодвигая тяжелую мрачную штору, взглядывала на улицу и апатичным голосом вопрошала неведомо кого:

– Кто эти взбесившиеся женщины? – оборачивалась на мальчика. Тот молчал. – Кто эти звероподобные мужики? – мальчик снова молчал.

Кто, кто?! Ясно кто!

Женщина задергивала шторы, уходила вглубь затененной комнаты и без единого слова, одним слабым печальным жестом узкой руки с зажатым в ней тем самым белым тончайшим батистовым платком отсылала от себя мальчика. Тот безмолвно уходил. Спускался по мраморной лестнице. Выходил на вечернюю, пустынную, продуваемую тяжелым влажным ветром улицу.

Но так длилось недолго. Совсем недолго. Что сталось с бедной женщиной и всем семейством? С самим кадетским начальником и его дочерями, особенно младшей? Кто знает? Мальчик не знал.

Так никогда уже и не узнал.

В полнейшей окружающей неразберихе юный кадет на свой страх и риск решил пробираться к отцу. На юг. В Ташкент. Но подросток ведь! Почти ребенок, хотя и в строгой военной форме. Оно, кстати, по тем временам даже к худшему.

Как ни странно, поезда еще ходили почти во всех направлениях и, опять-таки как ни странно, достигали своих названных в старорежимных расписаниях пунктов назначения.

И если было глянуть на Россию сверху, с отстоящей от безумности сиюминутных событий точки, прохладным сканирующим взглядом – вся она пересекаема и перебегаема мелкими удлиненными ползущими и пыхтящими тельцами различного размера и вида железных существ. Железнодорожных существ. Поездов, в смысле.

Но это ненадолго уже. Тем более что вид с самой земли был уже не столь осмыслен и утешающ. Повсюду своя власть, свои причуды, свои безумия и свои предпочтения, грозившие весьма серьезными неприятностями. В основном смертью и погибелью грозили. Безумия бывали почти невероятные, редко воспроизводившиеся и воспроизводящиеся во всей мировой истории.

С премногими мытарствами подросток добрался до Самары, где на тот момент и был захвачен белочехами, внесшими пущую неразбериху во всю эту невообразимую сумятицу тех дней. Они благополучно и дотащили его до Читы, откуда сами отправились в дальний-дальний Владивосток.

Во Владивостоке наших чехов, отобрав у них все вооружение, со многими отсрочками и пертурбациями посадили на всевозможные корабли и кораблики. И в результате, немирные путешественники через долгие и угрюмые годы общеевропейских разборок добрались-таки до своей милой зеленой и во многом благополучной, обойденной большими и великими сражениями той губительной войны Чехии, ютившейся как островок немыслимого по тем временам сохранившегося уюта и покоя среди развороченного и растревоженного мира.

Ну, кроме отдельных, немыслимо энтузиастических и идейных. Вроде того же коммунистического товарища Гашека, оставшегося творить новую неведомую жизнь на территории старой и неведомой ему страны. Новыми, неведомыми же и весьма, на привычный старорежимный взгляд, ужасающими средствами.

По тем временам откровенно обнаружилось, обнажилось в человеке постоянно в нем присутствующее, но в иные дни если не сладко, то достаточно крепко спящее, упрятанное, экранированное нечто нечеловеческое. Вернее сказать, даже, как это принято называть, сверхчеловеческое. Когда немалое количество вроде бы вполне доселе вменяемых людей становится обуреваемым вдруг (или не вдруг!) неземной идеей небывалого ближайшего человеческого счастья, правда, отделенного годами жестокостей, как всегда, представляющимися неизбежными и краткими. Не мыслящимися даже как серьезное основание и аргумент в борьбе идей. Недолжными даже к поминанию. И, соответственно, одни говорят другим:

– Лично я против тебя ничего не имею. Даже напротив, ты мне премного по-человечески мил. Но это выше личных отношений! – говорят, мысля нечто великое классовое, религиозное или национальное. В общем, неизбежное, неогибаемое, почти мистическое.

И стреляют.

Да, вот так.

Задолго до той самой Читы, куда добрались наши, вернее, далеко не наши, аВ общем-то, даже и непонятно, какие и чьи чехи, отца девочки ссадили с поезда и мобилизовали в армию Колчака. Война – она и есть война, кем бы и против кого ни велась.

Но не всем она по душе. Двое приятелей-сослуживцев, постарше и премного уставших от всех этих неразберих, истосковавшихся по дому, по сельской своей благостной рутине, подговорили отца девочки, собственно о ту пору, как поминалось, совсем еще мальчика, бежать. Бежать до хаты. Бежали. Попытались. И были пойманы. Схвачены. Ох, подобных случаев несть числа. Бежали, бывало, целыми воинскими соединениями. Да куда же, по тем временам особенно и убежишь-то?!

Ранним холодным утром в одном белом, жестком, давно не стиранном нижнем белье, со связанными за спиной руками, шли они босые, чуть-чуть спотыкаясь и покачиваясь над неровностями проминающейся сырой земли, к месту своего назначенного расстрела. К дальнему, темневшему в утреннем тумане оврагу. Мальчик не чувствовал ничего. Вернее, мало что понимал. Он был буквально опустошен физически и душевно всем предыдущим. Его подельники брели в мрачном отчаянии и бессилии. Брели, не произнося ни слова, не глядя друг на друга и вряд ли что различая окрест себя. Их подвели к краю темного, дышащего влагой рва и поставили в рядок. За спиной раздались знакомые хриплые команды, перебор затворов и следом выстрелы. Мальчик видел, как мгновенно подкосились ноги у его соседей справа и слева.

Он сам остался стоять. Его простили. По малолетству. Офицер расстрельной команды первым заметил, как голова мальчика стала абсолютно белой. С тех пор его и прозвали белоголовым.

Ну, а потом:

Да, великий пафос и удивление быть свидетелем и почти участником потрясающих событий!

Но есть и странное, почти неведомое нам обаяние тихого и монотонного проживания в маленьком аккуратном швейцарском домике всю свою нехитрую жизнь, когда вокруг грохочут войны, льется кровь, восходит гарь, ноздри забивает едкий и тошнотворный запах всеобщего трупного гниения. А тут – синие горы, прохладный, чуть разреженный воздух и размеренный быт. Обаяние! Невозможная прелесть! Место кратких каникулярных вакаций всевозможных террористов и пламенных революционеров. Отдохнут, поправят нервы, здоровье – и снова в бой! Вечный бой! А ты здесь навсегда со срезанным душевно-ментальным уровнем аффектаций и всякого рода пафосных синдроматик – чудо что такое! И так веками. Почти навсегда.

Как-то тихим мирным утром брел я в предместье тамошнего солидного города Базеля и обратил внимание на небольшой ладненький домик красного кирпича. Белыми же кирпичиками по красным аккуратно была выведена дата его сооружения – 1942 год.

Господи, все вокруг по всей Европе рушилось, гибло и пропадало! Мы среди диких морозов и злодейств германских насильников теряли практически все и вся, последними неимоверными усилиями упираясь ногами, вгрызаясь зубами в родную промерзшую землю! А здесь камушек за камушком некто спокойно созидает, оттирая мирный пот и среди ясного летнего полдня взглядывая в негрозное небо – неземное что-то!

Кстати, знаменитый конфуцианец Дун Чжунжу времен Ханской империи описывал историческо-временной процесс как последовательную смену царств – черного, белого и красного. А вот тут мы имели их разом, обступивших маленькую, зажатую в самой себе Швейцарию. Черные – фашисты, белые – капиталисты, красные – коммунисты. Как при этом не сжаться и не содрогнуться от ужаса?! Какой тут – господи! – Дун Чжунжу?!

Ан устояли. Выжили. Дожили до наших дней.

Потом под напором красных все развалилось само собой. И все разбрелись. Побрели, потащились в разные стороны. Юнкер в достаточно большой толпе полураспущенных вояк, но все еще сохранявших оружие и какую-никакую униформу, поплелся в направлении Монголии. А куда еще? Всюду были помянутые, но, по сути, совсем другие, красные, белые, черные и прочих неведомых цветов. Непонятно кто. Хотя и в чуждой Монголии в те времена все происходило подобным же невообразимым образом.

Брели днями и ночами. Иногда ночами спали. Иногда сваливались посередине дня и забывались неверным сном. Палило солнце. Местность была открытая и пустынная, просматриваемая воспаленными и слезящимися глазами на километры вокруг. Хотя что можно было рассмотреть этими опухшими, гноящимися и слезящимися глазами? Марево. Миражи и фантомы.

Вверху парили большие внимательные птицы. Порой с предупреждающими вскриками они проносились прямо над головами шарахавшихся в сторону людей. Потом уже и не шарахались. Сил недоставало. Изредка палили им вослед. Безрезультатно. Палили, пока оставались патроны. Но их оставалось немного. Ненадолго. Просто вяло отмахивались. Прямо на глазах меняя свои размеры и конфигурацию, крылатые существа гигантскими серыми тенями загораживали небо, жаркими женскими голосами на ухо нашептывая бредущим:

– Все, все. Черный полог заворачивается с горизонта. Ты уже ничей. Ничей! Ничто не укрепляет в этом мире. Чернота вычеркивает тебя из списка наличествующих сущностей! – какая чернота? Какие сущности? Прочь, демоны серых пределов!

Понятно, что мало кто вникал в это и понимал смысл подобных нашептываний и вскликиваний. Да и не было уже никаких сил понимать, вникать в данного рода различения и дефиниции. Разве только чувствовать. Так ведь и чувствовать надо уметь.

Машинально и вяло продолжали отмахиваться ладонями прямо у своего лица от придвинувшейся уже вплотную пустоты, как от тех же угольно-черных мух, мучивших не менее птиц. Они внедрялись под кожу и брели с несчастными их неверным путем многие километры, медленно, не спеша (а куда им спешить?!) выедая изнутри.

Да, скорее всего все было именно так.

Постепенно рассеялись все спутники. Или просто не было сил и внимания их различать. Во всяком случае, мальчику казалось, что он давно уже бредет в полнейшем одиночестве. Да так и было – брел один. В его тогдашнем состоянии он вряд ли мог что-либо оценивать адекватно. Так что исчезновение своих былых соратников обнаружил, вернее, как-то мог осмыслить, наверное, дня через два-три. А может, и пять. А может, и через месяц. Да в его положении присутствие кого-либо иного, ему подобного, мало что изменило бы.

Вряд ли путешествие длилось столь долго, как ему позже представлялось.

Еды не было. Воды тоже. Пить он мог лишь из мелких случайных лужиц. Не знаю, попадались ли они ему в совершенно безлюдной сухой местности. Случаются ли там в это время дожди? Я в тех пределах не бывал. Посему не могу ничего утверждать с какой-либо степенью достоверности. Однако же вот – брел. И выжил.

Однажды, когда ночью посреди пустынного и полностью просматриваемого во все стороны пространства он забылся то ли сном, то ли простым беспамятством, остатным краешком сознания или, вернее, недремавшего осязания он почувствовал, что к нему придвинулось Нечто. Это Нечто надвинувшееся было непомерно огромным. Черное и жарко дышащее, оно закрыло, загородило весь небосвод с его многими низкими пылающими звездами. То есть весь необозримый небосвод как бы разом погас. Было известно, что в этих местах владычествует некто, которого спутники пугливо называли бароном. Черным Бароном. И тут же оглядывались. Но нет, все было знакомо, и все были знакомы. Пока. И снова оглядывались.

А может, ему просто снилось, бредилось. Вроде бы слышалось сопение и урчание. Он почувствовал легкое прикосновение чего-то гладкошерстного и горячего. Это прикосновение покрыло разом весь бок от опаленной щеки до обнажившейся голени левой ноги. Сапоги были стерты и выброшены за непригодностью. Уж и не припомнить когда.

Соседство огромного существа понуждало вроде бы весь организм инстинктивно и охранительно сжаться, но не было сил. Абсолютное безволие овладело им. Если не сказать, блаженство, но особого рода, граничащего с полным пропаданием.

Все вокруг было черное-черное. И только его голова, если бы он, отлетев от самого себя, мог видеть ее спокойным и незаинтересованным зрением, белела во мраке, отлавливая мельчайшие частички кое-где блуждавшего в непроглядной тьме света для своего свечения. Именно она-то его и спасла. Во всяком случае, он был в том уверен. И впоследствии все, слушавшие пересказ случившегося с ним, тоже вполне уверились в том.

Существо, обнюхивая и дойдя до головы, словно замерло. Дыхание его стало теплым и даже ласково-согревающим в стремительно холодеющем ночном воздухе. Оно отдавало легким душноватым пустынным мышиным запахом. Существо долго стояло, словно в некоем сомнении. Медлило, медлило и начало удаляться, постоянно оглядываясь и взблескивая ослепительно черными глазами. Но это, конечно, вряд ли можно было разглядеть. Но чувствовать – да.

И снова открылось огромное, неопределяемое по глубине и высоте, нависшее небо с бесчисленным количеством застывших на нем и немигающих звезд.

Через какое-то время очнулся он в светлой прохладной комнате на чистых жестковатых простынях и под легким согревающим одеялом. Слышалась английская речь. К нему, не принимавшему никакого участия в происходящем вокруг, обращались. Он, не отвечая, молча глядел в белый, словно плавающий на неопределенной высоте потолок. Но все понимал.

* * *

За окном тянулись белые бескачественные, чуть всколыхивающиеся пространства. Так – еле-еле. Почти незаметно.

Казалось, что под снегом упорно ползет кто-то длинный, невидимый. Скорее всего, темно-серый, чешуйчатый, мрачно поблескивающий. А может, и гладкий, бесцветный, сродни прикрывающей его белой пелене – мертвенно-бледный, как сероватый, почти земляного оттенка альбинос. Только по взбуханию небольших бугорков можно было определить невероятную длину его туловища, начинавшегося где-то впереди поезда и заканчивающегося вдали, чуть ли не у самого трудноуловимого горизонта. Да и как определишь? Поезд тщился перегнать его, но безуспешно. Безутешно.

Вдали, впереди девочка увидела черную точку. По приближении она оказалась неким человечком, ползшим вдоль бескрайней равнины. Ноги его постоянно увязали в глубоком снегу. Он останавливался и замирал на некоторое время. Затем, неловко перегибаясь в поясе, вытаскивал задний валенок. Надевал и тут же увязал другой ногой. Скрытое под снегом огромное существо опять несильно прихватывало его. И снова отпускало. Изредка над взбухавшим бугорком поднималась дымка легко рассеиваемого сухого снега и появлялся почти прозрачный, не ухватываемый взглядом хвост. Чудище хватало за ногу удрученного странника, тащило его под снег, но недолго и неглубоко. Отпускало и выжидало.

Я видел подобное однажды. Не въяве, а по телевизору. На экране. И совсем в другом краю, иной стране, ином климате и даже на другом континенте. В Африке. В пору тамошней ужасающей засухи, когда все, включая и саму трескавшуюся прямо на глазах землю, буквально пылало, обжигая тонкие хрупкие ноги тысячам обезумевших, несущихся куда глаза глядят невинных и легко ранимых тварей. Стада ланей, буйволов и прочих жителей пылающей пустыни неслись в поисках редких, еще не до конца пересохших водоемов. И удача таки улыбалась им.

Тяжело дышащие, истощавшие гну, склонив свои мучительно-точеные головы, пили из коричнево-илистой реки. И не могли напиться.

И вдруг как из ниоткуда, из ино-пространства, из вроде бы невинной речной глади, затянутой гладко-блестящей, все отражающей пленкой воды, но каждая точка которого чревата готовым хлынуть сквозь нее ужасом: Так вот, из этой непредсказуемой глубины неожиданно выплеснулось посверкивающее каплями прозрачной воды очертание головы огромного крокодила. Пупырчатая кожа наростами громоздилась по всей гигантской поверхности. Маленькие глазки смотрели пристально и не мигая. Взблеснули молочно-белые зубы. Чудище схватило ближайшее, надо сказать, немалого размера, но беспомощно взбрыкнувшее вверх всеми своими четырьмя тоненькими ножками животное и мгновенно утащило в глубину. В никуда! И все. Конец. Ужас и мрак! Нечто дикое и не поддающееся осознанию.

Ан нет. Нет. Он сыт. Он просто весело и несмертельно играет. Он игрун. Шутник. Шалун. Он – забавляется. Так ничего и не осознавшее травоядное животное со смутными проблесками знания, воспоминания о чем-то безумном, запредельном, промелькнувшем перед его мутными неимоверно выпученными глазами, отряхиваясь и покачиваясь на неверных трясущихся ногах, буквально через минуту выходит из воды и снова принимается за свой, так неожиданно прерванный, рутинный водопой. И никаких следов. Ни-ка-ких! Ни ранки, ни царапины – тончайший миллиметровый расчет в манипулировании гигантским губительным механизмом. И снова чистая невозмутимая гладь воды.

Было ли что? Не было? Привиделось ли – ответь! Как говорится, нет ответа.

А ползущий по бескрайнему снегу человечек – кто он? Куда ползет? Да, понятно куда. Ползет от своего неведомого, невидимого отсюда дома к ближайшему, укрытому же от проезжего взгляда магазинчику за нехитрой покупкой. Тоже ясно – какой. Доберется к самому почти что закрытию. Перекинется парой ласково-бранных слов с усталой продавщицей:

– Чего тебе?

– Чего, чего!.. – В общем-то, всем все ясно. Разговор так – для некоторой видимости осмысленности социальных контактов и преодоления неимоверной скуки окружающей жизни. И что, преодолели? Да кто знает? Все лучше, чем ничего, чем полнейшее молчание и одиночество.

Уверенная продавщица с лиловато-фиолетовым оттенком лица протянет ему желаемое да и хлопнет закрывающейся ставней хлипкого аж всего содрогнувшегося, словно в ожидании ближайшего очередного ограбления, дощатого строения. Все! Закрыто. И гуляй себе до следующего раза, если доживешь, дотянешь до него.

Он вот и гуляет. Он, ясно, – в обратный путь. Побредет себе домой, опять безутешно пропадая в снегах. С превеликими трудами выбираясь из них, вытаскивая прихватываемые ноги, теряя и находя истоптанные и многажды залатанные валенки. Прибредет. Выпьет. Полегчает. Вроде бы полегчает. Нехитро одетый и уже почти нечувствительный к диким местным морозам, выйдет по малой нужде на крыльцо. Постоит. Покачается. Ничего не фиксирующим взглядом заметит вздымающиеся струйки снеговой пыли над чьим-то глубинным проползанием, дальний попыхивающий поезд. Все тут же сотрется из его памяти. И уйдет обратно в дом.

Да, еще достаточно долго проживала у них одна старая русская дама. Очень старая. Во всяком случае, при отсутствии в доме старшего поколения девочке она казалась предельно старой. И странная. Древняя и неимоверно толстая. Хотя толстой она уже не казалась, а действительно была.

– Та-пан-дзэ! – толстая, – хмыкала исподтишка китайская прислуга. Но незлобно. Так, добродушно даже.

На низеньком, неимоверно разросшемся во все стороны туловище крепилась крохотная, сморщенная головка, украшенная пучком хитро сплетенных на макушке уже немногих и тощих волос. Головка, правда, была достаточно симпатичная, дававшая основание предполагать и вовсе черты трогательной милости и даже обольстительности в молодые годы ее обладательницы. Да так оно, по рассказам, и было.

Маленькая, хрупкая няня-китаянка обзывала русскую даму лао-тай-тай – большая старуха. Большая старуха ничего по-китайски не понимала. Она бесхитростно обращалась к прислуге:

– Милочка, принеси мне: – прислуга, в свою очередь, естественно, ничего не понимала по-русски. Не понимала и по-французски. Кое-что лишь по-английски. Но неизменно угадывала все ее желания и в точности исполняла. Девочке это казалось удивительным. Старуха же воспринимала все как должное. В порядке вещей.

В узких эмигрантских кругах дама была знаменита тем, что в старые добрые времена держала в Петербурге известный литературный салон, посещаемый всевозможными немалыми тогдашними знаменитостями и властителями дум дореволюционной столицы. Рискнем предположить, что там бывали Блок и Белый, и Соловьев и Иванов, Розанов и Флоренский. Мистики разных направлений и пристрастий. Впрочем, нас там не бывало. Вполне возможно, она придерживалась совсем иных литературных пристрастий и социальных воззрений. Тогда ее могли навещать Горький, Разумник, писатели-деревенщики, как нынче принято именовать писателей подобной ориентации. Ходоки в народ, радетели за народное освобождение. Или вовсе даже террористы и инсургенты, будущие властители огромных российских пространств. Хотя они – вряд ли. Скорее всего, все-таки у нее бывали первые из помянутых. Какие деревенщики, какие радетели, какие бомбисты у знатной изящной дамы? Однако случались в те неоднозначные времена такие перверсии. Да, В общем-то, все и вся было перепутано в той сумбурной и ажиотажной жизни.

Позднее к ней зачастили новейшие бунтари петербуржской артистической сцены описываемой поры. Народ на удивление буйный и раскованный. Наглый даже. Вроде бы вполне не соответствующий репутации как самой дамы, так и ее салона. Хотя, как уже говорилось, чего не бывало в те безумные предреволюционные годы?! Все перемешалось. Вернее, начало перемешиваться задолго до самих катастрофических событий.

Однажды отец девочки, будучи еще подростком и учеником кадетского училища, навестил ее. Он уж и не припоминал, с кем и по чьей протекции попал в это престижное, взрослое и серьезное, иногда шокирующее общество. Видимо, протекция случилась соответствующей. Все-таки он был не из последней семьи в Российской империи. Соответственно своему так называемому переходному возрасту, он был впечатлен женским шармом хозяйки.

Отец напоминал ей об этом.

– Ах, да, да! – делала вид дама, что вспоминает и узнает. – Такой стройный и многообещающий юноша. Помню, помню.

Какой юноша?! Отец был тогда еще вполне невразумительным подростком. А и неважно.

Репутация у нее в эмигрантских кругах была весьма и весьма сомнительная. Да теперь, под старость, ее это и не волновало. Она даже мало что припоминала из своих славных петербуржских времен. А говорили, что с группой самых радикальных авангардных художников дама сама отметилась в прежней столице Российской империи весьма экстравагантной акцией. Вместе с шестью или семью из них она проехалась по городу голой в трамвае. Да, абсолютно нагишом. Что-то неслыханное! Впрочем, кажется, это случилось уже после революции, в первые годы советской власти и полнейшей неразберихи.

Муж ее, кстати, слыл немалым симпатизантом большевиков еще до революции, помогая им деньгами и укрывательством. Значит, мы ошиблись, в ее салоне вполне могли бывать и участники будущего октябрьского переворота, мирно перемешиваясь с утонченными интеллектуалами и порывистыми поэтическими натурами.

После указанных событий он, супруг ее, даже получил у большевиков какую-то должность. Но небольшую и ненадолго. Тогда все было ненадолго и стремительно. Его расстреляли. За что, почему – никто не расспрашивал. А почему, спрашивается, и нет? Допытываться было бессмысленно. Про то не ведали, верно, и сами расстреливающие. Одни дали должность, а другие расстреляли. И всякий прав.

Какими путями она добралась до Китая – незнамо. Сама дама о том особенно не распространялась. Так что понятно, какая у нее после всех подобных пертурбаций могла быть репутация в строгих, да и нестрогих эмигрантских кругах. Хотя с репутациями по обе стороны враждующих лагерей дело обстояло сложно и неоднозначно.

Теперь старая и неряшливая, она целыми днями просиживала за своим нескончаемым пасьянсом. Трудно было поверить, что когда-то она, стройная, знатная и богатая, блистала в своем роскошном артистическом салоне и покоряла многие артистические (и не только артистические) сердца. Но ведь было. Было! Отец подтверждал это. Собственно, в память именно тех благословенных лет он безропотно и держал ее у себя. Кормил, одевал и обхаживал. Мать только пожимала плечами.

Кстати, в их доме кормилось немалое количество прочих неведомых и неведомо каким путем заброшенных сюда непутевых, непристроенных российских эмигрантских личностей. Девочка могла припомнить, как на субботние открытые столы стекались к ним престраннейшие типы.

Вспоминался некий старик, у которого во внутреннем кармане, ближе к сердцу, была припрятана милая плоская металлическая фляга с коньячком. Изредка он склонялся к левому обшлагу поношенного пиджака и через тонюсенький шланг потягивал горячительное. Делая эдакий непринужденный вид, он производил эту операцию как бы скрытно и незаметно. Естественно, все знали про сей нехитрый и многократно воспроизводившийся во многих городах и весях многоязыкого мира трогательный секрет Полишинеля и, посмеиваясь, наблюдали за постепенно наливавшимся красным цветом его вроде бы отрешенным лицом.

Приходили старушки-близнецы. Они улыбались и молча, не присаживаясь, кушали. Кушали аккуратно и, как маленькие птички, совсем немного. По невеликой потребности невеликого организма или, возможно, по сохранившейся и до сей неблагодарной поры гордости и благородству хорошо воспитанных дворянских девиц. Хотя какая уж тут гордость?!

Сказывали, что в их доме обитало бесчисленное количество кошек, которых сердобольные сестрички подбирали по всем безжалостным к ним улицам и закоулкам китайского пригорода, где сами по бедности и обитали. На какие скудные деньги они умудрялись прокормить их – неведомо. Но ведь прокармливали! Уходя из гостеприимного дома, они как бы украдкой уносили с собой для своих тощих питомиц какие-то крохи пищи. Им это попускали.

Иногда одна из сестер сходила с ума. Она являлась ярко накрашенной, напудренной и нищенски безумно разодетой. Близняшка пыталась ее загородить своим хрупким телом. Вроде бы удавалось – у сестры ее тельце было не крупнее. Не приводить же сюда больную сестрицу здоровая не могла, так как, по всей видимости, питались они скудно и нерегулярно. Изредка из-за спины здоровой и смятенной близняшки вытягивалась тощая, обтянутая старчески веснушчатой кожей, почти обезьянья лапка, и слышалось:

– Дай тыщу! Дай тыщу!

«Видимо, для прокорма кошек», – думала девочка.

Заходил какой-то лохматый вальяжный немного подержанный литератор. По-видимому, литератор. Он сразу же хватал отца за локоть и тащил в угол со своими средне художественными проблемами. Отец легко, но уверенно отстранялся. Литератор ладно усаживался за столом, откидывался на стуле и ел, уверенно неся ложку от стола до своего рта, отделенного от тарелки немалого размера животом.

Запомнился еще учитель по фамилии Киссельман, неведомо где и что преподававший. Да и преподававший ли вообще, хотя и величался всеми уважительно «учитель». Он был до того тощий, что его огромные голубые глаза, как два поблескивающих фарфоровых шара, будто висели на расстоянии от лица. Девочка его пугалась. Но он был абсолютно безобиден, неизменно улыбался и всем встречным изображал глубокий поклон. Народ ухмылялся. Безобидный был человек.

Как-то в шутку или по пьяни его закатали в ковер, вызвали повозку и отослали по некому неведомому адресу. На окраину города, где беглые белые казаки организовали свое самоотдельное поселение и проживание. Они обитали, отгороженные ото всех соответственно традиционным архаическим правилам казацкого общежития. Занимались сельским хозяйством, женились и выходили замуж в своих замкнутых пределах, избирали атаманов и собирали общий сход. Ни с кем из аборигенов не общались. Носили длинные юбки и шаровары с лампасами, не ведая ни слова по-китайски. И выживали ведь! И выжили!

Изредка оттуда в дом девочки доставлялись овощи и картошка, российская гречка и огромные свежевыпеченные ковриги белого хлеба. Привозили продукты дородные казачки на широких телегах, в которые была впряжена такая же дородная пара лошадей. Девочка угадывала в этом зрелище какие-то отдаленные, завораживающие черты своей неведомой родины. Вернее, родины своего отца, доставшейся ей по наследству в виде виртуальных образов и искренних переживаний.

Да, а забава с учителем еще долго и премного веселила ее участников. Многие годы спустя поминали о ней с улыбкой. Учитель и на это не обижался.

Другая же из пьяных проделок имела в городе гораздо больший резонанс и даже некие неприятные последствия для ее участников.

Некий немец, затесавшийся в их сугубо русскую компанию, здорово поднабравшись, начал выкрикивать всякого рода претензии к благословенной России и ее народу – люди русские бессмысленные, просто скопище хамов и идиотов. И медведи по улицам бродят, и царь тонкошеий, и звери-большевики, и тому подобное.

Никто не стал возражать ему, но принялись лишь интенсивнее вливать в него именно что исконно русское спиртное, производившееся российскими же выходцами в достаточном количестве. Когда немец изрядно накачался, дружной толпой его вынесли из дома в горизонтальном положении и понесли к студии мастера татуировок, который прямо в присутствии немало веселившихся собутыльников за приличную плату выгравировал на груди несчастного германца: «Их либе Русланд!» Так что теперь ему только и оставалось следовать этому лозунгу.

Неприятности действительно были серьезные. Но обошлось. Обошлось. Иностранцы все-таки. Да и немец – черт его бери! – тоже неместный. Пусть разбираются сами как хотят.

Для мастера же татуировки все кончилось не так благополучно. Говорят даже, что весьма и весьма печально.

* * *

Дама же, обитавшая в их доме, на эти субботние посиделки не являлась. Считала ли их недостойными своей знатной персоны, были ли какие-то другие причины или фобии – неведомо. Никто ее и не домогался. Да и вообще, она мало что замечала вокруг себя, кроме своих неизменных карт. Когда девочка пробегала мимо, она неизменно вопрошала низким хрипловатым голосом:

– Что, детонька? – и тут же отворачивалась к разложенному на столе пасьянсу, нисколько не дожидаясь ответа. Девочка тоже привычно не останавливалась и не отвечала на ее окликания.

Когда-то, в самые первые дни ее появления в доме, девочка еще была исполнена интереса к ней. Взобравшись с коленями на стул, она пристраивалась рядом и, склонив голову, с любопытством рассматривала карты, чуть отклоняясь от сигаретного дыма, легкой струйкой исходившего от тоненькой папироски, помещенной в специальное углубление пепельницы. Подобные овальные выемки располагались по всем четырем углам огромного хрустального сооружения. Дама взглядывала на девочку, брала свое изящное курево, затягивалась. Отодвигала пепельницу в сторону и снова размещала в ней сигарету.

Карты представлялись девочке, естественно, живыми, в смысле одушевленными. И небезопасными. А как же иначе? Она прижималась к старушке и выглядывала из-за ее плеча.

Вообще-то всем известны случаи заманивания, особенно дамами и королями, маленьких детей себе в услужение. За малейшие провинности их там жестоко наказывали, иногда превращая в маленьких зверьков, которые жалобно попискивали из-под обеденного стола, стараясь обратить на себя внимание. Да куда там! Взрослые обитатели неимоверно раздражались этим назойливым писком и пинками ног, обутых, кстати, в остроносые и очень болезненные при ударе обувки, прогоняли зверьков прочь. Их гнали щеткой, веником и палками. Либо натравливали огромных кошек с горящими глазами. Трудно сказать, что было страшнее. Все страшно.

Старуха, долго и нудно раскладывая карты, рассказывала девочке, что ее ожидает в скором и далеком будущем. А ожидал ее, понятно, дальний путь, жаркие края, снова путешествие, смерть ребенка, рождение второго и третьего. И снова дальнее путешествие. Кстати, девочке все это было уже известно.

А вот матери подобное весьма было не по душе. Очень не нравилось. Ни сами карты, ни курение, ни девочкины фантазии по сему поводу. Она попросила отца, чтобы сего больше не повторялось. Да девочка и сама потеряла к этому интерес и любопытство.

Правда, было нечто, что непомерно интриговало ее еще долгое время, – ей почему-то представлялось, что дама носит парик поверх абсолютно лысой маленькой головки. Она все время пыталась подловить момент, когда старуха стянет его с себя. Или он сам спадет при ее неловком движении. Но этого не случалось. Старуха уходила в свою комнату и, видимо, там проделывала операции с париком.

Потом дама умерла. И, подглядывая за мертвым телом, девочка все опять пыталась уловить момент, когда же наконец, парик свалится. Но нет, опять не случилось.

По причине нестандартности дамы, то есть нестандартности размеров ее разросшегося во все стороны тела, пришлось заказывать нестандартный же, отдельный гроб. Пришел приглашенный столяр со своим инструментом и смешным карандашом за ухом. Девочка потом некоторое время, когда писала или рисовала, тоже закладывала карандаш за ухо. Китаец-учитель отучил ее от этого.

Столяр стал мастерить эксклюзивный гроб прямо в их саду. Легко постукивая молотком, пригонял доски и обшивал белой материей. Рот его был набит мелкими черными гвоздиками, словно он питался ими, поглощая в неимоверном количестве.

Потом принесли покойницу, все это время в полнейшем одиночестве хранившуюся в их садовом леднике. Она была абсолютно белая с ледяными капельками на щеках. Казалось, все немногие открытые поверхности ее тела умиротворенно плачут крупными восковыми слезами.

Девочка не боялась мертвецов.

На одном из удаленных холмов, который она, не помнится уже, по какой причине, посетила вместе с рикшей и нянькой, в небольшой, видимо, семейной усыпальнице девочка долго разглядывала почерневшие, вернее, темно-коричневые кости каких-то местных мертвецов. Нянька оттаскивала ее и торопила домой, но девочка отмахивалась и, застыв, с немалым интересом рассматривала смуглые точеные изящные скелеты. И вправду, для преодолевших глупую, невольно возникающую по первому взгляду неприязнь к подобного рода зрелищам картина при длительном созерцании предстает вполне завораживающая. Словно некий высокий воздушный вертикальный колокол образуется вокруг, нависает, отделяя сами скелеты и их созерцателя от остальных суетливых мелочей мира. Легче взлететь на невиданную высоту, чем протянуть руку и коснуться кого-либо из рядом находящихся. Той же обеспокоенной и беспрерывно поторапливающей нянькой.

По некоему специфическому обычаю в этих местах через семь лет раскапывали могилы, вытаскивали очищенные от слабой и ненужной плоти костяные останки и укладывали на широкие плоские каменные плиты, где они возлежали немереное количество времени, оставшегося до последнего, окончательного решения. Был ли этот обычай распространен еще где-либо за пределами данной местности либо специфической традицией какой-то небольшой этнической группы или культа – девочка не знала. Да и нянька тоже.

Отвлекшись от костей, девочка осмотрелась. Ей пришло в голову, что тут замечательное место для обитания змей. И вправду. Змеи были в том вполне с ней солидарны.

К тому же надо было поторапливаться.

И вообще, она никогда не могла понять, почему это хуже быть сожженным на костре, чем стать пищей многочисленных прожорливых и отвратительных червей. Она представляла их себе, и гримаса отвращения мгновенно пробегала по ее лицу. Действительно, картина не из самых приятных. Смерти же и мертвецов не боялась.

Как-то давно, еще в самом раннем возрасте нянька, тайком от матери взяла ее на похороны какого-то своего дальнего богатого родственника. Ну, богатого по представлению ее бедной родни.

В общем, можно сказать, полубогатого. Попросту – состоятельного. Ну, небедного.

Мертвец лежал белый, ухоженный и ладно причесанный. В изголовье было прикреплено небольшое круглое зеркальце, дабы злые духи, желая заглянуть в лицо ново-преставившемуся и поживиться свежей добычей, вдруг обнаружили свое собственное изображение и отшатнулись бы в ужасе. Они ведь никогда не видели себя в своем натуральном отвратительном обличье – во что их обратили многие злодейства и грехи, сотворенные на протяжении почти что бесконечного злодейского существования. Девочка и сама попыталась заглянуть в зеркало.

Издали доносились плач и восклицания многих голосов, что более походило на некий род пения. Монотонно бормотали нанятые плакальщики. Это завораживало. Страшно не было. Девочке даже понравилось.

Потом сжигали бумажные вещи и деньги. Или нет, нет, это, скорее, припоминалось уже из рассказа отца о похоронах великих китайских императоров.

На седьмой день императорской кончины в ближайшем к столице предгорье сооружались, соответственно, семь гигантских бумажных дворцов и три пагоды. Внутри дворцов помещали бесчисленное количество бумажной же мебели, предметов обихода, посуды, денег и цветов. Даже мельчайшие цикады, уверял отец, были сделаны преискуснейшим образом и прикреплены на листики бумажных цветов.

И все это вдруг вспыхивало легким мгновенным пламенем и исчезало в небесах, унося туда, в вечное виртуальное бытие, хрупкую земную полувиртуальную предметность, чтобы достойно послужить там бесплотному императорскому существованию. На землю наподобие огромных хлопьев черного снега опадал пепел сожженной бумаги. Он покрывал все окрест и, смешиваясь с водой начинавшегося дождя, пачкал белые одежды, руки и лица участников церемонии.

Но это там, у великих. А здесь впереди гроба стоял маленький, обряженный во все белое молчаливый мальчик примерно того же возраста, что и сама девочка. Нянька указала на него и прошептала:

– Это сын умершего. Теперь он мужчина Номер Один в семье – большая работа.

Девочка внутренне содрогнулась от меры ответственности, словно свалившейся на нее саму.

Но вот чего девочка боялась до ужаса – так это вида крови.

И не только реальной, текущей и сверкающей, но даже ее изображения на картинке. То есть даже не боялась, а просто моментально падала в обморок. Да, да, именно что так: глянет – и тут же в обморок!

Уже гораздо позднее, будучи студенткой знаменитого московского университета и проходя обязательный тогда полувоенный медицинский инструктаж, она по-прежнему теряла сознание при взгляде даже просто на плакат, на котором была изложена полнейшая инструкция должного врачебного поведения при ранениях и контузиях. Там были помечены и неизбежные следы крови при подобного рода эксцессах. А как же иначе? Девочка только глянула на это не очень-то уж и красочное изображение и в момент потеряла сознание. Медленно оползла на пол.

Я сам помню сходные же институтские занятия с немалым количеством наглядного инструктажа в виде таких же плакатов, изображавших нехитрой трогательной графикой почти детских сказочных книжек всевозможные бедствия атомных атак американских империалистов и китайских ревизионистов. Нас, не представлявших реальной возможности подобных ужасов, это все смешило. Глупые были.

Все вокруг дивились этой странной реакции взрослой девушки на весьма обычные агитационные материалы. Отношение некоторых к подобному было весьма даже неприязненным. Ну, да вы знаете, как у нас народ реагирует на непривычное и эдакое, как бы даже несколько инфантильное поведение взрослой девицы. Притворяется скорее всего. Строит из себя всякую там: Это думали, естественно, они.

Точно так же на ослепительном берегу Крымского побережья она упала в обморок, но уже при виде не нарисованной, а настоящей льющейся крови.

Тетя Катя, вместе с добрейшим дядей Митей вывезшая свою дорогую племянницу на летний отдых к морю, глубоко поранилась на пляже осколком стекла кем-то безответственно брошенной бутылки. Не то чтобы очень опасно, но крови было на удивление много. Девочка закатила глаза и рухнула прямо под ноги удивленной публики. Посему перепуганному дяде Мите пришлось возиться с ней гораздо больше, чем с пораненной тетей Катей, которой просто перебинтовали ногу и отпустили из медпункта. Девочку же отвезли в местную больницу и оставили там на несколько дней.

Она лежала в пустынной прохладной палате одна и глядела на белую стену, вдоль которой перемещались легкие прозрачные тени. Перебегали на потолок, касались лица и выплывали в окно. Висела абсолютная тишина. Девочка ни о чем не думала и ничего не переживала. Просто смотрела. Она действительно была переутомлена.

Однажды, открыв глаза, она увидела у своих ног старшую сестру. Это было удивительно, так как та с давних уже времен проживала с родителями в далекой Англии. Как она могла здесь оказаться? Девочка сразу же узнала ее, несколько постаревшую, но вполне сохранившую сразу угадываемые фамильные черты. Сестра, улыбаясь, молча стояла в накинутом на плечи белом медицинском халате. Девочка закрыла глаза. Когда снова открыла, сестры уже не было.

Потом она узнала, что именно в это время ее сестра неожиданно скончалась в далеком Портсмуте.

Я и сам припоминаю подобное же странное, исполненное всевозможными видениями, расслабленное лежание в подобной же палате сходной крымской больницы. Только все это происходило во времена дальнего детства, когда меня, наравне со многими крохотными обитателями многострадальной послевоенной и полуразрушенной страны, поразила непонятная болезнь. Года на полтора она попросту лишила меня подвижности и возможности какого-либо передвижения.

Я лежал в прохладной палате. За окнами шумело недосягаемое море и стояла нестерпимая жара. Но в палате было удивительно прохладно. Легкий ветерок шевелил прозрачные шторы, сквозь раскрытое окно надувая их огромными белыми парусами, вытягивая на улицу и снова загоняя внутрь. Какие-то шепчущиеся голоса толпились снаружи, медлили и залетали в комнату. Кто-то нежными, ласковыми руками пробегал по всему телу, порождая мириады всколыхивающихся мурашек. Они, обретая самостоятельную энергию и волю к жизни, вдруг собирались легкой пленкой и отлетали от тела. Некоторое время слабым полуразмытым подобием человеческого силуэта темнели на дальней белесой стене. Потом растворялись, исчезали, как бы и не было их вовсе.

Неимоверная слабость овладевала всем организмом. И я засыпал.

Хотя нет, нет, я ведь лежал в невеликой палате, переполненной такими же детскими бедолагами, как я сам. Однако вот это почему-то не припоминается. Припоминается как раз тишина, пустота, доносящийся мерный шум моря, общее тихое свечение всех предметов и объемлющего их пространства.

Ну, да это ладно.

* * *

Однажды за окном быстро летящего поезда мелькнули две женщины. То есть поезд действительно летел, но женщины именно что не мелькнули, а словно застыли перед окном. Казалось, они, чуть приподнявшись в морозном остекленевшем воздухе, медленно плыли вослед за поездом. Следовали за ним, немного отставая. Это длилось достаточно долго, так что девочка сумела разглядеть их выразительные, острые, обтянутые сухой желтоватой кожей лица с застывшими полуулыбками и огромными прозрачно-водянистыми глазами.

Вышедши из леса, женщины тянули за собой детские салазки, груженные тощими вязанками дров. Они застыли, вперяясь глазами в поезд. Вернее, даже и не в поезд, но в некое неопределенное, повисшее перед ними, неподвижное пространство, вмещавшее в себя все это окружающее, включая и поезд.

Вот и пропали.

– Ишь, насобирали, – прокомментировала соседка. – Так и посадить могут. Содют за что хочут. Им бы самим так. Хотя кто их здесь знает, – непонятно что проворчала она, словно обидевшись на девочку. Что такое? Кто это они? За что сажают? Девочка ничего не поняла, но как-то насторожилась, что ли. Снова глянула в окно.

Ей даже показалось, что одна из женщин была ее родная тетя Катя. Хотя как это, собственно, могло ей показаться или не показаться, когда она не видела ее ни разу живьем. Только на единственной старой попорченной фотографии, где была запечатлена вся семья отца – родители, два брата и две сестры. Большое беловато-желтоватое пятно наплывало на персонажей с левого верхнего края, почти полностью попортив старшего брата. Да он таки и скончался в юном возрасте, неведомо когда и где. Ну, во всяком случае, отец того не знал.

У тети Кати – юной и оживленной – был задет низ платья. У отца светлое пятно залило волосы. Младшая сестра, совсем еще младенец, сидела на коленях матери не тронутая порчей и белизной. Так и было.

Однажды девочке попалась на глаза фотография, где ее мать в совсем еще малом возрасте (меньше самой девочки) стояла, приткнувшись к коленям строгой и статной собственной матери – английской бабушки девочки. Девочка водила пальцем по глянцевой поверхности, все время проскакивая крохотное изображения матери.

– А когда ты была маленькой, я могла тебя за ручку водить? – непонятно что произнесла девочка. Мать подняла на нее глаза. Девочка поняла, что лучше дальше не расспрашивать. Она просто представила себе, как выводит эту малышку в их сад, ведет по дорожкам к дальнему забору, осторожно обводя опасные растения, предупреждающе прижимает палец ко рту. Та внимательно смотрит. Девочка так же молча проводит ее по всему дому. Потом возвращает на место.

Так что – какая тетя Катя? Но девочке все-таки показалось.

А ведь оно было и вполне возможно, если бы за окнами проносилось пламя цветущего урюка, журчащие арыки, пирамидальные тополя: А то ведь – снега да снега.

– Чего тут насобираешь? Ишь, все мужики-то спились, – продолжала свое соседка.

На сей раз девочке показалось, что она поняла ее.

* * *

Отцу девочки повезло. Некий английский коммерсант, имевший достаточный бизнес на территории Китая, проезжал в массивной черной машине теми безлюдными местами. По пустынным выжженным степным пространствам срединной Монголии. Мероприятие не из безопасных. Особенно по тем смутным временам.

Где-то рядом проносились стремительные, наклоненные вперед и вытянутые в направлении своего движения, мрачные всадники Джа-ламы. Бродили людские осколки малочисленных атаманских призрако-образований. Так ведь кровожадные! Я не видел, но люди рассказывали. И на моих глазах их прямо передергивало от неумирающего ужаса тех юных дней.

Да мало ли вообще охотников поживиться деньгами и машиной. Или просто порешить англичанина – тоже неслабое удовольствие. Обычная нехитрая кровавая рутина описываемых дней. Но то ли машина была бронированная, то ли простая удача и охранительные усилия высших сил поспособствовали англичанину. Да и немалую роль играл охранный камень Живого Будды Богдо-гэгена. Да, это еще работало.

Англичанин из окна своей медленно проползавшей машины заметил лежащую без движения, почти уже полностью присыпанную пылью, желтую, не отличимую от такой же почвы человеческую фигурку. Он подобрал подростка.

По дороге заехал в дикую ослепительную Ургу, неземным сиянием многочисленных храмов напоминавшую златоглавую Москву. Напоминавшую бы, если бы англичанину довелось побывать в древней российской столице. Но мы-то в ней бывали. Правда, уже в те времена, когда о былой златоглавости могли припомнить только глубокие старики, свидетели тех давних блистательных дней. Нам же могли сказать о том только значащие темные провалы городского пейзажа в местах бывшего обитания этих центров сияния и святости. Мы присматривались, присматривались, и, знаете ли, что-то действительно начинало светиться в самом центре этих как бы отмененных новой богоборческой властью, но так до конца и не уничтоженных сакральных мест.

Конечно, в свою очередь, для истинности сравнения, редко кто добирался и до таинственной Урги. А когда, бывало, некоторые и добирались, то была она уже не Ургой, а Та-Куре – Великий Монастырь. А следом уже и Улан-Батор под началом славного Сухе Батора, или наследовавшего ему Чойбалсана, или совсем уж недавнего скучного и скрытного Цеденбала, мало напоминая тот мистический, соревновавшийся в свое время с самой Лхасой град чудес, запредельных таинств, монастырей и лам.

В Урге отца девочки наспех осмотрел практиковавший там русский доктор, заброшенный в края обитания пообносившихся потомков великого и непобедимого Чингисхана все теми же вихрями злосчастной российской судьбы. Он с нежностью осматривал хрупкое и истончавшее славянское тельце подростка. На глазах его, показалось, даже блеснули слезы.

– И куда теперь? – спросил он англичанина.

– Не знаю, – пожал тот в сомнении плечами.

– Здесь оставлять нельзя, – печально проговорил доктор.

– Знаю, – отвечал англичанин.

И повез его к себе, в Китай. В Тяньцзинь. На территорию английской концессии.

Привез и усыновил.

Отец девочки с его знанием языков оказался весьма пригодным и сноровистым работником английской фирмы. Жил он в семье своего спасителя и благодетеля. Женился на его дочери, а впоследствии просто и наследовал весь бизнес.

Ну, потом, понятно дело, все дошло и до девочки.

Она бродила по дому, доставшемуся от английского деда, которого она почти и не помнила. С ее-то памятливостью! Да он скончался, когда ей от роду было не больше полугода.

В разных комнатах на разных этажах помещались многочисленные часы всевозможных западных фирм и стран. Старинные и модерные. Настенные и напольные. С огромными маятниками. Закрытые и с обнаженным часовым организмом. Они отбивали каждые четверть часа и половину. Полный же час отмечали нехитрой мелодией. Некоторые же из них – и весьма изощренной. И делали это вразнобой, несмотря на постоянную, неустанную борьбу матери за их синхронность и единообразие.

Первыми начинали самые нижние, большие, с огромным толстым стеклом, за которым пошевеливались позолоченные колесики и прочие, почти одушевленные, вычурные и подрагивающие штучки.

С мерным тиканьем раскачивался гигантский маятник. Девочке нравилось подстраивать под них свой внутренний ритм.

Вторыми были часы на площадке второго этажа, потом – на третьем. Четвертые в столовой. И так далее, не считая всевозможных мелких, настольных, ручных и карманных, издававших невообразимое многообразие звуков, от толстого гудения до почти комариного писка. Самые прихотливые, фарфоровые, китайско-узорчатые, стояли на шкафу в комнате самой девочки.

Она вихрем носилась по этажам, пытаясь вовремя подстроиться под каждые.

Помнится, нечто подобное приключилось и со мной в малолетстве, когда одиноко в самое безлюдное время, лежа посреди обычно переполненной обитателями комнате переполненной же коммунальной квартиры, я услышал, вернее, почувствовал некое бурчание. Я попытался идентифицировать его с активностью собственного полуголодного желудка. Не получалось. Вернее, получалось, но не до конца. Был какой-то будоражащий зазор. Это вот и наполняло меня тревогой и неустроенностью, пока я наконец, не понял, что булькающие звуки исходят от труб отключенного на лето и заново включенного по первым ноябрьским холодам отопления. Полностью отделив их от себя и определив по месту происхождения, я успокоился и заснул.

* * *

С малых лет, пестуемая местными няньками, она поначалу заговорила по-китайски, что вызывало умиление у навещавших их немногих родственников и бесчисленных знакомых. Ну, особенно, естественно, у китайских. Второй язык был материнский – английский. А затем, уже усилиями отца, который разговаривал с ней только по-русски, и язык его далекой родины. Интересно, что приятельский круг родителей состоял, по преимуществу именно что из многочисленных русских эмигрантов. Это немало и даже, поправимся, премного способствовало доминированию русского языка в их семье.

Англичан и прочих европейцев держались приветливо-уважительно, но несколько отстраненно. В отношении же к местному населению проскальзывали некоторые снисходительные, впрочем, вполне известные и понятные, так сказать, колониалистские нотки. Интонация превосходства и даже, увы, господства. Хотя в их тесный круг общения входили и представители китайской деловой элиты – в основном молодые люди, образованные по западному образцу, поднаторевшие в языках и в европейских манерах, изяществом и вкусом немало превосходившие многих вновь прибывших колониалистов. Они почти полностью переняли обычаи тех самых «белых демонов» – солили еду, пересыпали свою речь огромным количеством английских слов, смотрели западные фильмы. Смело фотографировались, не боясь, что сладострастные демоны завладеют их отделившимися от тела образами и через то разрушат не только души, но и внешнюю телесную оболочку. Вот ведь – не боялись! А такое случалось! И не раз. Но, видимо, совсем с другими, верившими в подобную неодолимую силу невидимых сущностей и посему подлежавших их прямой власти. Эти же были иными. Они играли в теннис и даже футбол. Употребляли вилки и ножи. Последнее в глазах истинных приверженцев традиций было и вовсе ужас что такое – дикость, варварство! Но молодые новые китайские предпочитали пекинской опере, к которой мало уже имели склонности, театральные постановки Шекспира в исполнении звезд местных драматических театров, расплодившихся здесь в немалом количестве.

Родители же девочки, как и многие другие европейцы, наоборот, весьма привечали все экзотическо-ориентальное. В том числе и китайскую оперу. Они брали туда с собой и девочку.

В городе не было постоянной труппы. Для приезжих водружали сооружение из тысячи вертикальных бамбуковых шестов, скрепленных подобными же горизонтальными. Все это перекрывали красочным пологом. Сооружали сцену, боковые артистические и достаточно вместительный зал.

Под навесом во время представления публика бродила, ела, пила, громко разговаривала. Это было в порядке вещей. На сцене же ярко раскрашенные и тяжело обряженные актеры плясали, прыгали, взлетали под самый полотняный полог, гримасничали, изящно передвигались, сходились в жестоких схватках, пели тоненькими голосами или же по-львиному рычали низко, хрипло и страшно. От пения фальцетом, пронзительных звуков флейты и диких всплесков остального оркестра у девочки начинала болеть голова. Она не выдерживала и, пробираясь между многочисленными зрителями, выходила наружу. Сидела на приступочке, разглядывая небо. Там было чего разглядывать. Потом возвращалась в помещение.

Все это длилось около 6 часов.

Особенно же ей запомнился один перформанс под названием «Хуа Мулан», про женщину – мощную и бесстрашную воительницу. Посреди своих странных подпрыгиваний и почти возлетаний она губила огромное количество врагов, драконов и прочих чудищ, кружившихся вокруг нее тем же странным нечеловеческим способом. Все это было полупугающе, полузабавно и в результате завораживающе. Потом актеры все вместе выходили на авансцену и раскланивались. Им хлопали. Девочка хлопала тоже.

По вечерам в бальных нарядах китайские деловые партнеры и просто знакомые смешивались с шумной толпой веселящихся обитателей территории иностранных концессий и прочего приблудного европейского люда. Притом следует отметить, что в них присутствовал, явно различался и был многими отмечаем некий добавочный элемент если и не загадочности, то специфичности, проглядывающей сквозь эту европеизированную модернистскую пленку, – китайская образованность и многовековая все-таки. Великая культура восточной этикетности поведения.

К девочке они относились с ласковым вниманием, премного забавляясь, когда она заговаривала с ними на чистейшем китайском-мандарин. Впрочем, в местных европейских семьях подобное случалось. Не часто, но случалось.

Много позже, в бытность ее в Англии, при посещении тамошних китайских ресторанов их прислуга чрезвычайно дивилась чистоте произношения на помянутом высоком диалекте мандарин этой взрослой белокожей дамы при ее удивительно странном, скудном, чуть ли не детском словаре. Оно и понятно. Но это так, к слову.

Няньки же, прислуга, у которых девочка и выучилась китайскому, обращались к ней:

– Маренькая госпоза (это по-русски) что-нибудь предпочитает (уже по-китайски: ни-ай-ши-ма)?

В самом малолетстве девочка начинала дуться и что-то выдумывать. Но, как уже поминалось, мать тут же пресекала эти ее колониалистские замашки.

А вообще-то, китайские слуги были на удивление милы, добры и словоохотливы. Девочка легко общалась с ними и, естественно, имела в том неоспоримое преимущество перед всеми взрослыми обитателями большого русско-английского дома, которым китайский по естественной причине возраста и прочих побочных косностей давался нелегко. Вернее, попросту не давался. Даже старшим сестрам, которых выхаживали русские няньки, немецкие и английские бонны. Девочка зачастую служила переводчиком во время сложных объяснений с прислугой и некоторыми визитерами.

Регулярно по воскресеньям в их доме появлялся сен шен – серьезный и строгий учитель-китаец, обучавший ее и брата каллиграфии. Облаченный в длинное черное одеяние, он молча и торжественно, вплывал к ним в комнату.

Останавливался и замирал, глядя сверху на них, расположившихся за своими низкими столиками.

Девочку прямо слепило его нестерпимо черное облачение. Она как будто проваливалась в пульсирующую, мерцающую пропасть. Голова легко откидывалась назад и словно плавно отделялась от тела, которое, в свою очередь, непомерно удлинялось, вытягиваясь в направлении затягивающей воронки.

Учитель легко стукал черной же стекой по столу, и девочка приходила в себя. Взглядывала на брата. Тот ничего подобного не ощущал, сосредоточенный на расчесывании очередного аллергического раздражения. Под взглядом сестры он быстро отдергивал руку и смотрел прямо в глаза учителю.

Уже были приготовлены чистые листы бумаги, кисточки и тушь. Они писали иероглифы. У брата получалось достаточно коряво. Девочка пыталась помочь, лезла со своей кисточкой в его лист. Он, сопя, отпихивал ее локтем. Получалась ужасная клякса. Учитель улыбался, но сразу же следом его лицо принимало строгое выражение.

В своих каллиграфических занятиях со временем девочка настолько продвинулась, что даже начертывала первую строку из Ли Бо, поэта династии Танг: «Лицо тоньше серпа новорожденного месяца!» – что она понимала? Хотя понимала, понимала. Что тут особенно понимать-то?

Над учительским лбом вспыхивала маленькая красная точечка, вышитая шелком на черной шапочке. Поначалу казалось, что точка лучится как неяркий язычок пламени. Но если приглядеться, то обнаруживалось, что это и был тот тоненький ход внутрь, в который так затягивало девочку. Надо было не поддаваться. Или же, наоборот, собраться, сжаться всем телом и стремительно проскользнуть сквозь неимоверно узенький красный входной канал в черное заманивающее пространство. Учитель опять улыбался, глядя на замершую девочку.

Он снова стукал палочкой по столу. Его желтое лицо как будто отсутствовало рядом с ослепительно черным нарядом и маленькой мерцающей, источающей наружу слабое кровотечение красной точкой.

А вот музыка не случилась ее любимым занятием. Не случилась. К тому же она непосредственным и даже, можно сказать, безобразным образом оказалась связанной с пугающим безумием.

Миловидная моложавая русская учительница Елизавета Сергеевна натурально прямо при девочке, не отходя от рояля, сошла с ума.

Но и до того у нее отмечались весьма странные проявления. Что-то с ней произошло там, в стране большевиков, откуда она исчезла и совсем недавно объявилась у них в Тяньцзине неведомым способом. Никого она не знала, и никто не был свидетелем ее предыдущей жизни.

Как позднее узнала девочка, ее жестоко изнасиловали. Причем насиловали многие и много дней. Каким способом она вырвалась оттуда, было неизвестно. Да и непонятно. Хотя в их эмигрантской жизни было немало подобных примеров таинственных появлений и исчезновений разного рода российских персонажей. Так что и приключившееся с учительницей восприняли как нечто вполне обыденное. Ну, не вполне. Но все-таки приемлемое.

Пугающий приступ прямого безумия случился с ней внезапно. Ее увезли прямо с урока. Со странным застывшим выражением лица она сидела, раздвинув ноги и засунув между ними ладонь, вытворяя непристойные жесты. Может быть, она пыталась защититься? Скорее всего.

Девочку быстро увели. Сестры знали и понимали побольше. В присутствии девочки, когда речь заходила об этом случае, они молчали и загадочно улыбались. Девочка не расспрашивала.

И до того ей не раз доводилось слышать рассказы про жутких большевиков. Они смешивались в ее голове с историями про хунхузов. Эта кличка повелась за ними от «чинг-хунгз» – то же самое насилие, по-китайски. Они сжигали дома бедных добропорядочных поселян и горожан. Отнимали вещи у людей. А если те сопротивлялись, вцепляясь в свою жалкую собственность двумя худющими руками, то злодеи острейшими ножами обрезали вещи прямо с руками бывших владельцев и бестрепетно уносили с собой. Страшно! Но так рассказывали.

По ночам девочке представлялось, как темные толпы почти невидимых теней обступали их жилье, одним махом перелетали забор и тихо входили в дом. Как ни пыталась уже засыпающая девочка всеми силами, упираясь в гладкий паркетный пол скользящими ножками, удержать дверь, та неумолимо растворялась, пропуская внутрь многочисленных злодеев. Девочка наваливалась всем тельцем, но они проскальзывали в щель мимо, не замечая ее. Даже не касаясь. Только некая странная прохлада исходила от их промелькивающих тел.

Девочка вдруг вспоминала, что она спустилась вниз, не успев предупредить родителей. Бросив уже бесполезную дверь, бежала вверх, видела растворенную родительскую комнату и толпу мрачных пришельцев, молча склонивших головы, укрытые черными капюшонами. Они расступались перед ней и безропотно пропускали в спальню. Девочка долго шла узким коридором из их отшатывающихсяи покачивающихся темных фигур. В ужасе подходила к кровати. Взглядывала и не узнавала лежащих в ней женщину и мужчину. Они покоились застывшие, как ледяные, с закрытыми глазами. Веки были ярко-синими.

Так вот и увезли беднягу-учительницу из их дома. Девочка как-то даже равнодушно следила из окна между вторым и третьим этажами, как ее, покорную, под руки сводили с крыльца два незнакомых ей мужчины. Посадили в большую, как короб, черную машину.

Мать взяла девочку за руку и увела к себе в комнату.

На том закончилось ее музыкальное образование. А жалко.

Однажды ярким ранневесенним утром, войдя в детскую комнату, сен шен, быстро и как-то даже хитровато взглянув на детишек, вынул откуда-то из-под черной полы огромный ослепительно белый платок, приложил к абсолютно сухим глазам и произнес:

– Сыталин джу си сы лы! – что значило: вождь Сталин умер. Платок означал, что учитель плакал и скорбел.

И началось.

– И куда ж ты, детонька, одна-то? – сокрушалась не очень-то исполненная любопытства спутница.

Но как ей было объяснить? Да и себе самой объяснить было непросто.

Я попытаюсь.

Со времени установления советской власти в Китае поначалу вроде бы ничего и не поменялось. Та же самая рутинная буржуазная жизнь. Мало что приключалось. Разве что вдруг девочка с братом единоразово заболели коклюшем, наперебой заходясь в сухом кашле, как кошки, покрываясь испариной и изнемогая. После очередного приступа, случавшегося у них почти одновременно, они наливались краской. Потом бледные и мокрые откидывались на спинки стула или кровати и надолго замирали. Но прогулки не прекращались. Считалось, что они способствуют выздоровлению. Да так, видимо, оно и было.

В моем собственном опыте было подобное же. Но нас в нашем советском карантинном детстве никуда не выпускали из зарешеченных палат. Оттого, видимо, и длилось это все месяцами. Мы медленно и с трудом выздоравливали, выглядывая сквозь решетки из полуподвальных помещений, как маленькие зачуханные зверьки, малоинтересные оживленным посетителям зоопарка, спешившим к клеткам крупных хищников или экзотических обитателей дальних стран.

А тут детишки медленно брели по знакомым тропинкам общественного парка, беспрерывно кашляя, почти переламываясь в поясе и задыхаясь. Через короткое время они и вовсе покрылись какой-то красной коростой. Прохожие, поравнявшись с ними, подняв глаза, взглядывали и чуть не шарахались в сторону.

В тех местах, как уже поминалось, были известны подобные случаи превращения маленьких детей сначала в беспрерывно подкашливающих, подхихикивающих грызунов. А следом уже и вовсе в неких страшенных рычащих существ с извивающимися телами. Они бросались к дверям собственного дома, ломились в двери, кричали:

– Мама! Мама! Пусти! Это я! – но мать:

В общем, известно, что – мать.

Потом они, тоже совместно с братом, одновременно поросли какими-то огромными мягкими, проминающимися под пальцами волдырями, которые под давлением странно перемещались под кожей, как какие-то спрятанные в глубине тела незлобные, но упрямые чудики, не желавшие показываться наружу. Девочка представляла их в виде пушистых котят. Вернее, мышат. Было даже смешно.

Их с братом обоих сажали в просторную мраморную ванну, расположенную в полуподвале огромного дома. Слуга-бой заливал ее вперемешку теплой и холодной водой из огромных эмалированных ведер. Потом густо разводили синьку. Дети залезали в нее. Смеялись, разглядывая себя, вернее, свои подводные части тела, похожие на каких-то странных самоотдельных синих подводных существ.

Чем все кончилось – девочка не припоминала. Наверное, чем и кончаются все детские заболевания – выздоровлением. Если, конечно, не случается смертельный исход, как произошло с одним ее братиком, скончавшимся в самом малолетстве. Но это произошло задолго до рождения девочки. Она знала о том только по глухим поминаниям матери да по фотографии незнакомого кудрявого младенца лет трех на ее ночном столике.

Однажды у девочки объявилась чрезмерная чувствительность кожи по всему телу. Словно сняли, сдернули с нее некую тонкую экранирующую оборонительную пленку. Было мучительно и в то же время сладостно. Как будто многочисленные маленькие беспомощные котята тыкались влажными кожаными носами в каждую клеточку ее тела. Она вздрагивала, задыхалась и не могла произнести ни слова. Прямо-таки не та метафорическая, столь всем известная и набившая оскомину, а буквально телесная всемирная отзывчивость. Всеотзывчивость. Но и это прошло. Я не имею в виду отзывчивость. Болезнь прошла. А отзывчивости девочке было не занимать. Даже в преизбыточной степени. До самого конца ее жизни.

Через неделю ласковый доктор-китаец брал ее за тоненькое запястье и замирал с улыбкой. Потом ласково произносил: «Ши мей!» Ши – счастье, мей – пульс. То есть замечательный пульс. Пульс был действительно замечательный. И все было замечательно.

* * *

Прямо у самого окна, почти врезаясь ей в бок, выскакивали из-под земли какие-то огромные черные цилиндрические покачивающиеся туловища. Девочка прямо-таки отпрянывала назад и переводила дыхание. Чудовищного размера мрачные проржавелые трубы, чуть ли не с треском разрывая голую, промерзшую, припорошенную сухим мелким снежком землю, вылезали, отряхиваясь и оглядываясь. Следом бросались тяжело и беззвучно бежать, причудливо переплетаясь, следуя вдоль путей, сопровождая состав. Потом вдруг резко вздымались вверх, прямо над поездом, едва не задевая крыши, перебегая на другую сторону. И все это молча, стремительно и угрожающе.

Нескончаемые и мясистые, они словно терлись боками о стены вагона. Однако, видимо, не смели, им не было попущено проломить тонкие перегородки, наброситься и пожрать в нем обитавших, словно те были заговорены чьим-то сильным охранительным словом. Но желания эти явно прочитывались. Воздух вокруг труб наливался неистовством и вдали вырывался клокочущим пламенем из каких-то отдельных, вертикально вздымающихся металлических столбов.

– Ишь, газ жгут. Скоро все тут пожгут, – с неким даже мрачным одобрением замечала соседка, рассеянно глядя в окно. Что все? Кто все? Хотя что притворяться-то – ясно. Ну, конечно, мы не имеем в виду девочку, которой все было как раз и в новинку. – Ой, тьма кромешная!

И следом прямо с неба рушился снег. Начиналась жуткая метель. Буран, залеплявший все окна. Отдельные снежинки неведомым способом проникали сквозь наглухо задраенные двойные слепые стекла. Девочка внимательно следила их прихотливое парение. Они одиноко скользили по воздуху и исчезали. Растворялись. Таяли. Некоторые таяли на ее протянутой руке. Тихо садились и таяли.

* * *

При объявившемся в Тяньцзине советском консульстве открылась русская школа. И девочка перевелась туда, оставив старую, невнятную, эмигрантскую, которая вскоре захирела и сама при полнейшем отсутствии и так-то невеликого местного русского детского контингента вовсе закрылась.

Все ее приятели и приятельницы – те самые Бэби, Коки, Миси, Муси, Мули, Тути, которые не отъехали с родителями в дальние страны, в иные пределы – тоже перебрались в новоявленную советскую. Подступала пора неотвратимых отъездов.

Вот там, в новой школе, все и началось. Случилось. Приключилось.

Через некоторое время тайком от родителей девочка подала прошение о предоставлении ей советского гражданства и способствовании в переезде на жительство в СССР. Представляете?!

Инициатором этого была, естественно, не она сама. Сестры Прокины, старше ее на два года, высокие голенастые спортсменки, прослышав от работников консульства, что в Советском Союзе спортсменам полагаются необыкновенные блага, решили переместиться туда, дабы стать знаменитыми и уважаемыми. Да и все печатные издания, доходившие из страны Советов, недвусмысленно подтверждали это. Даже утверждали. А что, собственно, могло сестер ожидать здесь? Действительно, их можно было понять. Возымев подобные необыкновенные мечтания о будущей спортивной карьере и безоблачной жизни, пока не поздно, они и затеяли все дело. Их мать-одиночка, с трудом волочившая на себе груз воспитания двух огромных, далеко уже не детских существ, с облегчением восприняла эту затею, решив спихнуть на советское государство заботу об их воспитании и продвижении в жизни. Сестры подговорили девочку. И еще одного малахольного их соученика – Толю Свечкина – воспитанника детского приюта, которому тоже, по сути, терять было нечего. Так по странному тайному попустительству, а вернее потворствованию консулата все и оформилось.

Для родителей девочки, узнавших уже о свершившемся факте, это было, естественно, немалым шоком. Даже большим. Отец, никогда до сей поры не трогавший ее и пальцем, влепил ей пощечину. Господи! Мой Бог! И тут же прижал к себе и заплакал.

– Ты права, права. Прости, прости! Мы только говорим, говорим, а ты одна решилась на это. Ты молодец, молодец! – бормотал он, склонившись, ссутулившись и уткнувшись в нее. Девочка почувствовала влагу на своих щеках – свою ли, отцовскую ли?

И только тут ей открылся, хотя тоже не в полной мере, весь ужас ею содеянного. Она представила себя маленькой, микроскопически удаляющейся фигуркой в засасывающей трубе пустынного серого пространства. Вдали, куда она стремительно удалялась, виднелся маленький точечный просвет, в который было не пролезть даже при ее все время уменьшавшемся размере. Прижавшись к отцу и оглядываясь за спину, она безвольно наблюдала картину своего неумолимого удаления. Отец стоял рядом.

Мать странно спокойно, даже как-то внешне равнодушно восприняла известие. Возможно, сказался западный образ мысли и уклада, давно разрушивший большую патриархальную семью и, соответственно, как нечто естественное и неизбежное воспринимавший раннее отделение детей от дома в самостоятельную жизнь. Возможно. Хотя нет, нет, подобное вошло в обыденную практику городской жизни все-таки позднее. В 50-х.

Но все равно.

Через месяц, в ожидании поезда Пекин-Москва, со многими узлами и чемоданами они стояли на платформе пекинского вокзала, куда по железной дороге за полдня добрались из родного Тяньцзиня. По соседству небольшими группками толпились прочие провожающие. Изредка к совершенно потерянному семейству подбегал круглолицый и бодренький советник советского консулата, восклицая что-то жизнерадостное, успокаивая и убеждая, что все будет замечательно. В самом лучшем виде. Ведь едут не куда-нибудь, а в Советский Союз! И тут же отбегал к сестрам Прокиным. Ну, там утешать никого не надо было.

А тут – как тут утешишь?! Что такое замечательное могло девочку ожидать там?

Однако же можно и возразить – ведь все мы, вернее многие из нас, выросли и прожили почти счастливую жизнь в тех дальних пределах, где предстояло теперь обитать и девочке. И ничего. И опять-таки не последними людьми выросли!

Сим и успокаивали себя родители: везде люди живут. И почти успокоили.

Тем более что вскорости им и самим предстояло пуститься в дальнее путешествие.

Давление новых коммунистических властей заметно и неуклонно усиливалось. Признаки новой, совсем иной жизни проявлялись повсеместно. К примеру, дочка их добрых знакомых, южных китайцев, – красавица по классическим канонам древней китайской красоты, да и по европейским понятиям тоже, – смущаясь и расширив от ужаса прекрасные раскосые глаза, рассказывала, как ей в институте пришлось съесть немытое яблоко, даже не очистив кожуры, дабы не выдать порочащего ее социального происхождения. Ужас! Регулярно мыться тоже было подозрительно непролетарским поведением – пережиток буржуазного прошлого.

Неужели вам этого недостаточно? Европейцам было вполне достаточно. Учитывая к тому же прямое нежелание новых китайских властей держать на своей преобразованной коммунистической территории какие-то там колониалистско-капиталистические вражеские рудименты. Все иностранное, западное, капиталистическое и колонизаторское потянулось вон из Китая.

Вот и произошло.

Кстати, со всем этим связано и достаточно странное воспоминание девочки, в котором присутствовало опять (как и в случае с японской оккупацией) сухое потрескивание выстрелов, доносившееся со всех сторон. Точно локализировать их было невозможно. Казалось, просто какие-то сухие пузыри внутри самого воздуха лопались беспрерывно и повсеместно. Было нестрашно.

Это Восьмая Победоносная Армия товарища Мао Цзэ-дуна – Палу Дан – в одном из последних своих освободительных походов занимала редкие оставшиеся оплоты партии Гоминдан. Среди них был и Тяньцзинь.

Как-то ранним утром, выглянув из окна, прямо напротив их дома мать и девочка обнаружили лежащего солдата в форме цвета хаки. Из-под него вытекала огромная лужа крови. Мать под выстрелами бросилась через улицу, чтобы перевязать его. Гоминдановец был совсем еще мальчик со смуглым, мягко обтянутым нежной кожей лицом. Он как-то странно улыбался или, скорее, щерился. Больно ему, видимо, было. Перетащить его в дом у матери не было силы. Их хватило только на то, чтобы перевернуть его на бок и сделать поспешную перевязку. И лишь она вернулась, как раздался страшный взрыв. Солдатик, не желая попадать в плен, подорвал себя гранатой. Это запомнилось девочке.

Запомнился и странный маленький чернявый, но уже маоцзэдуновский солдатик, подглядывавший за ней из-за угла. Он был ростом с нее и, как-то даже коварно, что ли, улыбаясь, все время манил пальчиком. Так, во всяком случае, ей представлялось. Девочке казалось, что он произносил русские слова, типа: давай-давай, скорей! Его лицо иногда принимало странное кошачье обличье. Даже уши, заострившись, вздергивались вверх, а гладкое личико мгновенно покрывалось блестящей шерсткой. Девочка вздрагивала, замирала и с трудом отрывала взгляд от его пылающих, почти ослепительно вспыхивающих в ярком дневном свете глаз. И снова скрывался за углом дома. Девочка смущенно поведала о том матери. Та серьезно и несколько даже сурово посмотрела на нее:

– Опять сочиняешь?

А что могла девочка ответить?

О чем правда не поведала девочка матери, так это о странном сладостном оцепенении при виде сего удивительного существа. О непонятном, ничем не объяснимом желании следовать за ним и одновременным полнейшем ступоре, не позволявшем пошевелить ни единым членом. Даже как будто заболел живот. Все это было странно, пугающе, но и притом обворожительно. Позднее, уже во взрослом возрасте, девочка (уже, естественно, и не девочка) вполне смогла объяснить себе все, тогда с ней происходившее. Она легко улыбалась, вспоминая это происшествие.

Но вскорости таинственный соблазнитель исчез. Так что и сказать-то уже больше было нечего.

Все окончилось благополучно.

И вообще, по уверениям няньки, тайком от матери девочки посетившей какого-то астролога, судьба ее маленькой воспитанницы была связана с Ра Хуа – девятой диаграммой. То есть она была под покровительством небес.

Астролог долго, медлительно, как-то даже торжественно исполнял ритуал па-куа. То есть наполнял медный сосуд кровью нескольких жертвенных животных, внимательно и осторожно перемешивал содержимое деревянной и металлической палочками. Потом выплескивал его на стену. По странным, прихотливо разбегающимся бурым разводам и потекам определял будущее. А по палочкам – расположение духов и баланс дерева, воды, золота, огня и почвы. Все было благополучно. И, на удивление, совпадало с предсказаниями карт той самой толстой русской дамы. Хотя что в том удивительного?

У отца же поначалу отняли небольшой антикварный магазинчик, которым он владел наряду с фирмой и который служил, скорее, ему забавой, чем серьезным бизнесом.

Отец ведь был из Бай дан – Белой армии. Так их и прозывали – байдановцы. Ну, это понятно.

Когда пришли уже описывать дом, отец пытался объяснить, что он является членом новоявленного Общества советских граждан, каковым успел стать в уповании возрождения старой России на месте новой, объявившейся после Великой освободительной войны. Но ему тут же объяснили:

– Ни бу ши Хун дан, ни ши Бай дан! – то есть он совсем не из красной, а из белой армии. Как и что тут возразишь?!

Конфисковали также и только что выписанный из Америки огромный черный «кадиллак», по воспоминаниям девочки, почти размером в целый их дом. Так и не успели покататься на нем.

Потом и вовсе выселили из родного милого гнезда, доставшегося им еще от английского деда. Сказали, что все неправедно нажито на крови трудового китайского народа. И тут ничего не возразишь.

Всякая прислуга и сервис были отменены. Теперь домашняя работа полностью исполнялась матерью и старшими сестрами. Ничего, привыкли, справились. Пластичность и приспособляемость человеческой натуры просто невероятна! Ну, да это давно и неоднократно отмечалось.

Девочка же по малолетству опять оказалась ухаживаема и обслуживаема. Старшая сестра так до конца жизни и не могла простить ей этого, называя, вернее, обзывая Мулькой-эксплуататоршей. Возможно, в том сказывалась и естественная ревность старшего ребенка, немало обделенного родительским вниманием и любовью. Но и в прозвище «эксплуататорша» была тоже своя доля правды. Как говорится, все правы.

Поселили их в многоквартирном доме, вдали от концессии. Сюда же переселили из собственных домов, коттеджей и роскошных квартир в центре города всю местную китайскую интеллигенцию, попутно конфисковав у нее драгоценности и излишества, как заработанные неправедной и «кровавой» эксплуатацией трудовых классов.

По утрам раздавались дикие звуки нестерпимо громкой музыки, несущиеся из черного репродуктора. Обитатели дома высыпали во двор на всекитайскую утреннюю гимнастику. Пропускать было нельзя, так как прогульщик мог угодить в черный список. Отмечал же всех отсутствующих в этом специальном зловещем кондуите сторож, живший с бесчисленным количеством детей в конурке у входа, большая часть которой была занята чуном-печкой, обогревавшей все его большое и охальное семейство в долгий дождливый и холодный сезон. Девочка побаивалась этой детской своры.

Сверху со своего балкона она могла наблюдать однообразные механические движения маленьких хрупких фигурок, одетых во все одинаково синее, исполнявших под музыку заученные утренние движения. Хотя девочка многих знала и лично, но сверху распознать их не было никакой возможности.

Возвращаясь из школы, она видела тех же застывших интеллигентов, сидящих кружком во дворе и что-то выкрикивающих под предводительством вскидывающего вверх руки маленького иссушенного, как кузнечик, яростного человечка. Тот был одет в известный ленинский сюртучок, со временем переименованный в маоцзэдуновку.

Они выкрикивали:

– Долой империализм!

– Долой Конфуция!

– Долой монахов и религию!

– Да здравствует Мао джу си (председатель Мао)!

Девочка, опустив глаза, поспешала мимо.

Иногда она встречала их за оградой дома, где под водительством того же человечка они, отвыкая от мелкобуржуазной идеологии и эксплуататорства и приучаясь к физическому правильному труду, копали какие-то канавы, выкорчевывали деревья, подметали улицы. Их бросали на уничтожение цветов и повсеместное выкорчевывание травы, как злостного буржуазного пережитка. Изредка они снова собирались в кучки, чтобы опять выкрикивать те же самые лозунги.

Маленький человечек, иногда заходившийся нестерпимым и долгим кашлем, стоял в сторонке, бледный и с холодной испариной после очередного приступа.

Внизу, под ними, проживала красивая семья южных китайцев. Профессор Чу, музыкант, преподаватель местной консерватории, и его красавица жена, которая, проходя мимо девочки, взглядывала на нее огромными прекрасными глазами. «Как у оленя», – сказала девочка матери. Да, согласилась мать. В образе оленя всегда ведь таится нечто печальное и даже трагическое.

Однажды жена профессора по какой-то причине не вышла на обязательную зарядку. Возможно, даже и по болезни, что не принималось во внимание как извинительная причина. Через несколько дней мужа уволили из консерватории. Он потерял всякую возможность быть причастным своей музыкальной профессии и соответствующего заработка. Их семья съехала. Говорили, что профессор пристроился где-то в дальней провинции истопником. И то было в его положении просто счастьем.

Это тоже запомнилось.

И вот через некоторое время, погрузившись всей оставшейся семьей на пароход (естественно, кроме девочки), отъехали-таки в дальние края. На родину родителей матери – в Англию. В небольшой старинный городок Честер. Хотя прямо перед отъездом отец зачем-то купил огромные земли в Новой Зеландии или в Австралии, в чем ему поспособствовал его многолетний тамошний партнер.

Он же для пущей информированности своего далекого китайского коллеги прислал книгу про Мельбурн. Роскошное издание наряду с фотографиями громоздких зданий, украшенных британскими флагами, в основном было почему-то посвящено странным кенгуру, словно они единственно населяли огромные пустынные пространства гигантской страны и ее немалые города. Их изображения заполняли все страницы книги. Девочка решила, что это такие мягкие плюшевые домашние животные, с которыми можно играть и которых, засыпая, можно класть с собой на ночь в кроватку. Под одеялами они вытягивают свои длинные задние тощие, чуть подрагивающие во сне ноги и короткими мягкими передними обнимают за шею, прижимаясь к лицу твердой пушистой головой. Девочка мечтала об одном из них.

Отец так никогда и не добрался до Австралии. Не было здоровья, да и желания. Вроде бы купленные земли, со временем значительно возросшие в цене, унаследовал младший брат девочки, впоследствии переселившийся туда.

Девочка позднее посещала родителей в маленьком унаследованном от предков, давно не ремонтированном, традиционно английском честерском домике. Вернее, навестила уже одну мать. Отец умер в достаточно еще не старом возрасте. Не выдержало сердце. Посетить родителей раньше не было никакой возможности. Ну, все знают обстоятельства и правила, регулировавшие тогдашнюю жизнь и быт советских граждан. А ведь она к тому времени была полноценной гражданкой Советского Союза.

До смерти отец не мог себе простить, что отпустил любимую дочку в дикую и уже неведомую страну, мало напоминавшую прошлую его родину. Его послевоенные иллюзии о возрождении старой России испарились. Конечно, о том он мог судить только по прессе и редким письмам родственников, так ни разу и не навестив их. Но этих сведений, казалось ему, достаточно. Да так оно и было.

Новые отношения с матерью были легкие, но прохладные. Сестры отъехали в Канаду. Когда гораздо позднее девочке во вполне солидном возрасте предоставилась возможность самой окончательно перебраться в Британию, матери и сестер в живых уже не было. Брат затерялся в своей Австралии. Она осталась одна. Продав родительский честерский дом, переехала в Лондон, навсегда распрощавшись с прошлым.

Я бывал в Честере, месте поселения ее родителей по возвращении в Англию. Понятно дело, не застал уже их в живых. Бродил по древней крепостной стене, меланхолически заглядывал в церкви, отрешенно разглядывал новейшие туристические магазинчики. Смесь серокаменной древности с пестрой современностью была мила, но утомительна.

Я пересек речку по небольшому мосту и оказался на другой, нетуристической части городка. Чуть в отдалении прямо у поворота дороги высилась скромная англиканская церковь. Подумалось: возможно, ее посещали родители девочки. Я услышал негромкие, чуть замедленные звуки органа и вошел внутрь. Было пустынно, прохладно и негромко. Я решил дождаться органиста. Может быть, он знавал родителей девочки. Одинокий, неженатый, бездетный, но еще достаточно моложавый, в те годы, возможно, он навещал их.

Сидели за вечерним столом в нижней комнате, так сказать, гостиной их небольшого домика и, понятно, обсуждали (а что всегда обсуждают стареющие родители и их знакомые?!) проблемы молодежи – лохматой, по тогдашней хипповой моде, обряженной в диковинные наряды. Мать укоризненно качала головой. Ей, донашивавшей платья 40-х годов (ясно дело, с милым сердцу и памяти китайским колоритом), все это было непонятно. Отец большей частью в споры не вступал. Изредка его прорывало, и он начинал нескончаемый монолог о далекой и таинственной (теперь уже и для него самого) России. Все это перемежалось неожиданно вклинивавшимися китайскими подробностями. Оно, впрочем, и понятно.

Гость молча слушал и ласково улыбался.

Наконец появился маленький седенький улыбающийся органист. Нет, родителей девочки он не знал. Не припоминал. Не исполненный особого ответного энтузиазма, он посоветовал обратиться к другим местным обитателям. Я понял его. Больше не настаивал и не стал предпринимать дальнейших усилий. На прощание он порекомендовал прогуляться по местному парку. Я, проследив щупленькую фигурку органиста до поворота и последовав его совету, направился в парк. Он был действительно замечательный. На удивление, для такого туристического места, пустынный и безлюдный. Мне опять представилось, как родители девочки молча прогуливались здесь, постепенно старея, как бы сходя на нет. Все было ясно.

На следующий день я уехал в Лондон.

Навестил там и небольшую улочку Эбби Роуд, знаменитую тем, что четверка лихих Битлз была зафиксирована здесь фотографом во время пересечения ею гуськом этой самой Эбби Роуд по пешеходной зебре. Сия фотография значится на конверте одноименного диска. Ну, да это помнит и знает весь мир. С тех пор служащие звукозаписывающей фирмы регулярно замалевывают белой краской ограду студии, мгновенно вослед покрывающуюся автографами и иероглифами стекающихся со всех сторон обитаемого света обожателей поп-героев тех да и нынешних времен. Кончится ли это когда-нибудь? Навряд ли. Да и жалко было бы.

А до того улочка была известна разве что своей территориальной близостью к немалой лондонской ландшафтной знаменитости – Риджен Парк, куда девочка (опять оговариваюсь, что к тому времени она, конечно же, была уже далеко не девочка) ходила гулять по воскресным дням, на какой-то срок арендовав однокомнатную квартирку в огромном кирпичном, мрачноватого вида доме именно на Эбби Роуд.

Потом довелось мне побывать и в Брайтоне, где недолгое время она проживала. Я проходил пустынной по осени набережной, выходил на мощный деревянный пирс, шел в его самый дальний конец, глядел на спокойную зеленоватую воду. Брел назад вдоль роскошных отелей, где любят проводить свои съезды представители самых различных политических партий и где одну из них чуть было не взорвали вконец отчаявшиеся ирландские террористы. Да, было такое.

Вскорости, как мне стало известно, милый честерский органист вполне мирно скончался в своем родном Честере. Мир и покой его праху!

Несмотря на, казалось бы, немалые, даже именно что половинные английские корни, девочка с трудом приживалась в Англии. Да оно и понятно. Ведь весь их китайский быт был, скорее, русско ориентированный или, лучше сказать – русско-ориентальный. К тому времени она, проведя уже значительную часть свой жизни в российских пределах и вполне попривыкнув к немалым тамошним морозам, – удивительное дело! – мерзла в мягком английском климате. Она была неистребимо русская.

Кстати, забавно, в один из самых первых дней своего пребывания в Англии она зашла в какое-то роскошное кафе и, проглядывая в меню огромный список разнообразнейших английских чаев, в вынесенном в самый конец разделе наткнулась на скромный список кофе. Один из них назывался: кофе по-бедуински. Понятно, что именно его она и заказала.

Изредка, правда, ей во сне опять являлся дракон времен ее детства. Он стремительно спускался с неимоверной высоты, сразу загораживая собой все небо. И замирал прямо у ее лица. Во сне она была снова той самой девочкой. Дракон застывал, словно задумавшись, что же предпринять дальше. Да, годы, проведенные ею вдали от страны великих драконов, поубавили их решимость и стремительность. Дракон так и стоял перед лицом, тяжело дыша, бессмысленно и редко моргая толстыми мясистыми веками.

В одно из своих посещений Амстердама, где в то время обитал ее сын, в его отсутствие она навестила жилье, которое он делил со своей тогдашней крупной и улыбчивой голландской подругой. На канале Принцен Грахт, где я тоже останавливался в одном из скромных отелей во время краткого визита в Голландию. Было лето. Было сыровато. Я гулял вдоль каналов. Вечерами же встречался с местными внимательными студентами, объясняя им странности и даже загадочность российского культурного быта. И просто быта.

Да, я, кажется, забыл помянуть, что в Москве девочка успела выйти замуж. Ненадолго.

Вскорости, оставив мужа, она, как поминалось, уехала в Англию. Изредка перезванивалась с ним, оповещая об успехах увезенного без всяких проблем и претензий с мужниной стороны сына. О какой-либо финансовой помощи, естественно, речи не шло. Да и какая помощь от нехитрого богемного обитателя советских коммуналок. Ну, понятно, о ту пору уже и не коммуналок. Да и к тому же вскорости грянули времена великих перемен. Но все равно ни о какой финансовой поддержке речь не могла идти. Она и не ожидала.

Пересеклись они за все время разлуки только единожды в том же самом Амстердаме, куда он с невнятной группой новейших авангардных художников прибыл на такое же невнятное мероприятие. Но успех всему русскому, преодолевшему в себе советское, тогда был обеспечен по всему миру.

Я знал его по Москве. Неряшливо одетый, небритый, с вечной сигаретой во рту. Эмоционально сухой, он производил на окружающих впечатление человека нечувствительного и даже грубоватого. Так оно и было. Но мыслил он точно, хотя и узко.

Возможно в свое время, в нем было некое обаяние. Все-таки – молодость, Москва, художники, советская власть, диссиденты, андерграунд, авангард.

Ну, все понятно.

Подивившись амстердамской неустроенности своего сына по извечной русской привычке, она тут же энергично начала наводить порядок на чужой территории, в квартире помянутой его подруги. На мягкие, но настойчивые претензии объявившейся позднее голландки она оправдывалась:

– Так ведь паутина вокруг.

– Но это же моя паутина, – справедливо возражала голландка.

Ну, твоя, твоя! Кто возражает? Бедная голландка!

Нечто подобное же русско-советского оттенка приключилось и со мной во время моего первого посещения Нью-Йорка. Кстати, поселился я в районе Трайбека, тогда еще не вошедшего в моду и бывшего достаточно дешевым и обшарпанным. Именно где-то здесь, в соседстве со знаменитым и шумным Чайна Таун, незадолго до меня недолго обитала и девочка. Во время кратковременного визита она остановилась у своей давней подруги времен совместного китайского детства. У какой-нибудь из помянутых Джолли, Кисы или Бэби. С неким возродившимся, почти отроческим энтузиазмом они бегали по ближайшим китайским магазинам и ресторанчикам, оживляя прошлое и буквально задыхаясь от воспоминаний. Но это длилось недолго.

Я же, поселившись у известного российского журналиста, сотрудника всех немногочисленных русских нью-йоркских газет, был помещен в просторную комнату. Сам же хозяин разместился на крохотной кухоньке. И все бы было хорошо, если бы место моего ночлега, как и сама кухня, постоянное обиталище самого хозяина, не было завалено безумным количеством книг, газет и журналов – он был библиофил (как, впрочем, и многие из нас, бывших советских). И вся печатная продукция была вывалена просто на пол. Немалое количество книжных полок, расставленных вдоль периметра всех стен, на удивление пустовало, затянутое легкой пленочкой нью-йоркской пыли, впрочем, ничем не отличающейся от пыли всех иных мегаполисов мира.

К своей кровати я пробирался узенькой тропиночкой, проложенной среди холмов этой необозримой массы разноязычных изданий.

Одним утром, оставшись дома и исполненный энтузиазма с некоторой долей альтруизма, я, потратив целый день, разложил все книги по полкам, впервые за долгие годы обретших соответствующий должный вид. Я был чрезвычайно доволен, удовлетворен, даже горд плодами своего бескорыстного труда. Вернувшийся хозяин, противу моих радужных ожиданий, был крайне раздражен.

Мне пришлось съехать.

* * *

Подошел недлинный состав. Стали грузиться. Впрочем, пассажиров было не так уж и много.

Поезд тронулся.

Разместившись в своем купе, прижавшись к окну и почти расплющив лицо, девочка отчаянно всматривалась в медленно уплывающие фигурки ее родителей, сестер, брата. Всех прочих обитателей перрона. Назад пути не было!

Точно так же через три недели утомительного путешествия будет она разглядывать приближающуюся пыльную ташкентскую платформу, пытаясь вызнать среди толпы встречающих тетю Катю и дядю Митю.

Выйдя из вагона, девочка стояла, осматриваясь посреди своих многочисленных вещей, пока вдали не заметила старенькую и сухонькую тетю, старшую сестру отца, выглядывавшую свою неведомую заграничную племянницу. Поскольку платформа полностью опустела, ошибиться было нельзя.

* * *

Тетя Катя была постарше отца девочки. Обучившись и отучившись в знаменитой петербуржской Академии художеств, как и многие ее соученики, подпав под неодолимое влияние рокового Врубеля, она уехала в Ташкент к отцу искать таинственного и экзотического. И, надо сказать, нашла.

С подобными же или схожими целями и намерениями сюда переместились многие представители славной дореволюционной столичной интеллигенции. Ну, потом уже без всякой экзотики, вернее с экзотикой, но совсем иного рода и свойства – жестокой и непредсказуемой – сюда переместилось еще немалое количество русских людей изо всех областей голодающей и уничтожаемой России. Потом, понятно, памятная военная эвакуация. Так что общество собралось здесь немалое и не из последних. Да и родственников случилось предостаточно.

Ясно, что многих девочка не имела уже шанса встретить. Даже не ведала об их существовании. А были среди них люди удивительные. Преудивительнейшие. К примеру, муж еще одной сестры, младшей из обширного отцовского семейства, – соученик тети Кати по академии. Яркий и необузданный, переехав в Азию, невысокий, плотный, в неизменном берете, чуть сдвинутом на левый висок, с мольбертом он исходил пешком все местные досягаемые пределы. Со временем он стал прямо-таки легендой и классиком узбекского и шире – всего среднеазиатского изобразительного искусства. Некоторые произведения его оказались даже в западных модерных музеях. Каким образом – и сам не ведал.

Он писал мощными пылающими красками сюжеты полумистической местной жизни, переплетенной с полукоммунистическим энтузиазмом уже 20-30годов. Его именем было названо знаменитое ташкентское художественное училище. Естественно, потом все переименовали фамилиями других, более благоприятных для советской власти людей, кстати, его же учеников. Самого художника повыгоняли со всевозможных мест, постов и союзов, куда с таким энтузиазмом в предыдущие годы избирали. Он заперся дома. Закутанный в какие-тонемыслимые пестрые одеяла и накидки, грузный, неподвижный и величественный, напоминавший некую глыбу, он сидел в кресле, месяцами не вставая, и писал, писал, писал.

Войдя с яркого уличного света в полутьму невысокого дома, порой его трудно было отличить от окружающего лиловатого мрака. Затем постепенно проступали очертания. Иногда казалось, что он прямо на глазах покрывается толстой складчатой кожей, медленно разевает рот, глотая ускользающий разреженный воздух современности.

Просто удивительно!

Его картины обрели мрачность и сосредоточенность позднего Рембрандта, правда, с не присущими последнему неожиданными вспышками то густо-синего, то пурпурно-красного и винно-бордового. Восток все-таки! Но не суть дела. Себя же он неложно воспринимал как инкарнацию великого голландца. Возможно, так оно и было.

Я застал художника уже в последние годы. Навещая его сыновей, моих московских соучеников, я ненадолго поселился в их небольшом домике прямо в центре Ташкента на Пушкинской улице в соседстве со знаменитой консерваторией.

На утоптанной до каменистого состояния глине маленького двора с крохотным хаосом-прудиком мы почти ежедневно, вернее ежевечерне, жарили в мангале шашлыки. Дым восходил вверх и разносился вширь по всей улице, придавая чуть-чуть синеватый оттенок предсумеречному, легкому и прозрачному воздуху. Прохожие невольно заглядывали через невысокий дувал, улыбались и приветствовали нас. Мы отвечали благосклонными улыбками. Некоторых приглашали. Они вежливо отказывались. Кое-кто все же заглядывал и ненадолго присаживался.

Изредка из-за дувала показывалось странное лицо, очищенное почти до желтоватой черепной кости. Притом несуществующими практически губами оно умудрялось корчить гримасы, обнажая длинные редкие желтоватые клыки. Изо рта вываливалось что-то толстое и синеватое. Я вздрагивал и оглядывался на братьев. Они, увлеченные своим стряпаньем, отмахиваясь от попадавшего в глаза едкого густого дыма, ничего не замечали. А может, и замечали. Но, привыкшие к местным странностям и проявлениям всего неординарного, не подавали ни малейшего признака беспокойства. Череп исчезал.

Первым моим порывом было расспросить хозяев о сем непонятном явлении. Но, глядя на их полнейшую безмятежность, оставлял эти намерения – мало ли что может привидеться после удушающего, почти непереносимого полуденного пекла.

Кстати, у девочки был некий схожий опыт в ее уже ташкентской жизни. Как-то ранним утром она сидела в укромном садике маленького чиланзарского дома. Тетя Катя отсутствовала. Дядя Митя ушел по каким-то своим серьезным общественным делам. Он был человеком серьезным и общественным.

Боковым зрением девочка заметила, что вроде бы забор их садика немного подрос. Она прищурилась близорукими глазами, но ничего не могла понять. Девочка протянула руку, взяла очки, лежавшие рядом на картонном ящике из-под какой-то бытовой техники. Надела их и обнаружила, что по всему периметру забор покрылся высунувшимися головами маленьких и взрослых обитателей удаленного района узбекской столицы. Вернее, их унылого ташкентского места проживания – Чиланзар. Они висели, ухватившись руками за верхушку забора, и глазели. А и то – часто ли тут, да еще по тем временам, увидишь уже почти взрослую девушку в короткой маечке и шортиках?! И Восток опять-таки.

Как только девочка, надев очки, оборотила свой взгляд в их сторону, головы тут же исчезли. Так и непонятно – случилось ли? Привиделось ли?

Теплый умиротворяющий вечер утишал обожженное дневным жаром тело. Расслабившись, мы валялись на подстилках. Иногда я снова взглядывал в сторону дувала, но ничего тревожного там не обнаруживал.

Изредка кто-то из братьев вставал и шел в темную непроглядную глубину дома отнести отцу кусок мяса и долить вина. Возвращался. Я смотрел на него. Он молча опускался на свою цветастую подстилку.

Состояние прямо-таки неземного покоя охватывало по мере сгущения сумрака, появления огромных нависающих звезд и отчетливо проявлявшегося в тишине стихающего города бульканья недальних арыков, мирно бежавших по обе стороны вдоль всей славной улицы Пушкина.

Через год художника не стало.

След братьев как-то затерялся.

* * *

Почти сразу же после отхода поезда девочка поняла и не могла не понять, в какой мир она попала. Ее и других детей расселили в полупустынных купе по двое. Сестры разместились вместе, а девочке достался в соседи бледный, робкий Толя Свечкин. Бедный, бедный Толя Свечкин! Где ты теперь? Он молчал почти всю дорогу.

Остальные купе были заполнены советскими специалистами – трактористами, экскаваторщиками, электросварщиками, строителями, летчиками, военными, техническими и идеологическими советниками, – отслужившими свой заграничный срок и с немалыми, по тем советским временам, деньгами отправлявшимися восвояси. Товарные отделения были забиты всякого рода экзотическим товаром, нажитым во время краткосрочного пребывания в стране древней культуры и новостроящегося социализма.

Почти сразу же, стоило только поезду покачнуться и тронуться в дальний путь, как все принялись пить яростно и как-то беззаветно. И веселиться на особый манер. Бродили по узким вагонным пространствам в нежно-голубом или таком же нежно-розовом нижнем белье. Сталкиваясь в проходах, шутливо били друг друга по лицу огромными мясистыми кулаками, ударяясь нечувствительными головами о твердые предметы, углы дверей и коек. Весело вскрикивали или тяжело ругались.

Изредка они ломились в купе девочки. Мальчик Толя сжимался и бледнел. Девочка замирала. Снаружи несся нечеловеческий рев. Дверь внезапно распахивалась, и в небольшом проеме возникало нечто огромное, непомерно волосатое, с жуткой разинутой черной пастью. Девочка придвигалась к холодному окну, но оттуда, снаружи, кто-то подобный же прижимался к стеклу, размазывая по нему толстые губы и щеки мясистой морды. Чудище в дверях, мотая косматой головой, впиваясь когтями в слабую обшивку стенок, с трудом пыталось вступить, протиснуться внутрь купе, но что-то невидимое удерживало его. Затем это, видимо, столь же непомерное и жуткое, начинало ломать и выедать его со спины, вгрызаясь в слабую мякоть плоти, обходя сзади позвоночник, легко перемалывая слабые кости ребер и ключиц. Чудище запрокидывалось назад, издавало невероятный, уносящийся куда-то вдаль и в небеса почти жалобный вопль и исчезало. Дверь захлопывалась.

Дикий заоконный обитатель тоже исчезал, но бесшумно и бесследно.

Поезд врывался в тоннель. Все гасло и наполнялось непомерным несвязным грохотанием, лязганьем, какими-то устрашающими, орущими прямо в ухо, невнятными голосами.

Выскакивали из тоннеля.

Девочка прислушивалась – во всем вагоне стояла необычайная тишина, если не принимать во внимание постоянный монотонный стук колес на бесконечных рельсовых стыках. Но эта дорожная рутина была как тишина.

Девочка взглядывала в окно. Вернее, прилипая к нему, пыталась высмотреть в безвозвратно убегающей заоконной канители признаки своей прежней, исчезающей прямо на глазах жизни.

Мальчик Толя сидел, вжавшись в угол и неподвижно глядя прямо перед собой. Девочка не тревожила его.

* * *

Первое, что вспоминалось, был оставленный теперь неведомо на кого ее милый ослик. Хотя, должно заметить, он был оставлен задолго до этого, во время их переезда из просторного коттеджа в квартирный дом. Его, девочка точно не припоминала, вроде бы возвратили старому хозяину. Но вспоминался ослик как только что утраченный. Как основная утрата разрыва с прежним бытием.

Однажды утром, выглянув из спальни, она увидела его, мирно пасущегося у решетчатого забора, отгораживавшего задний сад. Это был тот самый, который, помахивая огромными мохнатыми ушами, покорно плелся по душным летним улицам длинного Тяньцзиня за разносчиком фруктов. Разносчик останавливался. Ослик замирал рядом. Раздавалось знакомое:

– Яболака! Гаруша! Банана! – ослик молча стоял рядом, поматывая головой.

Девочка не знала, куда они уходили на ночь и где спали. А может, это был тот, которого она встречала на длинном и золотисто-песчаном пляже Питайхо? Но для нее они оба слились в одно трогательно-пушистое живое существо.

И вот ослик стоит в их саду.

Она бросилась по лестнице вниз. Посередине ее перехватила мать. У девочки сегодня день рождения. Ослик был самым главным подарком. Совсем за небольшую плату удалось уговорить владельца отдать его. Он присоединился к прочей живности их дома – собаке, кошкам и кролику.

Кошек обитало несколько, и все они были в розницу любимцами разных обитателей дома. Повар особенно привечал и, к неудовольствию матери, подкармливал рыжего большеголового кота. Мать выговаривала повару. Тот улыбался:

– Да, госпоза, – и, естественно, продолжал свое.

Мать махала рукой и уходила к себе.

Но в случае с осликом она оказалась жестко непримиримой.

В ее собственной детской жизни был печальный опыт с домашним пони, которого так закормили, что он скоро являл собой огромного пуза арбуз на тоненьких подгибающихся ножках. Пришлось его, во избежание окончательно трагического исхода, отослать назад на ферму, где вскорости он приобрел нормальный человеческий, вернее, естественный животный вид. Его навещали. Он благосклонно принимал ласки и почесывания своих бывших нерадивых хозяев. Вернее, чрезмерно радивых.

Так вот, ослик при жестко контролируемой диете и под строгим надзором жил на заднем дворе. В дом его, естественно, не пускали. Да он особенно и не рвался туда. Это было царство собак.

Уже помянутый сэр Тоби уморительно гонялся за мухами, скользя когтями по гладкому паркету, все время промахиваясь и, казалось, больно врезаясь в острые углы окружающих предметов. Правда, сам он того нисколько не замечал. Девочка и брат включались в его игры, но, ловя уже, естественно, не противных и малозаметных мух, а саму собаку. Та переключалась с насекомых на детей, и все кубарем с визгом и хохотом катались по полу до появления матери. Когда она входила, игра останавливалась. Брат и сестра шли заниматься, а собака, виновато повиливая хвостом, стояла, не зная, за кем последовать.

Одно время объявился у них и другой песик с ослепительно голубыми глазами – маленький толстый увалень, за то и прозванный Мишей, то есть Мишкой. Глаза у него были такой ангельской голубизны, что стало ясно – не жилец. Так оно и случилось. Как-то утром нянька, войдя в комнату только что проснувшейся девочки, тихо произнесла:

– Ни ды гоу сы ла, – в смысле, собачка померла.

Девочка долго плакала.

Но ослик, естественно, был особенной и исключительной собственностью девочки, в обязанность которой, при материнском запрете на кормление, входило его мытье и расчесывание маленькой гривки. Все это она производила ежедневно с преогромным удовольствием и, надо сказать, с неведомо откуда взявшимся умением. Она вообще была достаточно умелая.

Данная забота заставила ее отставить и забыть предыдущую интригу, тем более связанную с немалым риском. Все дело заключалось в том, что тайком от родителей, вместе с братом, укрыв за завтраком и обедом немного еды, они осторожно прокрадывались в самый низ парадной лестницы к запертой двери в подвальную кладовую. Здесь в темноте и мраке небольшого заглубления обитал никем, кроме детей, не обнаруженный коварный домовой. Он беспрестанно требовал пищи и не позволял открывать тайну его присутствия взрослым. И вообще никому из посторонних. Поначалу он был известен только девочке. Потом она приобщила к секрету брата.

Некормленый домовой был ужасен! Почти невидимый, он вырывался наружу, производя устрашающий шум. Девочка объясняла брату, что в своей внешности он сочетает черты летучей мыши, зайца и длинные ноги жирафа.

Ну, по нынешним временам с нашим культурным опытом по набору этих элементов мы могли бы предположить в нем одного из персонажей ужасного возмутителя спокойствия скромных буржуа своего времени – Сальватора Дали.

Как-то мне довелось посетить большой его музей на самом южном окончании Флориды в городе Питсбург. Я бродил в полнейшем одиночестве по пустынным залам музея. Был не туристический сезон, хотя и стояла теплая обворожительная погода. Воздух постоянно был наполнен каким-то нежно сладковатым абрикосовым запахом. Он умирял неимоверный мистический напор неистового и причудливого гения Испании. Во всяком случае, я не чувствовал дискомфорта.

Вроде бы у девочки тоже был случай посетить этот жаркий город с его неординарным музеем. Но с уверенностью утверждать не берусь. И не буду. Возможно, тот самый сладковатый абрикосовый запах мог ей напомнить времена китайского детства. Возможно. Что касательно до самого Дали, то не знаю, привлек ли он ее пристальное внимание. Хотя она всегда была весьма восприимчива к любому роду искусства, и изобразительному в том числе.

Но в случае с домовым все обстояло гораздо более пугающе. Только постоянное кормление на время утишало ярость злодея. В течение почти месяца незамеченные дети ублажали страшного и коварного нижнего жителя. Надо сказать, что они уже и сами притомились этим. Но выхода вроде бы не предвиделось.

Однако по странному запаху, начавшему вскорости исходить из-под лестницы, взрослые обнаружили результаты этого кормления. Догадаться, кто был виновником, не составляло труда.

Тут как раз и появился ослик.

* * *

В Иркутске детей ссадили с поезда и прямиком направили в санпропускник. Слово дикое! Вряд ли тихие китайские детишки могли знать его. Да и для многих нынешних наших оно вполне неведомо и тоже дико.

Всех наголо тут же обрили в предупреждение предполагаемого стремительного распространения с их непредсказуемых иноземных голов страшных врагов жителей нашей великой страны того времени – вшей.

Еще были памятны военные годы. А эти – иностранцы все-таки. Кто их знает? Кто знает, что неведомое и губительное могут породить чуждые пределы. Возможно, вы и не помните, но всякий советский человек ведал в своей тогдашней бытности злодейского колорадского жука, тайным коварным обходным путем проникшего к нам из американских глубинок. И я знал про него во всех подробностях, хотя никогда и не встречал вживе.

Огромными страшными челюстями он перемалывал тучные злаки мирных российских полей, временами вплотную приближаясь к самой антропологической составляющей советского колхозного быта. То есть шумно и страстно дышал уже возле постелей самих невинных советских поселян.

Огромные полчища этих монстров по ночам вставали над полями и лугами, черными светящимися глазами, примеряясь, всматривались в ближайшие крестьянские дома, озарявшиеся мирным вечерним светом драгоценных электрических лампочек.

Однако тут у девочки проявился невиданный, истинно что недетский характер. Напрягшись почти до полнейшей белизны своих всегда пылающих подростковым румянцем щек, сжав зубы и готовая стоять насмерть, она защитила столь дорогие ей невзрачные рыжеватые косички. Хотя вполне возможно, ее оставили в покое только потому, что, в отличие от своих спутников, разосланных тут же по различным детским домам и приемникам, она единственная ехала к родственникам.

К тете Кате с ее толстенными очками, делающими глаза такими маленькими-маленькими, трогательно малюсенькими и придающими ей вид древней морщинистой черепахи. К неведомому еще девочке, но вполне уже ведающему о ней дяде Мите. Да, да, милые, милые тетя Катя и дядя Митя, с их трогательным, хотя и скудноватым, советско-узбекским бытом. Однако все необходимое для достойного проживания у них было. Было в меру. Хотя и не больше. И как тут не помянуть тоже пока неведомое девочке, но уже въяве существующее, ожидающее ее, уже стоящее на столе в раскрытой трехлитровой стеклянной банке, привлекая пленительным своим ароматом сложно строенные рои пчел и ос, изумительное тети-катино абрикосовое варенье.

Да, про него нельзя не помянуть. Я пробовал его. Сидел за столом в маленьком садике и, отгоняя рои настойчивых насекомых, посылал в рот отдельные абрикосины с внедренным в каждую из них маленьким орешком, принесенным дядей Митей от дальних отрогов Чимгана.

Чудо что такое!

Девочку отвели в не виданную ею никогда местную баню. Почти до самой старости это оставалось одним из самых странных, но и одновременно жутких воспоминаний ее жизни. Вокруг толпились, проступали, внезапно возникали гротескными видениями из густых клубов пара и давящей сырости невероятного размера голые грудастые и задастые бабы. Сталкивались, пихались, почти прилипая друг к другу мокрой, скользкой, толстой кожей. Девочка шарахалась и тут же влипала в другие мягкие, проминающиеся телеса.

Сквозь облака тумана вдруг прорисовывалось нечто странное среди всего этого весомого, округлого и выпирающего. Неожиданно объявлялось эдакое причудливое в виде каких-то удлиненных утиных клювов, тянущихся к ней тонкими вытянутыми губами. Клювы? Губы? Что это? Как это?

И снова исчезали во всеобщем мареве.

Потом, в отличие от ее бедных спутников, обряженных в какие-то синевато-сероватые робы, девочке вернули ее привычное яркое платье и отправили дальше.

* * *

После долгой многолетней, почти полной отрезанности от родственников неожиданно ташкентская сестра получила письмо от брата из далекого Китая. Это было поразительно. Времена менялись.

Она уж и не чаяла когда-либо услышать о нем, но изредка видела его во сне.

И вообще, странные видения мучили ее на всем протяжении жизни. Помнится, давно, еще во время петербуржского мягкого и легкого бытия, ей постоянно являлись картины каких-то ужасов и катастроф. Она гнала от себя страшные предчувствия, списывая это просто на напоминания высших сил о бренности и хрупкости человеческого существования вообще.

Поутру она шла в церковь и подолгу простаивала в молчании и сосредоточении перед иконой Божьей Матери, пока успокоение снова не возвращалось к ней.

Однажды приснилось, что она сидит в огромной пустынной зале. В отдалении за ее спиной тревожно колышется волнуемая чем-то снаружи легкая кисейная занавеска. Она оборачивается, и все тут же стихает. «Сквозняк», – подумалось ей. И вдруг со всех сторон, во все двери и окна хлынули дикие огненные потоки. Откуда-то с высоты ее собственный голос произнес: «О, Боже, мой брат!» Она почему-то всегда имела в виду своего младшего брата, так как старший достаточно давно покинул дом. С младшим же, гораздо более близким ей по возрасту, она провела почти все свое шутливое и дурашливое детство.

На следующий день началась война.

Вскорости она уехала к отцу в Ташкент. Там сны прекратились. Почти прекратились. Брат остался в Петербурге. А потом исчез. Пропал, как тогда естественно и было предположить, навсегда.

Уже гораздо позже и лишь однажды он снова явился ей во сне, без движения лежащий среди бескрайней желтоватой пустыни. Восток, наверное, предположила она. Но не Узбекистан. Где-то далеко. К неподвижному брату медленно приближается что-то огромное и темное, постепенно заслоняющее все небо. Звезды полностью скрылись за этой чудовищного размера стеной, обросшей жесткой торчащей шерстью. Но они чувствуются, угадываются сквозь мрачную тяжелую плоть надвинувшегося существа. Слышится сопение. И откуда-то издалека, с неимоверной высоты вдруг зазвучала тихая спокойная музыка. «Моцарт», – догадалась тетя Катя и успокоилась.

* * *

Девочку вместе с ее четырьмя сундуками, набитыми этим всевозможным и почти невероятным китайским, ехавшими отдельно в товарном вагоне, пересадили на другой поезд, который и должен был доставить ее теперь прямо в Ташкент. На долгожданный перрон, где в долгом ожидании стояли встревоженная и напряженная тетя Катя с улыбающимся, как постаревший и чуть пообтрепавшийся китайский божок, дядей Митей.

Долго еще потом тетя Катя на пользу и в немалую поддержку их скудного быта будет распродавать знакомым и сослуживцамВ общем-то ненужные им, но неодолимо завлекавшие своей экзотической необыкновенностью и неким напоминанием о неких райскоподобных краях роскошные китайские вещи, прибывшие с девочкой в помянутых немалых сундуках.

Я, уже гораздо позже добравшись до Ташкента, в чужих третьих или уже четвертых руках застал жалкие их остатки. Примерял черный атласный длиннополый жакет, на котором темно-серыми шелковыми нитями были вышиты таинственные пейзажи и драконы, почти невидимые, но странно взблескивающие, когда свет падал на них под определенным углом.

Драконы словно отделялись от мягкой лоснящейся поверхности атласа и отлетали в сторону. Первым инстинктивным движением было поймать их, но рука в воздухе ловила только оставленную ими пустоту. Сами же они тихо и сосредоточенно снова водворялись на свои места, щеря устрашающие пасти. Деревья бесшумно раскачивались во все стороны. Тонконогие птицы застывали над поблескивающими зеленоватыми водоемами.

Мне очень приглянулось это облачение. Доброхотные владельцы тут же и предложили без всякой денежной или какой-либо иной компенсации взять его себе, от чего я не смог отказаться, уж простите. Но, странное дело, буквально через месяц, притом что я надевал его раза два, не больше, жакет разошелся по всем швам и буквально рассыпался во прах. Вот такая странная история. Хотя что же тут странного?

* * *

Своих сотоварищей по этой возвращенческой авантюре девочка больше не встречала. Не встречала никогда, притом что впоследствии ей не раз попадались знакомые из той давней, как бы даже и чужой, ей уже не принадлежавшей китайской жизни. Как правило, дальше одного-двух приятельских свиданий дело не заходило.

Мне тоже их встретить не довелось. Правда, вроде бы где-то в прессе мелькали фамилии спортсменок Прокиных, в связи с какими-то там их рекордными достижениями на коротких дистанциях. Или это были сестры Прокловы. Трудно сказать.

А так-то среди многочисленных русских репатриантов я повидал немалое количество и русско-китайских. Встречал их в разных местах западного мира. И в Лондоне, и в Берлине, и в Сан-Франциско. Не говоря уже о Москве, Петербурге и Ташкенте. Они, как правило, повторяли одни и те же истории из схожей жизни, одни и те же фамилии оставленных и потерянных знакомых и друзей – Сташевские, Вильчаки, Блиновы-Игнатьевы-Останины. Но основная российская эмиграция размещалась все-таки в Харбине. Девочка же была из Тяньцзиня. А у тяньцзиньских собственная гордость.

Однажды я повстречал даже прямых свидетелей той самой прошлой жизни девочки и ее родителей. Это были художник и его жена, тоже художница, практиковавшие на территории дореволюционного Китая. Их, но особенно его, европейская живописная и светотеневая манера была в чести у нарождающейся китайской буржуазии. Так что художник с женой (оба были выпускниками той самой Петербуржской академии искусств) оказались весьма востребованными в такой, казалось бы, чуждой культуре, исколесив почти весь Китай. Они были, надо заметить, почти однокурсниками ташкентского художника (отца моих приятелей) и даже тети Кати. Своей манерой «китайцы», как их называли по возвращении в Ташкент, почти повторяли типическо-воспроизводимые художественные поиски и результаты смешения петербуржского академизма с ориентальной экзотикой, в соответствии с конкретным окружением их случившейся жизни. Заметим – удивительное сходство! Некоторая неодолимая закономерность развития стиля и манер у людей, разделенных тысячами километров и невообразимостью конкретных жизненных обстоятельств. Но это так, к слову.

Родителей девочки они вспоминали самыми теплыми словами. Хотя у меня не было уверенности, что они их действительно помнят. Скорее всего, просто так – адресовали свои комплименты некоему славному русско-китайскому типу эмигранта вообще. Девочку они тоже как бы припоминали, но с некоторыми оговорками по поводу такого огромного количества русских детей, попадавшихся им на их скитальческом пути, что можно было почти с достоверностью фиксировать – девочку они явно не помнили. А и то – что можно было требовать от старых, усталых людей, обретших наконец свою неласковую, но долгожданную родину. Так и есть. Так и было.

В общем, все, как и всегда, достаточно запутано.

* * *

Соседка по-прежнему с неким даже сожалением взглядывала на девочку.

– Ишь, такую маленькую отпустили, – сухими жилистыми руками погладила, расправляя, скатерть на столике. – Да, видно, умненькая. Вон читаешь. Все понимаешь уже.

И действительно, девочка с раннего возраста понимала практически все. Спокойно и без видимого труда разгадывала нехитрые ухищрения взрослых. Понимала их намерения и упреждала желания.

– Ну, и что ты опять надумала? – ворчала мать. Но девочка знала, что права.

Отец в подобных случаях хватал ее на руки, тискал, приговаривая:

– Подслушала, подслушала!

– Нет, не подслушала. Я просто знаю.

– Ну, ладно, ладно, знаешь! Я пошутил.

Старушка ласково глядела. Девочка молчала. Ей было неловко.

– А то поешь чего-нибудь, а? Вот огурчик, помидорчик, а? Котлетка… – девочка поблагодарила, но отказалась. Старушка поглядела в окно: – Вон снега какого навалило. Напасть-то. А где мне одной сена на зиму запастись? В колхозе не дают. Вот и порезала свою Машку.

Девочка вздрогнула, не поняв, какую это Машку зарезала старуха, мать убийцы и уголовника. Та, не глядя на девочку, смотрела за окно. Там кто-то большой, вдруг покрывая своим телом все верхушки деревьев, хватал их, наклоняя в одну сторону. Когда он приближался к окну, девочка чуть отодвигалась вглубь купе. Старуха же оставалась сидеть неподвижно, словно глядя ему в глаза, неодолимо и неотвратимо заворожившему ее на всю оставшуюся недолгую уже жизнь.

Девочка переводила взгляд с окна на спутницу.

* * *

В старой соломенной шляпе проделали две дырки и, продев в них мохнатые уши, водрузили ее на голову несопротивлявшегося ослика. Он стал удивительно походить на Мухтарыча. Когда кто-то из взрослых обратил на это внимание, девочка рассмеялась и тут же прижала ладошку ко рту – неудобно все-таки. Вдруг Мухтарыч услышит. Но Мухтарыч нисколько не обижался, сам с улыбкой отмечая это сходство. Подходил к ослику, опускал голову до уровня его морды, прижимал к себе и застывал, как для фотографии. Все смеялись. Мухтарыч тоже.

Девочка пережидала, когда все отойдут, утыкалась носом в мягкую щеку ослика и тихо вздрагивала от долго не оставляющего ее смеха. Потом обнимала его и надолго замирала. Родители любовались этой умилительной сценкой.

Ослику присвоили имя Томик.

Да.

А я все мое детство проиграл с одной-единственной игрушкой. Да, единственной. Деревянным автомобильчиком, сколоченным из подручного древесного материала моим милым и умелым дядей Михаилом, во время войны бывшим бравым майором артиллерийских войск, а в повседневном быту обзываемым почему-то почти на русско-китайско-эмигрантский манер Мусей.

По мере моего взросления автомобильчик старел, теряя колеса и видоизменяя свой внешний вид до полной невозможности идентифицировать его с чем-либо осмысленным.

Внук, чья комната наполнена неимоверным количеством всевозможных мягких и жестких игральных средств, с удивлением внимает моему повествованию:

– Одна машина?

– Да, одна.

– А где она? Покажи мне ее.

Да как ее покажешь? Кто знает, где она теперь? Скорее всего, там же, где и мой милый дядя Муся. Приходится только доверяться мистической интуиции Даниила Андреева и принимать на веру его клятвенные заверения, что в одном из многочисленных потусторонних миров нам суждена встреча с наиболее полюбившимися нам литературными героями и детскими игрушками. Непокалеченными, не потерпевшими ущерба ни в одной из своих частей, явившись тому миру в своей замысленной идеальной чистоте. Милые свидетели наших детских радостей и огорчений, которых мы неимоверной любовью и нежностью прямо-таки вочеловечили, наградив загробной жизнью и вечностью, почти равной нашей.

У девочки же игрушек было предостаточное количество. Особого поминания, пожалуй, заслуживает металлический паровозик с пятью вагончиками, выглядевший прямо как настоящий, бегавший по многочисленным рельсам из комнаты в комнату на искусственном спирту. Спирт тихо и призрачно горел, вода в тендере шипела и кипела, шатуны шатались, колеса вертелись – все как настоящее!

В основном ослик спокойно обитал в их саду, в дальнем его углу, тайком от матери все равно подкармливаемый всяким мимо проходящим – слуги ли, дети ли, взрослые. Жизнь ему была в удовольствие, особенно если сравнивать с недавним трудовым прошлым. Хотя трудно сказать, в каких словах или образах осознавал и оценивал он все это.

Изредка девочка ездила на нем. Особенно во время их дальних прогулок в ближайшие высокие горы Тен Ше к расположенному там монастырю Разлетающихся Кошек.

До той поры единственным собственным транспортным средством девочки был велосипед. Девочка лихо разъезжала на нем по саду, выкатывалась на улицу и неслась в сторону холмов. Однажды, на дикой скорости спускаясь с одного из них, она врезалась в неведомо как очутившееся прямо на ее пути толстенное дерево. С покореженной машиной и огромной шишкой на лбу она притащилась домой. Но не плакала. Напрягшись, до скрипа сжав зубы, переносила боль. Наутро шишка сползла ниже. А через день все лицо расплылось в огромный сизоватый блин. Девочка смотрела в зеркало, но в узенькие щелочки, оставшиеся от глаз, с трудом различала нечто неведомое и устрашающее.

Она сразу же представила тех несчастных, о которых была немало наслышана. Вселявшийся в бедных детей игривый дух вытягивал их лица в огромный мясистый хобот. Погубленные, они катались по земле, до крови исцарапывали свои исковерканные лица. Кричали, вскакивали и неслись в направлении собственных домов. Стучались в двери, но близкие и родственники, не узнавая, поспешно захлопывали створки прямо перед самыми их носами, вернее, хоботами, сильно прищемляя их. От боли и ужаса слезы потоками лились из глаз, бежали по длинным хоботам, падали на пол, смешиваясь с редкими каплями подкрашивающей их крови. Но это нисколько не смягчало сердца перепуганных обитателей хрупких домишек.

Девочка не выходила из дома, густо смазываемая какими-то китайскими тяжело пахнущими целебными снадобьями. Постепенно сизый цвет переходил в густо-лиловый, потом в бесчисленные оттенки бордового. Наконец, минуя все цвета побежалости, – в зеленый, пока через месяц лицо не обрело свой обычный вид и размер.

Кстати, нечто подобное стряслось с ней потом и в Ташкенте, на Чиланзаре, правда, с менее тяжкими последствиями.

Надо заметить, что злоключения, связанные именно с велосипедами, начались гораздо раньше.

Вообще-то, весь их город был городом велосипедного быта, обихода и шика. Девочка просыпалась от велосипедного звона. Под последние замолкающие звуки запоздавших ездоков она и засыпала.

Как-то, еще в самом своем малолетстве, она катилась в плетеной корзиночке, прикрепленной над задним колесом отцовского велосипеда. Легко и весело неслись они в Кантри Клуб, совладельцем которого был отец. Там свободные и довольные обитатели европейской части китайского города, обряженные в роскошные спортивные костюмы, включая и редких допущенных из аборигенной элиты, развлекались на помянутых гольфовых полях, в барах, ресторанах и бильярдных. Скакали на лошадях. Для развлечения же детей были специальные длинноухие косоглазые ослики и довольно-таки крупные мулы, изукрашенные разноцветной упряжью и управляемые боями-китайцами.

Так вот, одним ярким прохладным утром отец катил на велосипеде. Девочка же, малым своим тельцем уместившись в небольшой корзиночке, похожей на кроличью клетку, разместившуюся прямо за отцовским сиденьем, высунув головку, поглядывала по сторонам. На одном из крутых поворотов она просто вывалилась, выскользнула из своего укрытия и покатилась по мягкому травяному откосу прямо к речке. Весь мир завертелся-закрутился у нее перед глазами.

Докатившись, обнаружила себя сидящей на желтом мягком речном песке. Она не плакала, но только с удивлением оглядывалась вокруг. От нее неким огромным единым ковровым колыханием бросились врассыпную мириады маленьких крабов, гревшихся на солнце. При неожиданном появлении этого, как упавшего с неба, огромного существа они бросились по своим крошечным бессмысленным домикам-дырочкам. И копошение мгновенно прекратилось.

Девочка смотрела по сторонам.

Отец, по причине ее маленького веса поначалу просто даже не заметивший исчезновения, насмерть перепуганный поспешно, вернулся, сбежал с травянистого склона и застал свою малолетнюю дочь спокойно сидящей, сосредоточенной и вполне умиротворенной.

После этого случая, крепко вцепившись в решетчатые переборки корзиночки, она по-прежнему продолжала ездить на велосипеде отца, отправляясь с родителями в клуб или кино. Тот уже, понятно, поминутно озабоченно оглядывался.

Изредка таким же образом и способом отправлялись в достаточно недалекий роскошный китайский ресторан, где подавали до 38 смен блюд. Суп, не в пример европейскому порядку, подавался в самом конце. Потом следовала бесчисленная смена блюд.

Девочка уставала и засыпала сбоку на диванчике отдельной комнаты.

Немногие подобные помещения носили поэтические названия, начертанные на золотых досках у входа, – «Восход в саду лимонов», «Гора, покрытая синими снегами», «Поток, уносящий осенние листья. Сходными же были названия блюд. Курица называлась Райской птицей, а рыба – Водяным драконом.

Немногочисленные европейские рестораны были менее падки на экзотику и, в противовес этому, придерживались строгого, даже несколько чопорного стиля. Ну, исключая отдельные итальянские.

Однажды девочке принесли блюдо под весьма поразившим ее названием – «Праздник на ветру». Но удивило не столько название, сколько его содержание. Вся просторная поверхность огромного блюда была уложена широкими листьями салата, из-под которых выглядывали многочисленные колченогие конечности, розоватые тонкие усики и мелкие пуговки перламутровых глаз. Это было страшновато.

Девочка отшатнулась.

– Креветки, – мать положила ей руку на плечо. – Их едят.

Она ловко отломила голову одной из них и сняла панцирь с коленчатого тельца. Под руками матери твари зашевелились и словно устремились в разные стороны блюда. Одна из них скатилась на скатерть в прямом соседстве с девочкой и уставилась на нее безжизненным неотступным взглядом. Девочка отстранилась. Мать взглянула на нее и вытянула изнутри препарируемого существа розоватый батончик спрятанной плоти.

Девочка есть не стала.

* * *

В Ташкенте девочка уже окончательно охладела к велосипедным прогулкам, сменив их на длительные пешие. Вместе с дядей Митей она отправлялась на неведомую ей до сей поры многочасовую рыбалку. Ей нравилось. Сидели, бывало, до вечера, вглядываясь в прозрачные стремительные неглубокие воды. Вспоминались те самые огромные молчаливые имперские карпы. Ничего похожего здесь не попадалось. Так, мелкая рыбешка.

Однажды дядя Митя показал девочке место, где он, набирая воду для ухи, наткнулся на волка. Поднял голову и уперся взглядом прямо в огромного внимательного зверя, стоявшего на противоположном берегу небольшого стремительного потока. Волков здесь не бывало, и этот, видимо, пришел издалека и с какой-то, видимо, специальной целью. Вот теперь пристально и сосредоточенно рассматривал дядю Митю. Дядя знал, что нельзя выдавать паники, отводить взгляда, поворачиваться спиной и убегать. Медленно-медленно, не выпрямляясь, в полусогнутом состоянии дядя Митя стал пятиться. Волк внимательно наблюдал, не делая никаких попыток преследовать. Но и не уходил.

Все кончилось, как видим, благополучно.

Совместно они посещали по весне пустыню, зацветавшую бесконечным ковром ярких цветов. Дядя Митя, одетый в мешковатые серые брюки, стоптанные ботинки, в рубашке с неровно закатанными рукавами – на правой, рабочей, рукав был завернут повыше, – в тюбетейке, деловито расставлял мольберт и начинал переносить окружающие красоты на полотно. Он был художником исключительно реалистической ориентации. Своего дальнего родственника, помянутого разжалованного классика узбекского изобразительного искусства, он недолюбливал за явные черты формализма. Порицал его и, кажется, каким-то образом даже участвовал в кампании остракизма родственника. Строгие взгляды на искусство дядя Митя прививал и девочке, примостившейся рядом со своим маленьким мольбертиком. У нее получалось совсем неплохо.

Дядя Митя был членом местного Союза художников, и очень даже уважаемым. К примеру, исполненный сознания собственного значения и ответственности, он ездил с инспекциями по районным отделениям Союза. С этой же целью навещал и Фергану.

Я, кстати, тоже добирался дотуда, до того же самого союзно-художнического отделения. По причине своей столичности (все-таки даже не Ташкент, а Москва!) был приглашаем на заседание худсовета, правда, без права решающего голоса. Наблюдал.

Входил какой-то подержанный жизнью, присыпанный вечной ферганской пылью и собственной перхотью весьма живописный живописец. Приносил, скажем, на комиссию цветной портрет великого Карла Маркса немалой величины, срисованный, правда, с крохотной, трудно различимой, размытой черно-белой фотографии из местной газеты. Все всматривались в фотографию, но рассмотреть решительно ничего не могли. Взглядывали на картину – она их удовлетворяла. Глаза же вождя мирового пролетариата на предъявляемом творческому суду художественном произведении пылали неугасимым ослепительным ярко-синим светом, подобно двум таким неземным чашам Грааля.

– А почему он голубоглазый? – деликатно интересовался я, воспользовавшись своим совещательным голосом.

– Как же, – ответствовал творец, – ведь ариец же!

Я не стал возражать.

Никто тоже не возражал.

Но гораздо чаще дядя и племянница с теми же мольбертами бродили по полупустынным тогда еще горам Чимгана. Бродили долго и упорно. Обоим упорства было не занимать. Усталые, но довольные возвращались домой уже под самый вечер. Тетя Катя ворчала:

– Опять… – и суетливо принималась за нехитрую сервировку стола. По стенам достаточно ветхого и хрупкого их жилища были развешаны и в углах громоздились рамки, подрамники и картонки с вполне вразумительной живописью всех троих обитателей дома.

Представьте себе, я тоже бывал, если и не там, не у них, то в весьма похожем уютном южном домике. Невнимательно рассматривал картинки. Сидел в крохотном садике под нависающими, прямо касающимися головы тяжелыми виноградными гроздьями. Сбоку краснели наливающиеся к концу осени цветом и соком гранаты. Закрывал глаза и надолго замирал, вспоминая строки стихотворений каких-то изысканных восточных классиков в блистательных российских переводах.

Добрался я и до Чимгана, взбираясь по достаточно крутым его тропинкам и спускаясь к прохладным потокам, где опекавшие меня друзья устраивали совершенно восхитительные пикники с шашлыками и соответствующими напитками.

Однажды, распрощавшись со всеми, не прислушиваясь к предостережениям, я, по своему обыкновению и легкомыслию, решился на многочасовой обратный пеший путь. Тем более что он лежал вниз, по незатруднительной тропе к подножью гор. Легко одетый, по прохладному ветерку, но под открытым сияющим солнцем я неторопливо спускался в долину к видневшемуся далеко внизу ближайшему селению. Во все время обратного пути я наблюдал там мелких людишек и собак, беспорядочно бродивших по пыльным полупустынным улицам поселка.

Сбоку от него виднелась нехитрая постройка автобусной станции, откуда я намеревался добраться до Ташкента. Все так и произошло, кроме совершенно катастрофического ожога, опалившего одну сторону моего тела, прикрытого легкой летней одежонкой и постоянно подставленного ослепительному солнцу на протяжении двух часов спуска.

Несколько последующих дней я метался в жару. Огромные волдыри покрыли обожженную кожу, беспрерывно смазываемую какими-то дурно пахнущими мазями и местными народными средствами. Мучился ужасно. И, в результате помогло. Помогло. Вот она, цена легкомыслию и недооценке местных особенностей.

Ну, да это давние воспоминания.

Хотя о чем это я? Ах да, о своих, никем не замеченных и малоинтересных страданиях. Непонятно даже, зачем я все это начал рассказывать.

* * *

Изредка, притомившись однообразными беседами со старушкой-спутницей, девочка выходила в коридор. Стояла у окна, всматриваясь в малейшие детали своей новой родины. Вдали коридора мужчины, одетые в обвисшие и застиранные тренировочные костюмы, курили, громко переговариваясь. Отчаянно пахло табаком и чем-то кислым. От туалета доносился разящий запах мочи и хлорки. Он прямо-таки разъедал глаза.

Группа людей в одинаковых темных одеждах нестройной колонной, протискиваясь между стоящими, прижимавшимися, почти влипавшими в окна, направлялась в неизвестном направлении. Хотя отчего же в неизвестном. Вполне известном – в ресторан направлялись. Потом, удовлетворенные и пахнувшие чем-то непротивным съестным, они так же молча, не обращая ни на кого внимания, проходили в обратном направлении. Все, пропуская их, опять почти влипали в тонкие стенки вагона.

Вечерело. Зажегся свет. Все происходящее снаружи мгновенно спуталось с вагонным интерьером. Приходилось прилагать определенные оптические усилия, чтобы отделять один слой изображения от другого. То вдруг золотистая голова девочки проносилась на фоне селения, заслоняя темнеющие домишки с их собственными крошечно светящимися окнами. То все купе с растворенной в коридор дверью повисало за стеклом, умудряясь не быть разнесенным на части стремительно проносящимися около самых окон электрическими столбами. Провисающие провода опускались и стремительно возносились вверх, являя собой отдельный завораживающий предмет слежения.

За окнами совсем стемнело.

Из соседнего купе, запахивая длинные полы яркого тяжелого халата, вышла моложавая женщина. Поглядела на девочку, улыбнулась, закурила, пустила в сторону струйку дыма. Оттопыренным мизинчиком, прищурившись, то ли поправила намазанную ресницу, то ли протерла глаз, защипавший от попавшего в него дыма.

– С бабулей едешь? – ласково спросила она и кивком головы указала на девочкино купе.

– Нет, одна.

– Ишь ты, какие мы серьезные. Одна! Молодец. Пионерка?

– Да, – и действительно она была пионеркой.

Незадолго до отъезда, перейдя в помянутую школу при советском консульстве, она постигла немало почти чужестранных премудростей, доселе ей не известных в ее эмигрантском бытии. Там же с гордостью вступила в пионеры. Родители относились ко всему этому неопределенно. Мать по привычной английской толерантности спокойно восприняла все это как своеобразный род скаутской рутины. Тем более что раньше по соседству находилась и помянутая немецкая гитлерюгендская школа с подобными же забавами и занятиями. Естественно, незадолго до окончания войны школа закончила свое существование.

Отец после великой победы, после смерти Сталина и доходивших до него сведений о происходящих в России переменах воспринимал это, как и многие прочие из их окружения, осторожно-доброжелательно. Да и все еще достаточно злая ностальгия по Родине не оставляла его.

Вот так вот, в результате консульство и спровоцировало тот самый мучительный отъезд девочки.

Однако же были и такие, и тоже в немалом количестве, которые неоднозначно восприняли помянутую советскую активность. Не очередная ли провокация? На памяти были еще первые послевоенные репатриантские составы, полные энтузиастическими российскими белоэмигрантскими патриотами, еще молодыми людьми и седобородыми стариками (к счастью, все-таки не матерями с младенцами!), которые, пересекая границу, просто исчезали. Ни весточки, ни письмеца. Как в воду канули. Да какую там метафорическую воду?! Попросту и прямиком теми же самыми эшелонами направлялись, вернее отправлялись, в концлагеря.

Но времена менялись, Сталин помер, новые руководители выглядели немалыми реформаторами и более гуманными.

В школьной библиотеке девочка прочла Гайдара. Премного умилялась и вдохновлялась примером Малышка, персонажа одноименного трогательного повествования. Сравнивала себя с героем книги «Улица младшего сына». Прямо-таки ужаснулась судьбе Гули Королевой из «Четвертой высоты». Тем более что одну из ее подруг так и звали – Гуля. Кто там еще – ах да, Васек Трубачев со товарищи – три книги. «Алые погоны» и суворовец Криничный. Черемыш, брат героя – был такой. Ну, естественно, Павка Корчагин и «Молодая гвардия». «Стожары», «Кавалер Золотой Звезды» и «Далеко от Москвы». Кто ими не восхищался? Ну, не знаю, все мои друзья-приятели в нашем героическом, вернее, жадном до всякого геройства детстве восхищались.

Школа же была странной смесью идеологических наставлений – Закона Божьего и коммунистических принципов. Поскольку учителей было взять особенно неоткуда, то и преподавали там многочисленные эмигранты. Начинались занятия с чтения «Отче наш», затем следовало пение первого куплета гимна Советского Союза. Ничего, примирялось. И примирилось. Ну, собственно, в наши, уже совсем ново-новейшие времена мы и есть прямые свидетели такого же самого всеобщего смешения (с теми же «Отче наш» и советским гимном). Неким странным провидческим провозвестием этого и была памятная советско-китайская школа в Тяньцзине времен детства девочки. Так вот странно приключилось.

Помнится, в один из праздников она бродила с прутиком по школьной сцене в сарафане, сшитом матерью из какой-то шторы, украшенной огромными капустными листами, и напевала: «Уж как я свою буренушку люблю!» Затем она изображала Российскую Федерацию в окружении прочих детей, представлявших собой остальные этнически разнообразные республики Советского Союза.

Взрослые были в восторге.

– Металлолом собираешь? – помолчав и выпустив в потолок сигаретный дым, почти строго спросила женщина, упершись ногой в стенку своего купе и прислонясь спиной к вагонному окну. Чуть повысунувшаяся из-под тяжелого полураспахнувшегося халата нога эротически поблескивала гладким фильдеперсовым чулком светлого телесного цвета – предмет гордости и вожделения советских обитателей той поры. Женщина была еще вполне моложава и привлекательна.

Девочка не знала, что такое металлолом.

– А макулатуру? – и про нее девочка не слыхала. Странно.

Да, все-таки образование в школе оказалось не до конца полноценным. Были упущения и провалы. Были. Собственно, в ее прошлом колониальном бытии подобные вещи – сбор металлолома и той же макулатуры – не имели реальных жизненных оснований для своего осуществления. И все прочие обитатели иностранной концессии вряд ли слыхивали про подобное.

Хотя вот в последний год своего пребывания в Китае девочка смогла приобщиться к тамошней всенародной общественно-победительной кампании борьбы с мухами. Им, крохотным и назойливым, была объявлена тотальная война на уничтожение. Все население страны было поднято на последний и решительный коммунистический бой с этими разносчиками заразы и вообще врагами рода человеческого. Вернее, китайского. Нет, все-таки человеческого.

Миллионы людей, как в сомнамбулическом сне, отрешенные и одновременно сосредоточенные, с вздернутыми вверх подбородками и вытянутыми руками, в которых мелко подрагивали мухобойки, часами молча бродили по улицам городов и деревень.

И девочка, как существо необыкновенно социально активное, не смогла уклониться от этого.

Первый свой десяточек мух она принесла в спичечном коробке. Счетчик внимательно перебрал смятые черные комочки. Взглянул на девочку из-под очков и вручил первый приз – керамический сосудик с крышечкой, чтобы мухи так больше не сминались и не размазывались, дабы их легче было подсчитывать. Следующим призом была та самая вожделенная мухобойка. Затем последовал и вовсе билет на проезд в трамвае. И последнее, чего смогла добиться девочка, был бесплатный проход в кино. Затем она уехала, не познав больших благ.

Еще, помнится, участвовала в уничтожении столь же вредных для счастливой общественной жизни китайского населения воробьев. Считалось, что они уничтожали большую часть и без того скудного урожая. Если китайское население по тем временам насчитывало где-то миллиард или около того (чуть побольше, чуть поменьше), то воробьи превосходили его в разы. Маленькая птичка, да вот съест за день 10 зернышек. А миллиарды – многие миллиарды зернышек. А в год эти многие миллиарды помножались на З65 дней. Да еще один день в високосный год. А там и прожорливые птенцы – новые миллиарды зерен. В общем – страшное дело! Страшный ущерб.

Всем населением, включавшим и нашу девочку, бродили бессонные, отрешенные от мелочных забот повседневной жизни, производя беспрерывный оглушающий шум. Девочка тоже самоотверженно колотила ложкой в блестящую кастрюлю, позаимствованную у улыбающегося повара. Истощенные воробьи не выдерживали, и их хрупкие тушки рушились на землю. Иногда, не рассчитав, они падали прямо на головы безжалостных гонителей. Собственно, не такова ли была судьба самих гонителей во времена диких и неотвратимых японских гонений? А позже и во времена бесчисленных идеологическо-очистительных кампаний под предводительством председателя Мао? Риторический вопрос.

Потом равные же миллиарды гораздо более злостных насекомых, недоуничтоженных трагически погибшими миллиардами воробьев, сжирали не меньшее количество тех же зерен, плодов, фруктов. Да кто же считает!

Да, еще отлавливали крыс, отрубали им хвосты и в конверте приносили на счетную станцию. Но крыс девочка не отлавливала по причине прямо-таки физиологической непереносимости любого вида грызунов.

Да что о том могла ведать строго вопрошавшая женщина?

Она пристально взглядывала на девочку, на ее бросающийся в глаза неместный, даже в какой-то степени неуместный наряд, специфическое поведение, странноватый, если и не акцент, то некие непривычные интонации. И исполнилась подозрительностью. А как иначе-то? В те времена по-другому и нельзя было.

Кстати, эта странность и некоторая невключенность в местный быт, при немалой информированности о нем и начитанности, осталась за девочкой во все время ее дальнейшего проживания в Советском Союзе. И в университете. Ее даже хотели исключить, попросту выгнать из него за эту самую непохожесть. Но в том нет ничего странного. Особенно, как поминалось, для обитателей тех времен и тех мест.

Девочка: хотя какая девочка? О ту пору уже вполне девушка, она стояла перед строгим комсомольским собранием, по весне одетая в белую легкую блузку и мини-юбку, обнажавшую ее длинные стройные ноги. Да, длинные. Да, стройные. Девушка ведь уже! Весна, расцвет всех чувств и молодого организма.

К счастью, общественная кампания против мини-юбок к тому времени уже окончилась и началась новая – против женских брюк и женских же брючных костюмов, которые вскорости тоже благополучно приживутся на советской суровой и привередливой почве. Соответственно, и данная кампания тоже благополучно окончится.

Ну, для кого благополучно, а для кого и нет, сопровождаясь исключением из комсомола, института, с работы, даже выселением на 100-й километр от столицы, дабы не портить и не смущать ее выдержанное трудовое население. Уж не поминаем прочие прелести всем известных идеологических кампаний. Просто даже поломанных жизней. Но таки и эта кампания окончится. Начнется другая.

Так вот, пламенные комсомольцы, сами обряженные в те же самые, недавно поносимые (а ныне носимые) ими и их идейными руководителями мини-юбки и узкие брюки, взглядывали на девочку и чувствовали что-то все-таки неладное. С трудом находя формулировки да и просто название этой явной чувствуемой непохожести, но исполненные идеологического энтузиазма, они сосредотачивались, сосредотачивались, концентрировались и приняли-таки наконец резолюцию. В ней значилась неискоренимая надежда, вера в то, что «комсомолка такая-то перерастет себя». Оптимистической все-таки была питавшая их идеология. И, видимо, девушка переросла. Или, наоборот, они сами переросли. В общем, со временем вся страна переросла и вросла в незнамо что, в чем ныне благополучно и неблагополучно проживает.

Возможно, я встречал ее в той самой юбке и блузке в то самое время в коридорах того самого общего нам университета. Или даже, присутствуя на памятном собрании, энтузиастически тянул руку, голосуя за то, что «комсомолка перерастет себя». Кто знает? Все мы не оборонены от холодной и искривляющей тяжести конкретного исторического времени.

Да, это выглядит достаточно глупо и почти экзотично. Особенно из наших времен, когда всё и все вокруг переменились и как бы переросли самоих себя во всех возможных, попросту говоря, всевозможных смыслах. То есть случилось именно то, о чем и говорилось в памятной весенней резолюции памятного комсомольского собрания. Значит, упования таки свершились, хоть и не в ожидаемом смысле и направлении. Так ведь с упованиями всегда так.

Женщина выпрямилась и еще раз подозрительно оглядела странный наряд девочки. Та, почувствовав неловкость, ушла к себе в купе.

Растянувшись цепочкой, небольшая компания, одетая соответствующим походным образом, долго шествовала по узкой, круто забирающей вверх тропинке, вьющейся вокруг лесистых склонов по направлению к монастырю Разлетающихся Кошек. Отец шел рядом, придерживая ослика. Девочка, гордо восседая на честном животном, посматривала по сторонам и, к немалому беспокойству матери, не испытывая ни малейшего страха, чуть отклоняясь вбок, заглядывала прямо в разверзающуюся у самых ног ужасающую пропасть. Мать закрывала глаза, но не произносила ни слова. Отец страховал девочку. Замыкали процессию несколько слуг, несших нехитрое оборудование и провизию для пикника.

Оглядываясь по сторонам, вдалеке, на синеватых вздымающихся вершинах девочка замечала какие-то древние полуразрушенные строения. Или то были просто причуды подсмеивающейся природы. Хотя что ей смеяться-то? От этих полуфантомных сооружений временами неожиданно восходили странные разлетающиеся полотнища серых птиц. Не отлетая далеко, они опять, как в узкое горлышко сосуда, исчезали в башню, возвышавшуюся над низковатым, растянутым вдоль всего склона достаточно хаотичным скопищем трудно различимых стен, домов и уступов. Или даже, скорее, чья-то суровая рука хватала весь этот, как склеенный в единое полотно, собор пернатых и затягивала обратно к себе вглубь. Да, за всем явно проглядывались осмысленность и предумышленность. Небезопасные.

Внезапно возникал еле различимый, как тоненькое жужжание дальних ос, звук. Отец указывал рукой в направлении, где вдали, на противоположной стороне пропасти можно было различить узкую белую алмазную струйку свергающегося водопада. Казалось, что оттуда даже долетали мелкие брызги, водяная пыль. Но это только казалось. Отец оборачивался на девочку, и оба улыбались.

Шли, внимательно оглядываясь. В одном месте надо было быть особенно осторожными. Говорят, в стародавние времена целая процессия местного мандарина из династии Сунь с диким грохотом, криками перепуганных людей, хрипом обезумевших животных и срывающимися следом лавинами камней рухнула вниз вместе со всем скарбом, лошадями и сопровождавшими слугами. Вернее, была утащена туда местным злобным духом гор.

С той поры сам мандарин, возможно, вкупе с тем же духом норовил ухватить всякого, мимо проходящего, и утянуть за собой вниз, дабы хоть как-то компенсировать свой давний позор и унижение. Все настороженно поглядывали по сторонам. Ослик напрягался, явственно чуя некое дыхание угрозы, достигавшей его снизу, и передергивал ушами. Девочка даже поджимала ноги, ощущая кожей непривычную прохладу потустороннего присутствия прямо в непосредственной близости от себя.

Но все проходило удачно и без неприятных эксцессов.

Наконец, достигали Пи Лау – большой ритуальной каменной арки испещренной иероглифами и изображениями полустертых дождем и ветром неведомых существ. Девочка приглядывалась и узнавала их. «Что там?» – расспрашивали ее взрослые, но она молчала.

После арки до монастыря было подать рукой. Доходили до него, обычно абсолютно пустынного и наполнявшегося посетителями и паломниками только раз в году, во время праздника Великой Первой Кошки.

Первая Кошка пришла (никто не знал откуда) в незапамятные времена, когда на всей полупустынной территории не поделенного еще Китая не было никаких отчетливых богов и зафиксированных религий. То есть, можно предположить, еще и до самих китайцев. Во всяком случае, до осознания ими себя в качестве таковых как нации. Если вообще даже не до наличия каких-либо осмысленных значков обитания, присутствия здесь осмысленного человека. Но об этом никто не может судить. А она сама ведь не скажет. Зачем ей это?

Основала свою уединенную обитель в удаленных горах, позже преобразовавшуюся в монастырь, правда, нисколько не пытаясь распространить влияние на бедное и медленно накапливающееся, поначалу весьма даже и немногочисленное население тогдашней страны и не вступая в борьбу с постепенно прибывающими и нарастающими в их количестве и силе новыми богами и божествами. Зачем?

Год за годом монастырь наполнялся ее потомством – строгими удлиненными молчаливыми каменными кошками, облеплявшими весь фасад и внутренние стены обители, образующими странный глубокий горельефный узор внешнего и внутреннего пространства. На солнце он рисовался вспышками света на выпуклых местах и глубокими темными провалами в заглублениях. Во внутреннем же пространстве монастыря все было исполнено смутными перебеганиями неяркой светотени с отдельными, неожиданно ярко очерченными, проступающими выразительными деталями лиц и тел.

Только раз в году по ранней весне, когда остро пахнет зацветающей вишней и немногие еще струйки разогревающегося воздуха, колеблясь, скользят в промежутке между его же холодными столбами, кошки разлетались в разные концы света. Оттого и название – Монастырь Разлетающихся Кошек.

Оставаясь в одиночестве, Мать-Основательница и Хранительница внимательно следила за исчезающими со стен монастыря безмолвными насельниками, взблескивая четырьмя парами глаз, мерно расположенными по всей окружности ее остроконечного черепа. Иногда они, смещаясь, начинали быстро вращаться, что со стороны виделось как поблескивающее и подрагивающее кольцо голубоватого свечения, охватывающее по периметру всю голову. Казалось, оно обладает разящей, режущей силой на расстоянии многих километров, летящей вослед ее потомкам и подпитывающей их добавочной энергией. Потом все снова возвращалось в обыденный рутинный порядок с четырьмя неподвижными и неморгающими парами глаз по четырем сторонам головы.

Кошки разлетались, объявляясь практически повсюду, в самых отдаленных уголках страны.

Известно, что в эти дни собаки не лаяли, забиваясь под кровать, откуда выглядывали лишь их кожаные, влажно проблескивающие, пошевеливающиеся носы. Птицы не летали. Даже золотые рыбы и огромные карпы в темных прудах императорского дворца уходили на дно, не откликаясь на настойчивые призывы колокольчиков и монотонные голоса кормивших их монахов. Поверхность воды оставалась гладкой и непотревоженной. Монахи, не слыша, вернее, не видя ответа из зеленых неподвижных вод, исчезали в своих кельях до следующего дня. Они тоже все отлично знали и понимали, но не хотели или, видимо, не имели права прерывать ежедневную, на сей раз безрезультатную рутину.

Обретая мягкость и обольстительную округлость живых форм, кошки приземлялись на чуть загнутые кверху окончания скатов крыш богатых жилищ и плоские покрытия обиталищ бедных горожан и крестьян. Спрыгивали вниз и уверенной покачивающейся походкой входили соблазнительницами в дома невинных подданных великого императора. Соперниками, вернее соперницами, в том им могли служить разве что лисы-оборотни. Но кошки объявлялись только раз в году, и оттого энергия их обольщения была непомерно сильнее.

Словно неимоверной мощи электрическое и магнитное поле окутывало избранные ими дома и безумно искривляло их внутреннее пространство, создавая картины невиданной конфигурации, экзотичности и яркости. Что уж там только не представлялось бедным поселенцам! Какие райские картины и неземные прелести внезапно возникающего радужного окружения? Снаружи виделось некоторое голубоватое, переливающееся сияние, прорывавшееся из щелей вздрагивающих и покачивающихся жилищ.

Никто не мог противостоять коварным визитерам. Но что же все-таки там происходило? Какие все это имело последствия? Никто толком объяснить не мог. Все тут же вылетало из памяти.

Изредка кошки сталкивались с императорскими летающими белыми тиграми. Но они занимали различные, если можно так выразиться, воздушно-магические дивизионы. Их силы и практики почти не пересекались. Когда же все-таки, по случаю, приходилось встречаться лицом к лицу, сталкиваться в пределах ограниченного воздушного пространства, многие становились свидетелями ужасающих схваток. Правда, невидимых, но лишь ощущаемых. В особенности теми, кто обладал повышенной астральной чувствительностью. Тигры брали прямой неотразимой силой, но кошки – числом, яростью и изворотливостью. На месте, орошенном их кровью, вздувались большие сверкающие камни необычайной ценности, правда, редко и нелегко обнаруживаемые. Камни обладали мощной оберегающей и исцеляющей силой, которую не могли одолеть даже самые сильные и коварные духи гор и водяных скоплений.

Мне доводилось слышать, что некоторые из них впоследствии обнаруживались и в России, проникая туда неведомыми путями. Раз мне даже тайком показывали нечто подобное, крупное, угловатое, тщательно завернутое в грязноватую тряпицу. И вправду, державший драгоценность временами по очереди отрывал сильно подрагивающие руки от словно обжигавшего его предмета. Тот вроде бы действительно начинал как бы разгораться и в полумраке низкого помещения излучать тихое пурпурное свечение. И снова гас. Так мне, во всяком случае, показалось.

Потом кошки спешили назад к себе. Но всякий год недосчитывались двух-трех. Опоздавших не пускали, навсегда отлучая от родных стен. Монастырь постепенно пустел, поскольку процесс воспроизводства давно завершился. Стены, поначалу зияя значимыми провалами, проплешинами, постепенно обретали скучный, плоский, невыразительный вид простых крепостных сооружений. Мать-Породительница, видимо, слабела, или заканчивался цикл ее кармических служений и перевоплощений.

Зато в многочисленных селениях Китая объявлялись странные существа с глубоко запрятанными под брови взблескивающими глазами. Подозревали у них и еще две пары глаз, размещенных по боковым сторонам головы, прямо над ушами, скрытых за густой нависающей шерстью. Уже выродившиеся в своей проникающей силе, они обладали еще нехитрой способностью видеть в поле инфракрасных и ультрафиолетовых излучений и различать, правда, уже только лишь три верхних уровня человеческой ауры. Впрочем, во всем остальном их обладатели не сильно отличались от прочих обитателей тамошних поселений. Только по ночам явственно чуяли почти не обнаруживаемые шорохи, вскакивали с постели и в темноте до малейших деталей различали предметы нехитрого домашнего обихода. Ну да и, возможно, на пользу.

Весной же, когда остро пахло той самой зацветающей вишней, их неодолимо тянуло в горы, в монастырь Разлетающихся Кошек. Они покидали дома и устремлялись в угадываемом направлении. Почти разом прибывали туда, наполняли монастырский двор шумом и весельем, компенсируя, правда на весьма короткий срок, явно чувствуемый недостаток отсутствующих постоянных каменных обитателей.

К полудню девочка, ее родители и спутники в своем неблизком путешествии достигали наконец монастыря. Останавливались. Оглядывались. Хотя что оглядываться – все было знакомо по многочисленным посещениям этих мест.

Раскладывали вещи и отдыхали. Оставляя все под присмотром слуг, отправлялись бродить по разноуровневым гладковыложенным каменным дворовым площадкам. В промежутках между ровными квадратами мощения пробивалась трава, являя картину начинающегося легкого запустения.

Входили в прохладные и гулкие внутренние помещения. Звуки собственных шагов, не отступая, постоянно преследовали их. Становилось даже как-то неуютно.

Однажды в храме они наблюдали странную картину – танец черных колдуний из древнего шаманского племени, бытовавшего неподалеку. За ближайшим видневшимся отсюда высоким перевалом. Они жили уединенно и объявлялись в пустовавшем храме только во время каких-то своих отмеченных дат и таинственных празднеств.

Молодые колдуньи в тяжелых темных длинных одеяниях, усеянных изображениями крупных взблескивающих на свету пауков, медленно входили в пространство храма, возникая как из ниоткуда. На их головах были пристроены огромные всколыхивающиеся сооружения из тканей и острых сухих растений. За спиной странным образом взвивались некие подобия черных хвостов, которые, переплетаясь в танце, порождали жуткие завихряющиеся воздушные потоки. Пауки на одеяниях, казалось, начинали шевелиться, перепрыгивая с одной танцовщицы на другую. Некоторые и вовсе отделялись от колеблющейся поверхности ткани и исчезали в темных заглублениях храма.

Девочка прижималась к отцу.

На ногах и тонких запястьях танцовщиц в такт и розно позвякивали многочисленные колокольца. Все вздрагивали, когда в их мельтешение врезался низкий сухой рокот барабанов. Оглядывались – барабанщиков нигде нельзя было различить.

Не останавливая своего беспрестанного кружения, и уже в некоем трансе, на непонятном никому, кроме людей их племени, языке черные колдуньи вдруг начинали вскрикивать: «Ксья! Ксья!» – что означало: Свинью! Свинью!

И следом мрачные помощники вносили дико орущее и дергающееся всем своим мощным телом черное волосатое существо. Его удерживали с трудом. Затем из бокового придела появлялся человек с огромным металлическим подносом, на котором поминутно вспрыгивала и извивалась живая рыба. Она с резким звуком шлепалась о металл и, казалось, выговаривала что-то угрожающее низким шипящим голосом.

Черное волосатое существо, с трудом удерживаемое за все четыре лапы, обхватив его еще вдобавок поперек туловища, клали поверх рыбы, прижимая ее к подносу.

Объявлялся некто, скрытый с головой под черным шевелящимся покрывалом, несущий над головой неимоверной длины узкий, ярко взблескивающий кинжал. Стремительным движением он протыкал им зверя. Тот успевал только вздрогнуть. Рыбы просто не было заметно. Вынутый из тела кинжал оставался абсолютно чистым и прохладным.

Девочку уводили.

Обычно устраивали тихий пикник уже вне стен монастыря. Ослик мирно пасся в стороне, потряхивая ушами, приводя тем самым в движение соломенную шляпу. Она медленно, но неумолимо ползла вверх по его подрагивающим поднятым ушам. Все, посмеиваясь, следили за этим неотвратимым процессом.

Девочка бродила в сторонке и все время прислушивалась. Ей чудился какой-то укрытый разговор в глубине каменистой почвы. Она оборачивалась на своего ослика, стоявшего в сторонке. Он тоже постоянно прял ушами и временами замирал. Девочка с пониманием кивала ему. Он резко встряхивал головой, и шляпа падала на землю. Ослик снова принимался щипать редкую сухую травку, хрупко покрывавшую непроницаемый каменный монолит, уходивший на километры вниз.

Взрослые же беспрерывно поглядывали вверх, словно ожидая воздушного налета. Но, скорее всего, просто следили набегавшие облака. Как бы не попасть под набежавший ливень. Или и того хуже – грозу, которая в этих местах не в пример как опасна.

Вся компания стремительно снималась с места. Снова прилаживали шляпу на длинные податливые уши ослика. Устраивали девочку на спине доверенного животного и спешили вниз, дабы поспеть до темноты домой.

И поспевали.

Когда входили в ограду дома, вдали уже взблескивали молнии и доносились размытые пошевеливания грома.

* * *

В Свердловске, где поезд повернул к югу, на Ташкент, заботливая старушка-спутница сошла. Перед тем как покинуть купе, суетливо собирая немногочисленные узлы, напяливая на себя плюшевый салоп и повязывая на голову серый вязаный платок, она почти сердито обернулась на девочку:

– Ишь, разложила все… – и вправду, девочка бесхитростно разместила прямо на столике перед собой, на открытом пространстве, маленькие золотые часики, сережки и колечко. – Вон, люди-то набегут не то, что я. За ними глаз да глаз. Все поворуют. Убери, – почти приказала она. – Воры все вокруг. Как ты без меня-то? – вздохнула и почти с дрожью в голосе добавила: – Доченька! – обернулась, проверила еще раз все вещи, наклонилась к девочке и поцеловала ее.

– До свидания, – вежливо произнесла девочка.

– Вот тебе и до свидания, – пробормотала та и с трудом протиснулась со своими узлами в коридор сквозь узкую дверь купе.

Поезд стоял недолго. За окном мелькнула ее навьюченная фигура, поспешавшая куда-то вдоль перрона. Никто ее не встречал. Да и кому встречать-то? Ей еще было ехать и ехать, добираться до своего дальнего селенья с опустевшим и холодным домом.

Девочка осталась одна. Ненадолго.

За окном бежали плоские пейзажи. Через некоторое время ее взгляд уже не следил заоконное усыпляющее однообразие. Да, изрядно притомили долгие дни путешествия и эта, почти тотальная, смена всех знакомых жизненных, визуальных и тактильных привычек и ориентаций. Прямо-таки буквальный переход из одного мира в другой.

Опять ей представлялись пыльный ташкентский перрон, яркое солнце и высветленные почти до белесой прозрачности лица и фигуры улыбающихся тети Кати и дяди Мити, которых она, естественно, никогда не видела. Их фотографий не наличествовало в китайском семейном архиве. Да и откуда бы?

Посему девочка все представляла по многочисленным воспоминаниям отца, постепенно обраставшим дополнительными немыслимыми трогательными и покоряющими подробностями. Семья, родители, родственники, дом отца, где он вырос и куда возвращался на каникулы из сурово-государственной столицы, – все это стояло перед ее глазами некими светящимися образами тургеневско-толстовских идиллических фантомов.

Я тоже видел этот дом. Вернее, даже дворец. Точно, так он и назывался впоследствии – Дворец пионеров. Я подходил к старинной чугунной ограде, почти приникая лицом к холодным черным металлическим прутьям, разглядывал отодвинутое в глубину немалого сада причудливое просторное трехэтажное строение.

Я представлял себе, как в определенный утренний час старому генерал-губернатору подается большая карета. Вернее, по новым-то временам и соответственно статусу – длинный роскошный черный лимузин с затененными стеклами – достаточно мрачновато.

Губернатор выходит, щурясь под ослепительным солнцем, обряженный в по-современному скорректированный парадный генеральский мундир, с небольшим количеством все-таки сохраненных разных там аксельбантов, просто бантов, портупей, шпаг и прочих, как нынче выражаются, прибамбасов. Он беспрерывно поправляет белые атласные перчатки, которые все не могут прочно и ладно укрепиться на его по-крестьянски крупной руке.

Иногда из окна своей спаленки девочка видит деда, бродящего по саду с заложенными за спину руками. Его спутники – офицеры, священники, муллы или гражданские, – деликатно склонившись, что-то шепчут ему на ухо и отклоняются назад. Он, не поворачиваясь к ним, чуть-чуть согбенный, но неодолимо величественный, немного пришаркивая, молча продолжает шествовать вдоль широкой, усыпанной песком главной аллеи их сада. Вдали черным силуэтом виднеется постоянно и терпеливо поджидающий автомобиль. Он стоит за огромными чугунными воротами со всякого роды завитушками, добегающими до самого остроконечного их завершения.

Лица дедушки девочка не могла различить.

Она просыпается в огромной светлой комнате второго этажа. В детской. Щурится от бликов и рефлексов приглушенного яркого наружного света, проникающего в ее просторную спальню через зашторенные окна. Нежная окраска комнаты тоже смягчает его ненужную яркость. Многочисленные изображения животных, кажется, легко перемещаются по поверхности стен. Отделяются, присаживаются на детскую кроватку и снова отлетают в свои собственные пространства прозрачного обитания.

Кисейная занавеска нежно всколыхивается под легкими струйками сквозняка.

Тут же в комнату вбегают нянька и горничная. Естественно, естественно, русские и уже понятные нам всем.

– Ой, наше солнышко проснулось! – искренне, непритворно восклицают они. Они по-настоящему привязаны к ней. – Как спали, маленькая госпожа?

Под их щебет в комнату не то что врывается, но стремительно влетает молодая и чем-то немыслимо одушевленная мать. Служанки скромно отступают в сторонку. Мать, шурша складчатыми платьями, подбегает к девочке, наклоняется, обдавая ее немыслимо-обворожительной смесью почти ангельских ароматов и небесной невесомости. На ее нежной груди смутно переливаются таинственные жемчужины и ярко взблескивают точки камушков. Девочка тянет ручку к драгоценным украшениям. Мать ласково отводит ее и целует в ладошку. Кладет свою мягкую ласковую руку на выпуклый лобик девочки:

– Не горячий? – оглядывается на няньку. Целует. – Ну, детка, не шали.

Девочка замирает, хочет что-то сказать, но мать уже от дальней двери, улыбаясь, оборачивается к ней, делая прощальный жест рукой, напоминающей в своем изгибе и своей белизной лебединую шею. Она летит на какой-то благотворительный концерт или общее собрание какого-то поощрительного общества. Им несть числа.

Такой же блестящей и наряженной девочка наблюдала ее и по вечерам сквозь редкие балясины ограждения внутреннего балкона верхнего этажа. В сверкающем под ярким светом белом вечернем наряде она стояла в окружении гостей – дам и офицеров. В сторонке в полной униформе выделялся дед. Отца, как всегда, она не могла отыскать. В саду, наверное.

Иногда, во время больших празднеств и балов, девочке доверяли роль почтальона. Она бойко исполняла ее, разнося записки от натянуто-высокомерно улыбавшихся офицеров хихикающим девицам. Ей нравилось это занятие.

Мать изредка ласково взглядывала на нее. Девочка за своим серьезным занятием тоже не могла сдержать улыбки.

Естественно, без матери и бабушки никакие благотворительные мероприятия не могут обойтись. Да, конечно, с ними будет и тетя Катя, моложавая, веселая. Говорят, необыкновенно одухотворенная. Художница все-таки. Талантливая. Стихи пишет. Даже печатается в Петербурге. В каких-то там продвинутых литературно-художественных журналах вместе с плеядой самых современных и актуальных авторов. С выставками по всей Европе ездит. Подарки разные привозит. Девочке они нравятся. Когда она вырастет, тоже будет ездить по разным странам.

А дядя Митя? Увы, ему нет места в этой яркой картине высокородной жизни. Как, кстати, и реальной английской матери.

Бедный, бедный дядя Митя! Хотя отчего же – бедный? Ведь реальный ход истории, во всяком случае, в наших советских пределах предоставил ему завидную роль гегемона (как и многим, ему подобным) в процессе своего развития и реального явления перед лицом остального мира. Так что все справедливо. Спи спокойно, дорогой дядя Митя! Ко времени нашего повествования, как и почти все прочие его персонажи, ты уже почил вечным сном. Добрая память тебе!

Но сейчас, в этом коротком эпизоде, тебя как раз и нет. И не будет. Уж извини. Спи спокойно. А мы продолжим.

Так вот.

Бабушки нынче не будет на благотворительном мероприятии. Она стара и все чаще недомогает. Остается одна дома. Сегодня ей тоже не до празднеств. Она заперлась в своей нижней боковой комнате во флигеле дворца. Окна настежь открыты, но занавешены. У нее плохо с дыханием и мигрень. Потом, к середине дня, разойдется.

Тогда девочка тихо войдет в комнату, ляжет ей на большой теплый живот и станет слушать какие-то внутренние его разговоры, ворчания и препирательства. Бабушка легко всколыхнется в коротком смешке и погладит ее по головке. Девочка вспрыгнет и помчится в сад. Но это потом.

А сейчас мать почти уже из-за двери, из длинного, выкрашенного в густо-синий цвет коридора, увешанного овальными миниатюрными портретами почти всех членов их нескончаемого рода, обращается к нянькам:

– Только чтобы не перегрелась!

Те, перегибаясь в поясе, придерживая оттопыривающиеся накрахмаленные белые фартуки и выворачивая головы, выглядывая из комнаты в коридор, бросают ей вслед:

– Да, госпожа. – и она улетает окончательно.

Девочка пережидает. Потом лукаво взглядывает на няньку и горничную. Уж теперь-то она полная хозяйка в доме.

Ну, еще, конечно, отец. Да кто ж его принимает во внимание. С утра свободный от службы, одетый в цивильное, в легкий белый чесучовый костюм, он сидит в глубине сада на деревянной скамейке и просматривает последний роман господина Набокова. Ему нравится. Он продвинутый. Он улыбается. Представляет, как вечером в собрании, к немалому ужасу местных дам, будет небрежно, как само собой разумеющееся, возносить высокую хвалу этому выдающемуся русскому сочинителю и приводить почти наизусть весьма шокирующие эпизоды данного сочинения. «Надо быть современными!»

Опять улыбается. Затягивается сигаретой. Пускает аккуратное колечко дыма и взглядывает вверх, прослеживая его путь сквозь листву в некие темные укрытые древесные глубины.

Небеса ослепительно яркие, но их почти не проглядеть сквозь плотно сдвинутые многочисленные листья. Все залито обволакивающим, затекающим под веки и там растворяющимся светом. Он переводит взгляд на большой зеленоватый пруд с плавающими кувшинками и огромными, зевающими от нестерпимой жары карпами, чьи широкие белесоватые спины просматриваемы сквозь прозрачную, кое-где взблескивающую поверхность воды. Надолго замирает.

Да-аааа.

Девочка выходит на крыльцо, погружаясь в то же самое марево света, обволакивающее отца, няньку, солдат, в дальнем углу сада починяющих ограду. Почему-то всегда она вспоминает себя в полнейшем одиночестве, словно и не было ни брата, ни сестер. Странно, но так. Но, возможно, в этом ее новом, предполагаемом бытии и действительно не было никаких сестер и братьев. Никого, кроме нее. Вполне возможно. Даже наверняка.

Девочка оглядывается. Сквозь листву просматривается кто-то огромный, развеваемый мелкими просветами на множество сверкающих осколков. Или это многочисленные взблескивающие глаза? Но местные знают, что лучше не приглядываться. Посмотришь, посмотришь да после и не оторвешься. Не оторваться. Так и останешься сидеть на крыльце с застывшим лицом, обращенным в это мерцающее нечто.

Потом уже, ночью, под покровом такой же ослепительной тьмы, оно, это самое, с шумом раздвигая листву, выползет наружу, приблизится, обдаст горячим с легким горчащим привкусом миндаля дыханием и затянет в свое недифференцированное засасывающее пространство. Ужас!

Редкие узбеки-садовники, разбросанные по всему саду, с сообщническими улыбками склонят смуглолицые головы в тени деревьев, взглянут исподлобья, потупят взгляд и смиренно замрут. В руках их взблескивают длинные острые садовые ножи. Кто знает, о чем они?

Действительно, кто их знает.

* * *

Теперь поезд и купе девочки наполнялись новыми и почти мгновенно сменявшимися попутчиками. Девочка едва успевала познакомиться, присмотреться к их лицам, как они слезали на неведомых полустанках и платформах, исчезая в растворяющих и растворяющихся пространствах.

– Пока!

– До свидания.

Девочка уже не оставляла на столике свои золотые вещи. Постепенно привыкала к новой жизни и новому обиходу. Проходящие мимо бросали быстрый взгляд в ее сторону. Что-то останавливало их. Уже миновав, они оборачивались и убеждались – да, вполне непривычное.

За окнами бежали плоские однообразные степи, желтоватое полусухое покрытие с многочисленными бугорками – норками бесчисленных сусликов. Зверьки, приподнявшиеся на задних лапках, медлили, медлили и бросались по своим укрытиям при приближении грохочущего железного чудища. Все-таки поезда еще нечасты были в тех местах. Снова высовывались. Гул стихал. Поднятая пыль привычно оседала по своим провалам и впадинам. До следующего утра можно было жить спокойно.

Всадники в сих местах осторожно вели своих лошадей под уздцы, дабы те не переломали ног, попав копытом в эти бесчисленные дыры. Да и вообще, кто знает, чья страшная, когтистая, хищная лапа вдруг высунется оттуда и стремительно затащит к себе бедное всхрапывающее животное. А может, и сразу множество тощих костяных рук из бесчисленных земляных отверстий, молнией вскинувшись в прозрачном воздухе, разом утянут с собой под землю немалый караван подуставших и полусонных путешественников. И уж где они опомнятся? Опомнятся ли?

Попадались отдельные застроенные домами островки людских поселений, казалось, отгороженные от всего остального мира непролазной безутешной вечностью. Иногда промелькивали и более обширные заселенные пространства. Даже небольшие городки, огороженные непрерывающейся глухой стеной глиняных оград.

Но тоже, тоже – все безутешно так!

И снова – бесконечное глухое желтеющее пространство.

* * *

Такой же нескончаемой линией заборов у них в Китае была обнесена и немалая зона обитания иностранных концессий. По ней можно было всю территорию обежать вокруг. И девочка действительно не раз проделывала это. Ловкая была. С трех лет отец приучил ее к стрельбе из духового ружья. Ставил на табуретку, подвешивал на веревочке мыло, и она без промаха всаживала в него металлические пульки. Пульки выковыривались, мыло отодвигалось и отодвигалось, но девочка по-прежнему била без промаха.

По соседству за забором проживала немецкая эмигрантская семья – фон Копинг. Иногда пульки залетали и на их сторону, впрочем, на излете и уже без всякого видимого вреда или ущерба для соседей. Те даже и не замечали. Отец же с дочерью переглядывались и снова принимались за свое.

Но в основном Копинги запомнились тем, что с их дочкой, ровесницей девочки, толстой и упрямой Кити, шли упорные и нескончаемые бои за заводного металлического крокодила, который почему-то постоянно перелетал с той, «копинговской» стороны в их сад. Соответственно, девочка считала его уже своим. Приходила Кити и вцеплялась в него с невероятной силой. Но, благодаря упомянутой выше спортивной сноровке, девочка всегда оказывалась победительницей. Появлялись родители, разнимали соперниц, возвращали крокодила «копинговской» стороне. Потом все повторялось.

По другую сторону забора стояла давно уже пустовавшая вилла помянутого архиепископа Виктора, которого, как все уверяли и были уверены, убили проникшие на территорию Китая злобные и неуловимые чекисты. И вправду, седобородый грузный старик был найден голым в своем саду, лежащим на спине, уставясь широко раскрытыми глазами в небо. Ничего из дома не было похищено. Кто же, кроме чекистов, мог сотворить подобное непотребство? Никто. Ясно как Божий день.

На заднем же дворе, поросшем травкой портулак – мягкой и сладковатой, – вместе с братом девочка взбиралась на забор, крепко брала его за руку и, ловко балансируя, пускалась в длительное путешествие. Конечной целью всегда было некое таинственное удаленное место, открытое ими в одно из самых первых странствий по забору. Вернее, честь открытия принадлежала целиком самой девочке. Через некоторое время она посвятила в него и брата.

В укрытой густыми зарослями части концессии детям представал небольшой домик, на втором этаже которого, приходившегося прямо в уровень забора, можно было наблюдать необыкновенно красивых молодых китаянок в ярких шелковых халатах. Что происходило на первом этаже, детям так и не удалось обнаружить.

Девушки меланхолично бродили по маленьким комнатушкам, на которые был поделен, словно аккуратно нарезан, второй этаж загадочного дома. В глубине каждой комнатки стояла большая кровать, занимавшая почти все пространство небольшого жилого помещения и застеленная тоже чем-то очень ярким и цветастым. На стенах угадывались изображения женщин и мужчин в классической древнекитайской манере. Точнее рассмотреть их с того расстояния, на котором находилась девочка, не представлялось возможным.

Завидев детишек, красавицы поднимались с кровати, медленно подходили к окну, долго печально улыбались им. Иногда в соседних комнатах появлялись тонкие, изящные китайские же юноши с бледными подкрашенными лицами. Они тоже подходили к окнам и почти невидящими взглядами упирались в детей. Замирали. Потом, как бы обнаруживая их, улыбались и уходили вглубь комнаты, задергивая лиловатой шторой узенькие окна. Девушки же протягивали детям яблоки и конфеты.

Девочке они казались прекрасными принцами и принцессами, по чьей-то злой и неумолимой воле обреченными на грустное одиночество. Ей было премного жаль их.

По соседству с домом в небольшом загончике паслись нежные лани. По всей вероятности, это были заколдованные дети (а кто же еще?!), некими страшными чудищами превращенные в беззащитных животных. Местные принцессы сходили к ним со второго этажа, кормили и гладили, многозначительно поглядывая вверх на детишек. Склоняясь к длинным, прозрачным, подрагивающим ушам ланей, шептали тайные заклинания, медленно возвращая им человеческий облик. Правда, окончательного превращения животных обратно в детей девочка никогда не видела. Скорее всего, это происходило под покровом ночи. Действительно, количество ланей вроде бы от раза к разу сокращалось.

Девочка и ее брат бросали испуганный взгляд в сторону несчастных заколдованных детей и кидали им остатки недоеденных яблок.

Кто знает, что за яблоки это были! Хотя соседство прекрасных принцесс вроде бы обороняло их обоих от посторонней злой воли.

Порой в глубине сада или комнаты пробегал настоящий ребенок. Брат и сестра переглядывались. Их ожидания по поводу несчастных ланей оправдывались.

Девушки бросали на детей прощальный взгляд и задергивали шторы.

Только позднее девочка поняла, что, скорее всего, это был дом свиданий. Или попросту – самый обычный бордель. Ничего неожиданного. Пустующее же дневное время его обитатели скучали, слоняясь без дела. Они были рады неожиданным посетителям – девочке и ее брату. А пробегавшее в глубине дитя – просто прижитый от какого-либо клиента ребенок, так и поселившийся в этом грустном доме либо приводимый нянькой на встречу с незадачливой матерью. Тоже ничего неожиданного.

Однажды девочка забралась гораздо дальше дворца принцесс, в сторону какого-то кладбища и окружающих его пустынных то ли порушенных домов, то ли пещер. По всему не ухватываемому глазом пространству шевелились неведомые существа. Девочка спрыгнула с забора и притаилась за ветвями высоких деревьев. Существа оказались некими подобиями человеков, копошившимися в непонятных вещах, в огромном количестве разбросанных вокруг.

Наверное, это были неупокоенные души всяческих злодеев и обманщиков, промышлявших при жизни неправедным путем, о которых ей рассказывал повар. Вот они маялись теперь тут, в удалении от человеческого жилья.

Повар вывозил в эти опасные места всевозможные фруктовые и мясные отходы из их кухни. Через некоторое время все исчезало. Оно и понятно.

Постояв, ничем не выдав себя, девочка тихо ушла.

Иногда в саду выпадал снег. Девочка в невероятном возбуждении со второго этажа летела вниз, перескакивая через несколько ступенек. Высокими, почти заячьими прыжками она начинала прокладывать путь вокруг апельсиновых деревьев и дальше, дальше, в глубину сада. Нянька неуклюже поспевала за ней и портила следы. Девочка сердилась. Та отступала на крыльцо, виновато и озабоченно следя за девочкой. Особенно беспокоилась она, когда ее питомица исчезала за домом. Но все кончалось вполне благополучно всеобщим успокоением. Разрумяненная, тяжело дышащая девочка возвращалась и, чуть подрагивая всем телом, прижималась к няньке, которая ласково обнимала ее.

Когда на город обрушивались тропические ливни, девочка так же стремительно выскакивала во двор и, воздев руки, носилась и скакала под тяжелыми желтоватыми струями.

Воду собирали в большие тазы, потом мыли ею волосы. Они становились поразительно мягкими и шелковистыми.

Две молчаливые старушки-близнецы, эмигрантки, те самые кошатницы, неведомо где и на что жившие, посещавшие по субботам открытый стол в их доме, премного хвалили эту воду и хвастались своими не по возрасту пушистыми волосами. Волосы действительно были густы на удивление. Наверное, вода, и вправду, была чудодейственная.

* * *

Поезд меж тем стремительно и неотвратимо приближался к далекому прекрасному Ташкенту.

А он действительно прекрасен! Во всяком случае, когда я его навещал в ту давнюю пору. Все цвело! Жара еще была вполне щадящая. Я бродил по городу.

Навестил я и территорию Дворца пионеров, бывшую резиденцию девочкиного деда. Сопровождал меня совершенно удивительный тамошний человек, Евгений Александрович, тоже каким-то боком причастный их огромному родственному клану, неведомо как заброшенный в эти жаркие края из холодного и сырого Петербурга, где обучался неведомому ныне риторскому искусству.

Происходило это вполне нехитрым способом. Перевозбужденная толпа молодых людей толпилась вокруг длинного деревянного стола в пустынной и пыльной аудитории какого-то новоиспеченного продвинутого учебного заведения. После примерно получаса томительного ожидания один из них, в кого стремительно упирался указательный палец руководителя курса, должен был мгновенно вскочить на указанный стол и моментально начать произносить горячечную речь на любую тему. Ее тоже выкрикивал преподаватель, низкорослый, худой, тяжело закашливавшийся лохматый интеллектуал-анархист, еще недоуничтоженный новейшей властью. А при прошлой почти всю свою жизнь проведший частично в сибирской ссылке, частью в расслабленной заграничной эмиграции. Все по очереди вскакивали, кричали, размахивали руками. Анархист морщился. Было увлекательно и смешно. Но сейчас это, вполне непригодное, просто хранилось в памяти как легкое воспоминание юности, столицы, утраченной семьи и всякого рода романтических приключений.

Жил Евгений Александрович как раз рядом с Дворцом в подвальном помещении небольшого каменного дорежимного строения. Комната его отличалась непривычно аскетичным дизайном. Все предметы мебели (как бы мебели) – кровать, стол, стулья – были сооружены из книг. То есть только книги и ничего кроме. Даже окна, в защиту от все-таки немалых ташкентских зимних холодов, были заложены стопками каких-то древних фолиантов. Освещалось помещение только слабой голой электрической лампочкой в тридцать свечей, низко свисавшей с потолка на голом шнуре. Я все время тыкался в нее головой, но привычный Евгений Александрович ловко избегал ее, стремительно перемещаясь по узким свободным тропинкам между повсюду разбросанных книг. Подобные книжные завалы я нередко встречал в российских интеллигентских домах.

Да, книги в то время были вещью просто незаменимой.

Мы подходили с ним к Дворцу. Входили внутрь. Молча обозревали причудливо скроенные внутренние пространства – уходящие куда-то бесконечные мраморные лестницы, исчезающие в глубине анфилады нежно освещенных комнат, неожиданно низко сбегающие кессонированные потолки. Огромные сохранившиеся люстры поблескивали в полумраке. Неужели времен генерал-губернаторства? Не верилось. В пустынных ответвлениях многочисленных помещений, казалось, можно было еще различить легкое шуршание тяжелых сборчатых одеяний тайных, скрывающихся от чуждого взгляда местных красавиц.

Было начало лета. Было пусто. Пионеры на все каникулы разъехались собирать или окучивать хлопок по ближайшим совхозным полям. Так было заведено в славные времена советских хлопкоробческих рекордов.

Мы выходили наружу. Стояли на просторном мраморном крыльце. Оглядывались. Легко проводили по лбу ладонью, обнаруживая на нем легкую испарину.

В саду те же узбеки-садовники, скосившись на проглядывающие сквозь бесшумную листву многочисленные глаза таинственных обитателей и их пугающий шепот, склоняли головы, с загадочными улыбками потупляя застывшие взгляды, как бы не замечая нас. Замечали, замечали! И уж точно знали, что скрывается, таится среди раскиданных ветвей. Но молчали. И правильно! Не припомню, были ли в их руках длинные острые ножи. Да это и не важно.

Я встречал подобных же с подобным же взглядом отведенных в сторону глаз, но в других местах. В том же Маргелане. В давящем гуле и чаду душной прокуренной чайханы опиумоедов они сидели часами до утра, всматриваясь в причудливые узоры, рисуемые восходящими ото всех сторон синеватыми клубами воскуряемого дыма, угадывая в них очертания чаемых существ. Понятно каких.

Ни малая рябь узнавания или удивления не перебегала их замершие, как бы замерзшие лица. Просто спокойное стояние лица. На значительном расстоянии, чуть ли не в полуметре от себя, корявыми желтоватыми пальцами ощупывали они свои повылезшие из орбит остекленелые глаза. Их бинокулярное и панорамно разросшееся зрение угадывало по соседству и в дальних укрытых уголках заведения неложные следы таинственных обитаний и обитателей. Те отвечали на нежелательное обнаружение еще пущим пропаданием, даже почти полнейшим исчезновением. Но безмерно разраставшееся в своей необыкновенной зоркости зрение посетителей угадывало, обнаруживало их и там. Видимо, по затягивающему дыханию, всколыхиванию чернеющей пустоты. Угадывали. Не отпускали.

И так все время. До бесконечности.

Большинство же посетителей сего странного заведения лежали на нарах, поджав колени к подбородку, прикрыв глаза и никак не реагируя на происходившее вокруг них. Только внимательно присмотревшись к их высохшим, почти присохшим к костям черепа лицам, можно было заметить беспрестанное шевеление огромных глазных яблок под сухими морщинистыми веками. И уловить хрипловатые звуки тяжелого задержанного дыхания.

Главный местный див невидимый, распростав свои крылья и лапы, плоско стлался под самым дощатым потолком вдоль всего заведения. Он зрел их, находящихся внизу, всех разом. Внимательно наблюдал. Но и они ведали про него, только притворяясь, что не ведают. Изредка капли чего-то темного, тягучего и обжигающего падали на обнаженные поверхности тел нечувствительных посетителей. Попадая на полотняные циновки и деревянные полати, прожигали их насквозь. Новички же или случайно забредшие вздрагивали, вскакивали, вскрикивали, потирая обожженное место. В смятении взглядывали вверх, но ничего не обнаруживали, кроме клубов того же, все застилающего сизоватого дыма. На них никто не обращал внимания.

И в самый ожидаемо-нежданный момент див рушился вниз, покрывая всех разом какой-то паутинообразной всколыхивающейся вязкой массой. И все засыпали. И всё засыпало.

* * *

В купе ворвался свежий весенний ветер. По вагону поплыл сладковатый запах фруктов, так ей знакомый по ее недавнему и такому уже далекому, удаленному, удалившемуся, исчезнувшему китайскому житью-бытью. У девочки временами перехватывало дыхание.

За пыльными мутными окнами побежали зеленые сады, хлопковые поля, белые селения. Это был Узбекистан. Уж не знаю, Фергана ли? Проходил ли поезд по тем благодатным местам, ныне вполне отделенным своими заботами и проблемами от наших российских забот и проблем? Что теперь с ними – не знаю. А тогда повсюду и повсеместно была советская власть и единый и славный Советский Союз.

Девочка про него знала, хотя и не во всех подробностях, открывшихся ей только гораздо позже. А ведь именно они, эти мелкие подробности, и являются главным. Но-таки все ее трудоемкое путешествие и было немалым опытом по начальному узнаванию, овладению и манипулированию всякого рода поведенческими детальками, тонкостями, уловками и обманками, которые и являются сутью любого образа обитания. И в гораздо большей степени, чем те же большие идеи и идеологии, вычитываемые из разного рода умных рассуждений и научных писаний.

А тем временем на перроне в ожидании скорого ее появления уже более часа томились тетя Катя в тонко оправленных очках с толстенными стеклами, посему немного смахивавшая на черепаху из тех самых дворцов китайских императоров, и, понятно, дядя Митя, просто и естественно походивший на большинство людей тогдашнего его естественного окружения. Такой вот славный тип энтузиастического советского человека.

Позднее она с дядей Митей посетила цветущую ферганскую долину. Заезжали и в пыльный Маргелан – маленькое низкорослое селение вблизи очаровательной Ферганы, в которой, кстати, тоже обитали члены разбросанного по всей Средней Азии их обширного родственного клана.

Я знал некоторых из них уже по Москве. Они, понятно, были вполне неведомы девочке в ее китайском бытие. Думаю, и отец не догадывался об их существовании. В Москве же ферганские жители вполне прижились, сохранив южный, открытый, несколько ажиатированный быт и необозримое гостеприимство.

Молодая ферганская пара, поступив в Московскую консерваторию и по окончании преподавая в ЦМШ (Центральная музыкальная школа), обитала прямо в школьном классе. Предоставленная им для жития часть учебного пространства просто была отгорожена некой простынного вида серовато-грязной занавеской.

Когда родители занимались с учениками, их маленький сын, лежа в кроватке за этим самым хрупким, почти невесомым ограждением, вслушивался в звуки и всматривался в занавеску. На ней он вдруг обнаруживал чьи-то проступающие черты. Какие-то невнятные физиономии. Они морщились и перелетали с места на место. Чем больше малыш всматривался в них, тем яснее и выпуклее становились их очертания. Некоторые легко отделялись от полотна и в полутьме приближались к кроватке, почти касаясь его гладкого нежного личика. Ребенок, как струйки прохладного сквозняка, ощущал эти их тревожные полукасания. Вздрагивал и резко оборачивался к другому, подлетавшему слева. Потом оборачивался вправо. Потом замирал.

Обеспокоенная странным, почти пустынным молчанием за занавеской, мать, извиняюще улыбнувшись сосредоточенной ученице, отлучалась на минутку. Подходила к сыну. Он молча смотрел на нее широко раскрытыми глазами. Мать вглядывалась в него. Потрогав лобик, поправив одеялко и удостоверившись в его полнейшей безопасности, возвращалась к занятиям.

А ребенок по памяти воспроизводил все музыкальные опусы, которые не сразу-то одолевали и вполне одаренные, собранные со всех концов страны, но и одновременно, как бы это сказать, немножко, что ли, замедленные ученики. Ну, дети все-таки. Тяжелые семьи. И всякое такое. Да и не все же – гении! Ведь не скажешь любому: будь гением! Да и не нужно.

Учительница ласково подбадривала их и тихонько вздыхала, затворяя за ними дверь.

А сын уже сочинял и собственные музыкальные произведения. Мать и отец приходили в изумление. Все окружающие тоже: необыкновенный ребенок! Что тут скажешь, будь ты и прямым его родителем.

Я встречал его позднее взрослым, вполне оформившимся музыкантом, но оттого не менее талантливым и легким в общении человеком.

Он, ровесник девочки, уже преподавал в той самой знаменитой консерватории, которую окончили его родители и он сам.

Впрочем, встречал я и прочих необыкновенных детей – прямочудо природы какое-то!

Однажды, давным-давно, навещая в Петербурге семью давнего знакомого моего отца, я увидел крохотное человеческое существо в малюсенькой же кроватке. Схватившись ручонками за перильца, одетое в бледно-голубые застиранные ползунки, переходившие по наследству, видимо, уже пятое-шестое поколение, оно медленно и как-то даже торжественно приподнялось мне навстречу. Некоторое время мы серьезно смотрели друг на друга.

Его отец, чудовищный меломан, тут же решил предъявить свидетельства необыкновенной одаренности своего отпрыска. Поставив долгоиграющую, уже поскрипывавшую и страшно вздрагивавшую от многочисленных употреблений пластинку, он лукаво и испытующе вглядывался в меня. Я тупо молчал, неспособный определить ни само музыкальное произведение, ни его автора. Да, так было. Я не скрываю.

– Ну, вот, – торжествующе воскликнул обожающий отец и обратился к ребенку: – Генечка, что это такое?

Младенец, едва-едва научившийся человеческому языку, картавя, однако же, если не отчетливо, то вполне узнаваемо произнес название и произведения, и его автора. Кажется, это был «Рассвет над Москвой-рекой» Мусоргского.

И тут же дитя разразилось безудержным плачем. Что причудилось ему в глубинах чередовавшихся, с виду вроде бы вполне невинных звуков? Или припомнилось что? Я был в этом деле вполне невеждой.

А сына ферганских родственников девочки государство вполне и достойно оценило, выделив ему специальную немалую стипендию. Семье же – отдельную квартиру. У них все разрешилось самым наилучшим образом.

Гораздо позже девочка, уже поступив в помянутый московский университет, недолго проживала у них в этой самой квартире на углу Ленинского и Ломоносовского проспектов.

Я тоже, по случайному знакомству с одаренным юношей, в свое время навещал веселое гостеприимное музыкантское семейство. Играли в шарады, разражались взрывами смеха над специфическими музыкантскими шутками. Я улыбался.

Я жил тогда неподалеку, в общежитии знаменитого высотного университетского здания. Понятно, в мужской зоне В. Позднее в женской зоне Б поселилась и девочка. Смешивание полов на одной территории категорически возбранялось. Хотя, понятно, оно происходило там же, на той самой возбраненной территории самым естественным образом с самыми естественными последствиями.

Окна комнат выходили в глухой каменный многоэтажный колодец, который прямо-таки завораживал, заманивал в себя. Так вот, мой близкий приятель, однокурсник, сидел на подоконнике раскрытого окна своей комнаты, свесив ноги наружу. На немалом двенадцатом этаже. Сидел он так, сидел в полнейшем одиночестве и отрешении. То ли поманило его что-то там внизу, то ли неведомая и одолевающая легкость вселилась во весь его юношеский, еще непорочный организм, но только придвинулся он к самом краю подоконника, да и полетел вниз.

* * *

Я встречал их в том же самом Маргелане.

Помнится, под огромным звездным южным азиатским небом мы с приятелем сидели в открытом кинотеатре, где по случаю давали знаменитый американский блокбастер тех времен – «Седьмое путешествие Синдбада». В воздухе висел плавающий гул толпы, заполнивший немалое пространство почти античного амфитеатра. Поскрипывали деревянные настилы сидений.

Мы настороженно оглядывались по сторонам. Чужое все-таки место.

Прозрачный и чуть-чуть остывающий воздух, пошевеливаемый ветерком от дальних гор, заставлял изредка поеживаться в надвигающейся мгле. Жесткие экранные голоса растворялись в тихой мирной полусельской вечерней атмосфере крохотного городка. Вернее, поселения. Поселка городского типа.

Мы всматривались в нехитрые экранные перипетии.

Когда же на белом полотне, изредка перебегаемом от ветра косыми складчатыми волнами, появились халтурным образом сляпанные голливудские куклы каких-то огромных, двигающихся рывками монстров, мы услыхали за спиной:

– О, дивы! Дивы! – это было понятно.

Длинно-седобородые старики с раскрытыми беззубыми ртами сухими сучковатыми пальцами через мое плечо, почти корябая его, тыкали в сторону подрагивающего экрана.

Господи, их поразили кукольные чудеса американских халтурщиков! Вся эта голливудская дребедень. А ведь они вживую помнили еще времена, когда славные конники Семена Буденного засыпали колодцы трупами их близких и дальних родственников. Лихие красные бойцы не успевали оттирать свои сабли от незасыхающих кровяных подтеков. Да и зачем, если через день, вернее, через полдня, вернее через полчаса, объявятся такие же новые? До сих пор в сих краях, если провести под носом указательным пальцем, это вовсе не значит утирать предательски проступившую из носа легкую простудную влагу – вовсе нет. Это означает рыжие буденновские усы, коими красный командарм славился во времена описанных героическо-истребительных деяний. И не только здесь.

Подобный жест считается оскорбительным и может привести к печальным последствиям. Случалось быть свидетелем подобного!

– Дивы! Дивы! – это по-узбекски я вполне понимал.

Фильм заканчивался. Старики поднимались, переговариваясь о чемто, чего я уже не мог разобрать, брели в одном направлении. Мы с приятелями провожали их до входа в заполненную чайхану, где они привычно рассаживались по нарам и начинали свои ночные бдения. Да, то была чайхана опиумоедов.

По утрам, покачиваясь в узких тесных коридорах между теплыми, не успевшими остыть за ночь глиняными дувалами, касаясь их легкими ощупывающими движениями, расслабленные посетители чайханы неверно разбредались по своим домам, густо населенным женами, детишками и прочими близкими и дальними родственниками.

Брели, не узнаваемые собаками и вылезшими по первому пригревающему солнышку сухими скорпионами. Насекомые твари напрягались, щурили точечные близорукие глаза и быстро-быстро пошевеливали многочисленными жесткими волосками. Возможно, рядом присутствовали черные устрашающие каракурты и удлиненные тарантулы. Возможно. Но проходившие мимо странным образом не ощущались никаким привычным образом опознания. Твари пережидали и расслаблялись. Долгим рассеянным взглядом провожали они бредущих в глубинах глинобитного лабиринта.

Странники добирались до дому. Стучались. Таки узнаваемые женами, неверно вступали в чуть-чуть приотворяемые двери. Проходили внутрь. Были привычно препровождаемы женщинами до своих плоских лежаков в дальних углах прохладных жилищ. Ну, это известно.

* * *

В душном вагоне, прижатая многочисленными соседями к окну, девочка рассеянно следила пробегающие за окном однообразные пейзажи. Пассажиры с удивлением и несколько подозрительно взглядывали на нее. Изредка заговаривали. Она дружелюбно отвечала.

Иногда за окном возникал одинокий ослик. Он, помахивая ушами, склонялся к редкой жесткой траве. И тут же уносился вдаль. Девочка вспоминала своего любимца и сглатывала слезы. Что с ним? Где он сейчас?

Проезжая какое-то небольшое селение, она обратила внимание на группку детей почти ее возраста, предводительствуемую высоким бодрым моложавым человеком. Он взмахивал красным флажком. Дети следовали за ним.

Поезд пролетал мимо. Девочка прямо приплюснулась лицом к стеклу, чтобы проследить дальнейший путь неведомой компании. Она видела, как дети со своим водительствующим человеком вдруг словно запнулись пред каким-то неведомым и невидимым препятствием. И разом исчезли. Пропали. Провалились. Ушли вглубь. В какой-то странный подземный провал. Таинственный ход.

Там, соответственно геометрии и мерности узкого вытянутого глубинного пространства, они принимали удлиненные пропорции, вытягиваясь вдоль доминирующей горизонтальной оси. И резко ускорялись до невероятной, невозможной на поверхности скорости.

Девочка пыталась мысленно проследить их путь под корявой поверхностью земли. Но они, невидимые, неуследимые, стремительно уносились вдаль, обгоняя поезд и выныривая уже на платформе того самого ташкентского вокзала. Выходили наружу из тоннеля, отряхивались, оправляя одежды и снова выстраиваясь в длинную строгую колонну.

Тетя Катя и дядя Митя всматривались в их подозрительные ряды, пытаясь высмотреть свою неведомую племянницу. Но нет. Дети во главе с руководителем покидали пустеющий перрон.

Тетя Катя и дядя Митя оставались в полнейшем одиночестве.

Да, да, подобная же история приключилась, как помнится, в стародавние времена моего детства. Я не видел, но мне рассказывали. Рассказывали! И я верю.

На подмосковной платформе, кажется Сходня (есть или была такая) сходная же группка местных пионеров в сходных же белых рубашечках и красных галстучках, в ожидании шумной и потрепанной электрички стояла вместе с крупной, так сказать, корпулентной, строгой и исполненной достоинства старшей пионервожатой. И вот тут, прямо среди белого среднерусского дня, вместо чаемого электропоезда, должного умчать их на экскурсию в прекрасную и величественную столицу тогдашней социалистической родины, неожиданно объявился неимоверной высоты, силы, мрачности и черноты, столь редкий в наших широтах и пределах запредельный столб смертоносного смерча. Но вот ведь – случилось!

Не тронув ни единого деревца окрест, он медленно прополз по платформе, забирая с собой одиноко стоявший там пионеротряд. Только и исключительно его. Словно специально для того определенного. Предопределенного.

И всех куда-то унесло. Куда? Кто знает! Их, увы, не могли найти.

Потом, правда, говорят, встречали пропавших уже взрослыми и изменившимися (не в лучшую, опять-таки, поминали, сторону) в других местах и под другими именами. Кто встречал? Да и кто опознал бы их? Да они и не отзывались бы на окликания. Ясно дело, как узнать и распознать через такое количество времени во взрослом уже обличье этих бывших детишек и неимоверно состарившуюся бывшую юную пионервожатую?

Таки и не распознали.

И дальше, дальше! Все мчалось, стремительно приближаясь к ведомо-неведомому, воображаемому и реальному Ташкенту.

Вот уже и совсем рядом.

Пролетали мимо каких-то мелких речек и бочажков, куда девочка в ближайшее время будет ходить на рыбалку вместе со сноровистым дядей Митей. Рыбка в быстрых ледяных и прозрачных речушках будет такой же холодной, блестящей, но редкой и мелкой, не в пример тем мощным карпам темных императорских прудов.

Правда, и здесь иногда попадались крупные загадочные экземпляры. Стоило больших усилий не только что вытянуть их из водяных глубин на свет Божий, но и, чуть-чуть вытащив, отправить обратно в воду, как небывших. Неслучившихся. Они упирались. Что им было нужно в этих местах и этих широтах – трудно себе и представить. Хотя подобное встречается практически везде. Слабое окружающее пространство чревато подобными проколами почти повсеместно.

Девочка, с немалым трудом избавившись от мощного речного обитателя, быстро оглядывалась, но никто даже и не заметил этого. Вернее, единственно, кто был рядом и мог бы заметить, – так это дядя Митя. Но он как раз на тот момент куда-то недалеко отлучился и не заметил приключившегося. Или делал вид. Девочка внимательно посмотрела на него и хотела позвать. Но, запнувшись, передумала.

Через некоторое время дядя Митя оборачивался на нее, загадочно улыбаясь.

Ей вспомнилась одна давняя, весьма впечатлившая ее история. Год или полтора назад она, уже достаточно взрослая, гуляла по улицам Тяньцзиня. Впереди шла маленькая черноволосая девочка. Склонив голову к какому-то прижатому к груди сверточку, она шептала:

– Лапонька моя! Милая!

Все это, естественно, по-китайски, но девочка поняла. Тогда она понимала.

Девочка глянула через ее плечо и увидела, что на руках у малышки, завернутая в промокшую смятую газету, вяло извивается, вернее, тихо подергивается небольшая слабеющая рыба. Ее нелепо разевающийся рот судорожно пытался ухватить разреженный недостаточный воздух.

Подобные же разевающиеся, устрашающие костяные рыбьи рты припоминались ей и по огромным подсвеченным ресторанным аквариумам. Толстые мутные зеленоватые стекла увеличивали рыбьи существа до неимоверных, почти драконьих фантастических размеров. Неподвижно уставясь немигающими круглыми глазами, они раскрывали свои бледные прозрачные рты, словно пытаясь заглотнуть застывшую от ужаса девочку. Она отшатывалась. Казалось, были слышны их мрачные переговаривания. О чем? Понятно, о чем.

Ну, это длилось всего мгновение. Девочка встряхивала рыжеватой головкой и бежала вслед родителям в заказанную отдельную комнату, у входа которой на тонкой золоченой табличке значилось какое-нибудь изысканное название типа: «Путешествие по бирюзовым волнам небесной реки». Прекрасно! Или: «Цветение:» Уж не знаю, чего там цветение. Но тоже – прекрасно!

Взрослые же, нисколько не смущаясь, пальцами тыкали в какого-либо зеленоватого, ничего не подозревающего аквариумного жителя. Хотя нет, нет, конечно же подозревающего! Еще как подозревал! И не только подозревал, но даже точно все знал до мельчайших подробностей. Только холодным и расчетливым глазом обмеривал мизерабельный объект своей будущей мести. Какой – кто знает? Он знал.

Через некоторое время водяного зверя подавали на стол развеселой компании уже разделанного и даже нарезанного на многочисленные распадающиеся ломти. И вот тут это страшное и непобедимое, вроде бы уже полностью и невозвратно разделанное на не соединимые назад кусочки и окончательно усмиренное, это невообразимое создание неожиданно вскидывалось, всколыхивалось всей своей разъятой на многочисленные куски плотью и рушилось на кого-либо из злосчастных едоков. На того самого. Месть свершилась!

Но подобное, все-таки, случалось достаточно редко. Девочке не довелось быть свидетелем подобных трагических последствий легкомысленных злодейско-кулинарных претензий и поступков.

А еще вспоминалась марципановая рыба, ложившаяся к подножью круглого толстого, как тумба у въездных ворот, освещенного кулича. Рядом пристраивалась выровненная деревянной формой в аккуратный треугольничек белая масса пасхи, возвышавшаяся образом и подобием египетской пирамиды. По верху кулича белым было выведено: Х.В. Буквы тоже подлежали съедению. Они, как и марципановая рыба, и верхушка белоснежной сладкой пирамиды, по неведомо кем установленному семейному обычаю предназначались девочке. Сестры, немного ревнуя, следили за ней со снисходительной улыбкой – старшие все-таки. Ох уж судьба старших! Знаю по себе.

Да уж, судьбы старших!

Кстати, совсем перед отъездом ярким солнечным днем они шли с матерью по деловому китайскому кварталу. На выходе из какого-томагазинчика, оглядываясь и перегнувшись в поясе, к ним стремительно приблизилась маленькая девочка, очень напоминавшая ту, с рыбой. Тем более что в руках у ней был такой же маленький обмотанный пестрыми тряпками сверточек, который она протягивала матери. Мать поспешно и привычно стала расстегивать свою белую, шитую мелким бисером сумочку. Достала оттуда купюру и протянула китаяночке. Та яростно замотала головой и еще настойчивее стала протягивать сверточек. Мать замерла на мгновение, затем, крепче схватив дочку за руку, поспешила удалиться.

– Что она хотела? – спросила девочка.

– Она хотела отдать нам своего ребенка.

– Почему? – девочка не прочь была бы иметь китайского братика или сестричку.

– В китайских семьях ждут сыновей для продолжения рода, а девочки считаются обузой, все равно они уйдут и примут чужую фамилию, – объясняла мать, не глядя на девочку.

– А почему мы не взяли?

– Все равно всем не поможешь.

И вот сейчас девочка неожиданно почувствовала себя тем самым бесталанным китайским ребенком, безуспешно предлагаемым первому встречному. Почему? Не она ли сама подвиглась на сие рискованное предприятие?! Но ведь девочка! Дитя почти.

В конце столь долгого странствия, уже почти попривыкнув ко всему, досель неведомому и не предполагаемому, она вдруг почувствовала страшную усталость и опустошенность. У нее не было даже сил плакать.

Но, слава богу, это ненадолго.

Осталось совсем немного.

* * *

Поезд медленно подползал к сизовато-пыльной низкой платформе. Усталые, заспанные, тяжело взбудораженные пассажиры битком забили узкий коридор вагона. Понятно – притомились. Спешили. Нервничали. Но некоторые, на удивление, были вполне веселы и расслаблены. Редкие. Но были такие.

Сквозь мутные с затеками окна ничего было не разглядеть. Люди протирали их локтями, прилипали плоскими лицами. Нет – не рассмотреть.

Высыпали на перрон.

Девочка при помощи доброхотов протащила сквозь узкую дверь тамбура свой немалый и достаточно нелепый скарб. Спустила по лестнице. Расставила вокруг себя на платформе. Стояла, оглядываясь и щурясь под ярким открытым солнцем жаркого Ташкента. Сундуки, следовавшие товарным вагоном, должны были быть разгружены и доставлены по месту назначения позднее. Но она и не была ими озабочена. Опять-таки одно слово – дитя!

Когда все схлынули, она почти на дальнем краю длинной платформы увидела одиноко стоявших маленьких тетю Катю в домашних тапочках на голую ногу и дядю Митю в клетчатой рубашке с коротенькими рукавами. Девочка улыбнулась.

Они неловко, словно сомневаясь или даже смущаясь, тронулись в ее направлении.

Иллюстрации

Автопортрет. Конец 1960-х годов

Бумага, карандаш 24х19

Столпники, 1990

Бумага, шариковая ручка

Композиция из 24 листов

по 29,5х21

Стулья, 1996

Бумага, шариковая ручка

Серия из 26 листов

по 29,5х21

Тибет, 1996

Бумага, акрил, шариковая ручка

Серия из 15 листов

по 29,5х21

Яйца, 2000-е годы,

Бумага, акрил, шариковая ручка

Серия из 29 листов

по 29,7х21

Алфавитный указатель произведений Д.А. Пригова, включенных в том

40 банальных рассуждений на банальные темы

47-я азбука (разоблачительная)

8 ноября 1993 года

А

А вот бледный мальчик…

А вот вам не сказка, а чистая быль

А вот все спят…

А вот мальчик из глубокого подвала…

А вот мальчик лежа на полу…

А вот мигрень российского народа

А вот сюжет часто встречающийся

А лукавые суды?..

А может, может, это просто инерция…

А ну, Кирилл, забей костыль

А рекомендуешь ли ты нам хоть что-нибудь?..

А теперь все наоборот стремятся стать собой…

А что бы ты хотело?

А что вообще может что-либо объяснить?

А что может объяснить самое себя?

А что нам эта грязь – ништяк!

А эти законы, суды, прокуроры…

А эти мерседесы, бутики, казино…

Ага, конечно – привычка!..

Апрельским днем я в огород

Ах, видишь ли, им террористы

Ах, какой он кроткий-кроткий

Ах, мой зуб больмя болит

Ах, ты, пес окаянный

Б

Бабочка с огромным бивнем

– Бабушка, бабушка, ты здесь давно стоишь?

Бегут, бегут сады Версаля

Бегущий, ясно, что споткнется

Бедный мишка горько плачет

Бежит, бежит автобус

Безутешный вид за окном

Берег полон свежей мятой

Берет Наталья интервью

Беру я чистый лист

Беседуют два философа

Беспамятн по квартире бродит

Бессмысленный спор…

Бетховен мощный раздается

Большая, но объятная страна

Большой театр проходя

Будучи, практически, всегда истощен

Бывало выйдешь – они жутки

Бывало летом с жару, с пылу

Бывало столько сил внутри носил я

Бывало, выскочат с ножами

Был бы жив мой верный пес

Был мой папа очень строг

Была я девочкою юной

В

В бассейне девушки купаются

В Большом театре на дощатой сцене

В быстром поезде из Кельна

В вагоне спят

В ведре помойном что-то там гниет

В детстве с приятелем моим…

В дико засранной квартире

В забытом Богом уголке

В Звенигороде на посаде

В какой-то непотребно-доверительной ситуации

В кассе милая девица

В Катаре судят двух агентов

В костюмчике выходит злее

В кустах я вижу бродит кошка

В лучах рождественской звезды

В международном Шереметьево

В мешке инкассатора – сладкий пирог

В моем дворе жил некий Жаба

В небе после променада

В ней все – Господь не приведи!

В огромном городском саду

В одном немецком городке

В окошко маленькой избушки

В открытом кафе

В первый раз, в возрасте почти 55 лет…

В полуфабрикатах достал я азу

В последний раз, друзья, гуляю

В престижной школе

В саду под зонтиком пьют чай

В саду полураздетый дачник

В самой ранней юности я видел…

В своей матросочке со свастикой

В синем небе птица вьется

В старинном замке на песке

В только что занявшемся сокольническом садике

В человеке все по делу

В чистом поле кто кружит

В чистом поле я гуляла

В этот день…

Вдали горит полоска гор

Вдали звучит орган надменный

Вдоль кипящего прибоя

Вдруг сразу и достаточно неожиданно…

Ведет он пьяненькую под руку

Везде, везде народ дик!..

Великий Кант – гроза мыслителей…

Веник сломан, не фурычит

Вернувшись из командировки

Верхушка вермахта решила

Весел я и невесом

Весенний день высок и тих…

Видишь – девочка с усами

Вижу, возле патриарха

Внезапно обнаруживается магический дар…

Во двор я вышел погулять

Во мне прозрачной и холодной

Вода из крана вытекает

Возле мирного-мирного Мюнхена

Возле самого что ада

Возле силы справедливости

Возле станции Таганской

Возьми любую фотографию

Войдешь в аптеку – что за имена

Вот безумные креветки

Вот в мякоть ее он входит

Вот в очереди тихонько стою

Вот ведь холодно немыслимо

Вот вместе б хорошо собраться

Вот все Макдональдсы поносят

Вот все стали Ильича

Вот выбежала мышка молодая

Вот дачники бредут проселочной дорогой

Вот девочка и мальчик в трусиках

Вот девочка, совсем дитя

Вот девочки полобнаженные

Вот детишки расселись…

Вот жалуется, что во власти

Вот и берег северного моря

Вот и ряженка смолистая

Вот из очереди гады

Вот какое дело

Вот контрреволюционный залп

Вот кореянка нежно-молодая

Вот коршун выше забирает

Вот мальчик бегает по лесу

Вот мальчик Гоголь в речку прыгает

Вот мальчик исполненный неги и лени

Вот мать играется с дитя

Вот мать ласкает дочь в постели

Вот мать не отпускает…

Вот мишка плачет – он влюбился

Вот мышь бежит срезая путь

Вот нежной девушке приснилось

Вот нет ко мне уж уваженья

Вот нищий подходит валюту просить

Вот он лежит без жизни красок

Вот он ходит по пятам

Вот они девочки – бедные, стройные

Вот они поналетели

Вот песни громкие поют

Вот плачет бедная стиральная машина

Вот плачут дети в ближней школе

Вот повыросла крапива

Вот под солнышком весенним

Вот поезд мчится в чистом поле

Вот правая нога шагает

Вот розы нежные лежат

Вот с женщиной лежишь в постели

Вот сидят в саду больничном

Вот стенами отградился

Вот тихий на руках отца

Вот ты – мое тело!

Вот Тютчев лезвием вскрыл вену

Вот устроил постирушку

Вот Хлебников ест суп-окрошку

Вот что-то ничего не стало

Вот щас бы прямо на Канары

Вот я беру газету и читаю

Вот я гляжу на себя

Вот я и говорю своему телу

Вот я котлеточку зажарю

Вот я курицу зажарю

Вот я маечку стираю

Вот я невинная старушка

Вот я прошла совсем немножко

Вот я снова у окошка

Вот я томилец русской совести

Вот я, предположим, обычный поэт

Вот, кстати, и с Рубинштейном

Вот, скажем, Пушкин не знал Фета

Вот, ты все срешь и срешь!

Все вы очень нехорошие

Все мы живем на зарплату

Все разом восхотели стать…

Всё в округе звали: «Катя»

Всё мокрым засыпано снегом

Вспоминается и портрет Ленина

Вспоминаются какие-то дяденьки

Встретил князя Михаила

Всю ночь кричали у порога

Всю ночь пила я этот яд

Вторая книга

Входит в комнату старушка

Входит медленная пава

Входят в город партизаны

Вхожу в музей и вижу льва

Вчерашний день в трамвае проезжая

Вы слышите! слышите – дождик идет!

Вымою посуду

Вынь же, вынь же ножик поскорей

Выпью горького эспрессо

Высокая, статная

Высокий, в черном фраке, отрешенный

Высоко в горах суровых

Выходит Ленин в зимний двор

Выходит слесарь в зимний двор

Вышел Коля погулять

Вышел мишка на опушку

Г

Где дворник землю поскребет

Где нынче только террориста

Где Рудольф Штейнер легкой манией

Где строй солдат себе стоял

Где я и что я

Гениталии им обоим…

Георгий, сколько дважды два

Герой и красавица…

Герой не переносит…

Герой стремительно…

Глупый, глупый мишка

Гляжу и не верится

Говорила мне Лариса

Говорят, что Андрей Белый

Говорят, что блестящий и словоохотливый Фердинанд…

Говорят, что Екатерина Юрьевна Деготь…

Говорят, что Пушкин…

Горят огни соседней школы

Господи, ну конечно, конечно, всякое было!..

Гремела музыка в саду

Грибочки мы с тобой поджарим

Грустно сказать, но Авиценна…

Грэмми считается

Д

Да, время – сумчатый злодей

Давай забудем о деньском

Давай, Лесбия, болеть в одной постельке

Давай, Лесбия, возьмем себе подружку

Давай, Лесбия, заведем себе привычку

Давай, Лесбия, заведем себе ребеночка

Давным-давно на перегоне

Дай, Джим, на счастье плаху мне!

Два камня лежат на пустынной дороге

Две девушки сидят и курят

Две сестры-старушки

Девица, девица, как тебе имя?

Девочка зайчика тихо ласкает

Девочка, девочка, скажи мне без обмана

Девушка входит в кабинет…

Девушка пройдись и встань

– Девушка, девушка!

Дедушка с внучечком тихо идет

Деревья первыми листками

Дети взяли кока-колу

Дли-ии… ох, да дли-ии-нный путь

Для таких, как я…

Доктор, скорее, скорее сюда!

Долина Дагестана

Долли и Майкл

Дома просидел весь день

Доносится смех детей…

Душа не думает мириться

Дяденька, дяденька, что здесь происходит?

Е

Его старого, желтоватого, дрожащего

Ее подружка с трактористом

Если в пищу, то – да (Гражданская лирика)

Есть на свете средь людей

Ж

Жара была, хоть выноси

Жара, в реке плывет китаец

Жду я сына к себе в гости

Желания бывают неодолимы…

Жена Маккартни снимет свой протез

Женщина в метро меня лягнула

Живешь, живешь, а после сгинешь

Живою тяжестью томима

Жизнь, бывает, соберешь

Жили мы на улице Сиротской

З

За окошком ходит тьма

За столом сижу угрюмый

За твою жестокость, твое ханжество

За тортом шел я как-то утром

– Заенька, заенька, чего ты боишься?

Заметил я, как тяжело народ в метро спит

Запредельный цинизм

Застираю я свои трусики

Засыпал снег окрестности

Затем – голова…

Затем еще кто-то заходил…

Захожу в одну контору

Зверь огромный и лохматый

Звучит мелодья Сарасате

Звучит музыка Шостаковича

Здесь Гитлер жил. Я помню поначалу

Здесь под аллеями Ванзее

Здравствуй, старенькая Сузи

Земля и кровь и гегенюбер

Земля родная, земля родная

Знакомы аллеи старинного парка

И

И все-таки она приятна, жизнь

И глянул я себя окрест

И мне б хотелось в Пантеоне

И надо же тому случиться

И у зверя совесть не случайна

И чую ухом

И я жил не в последнем веке

И я ходила в парандже

Игорю Павловичу Смирнову…

Играет музыка, все дышит

Играет Скрябин, словно в детстве

Играл я, прыгал через досточку

Играют дети в круглый мячик

Идет беременная женщина

Идет по улице Одессы

Идет, идет, потом стремительно

Иду по лесу средь стволов

Из глубины зала я вижу его тихого

Из окна лису я вижу

(из Есенина)

(из Блока)

(из Заболоцкого)

(из Заболоцкого)

(из Лермонтова)

(из Мандельштама)

(из Пастернака)

(из Пушкина)

(из Тихонова)

(из Тютчева)

(из Цветаевой)

Из хоккеистов я люблю Сашу Якушева

Из школы как-то я иду

Известно вам от давних дней

Или заведем себе козленка…

Или заведем что-нибудь такое…

Или, или, или давай, Лесбия…

Или, или, давай, давай, давай, Лесбия

Или руку, руку одну…

Или, совсем уж отчаявшись…

Или тогда, Лесбия

Иной окидывает…

Иной полижет…

Иной хочет вовсе забыть…

Иной хочет обнюхать…

Иной щупает…

Иные посуду не моют

Искренность – вот что нам всего дороже

Их поиск продолжается неделю

Ичкерьи первый президент

Июльский местно-сельский день

Июньский вечер и окрест

К

Казалось бы, отчего не порекомендовать бы вот это…

Как говорил великий Пифагор

Как говорит индийская наука

Как зверь влачит своей супруге

Как она жила в Итальи!

Как поется в древней песне

Как сообщил Центральный банк России

Какая все-таки Москва

Какая женщина не любит

Какая радость на сердце немыслимая

Какая стройная мамаша

Какая-то тихость и слабость такая

Какие тут, право, права человека

Какой же ты ужас российский?!

Какой красивый бантик!

Какой-то дивный русский ген

Какой-то дикий и небритый

Как-то во сне я убил человека…

Как-то все это тревожно

Как-то ко мне на улице дивно-певучим голосом…

Как-то мать проснулась…

Как-то мать проснулась…

Как-то ночью возвращаясь

Как-то среди ночи…

Как-то среди ночи просыпаются…

Как-то я вбегаю…

Капрал попрал девичью честь

Катарсис, или Крах всего святого

Катя китайская

Килограмм салата рыбного

Когда б на станцию пешком

Когда б немыслимый Овидий

Когда болят зубы…

Когда бы родиться мне, скажем

Когда в революцьи проездом я был

Когда военный контингент

Когда Джемал Аджиашвили

Когда его почто насильно вытащили из угла

Когда ей приходит время рожать

Когда из Азии Аттила

Когда из тьмы небытия

Когда Мадонна по Японьи

Когда мы форму износили

Когда на третий день войны

Когда она лишь в материнской

Когда собрался плюш земли

Когда совсем мне было плохо

Когда тайком я мусор выносил

Когда эти брюки я только купил

Когда я был в святой Германьи

Когда я в Калуге по случаю был

Когда я помню сына в детстве

Когда я с Гитлером Москвою

Когда я случаем болел

Когда я спал, оно шептало

Когда я юношей кудрявым

Кому-то интересно знать

Конечно можно и в Париже

Конечно, хочется что-то сказать…

Корейцы различают шесть степеней…

Кормились воздухом и пылью

Крайне необычный

Красавица и герой неожиданно…

Красавица Мишель

Красавице ее же грудь

Красавице ну все не нравится

Красавице почему-то…

Красавицу уж и вовсе…

Креветки в соусе чесночном

Крепко-накрепко сдружились

Крик ребенка, как раненой птицы

Кричат – кричи себе, кричи!

Кричит ворона, жаждет крови

Кровавой расправой

Крот лежит, совсем не дышит

Кругом кричат: Убейте гада!

Крупные обнаженные руки

Крупные радости мелкого быта

Крылатым воскресеньем

Кто не имел из нас жены?..

Куда спешишь, моя красавица

Кукует кукушка

Куликово поле

Купила суповой набор

Куриный суп, бывает, варишь

Кушал зверь свою селедку

Л

Легко я в жизни разочаровался

Лежала кошка возле дома

Лежала я на дне пруда

Лежу недвижная в кровати

Лежу я в беленькой матросочке

Лесков катил велосипедом

Ликвидация крупного наркодиллера

Ложится простыня как камень

Луна вот на меня дивится

Лучше быть совсем несчастной

Любвеобильная монада

Людские женщины (поэма)

М

Майскими днями

Майскими прозрачными полями

Максимы чистейшего избегания беляевского мудреца Дмитрия Александровича

Малые жизни прибытки

Мальчик говорит ослу

Мальчик с девочкой бегут

Мальчик, мальчик, грамотей

Медведь по имени Мишель

Меж Гитлером и Сталиным

Меня, расчетливого и экономного…

Местная кака мадонна

Милицанер вот на посту стоит

Милицанер поспешает…

Милицанеров-оборотней поймали

Минус единица

Мишка горько плачет

Мишка лапку уколол

Мишка с куклою

Мишка, мишка-шалунишка

Мне больно!

Мне больше всего в тебе нравится

Мне голос был

Мне долго не давалась езда на велосипеде…

Мне из египетской пустыни

Мне почему-то мешало мое тело

Мне припомнилось

Мне представилось

Мне представилось

Мне представилось

Мне представилось вдруг

Мне русский стих завещан был от Бога

Мне холодно, милая, видишь я вся

Мне, безумно неуверенному и мечущемуся…

Мне, унылому и даже мрачному…

Многие бросаются на поиски красоты…

Многие и сами возжелали рекомендовать…

Многие прибегают и докладывают…

Мои стихи жене не нравятся

Мой голос слаб

Мой плюшевый медведь Очам

Молодая Кавочр Еве

Морозный день был как из сказки

Морозный свет струился нитями

Морозцем прихватило землю

Моя здоровая нога

Моя прохладная вагина

Мы железною цепочкой

Мы забрели с тобой в какой-то ангар

Мы лечили мишку

Мы песни пели и играли

Мы с мишкой в Гитлера играли

Мы с мишкой играли, бежали мы в лес

Мы сидели у Бориса

Мыло не ест

Мышка косточку несла

Мышь неизвестная перебежала мне дорогу

Мягкий и чистый покой госпитальный

Мясник нес тушу на плече

Н

На границе ускользающего детства

На даче в гамаке прозрачном

На кладбище вот забредешь

На маленькой капельке гноя

На мост выходит стометровый

На неясной на поляне

На опустевшей станции метро площадь Революции

На поле нынешней партийности

На седьмом этаже я сижу

На скалы, словно паранджа

На скором поезде Москва – Санкт-Петербург

На счетчике своем я цифру обнаружил

На улице, как в старинном замке

На чашечке цветка Тургенев

Наблюдая меня на протяжении многих лет…

Нам всем грозит свобода

Народ простой нехитро веселится

Нарядные Милицанерши

Нас жизнь везде подстерегает

Нас сила родная гнетет-угнетает

Наследний принц Арабских эмиратов

Наступает синий вечер

Начальников я не ругаю

Наша жизнь кончается

Наша маленькая Настя

Не ветер воет с высоты

Не видно не птцы ни врна

Не все так в прошлом было плохо

Не все так в прошлом плохо было

Не все так в прошлом плохо было

Не все так в прошлом плохо было

Не все так в прошлом плохо было

Не все так в прошлом плохо было

Не все так в прошлом плохо было

Не все так в прошлом плохо было

Не все так в прошлом плохо было

Не все так в прошлом плохо было

Не жизнь, а просто чушь какая-то

Не мучай меня словно тать на дороге

Не опускайте мышцы рук своих

Не убивай меня, прошу

Нежная девушка бродит по саду

Нежный лэмб в лесу поет

Некий Максим Илларионов

Некий отдых…

Нервный и раздражительный я…

Нередуцируемый опыт женщины

Ни голые женские руки

Ни к чему им обоим…

Низкие тучи спускаются над ночной изрытой дорогой

Никто не слышал…

Никуда я не спешу

Но бабочки! но перелет пернатых

Но сердцу усталому жить не прикажешь

Но страх какой! Какой гигантской кнопкой

Ножи мелькали в темноте

Ночь провел у Михаила

Ночная птица там кричит вдали

Ну, естественно, естественно – всякое бывало…

Ну как же мне с тобою быть

Ну, как раньше говорилось…

Ну, как раньше миг…

Ну, конечно, конечно!

Ну, конечно, конечно, бывало, бывало…

Ну, конечно, конечно, было, было…

Ну, мне пора идти, Малышка

Ну, ну, ну, тогда давай…

Ну, право, кого не обуревало желание…

Ну что же, Лесбия, давай тогда друг с другом

Ну, соответственно…

Ну что, братцы-демократы

Ну что, выпьем еще

Ну что, прощаемся, ребята?

О

О чем в саду ты каркаешь, ворона?

О чем я думал в разные времена

О, как давно все это было

О, мальчик мой, я так тебя любила

Обмываю свое тело

Обычно видя мое широкое узкоглазое лицо…

Овод на уровне носа висит

Огромный светлый динозавр

Оденем мишеньку в матроску

Одетая в обтягивающие серо-голубые брюки

Один в сердцах меня спросил

Один гомосексуалист

Одна тысяча нерекомендаций

Однажды ночею ужасной

Однажды ночью он приходит

Ой, послушай, Мишка

Ой, у речки на краю

Окрестный жар, как плотный камень

Он был белым генералом

Он был похож на дикую ромашку

Он в ванной с мышкою игрался

Он в красной рубашоночке приходит

Он видит сон: жена уходит

Он единственный, кого я помню во всех деталях

Он злодей и убийца – я ведала

Он испражнялся исправно

Он кошку юную ласкает

Он маленький

Он появился откуда-то из леса

Он прилетит пятиконечной птицей

Он среди них был самый младший

Он часто по ночам приходит

Она в безумном вальсе крутится

Она в прозрачном платье белом

Она вдруг слышит страшный крик

Она все денежки копила

Она к глазку дверному подбежала

Она мне смотрит прямо в глаза

Она на кухоньке сидит

Она наблюдает разговор

Она образовывалась в лучших заведениях Европы

Она огромными ногами

Она приходит, не чтоб отдаваться

Она пришла, а он сожженный

Она рассказывала мне

Она сидела среди зала

Она сидит, они приходят

Она спокойно

Она стоит у двери туалета

Она усилием любви

Она явилась в семь утра

Она, я вижу за окном

Она: Привет! – мне говорит

Они в матросочках застиранных

Они в стороночке стояли

Они думают о жизни

Они идут смеясь как в детстве

Они кричат…

Они совсем немного пьют

Они стояли в беленьких матросочках

Опять повстречался Иосиф

Оставь, оставь хоть левый глаз

Останки красноармейца

От дальней стороны Египта

От смерти умирает человек

Отбежала моя сила

Отдай, проклятая!

Отец матросочку принес

Открытое письмо (к моим современникам, соратникам и ко всем моим)

Откуда-то становится известно…

Отойдите

Отойдите на пять метров

Отчего бы мне не взять

Ох, уж эти нынешние

Очень трудно жить на свете

Очень, очень многие…

П

Парис стоит и сзади Блок

Персидский шах и бог японский

По-вдоль Рейна проезжая

По осени горел орешник

По сути дела жить здесь невозможно

По телевизору в программе

Побежали за окнами снова леса

Повальная страсть овладевает всеми…

Повремени, беременная

Повстречались мы с Тимуром

Повстречались с Мередит

Повстречалися со Львом

Под покрывалом белым телом

Под Псковом

Под сводами большого храма

Подбегает кто-то длинный

Подумалось, что если каким-нибудь незаметным…

Позднеиюльская пора

Пока отец мой средь снегов

Покуда буду праведн и неистов

Полгода-от не пробегло

Полина, давай побредем за холмы

Полиция его поймала

Полонез Огинского играют

Полощется сырое знамя

Помню в ясный день весенний

Пональюсь-ка жуткой силой

Посадили муху

Посетил врача Галину

После дивного концерта

После первого стакана вермута

Послевоенная укладка

Последний прозвонил звонок

Посмотри скорей на пальмы

Постовой

Потеряла тень корова

Потом встреча с пяткой…

Потом долгий ночной разговор…

Потом о нервах…

Потом про кровь…

Потом про что-то чужеродное…

Потом разговор с душой…

Потом что-то вообще на клеточном…

Почему же Бог дал мне сойти с ума

Почему-то всем начинает казаться…

Представьте, что вам, как монаде

Представьте, что вам оказалось быть

Представьте, что вокруг одни лишь энергии и монады

Представьте, что за вами гонятся люди

Представьте, что к вам прилетает монада и говорит

Представьте, что ничего вокруг не говорит

Предуведомление к сборнику «Дети жертвы сексуальных преступлений»

Предуведомление к сборнику «Почти ничего»

Предуведомление к сборнику «Некая дневниковость что ли»

Предуведомление 1 к сборнику «Графики пересечений имен и дат»

Предуведомление 1 к сборнику «Что может значить»

Предуведомление 2 к сборнику «Графики пересечений имен и дат»

Предуведомление 3 к сборнику «Графики пересечений имен и дат»

Предуведомление 4 к сборнику «Графики пересечений имен и дат»

Предуведомление 5 к сборнику «Графики пересечений имен и дат»

Предуведомление 6 к сборнику «Графики пересечений имен и дат»

Предуведомление к сборнику «А вот другие»

Предуведомление к сборнику «Детские стихи»

Предуведомление к сборнику «Зренье одолевающее плоть»

Предуведомление к сборнику «Из последних»

Предуведомление к сборнику «Изъязвленная красота»

Предуведомление к сборнику «Личные переживания»

Предуведомление к сборнику «Мой милый ласковый друг»

Предуведомление к сборнику «Невеста Гитлера»

Предуведомление к сборнику «Не все так в прошлом плохо было»

Предуведомление к сборнику «Ностальгия»

Предуведомление к сборнику «По материалам прессы»

Предуведомление к сборнику «Сверхженская лирика»

Предуведомление к сборнику «Стихи двадцати лет опыта»

Предуведомление к сборнику «Читая Пригова»

Предуведомление к сборнику «Внутренние разборки»

Предуведомление к сборнику «Возвращенная лирика»

Предуведомление к сборнику «Герой и красавица»

Предуведомление к сборнику «Гибельная красота»

Предуведомление к сборнику «Девушка и кровь»

Предуведомление к сборнику «Женская лирика»

Предуведомление к сборнику «Жизнь Любовь Поруганье и Исход Женщины»

Предуведомление к сборнику «Лесбия»

Предуведомление к сборнику «Лирические портреты литераторов»

Предуведомление к сборнику «Матросочка»

Предуведомление к сборнику «Мать и дочь»

Предуведомление к сборнику «Мои неземные страдания»

Предуведомление к сборнику «Монады»

Предуведомление к сборнику «На зимние вечера»

Предуведомление к сборнику «Нередуцируемый опыт женщины»

Предуведомление к сборнику «Объяснения»

Предуведомление к сборнику «Одно – такое. Другое – такое»

Предуведомление к сборнику «Она в смысле они»

Предуведомление к сборнику «Осколки коммунального тела»

Предуведомление к сборнику «Оставь свои недоумения»

Предуведомление к сборнику «Песни из-за госпитальной стены»

Предуведомление к сборнику «Поэт как слабое существо»

Предуведомление к сборнику «Поэт как слабый человек»

Предуведомление к сборнику «Просто и серьезно»

Предуведомление к сборнику «Свинцовые мерзости»

Предуведомление к сборнику «Старая коммунистка царь коммунизма и голос живого страдания»

Предуведомление к сборнику «Там, где оторвали мишке лапу»

Предуведомление к сборнику «Тело» (1996)

Предуведомление к сборнику «Тело» (2000)

Предуведомление к сборнику «Тихие заметки чужой жизни»

Предуведомление к сборнику «Увечное дитя»

Предуведомление к сборнику «Хулиганы моего детства»

Предуведомление к сборнику «Эротика исполненная прохлады и душевности»

Прекрасное время! прекрасная жизнь!

Прибегают ко мне, к примеру, дети…

Прибежали дети в школу

Прибежали мы за мишкой

Приводят деву госпитальную

Приди с огромным животом

Призжаю я к Сюзанне

Принесли ко мне расслабленного

Приносят грибную похлебку

Приползла коза на горку

Припоминается еще что-то…

Припомним веселых и крепких людей

Приходил ко мне Виталий

Приходил служитель культа

Приходила к нам Мария

Приходит изредка фашист

Приходит утро на порог

Приходит Чехов на погост

Прозрачная как тень осока

Прозрачною легкой стопою

Проснись, проснись, там зимний двор!

Проснувшись утром и пытаясь встать

Прости меня, я умираю

Прошел еврей, как некий заяц

Прямые и касательные значения (Бритва Оккама)

Птицы весело поют

Пуля по небу летит

Пустынно к вечеру в лесу…

Пылает солнце страшной силой

Р

Рабочие копают яму

Рабочий делает деталь

Равновесие

Раз до усмерти упился

Разбился о землю мой левый висок

Разговор с друзьями (поэма)

Рано утром Андриас

Расскажи скорее, Демми

Рассказ иностранца

Розовые облака плывут

Рыба в море проплывала

С

С Михаилом на машине

С негром девушка гуляет

С ребенком на руках один

С утра запевал под окном муэдзин

С утра моросит и скверное настроение

С утра я пасся возле храма

Садится Пушкин на коня

Сакура весной цветет

Сакуры ветка в окно госпитальное

Сама идея власти

Само-иденти-званство

Свел счеты с жизнью

Свою встречу в Бочаровом ручье

Свою судимость первую он приобрел

Семи пядей во лбу, положим

Серая на госпитальном карнизе

Серебристый мерседес

Серийный убийца

Сжигать все до последней птицы

Сидит в соседстве синих гор

Сидит красавица, доносится

Сидят в тенечке старички

Сижу в Беляево

Сильнейший резон

Скажи, чей труп всего дороже?!

Скачут, скачут всадники

Сколько милых и манящих

Сколько прелести во взгляде

Скребется немочка у дома

Скучна, скучна…

Слабые, слабые наши колени

След кровавой расправы

Слепень, словно свирепый монстр

Слепней безумных рой неистов

Словно небесной службой быта

Словно отмстительный знак

Смерть, а смерть, иди сюда

Смотри! – она мне говорит

Снег висит густыми нитями

Снег засыпал родную Германию

Снег сыпет, сыпет, не избавиться

Снимая полосатенькую рубашку

Собака лает, дождик сыплет

Сократ спокойно и вразумительно…

Сон Надежды Георгиевны

Среди зеленых пастбищ

Среди кур и среди курок

Среди небесных гурий рая

Среди ночи в дверь звонок

Среди ночи вдруг проснулся я

Среди праздника первого мая

Среди природы непритертой

Средь них бывали и примеры

Старая женщина гладит кошку…

Старая женщина обращается к другой…

Старая женщина обращается к юноше…

Старая женщина читает книгу…

Старая коммунистка царь коммунизма и голос живого страдания

Старуха в зеркало глядит

Старуха рядышком кладет

Старушенция нагибается…

Старушка в платье с кружевами

Старый, лысый, почти безобразный

Стихотворение пропало

Стой! Ты кто!

Строгий юноша – из носу пламя

Студенты строгие сидят

Студеные студенты

Судьи подробно расспрашивают

Сухих подбросить парочку поленьев

Сухонькой, сморщенной

Существо существует

Сыро-мокро поутру

Т

Так что же ты меня подводишь

Такая веселая первая строчка

Такая сила есть во мне

Такой случай был со мной…

Там где с птенцом Катулл, со снегирем Державин

Там, где кончалась колоннада

Тварь неподсудная

Теперь грузины им плохи

Теперь я вижу следствья и причины

Товарищ, товарищ, как дойти до этого дома

Товарищ, товарищ, товарищ комсомолец

Только в Европе думают…

Только шум утихнет напряженный

Тревожный запах костерка

Три источника

Тропинкой узкой полевой

Тучи быстро приближались

Ты думаешь, меня легко обмануть

Ты то потеешь, то просто так дурно пахнешь!

У

У нас в деревне Симон-волхв

У стойки бара

У тихой заводи с подругой

Убитого опять тревожат

Уж как я Пушкина любила

Уж нигде спасенья нет

Уже дрожащим дряхлым стариком лет восьмидесяти

Уйди, проклятое мне тело

Утром в понедельник

Утром лишь продрав глаза

Утро третьего года настало

Уходит детство – ну и пусть!

Х

Ходит-бродит лилипутина

Ходят, мышцами надетые

Холмы и плоские поля

Холодный берег прибалтийский

Хорошо моя нежная жизнь протекает

Хочется счастья, любви и конфеток

Художник нам изобразил

Ц

Царь последний Николай

Цветастое платье в ромашках

Цветы оранжевые нежные

Цыпленок попался ему и поник

Ч

Чайка огромной звериной красы

Часто наш людской народ

Чего я стеснялся

Чем можно объяснить любовь?

Чем можно объяснить необъяснимое?

Чем можно объяснить революцию?

Чем можно объяснить религию?

Чем можно объяснить смерть?

Чем можно объяснить убийство?

Чем можно объяснить утку?

Черный ворон, черный ворон

Что бы такое сделать?

Что говорится в волнении

Что делать мне? – они тебя убили!

Что же ты такое кривое

Что значит: заполнить пустотой?

Что меня поразило

Что может значить, когда человек замахивается на пустое место?

Что может значить: апеллировать к истине?

Что может значить: боковой Гитлер…

Что может значить: выблядок?

Что может значить: говна-пирога?

Что может значить: душа не пахнет мандарином?

Что может значить: Евразия?

Что может значить: идиот?

Что может значить: институциализация банальности?

Что может значить: интеллигенция всему чужда?

Что может значить: как в кино?

Что может значить: корпус?

Что может значить: кошка мне симпатизировала?

Что может значить: молодая и невыносимая?

Что может значить: ни в пизду, ни в Красную Армию?

Что может значить: перегиб?

Что может значить: правда?!

Что может значить: свинья?

Что может значить: священный трепет?

Что может значить: систематическое непридание значения?

Что может значить: собака увлечена камнем?

Что может значить: чувствуй себя как дома?

Что можно сказать о гибели богов?

Что можно сказать о костоломстве?

Что можно сказать о нарушении границ?

Что можно сказать о невысказываемом?

Что можно сказать о сумеречных зонах?

Что отличает женщину от нас

Что ты в рытвинах каких-то?

Что ты все время обо что-то стукаешься

Что ты хочешь, Мишка?

Что хочешь ты, скажи

Что это

Чтобы батюшку-медведюшку вскормить

Чтобы не было печали

Чтой-то там летит и крылышками вертит?

Что-то больше я не можу

Что-то воздух какой-то кривой

Чудеса света

Ш

Шекспир перед смертью…

Шумит, шумит высокий лес

Э

Эврика!

Эк неосторожны были

Эка деточка – Лолиточка

Эко чудище страшно-огромное

Эти ветви над почвою плоскою

Эти лопасти! эти нелепости!

– Это поезд Москва – Ленинград?

Это прекрасно не потому

Этот дворик госпитальный

Я

Я бился высшим карате

Я болен был. Душа жила

Я была рыжей провинциальной девчонкой

Я в ванной мылась – он вошел

Я в домоуправление зашел

Я в Рейн вошла и обомлела

Я в Тарту училася послевоенном

Я в чистое окно взглянула

Я вернулся в Звенигород

Я видел Ленина в бреду

Я видел самку бегемота

Я видел тяжкую истому

Я видела ее прекрасную и злую

Я видела как плачут и стенают

Я вижу бледных комаров

Я вижу зимние жилища

Я внимательно рассматривал ботинок

Я всегда был ребенком…

Я встречал нескольких людей по фамилии Орлов…

Я всю жизнь свою провел в мытье посуды

Я вынесла на двор ведро

Я выпью бразильского кофе

Я вытащил зуб и постарался рассмотреть его поближе

Я вышел как-то на балкон

Я вышла из дома на лыжах

Я вышла на воздух – был сильный мороз

Я вышла на Пасху – всяк светел и чист

Я глажу его по мощной костистой спине

Я гуляю по Садовой

Я девочка из синего Гонконга

Я думаю, что когда все эти годы Ленин…

Я ел всю жизнь – ну это ясно!

Я жила поэзией высокой

Я знала сад

Я иду и что-то резко вдруг останавливает меня

Я маленькая балеринка

Я между ними выбирала

Я много лет жила с корейцем

Я молча перед ним сидела

Я надавливаю пальцем голень чуть-чуть

ниже коленки

Я нарвала цветов и тварей наловила

Я не буду больше плакать

Я не рекомендую! не рекомендую!..

Я не хожу на футбол

Я не помню, с какого момента

Я немножко смертельно устал

Я никогда не ходил в храбрецах

Я овода рассматривал вплотную

Я огляделся вкруг себя

Я ощутил, что мне тяжело дышится

Я пела себе и играла

Я плаваю в прозрачной Рице

Я плачу: хоть немножко нежности!

Я поглядел и вместо ног

Я подходил к высокому парапету

Я поздней ночею сидела

Я помню себя в полинялой задравшейся матросочке

Я помню, как она стремительно вошла

Я помню, мы переезжали

Я помню, мы с реки бежали

Я помню, собирал грибы

Я понял, как рожают, Боже

Я прислушиваюсь к похрустыванию суставов

Я произношу вслух…

Я с домашней борюсь энтропией

Я сварил немного риса

Я себе под вечер шел

Я сидел в гостях у Златы

Я сижу в каком-то офисе

Я сцену наблюдал нетварную

Я так любил свою матросочку

Я только подошла к окну

Я устал уже на первой строчке

Я целый день с винтом боролся

Я часто думаю: неужели

Я черно-белая монашка

Я шел тропинкою лесною

Я шел ясным, ясным днем

Я шел, огромный бык с рогами

Я шла босая среди снега

Я, конечно, человек пустой…

Примечания

1

Пригов Дмитрий Александрович. Вместо автобиографии. Монады, с. 47.

2

Подробнее о сравнении ДАПа с Данте см. мое предуведомление к тому «Москва».

3

Подробнее о теологической концепции Пригова см. мое предуведомление в тому «Монстры».

4

Лейбниц Г. – В. Соч.: В 4 т. Т. 1. /Пер. с нем. Е.Н. Боброва. М.: «Мысль», 1982, с. 413.

5

Делез Ж. Складка. Лейбниц и барокко / Общ. ред. и послесл. В.А.Подороги. Пер. с франц. Б.М.Скуратова. М.: Логос, 1998. С. 147.

6

Жижек С. Возвышенный объект идеологии / Пер. с англ. В. Софронова. М.: Художественный журнал, 1999. С. 144.

7

Зорин А. Слушая Пригова (записанное за четверть века) // Неканонический классик: Дмитрий Александрович Пригов/ Под ред. Е. Добренко, И. Кукулина, М. Липовецкого, М. Майофис. М.:НЛО, 2010. С. 431. Далее ссылки на это издание (НК) даются в основном тексте в скобках после цитаты.

8

Бараш А. «Да я ведь что, да я с любовью…»: Пригов как деятель цивилизации // Там же. С. 268.

9

Там же. С. 272–273.

10

Там же. С. 446.

11

Там же. С. 438.

12

См. обзор этих теорий в кн.: Волков В., Хархордин О. Теория практик. СПб: Европейский университет, 2008.

13

Reckwitz Andreas. Toward a Theory of Social Practices: A Development in Culturalist Theorizing //European Journal of Social Theory, vol. 5, no.2, 2002. Р.246. В дальнейшем данная публикация цитируется без сносок, страницы указываются в скобках после цитаты.

14

Из Предуведомления к сборнику «Читая Пригова» (1986). См. в настоящем издании.

15

Буренко А. Новая искренность // http://www.be-in.ru/people/455-novaya_iskrennost

16

Словарь терминов московской концептуальной школы./ Под ред. В. Захарова. М.: Ad Marginem, 1999. С. 64–65.

17

Указано Б. Обермайер.

18

О телесности у Пригова см.: Чепела К., Сандлер С. Тело у Пригова// НК, 513–539.

19

См. диалог Пригова с Алексеем Парщиковым «Мои рассуждения говорят о кризисе нынешнего состояния… (беседа о “новой антропологии”)» (НК, 15–29), а также фрагмент из уже цитированной беседы с М.Н. Эпштейном (НК, 57–62).

20

Статья была написана как послесловие к сборнику Biomediale, Современное общество и геномная культура./ Под ред. Д. Булатова. Калининград: Янтарный сказ, 2004. Пригов участвовал в проектах редактора этого сборника, калиниградского поэта и художника Д. Булатова, по созданию «геномной культуры».

21

Кукулин И. Явление русского модерна современному литератору: четыре романа Д.А. Пригова // НК, 602.

22

Подробный анализ этого цикла см. в статье: Обермайр Б. Date Poems, или Лирика, которая приступает к делу // НК, 491–500.

23

Ответы на вопросы слависта Томаша Гланца.

24

Нумерация текстов Д.А. Пригова не следует авторской нумерации, за исключением особо оговоренных случаев (Прим. ред.)

25

Дополнительно указана авторская нумерация. – Прим. изд.

26

Включен в том «Монстры» (Прим. изд.)

27

Пригов явно «транскрибировал» классические стихи по памяти, отсюда некоторые расхождения с каноническими текстами. (Прим. ред.)

Content

Дмитрий Александрович Пригов
Монады
Как-бы-искренность. Собрание сочинений в пяти томах

Ирина Прохорова Предуведомление издателя

Марк Липовецкий Практическая «монадология» Пригова

Вместо автобиографии

От Пригова Дмитрий Александровича

Вместо эпиграфа

А много ли мне в жизни надо?

Монады

Искренность на договорных началах

Из сборника «Стихи двадцати лет опыта»

Домашнее хозяйство

Катарсис, или Крах всего святого

Из сборника «Дистрофики»

40 банальных рассуждений на банальные темы

Личные переживания

Из сборника «Читая Пригова»

И я жил не в последнем веке, и я жил не в последние дни

Разговоры с друзьями

Разговор с друзьями поэма

Открытое письмо

А вот другие

Лирические портреты литераторов

Нередуцируемый опыт женщины

Сон Надежды Георгиевны

Людские женщины (Посудомойки)

Жизнь Любовь Поруганье и Исход женщины

Женская лирика

Сверхженская лирика

Старая коммунистка царь коммунизма и голос живого страдания

Невеста Гитлера

Девушка и кровь

Нередуцируемый опыт женщины

Герой и красавица

Изъязвленная красота

Лесбия

Мать и дочь

Она в смысле они

Детские стихи

На границе ускользающего детства

Там, где оторвалимишке лапу

Матросочка

Детские стихи

Увечное дитя

ОСколки коммунального тела

Эротики

Осколки коммунального тела

Песни из-за госпитальной стены

Зренье одолевающее плоть

Внутренние разборки

Мой милый ласковый друг

Эротика, исполненная прохлады и душевности

Долли и Майкл

Тело

Тело

Мои неземные страдания

Новая искренность

Само-иденти-званство

Ностальгия

Не все так в прошлом плохо было

Тихие заметки чужой жизни

Оставь свои недоумения

Одно – такое. Другое – такое

Из сборников «Графики пересечений имен и дат»

На зимние вечера

О чем я думал в разные времена

Хулиганы моего детства

Поэт как слабый человек

Поэт как слабое существо

Где я и что я

Что меня поразило

Чего я стеснялся

Тварь неподсудная

Возвращенная лирика

Почти ничего

Некая дневниковость что ли

Просто и серьезно

Из последних

Максимы

Максимы чистейшего избегания беляевского мудреца Дмитрия Александровича

Последнее слово

Из сборника «Одна тысяча нерекомендаций»

Из сборника «Что может значить»

Равновесие

Сильнейший резон

Прямые и касательные значения (Бритва Оккама)

Три источника

Минус единица

Что говорится в волнении

Что это

Чудеса света

Объяснения

По материалам прессы

Если в пищу – то да

47-я азбука (Разоблачительная)

Гибельная красота

Дети жертвы сексуальных преступлений

Из сборников «По материалам прессы»

Свинцовые мерзости

Из цикла эссе «ru.sofob»

Катя китайская

Иллюстрации

Алфавитный указатель произведений Д.А. Пригова, включенных в том

Примечания