Дмитрий Александрович Пригов

Моcква

Вирши на каждый день. Собрание сочинений в пяти томах

Ирина Прохорова

Предуведомление издателя

В 1982 году, на излете брежневской эпохи, Дмитрий Александрович Пригов вел интенсивную переписку с авангардистами Ры Никоновой (псевдоним Анны Таршис) и Сергеем Сигеем, обсуждая с ними долгосрочные последствия радикального культурного слома, произошедшего в результате большевистского переворота 1917 года.

«Если подыскать аналогии в истории [событию 1917 года] <…>, – писал он, – то подобным моментом может быть варваризация античного мира, когда первыми деятелями культуры были эллинами, мыслили эллинскими категориями, жили эллинскими страстями, ощущали крах своих эллинских идеалов и были реформаторами на эллинский лад (в нашем случае это Ахматова, Пастернак, Мандельштам, Хлебников, Малевич и т. д.). Затем пришла пора эллинизированных варваров – Тарковский, Самойлов, обэриуты <…> И вот сейчас настала пора и возможность осознания, что варварская культура созрела до той степени, что может быть выражена не латынью, не кальками с латыни, что варварское содержание и есть достойное содержание искусства этого времени, что есть способ адекватного, а не заимствованного из чужих ментальных структур его воплощения. К нашему времени достаточно обкатались язык, бытовые, поведенческие и идеологические клише, могущие быть артикулированными искусством. Иными словами, складывается, а не возрождается, не рушится большая культура»[1].

Сходные размышления можно найти во многих текстах Пригова разного периода, что подтверждает первостепенную важность данного посыла для его творческой стратегии. Для меня же этот тезис стал отправной точкой для осмысления художественного феномена Дмитрия Александровича, для поиска общего знаменателя его необъятного и многожанрового наследия.

Мне представляется, что метафора варварского мира, стоящего на пороге цивилизационного прорыва, выстраивающего собственное культурное здание на случайных обломках исчезнувшей культуры вне ее эстетического контекста, становится константой художественного воображения Пригова, концептуальной рамкой его художественных экспериментов в различных жанрах искусства. Себя он видел медиатором между поздневарварской культурной парадигмой и нарождающимися в ее недрах новыми цивилизационными процессами. Но кто в европейской традиции был такой знаковой, ключевой фигурой, последним поэтом Средневековья и одновременно первым поэтом Возрождения? Разумеется, Данте, создавший грандиозную «Божественную комедию», новый интеллектуальный, художественный и языковой универсум из недр зрелой средневековой культуры.

Сравнение Пригова с Данте не кажется мне ни чрезмерным, ни натянутым, сам ДАП, несомненно, осознанно ориентировался на эту демиургическую фигуру в своем творческом самоопределении. Подобно Данте, он выстраивал свою – трагическую советскую – вселенную, задействовав весь арсенал художественных средств и жанровых возможностей[2]. Это грандиозное Gesamtkunstwerk (единое художественное творение), этот тотально отрефлексированный и детально описанный словесным, визуальным, пластическим, музыкальным способами универсум был, под стать «Божественной комедии», амбициозным телеологическим проектом. Приговская модель мира, подобно дантовской, зиждется на трехчастной иерархии (ад-чистилище-рай), с люцифероподобными существами, связующими земное и потустороннее бытие (например, разговаривающий с Богом по рации Милицанер, служащий, по словам самого Пригова, медиатором между профанным и трансцедентным существованием), со своим Вергилием (в лице художественного персонажа Дмитрия Александровича Пригова – ДАПа), с сонмом адских монстров и чудовищ, терзающих тела и души людей, с многоголосым страдающим человеческим сообществом, с тотальной, но непостижимой божественной субстанцией, ввергающей мир в катастрофы и вновь его возрождающей.

Нет ничего удивительного в том, что Пригову была присуща внутренняя глубокая религиозность, не всегда различимая под постмодернистской иронической маской. Как справедливо отмечает Леля Кантор-Казовская, «спиритуальность, граничащая с религиозным сознанием, была чертой, характерной для многих художников московского авангарда не только в его начальной, но и концептуальной фазе»[3]. Специфика советского существования, по мнению исследовательницы, породила известную асимметрию по отношению к художественной культуре Запада. Способы мышления, обычно считающиеся консервативными, такие как религия и приверженность к национальной культуре прошлого, на обратной шкале ценностей социалистического мира превратились в протестные и антиортодоксальные.

ДАП по собственному признанию серьезно увлекался не только западной, но и восточной религиозной философией, а также мистическими практиками, что отчетливо прослеживается в его творчестве (например, его знаменитые мантры). И все же метафора европейского Средневековья была для него основополагающей; по всем его произведениям разбросаны отсылки к средним векам, которые наглядно иллюстрируют архаизацию советского социального и художественного опыта. К слову, недаром в советской гуманитарной науке так расцвела медиевистика, которая была областью, не только относительно автономной от идеологического диктата марксистско-ленинской историографии, но и психологически наиболее приближенной к предмету своего исследования.

Приговский средневековый советский космос опрокинут в мифологическое время, в нем поток исторической памяти уступает место вращению по концентрическим кругам извечных идеологем. Москва предстает метафорой этой вселенной, центром мировых катаклизмов, где с трудом выстроенная цивилизация регулярно разрушается до основания и вновь воспроизводится новым поколением людей, но по тем же ментальным лекалам. В этом мире лишь только тонкая мембрана рутинных практик отделяет человека от бездны, кишащей хтоническими чудовищами. Этот квазисредневековый мир одержим магическими числами и символами, бесконечными «исчислениями и установлениями»[4]. Этот мир, как и положено средневековому существованию, пронизан коммунальной духом, плотностью телесного и эмоционального соприкосновения, и весь демиургический проект ДАПа можно рассматривать как антропологию обыденности, где «экзистенциальное в конечном итоге приводит к обыденному, а в обыденном “спит” трансцедентальное»[5].

Называя Пригова «российским Данте ХХ века», я не в последнюю очередь апеллирую к многочисленным теоретическим рассуждениям ДАПа о современном художественном языке с позиции школы московского концептуализма. Он утверждал, что в отличие от классической и модернистской литературы, ориентированной на индивидуальное, прямое высказывание художника, современный автор может быть лишь посредником, «пространством, на котором сходятся языки[6]». Творческое созидание как утопическая Вавилонская башня, которую тщетно возводят народы, говорящие на двунадесяти языках, – сам по себе мощный образ и современного художника и культуры в целом, но в данном случае меня больше интересует собственно дантовский аспект этой концепции. Улавливание, конденсация и трансформация различных языковых стихий в индивидуальном художественном пространстве в итоге приводит к образованию нового культурного нарратива, отсылающего не к окаменевшей «высокой» литературной традиции, но к живым разговорным – «варварским» – языковым практикам. Революция, которую произвел Данте в европейской культуре, и заключалась прежде всего в том, что «Божественная комедия» была написана не на средневековой латыни, выполнявшей функцию эсперанто для образованного средневекового сословия, а на народном наречии (вульгате), что ознаменовало собой рождение итальянского литературного языка. Тот же подвиг в известном смысле совершил и Пригов, сплавив разнородные уровни советской языковой реальности (уличный говор, язык окраин, канцеляризмы, партийный новояз, язык архаики, идеологические клише, блатную феню, язык литературной классики и т. д.) в новый тип художественной артикуляции[7]. Его многожанровая «тотальная инсталляция» позднесоветской цивилизации столь убедительна, что мы все невольно оказываемся персонажами его произведений.

Самопозиционирование ДАПа как Данте своего времени отчетливо видно по его отношению к культурной традиции. Подобно тому, как позднесредневековая культура творчески-произвольно апроприировала останки античного наследия при создании новой культурной парадигмы, Пригов подбирает осколки руинированной классики в качестве подсобного строительного материала для нового культурного здания эпохи. В этом смысле показательны, например, его знаменитые «Азбуки», особенно № 37 «Похоронная» («Вымерли Аристотель, Архилох, Аристофан… Агамемнон, Агриппа, Апулей, Ахматова, в общем все греки вымерли…»), которая к тому же иронически отсылает к знаменитому монологу Нины Заречной в чеховской «Чайке». Или ироническое переосмысление творчества Пушкина (например, хрестоматийное стихотворение «Узник») в контексте обыденного сознания зрелой варварской культуры:

Вот дождь идет…

Мы с тараканом

Сидим у мокрого окна.

И вдаль глядим, где из тумана

Встает желанная страна

Как некий запредельный дым.

Я говорю с какой-то негой:

«Что, волосатый, улетим?»

Я не могу, я только бегать

Умею…

Ну бегай, бегай…

У Пригова к Пушкину как первому национальному поэту, как основоположнику новой российской словесности было особое отношение, что тянет на тему отдельного большого исследования. Укажу лишь на знаменитый перформанс ДАПа «Донжуанский список Дон Жуана», где поэт Дмитрий Александрович Пригов приглашает памятники Пушкина, Достоевского, Маяковского, Гоголя и других на ужин. Он сидит за столом в ожидании гостей, слышит тяжелые шаги за дверью и превращается в каменное изваяние… Пушкина[8]. Как говорится, комментарии излишни.

P.S

Аналогии с Данте и позднесредневековой культурой стали удачной рабочей метафорой для организации огромного корпуса текстов Пригова в пяти томах собрания его сочинений. Это позволило нам отказаться от хронологического расположения его наследия и выстроить многообразный текстовой и визуальный материал в согласии с мифологической логикой, поставив в центр отдельного тома один из романов ДАПа. Каждый из 4-х романов Пригова («Живите в Москве», «Только моя Япония», «Ренат и дракон», «Катя китайская») подобно мировому древу становится концептуальным стволом книги, стягивая на себя все смысловые линии его многожанрового творчества[9].

Роман из стихов: «Живите в Москве» и художественный проект Д. А. Пригова

Диалог Бригитте Обермайр и Георга Витте

Где же нет Москвы – там просто пустота.

(«Москва и москвичи», 1982)

«СТИХИ В ЧИСТОЙ ПРОЗЕ». О ТРАНСФОРМАЦИИ ПОЭЗИИ В ПРОЗУ

Бригитте Обермайр

У читателя, знакомого с поэзией Пригова, роман «Живите в Москве» оставляет ощущение встречи с уже известным. В определенной степени, этот роман представляет собой трансформацию лирики Пригова в прозу. Это впечатление возникает, главным образом, благодаря мотивам и предметному миру «Живите в Москве», который ассоциируется прежде всего, конечно, со стихами о «милицанере» (1978), а вслед за ними непременно и с циклом «Москва и москвичи» (1982).

Как и для других книг неполного собрания сочинений Д.А.Пригова, для тома «Москва» нужно было отобрать стихи, перекликающиеся с центральным для тома прозаическим произведением – романом «Живите в Москве». Однако, стихотворения для «Москвы» отбирались с учетом предположения о том, что «Живите в Москве» – это роман из стихов. Однако такое утверждение вовсе не означает, что Пригов использовал в этом романе приёмы монтажа или аккумуляции. Об автоинтертекстуальности речь тоже не идет. Несмотря на все интертекстуальные отсылки – от Платонова через Евг. Попова к Сорокину – это все же не интертекстуальность в привычном понимании термина. Речь здесь идет о художественном принципе, программе, проекте, который не исчерпывается исключительно приданием нового облика старому материалу, перенесением мотивов и тем из одного жанра в другой, из одной медиальной формы в другую.

Опираясь на тезис «роман из стихов», мы попытаемся рассмотреть литературно-художественный проект Пригова в целом. Принцип, положенный в основу этого проекта, наиболее полно воплотился в романе «Живите в Москве». Я уверена, что цель проекта Пригова, проекта ДАП, заключалась в том, чтобы заставить художественный принцип функционировать одинаково активно на всех уровнях творчества – в лирике, прозе, инсталляциях, графике, перформансах, теоретических текстах. И в отношении творческой повседневности Пригов также руководствовался представлением о том, что всегдаи везде должна быть возможность работать. Природу этой повсеместности процесса можно понять, если разобраться, в какой мере роман «Живите в Москве» порожден стихами, каким специфическим образом лирика становится прозой и как проза может возникнуть из лирики.

Еще в начале 1990-х годов Пригов говорил о том, что до сих пор не нашел в своем творчестве «пространства» или «места» для романа. Пригов говорил об этом в интервью, которое я брала у него в Вене 29 октября 1992 года. Он описывал принцип своего поэтического творчества как «переживание» дискурсов, стоящих за образами и героями его поэтических текстов. По его словам, отдельные образыкаждый раз занимают внутри его сознания определенное пространство, он как бы сдает им квартиру, комнату. При этом между обитателями мира дискурсов регулярно возникают конфликты:

«Я чувствую, как этот милицанер внутри меня хочет как бы захватить все другие… области, где живут другие люди, и те начинаются сопротивляться. Внутри начинается такая как бы драматургия. И сам я над ними. Они как бы жильцы в моем доме. Я им сдал квартиры, а они начинают пытаться захватить чужую квартиру. И сначала я как бы смотрю, как они ведут себя, а потом, как увижу, что они могут друг друга убить, я вмешиваюсь. Такой демиург. Притом, что я начинаю писать, мне очень важно найти такое место, где он [дискурс – Б.О.] может у меня жить. Есть некоторые вещи, где я вижу, что у меня нет этого.

Я тогда и не пишу и не стараюсь. Я хоть прозу пишу, но у меня пока нет идеи романа. Я знаю, что я могу сконструировать роман, написать в одном стиле или в другом, но я пока не могу найти… Хотя у меня есть идея, я вот сейчас начал писать роман, но до этого я не находил там уголка, где бы этот роман жил. Язык, стиль – это для меня не просто язык, они для меня герои. Такие платоновские логосы. Вроде как живые существа» (расшифровка магнитофонной записи интервью).

Очевидно, что для Пригова вызов таился в самой форме или, как он говорит, «идее» романа. Кажется, что мысль о перенесении лирики в прозу с самого начала сопровождала его представления о романе. Я здесь имею в виду не столько диахронический аспект развития творчества Пригова, сколько выявление единого художественного принципа, основы которого были заложены уже в раннем творчестве и который в полной мере проявился именно в первом романе Пригова. Если это так, то этот художественный принцип обрел в романе «Живите в Москве» форму, которая в известной степени перерастает границы жанра, обретая самостоятельность. И в этом смысле я могу предположить, что мы говорим о «романе из стихов» еще и потому, что, вопреки хронологии, роман уже содержится «в» стихах.

Творческий принцип Пригова, о котором я говорю, как раз касается трансформации прозы в лирику, и наоборот. Можно считать, что типологически отношение проза – лирика соответствует таким основополагающим для поэтического мира Пригова оппозициям, как будничное и метафизическое, вечное и предметное, реальный автор и универсальный субъект, повседневные подсчеты и мистические числа, знак и пространство письма, исторические даты и «топосы расчетов поведения» (если использовать твое выражение), превращающие хронологию приговской биографии в нечто общее, универсальное, если не трансцендентное. Собственно, принцип приговского творчества, сложившийся в стихах и перенесенный в прозу, и состоит в размывании, подрыве и нивелировании всех этих оппозиций. Вот почему «Живите в Москве» – это «роман из стихов», точнее, «роман из приговского стихотворчества».

При выборе текстов для тома и при формировании его структуры мы старались отразить и диахронический аспект эволюции творчества Пригова, и его жанровую траекторию, в первую очередь, колебания между прозой и поэзией. Хронологический порядок нарушают только циклы, дающие название разделам, они, соответственно, выносятся в начало каждого раздела

Первые два раздела «Москвы» акцентируют именно вопрос жанра. В качестве введения книгу открывает цикл «Одно стихотворение» (1977), действительно состоящий из одного-единственного короткого стихотворения в восемь строк, которому предпослано семистраничное предуведомление, в свою очередь, демонстрирующее уникальность и программный характер «Одного стихотворения».

Вопросы формы оказываются в центре внимания и во втором разделе с программным названием «Стихи в чистой прозе / Стихи со слабыми отличительными признаками» (одноименный цикл был создан в 1981 году). Поскольку этот цикл определяет направление отбора стихотворений для всего тома, стоит несколько подробнее остановиться на нём. Цикл «Стихи в чистой прозе» представляет собой де-факто сдвоенный сборник, или сборник с двумя названиями. В узком смысле название «Стихи в чистой прозе» относится к «первой» части цикла. Эта часть состоит из одного только предуведомления. Заголовок «второй» части цикла, включающей в себя собственно стихи, назван Приговым с явной отсылкой к структуралистской терминологии: «Стихи со слабыми отличительными признаками». В предуведомлении к первой части упоминается – наряду с именами поэтов французского модернизма – имя умершего в 1981 году прозаика Евгения Харитонова, которому этот цикл и посвящен. В предуведомлении Пригов размышляет о том, что трансформация прозаических текстов Харитонова в стихотворный сборник особого приговского формата как раз и породила бы «стихи в чистой прозе»: «Когда я начал писать эти, с позволения сказать, стихи, я припомнил Евгения Владимировича, чьи произведения, объявись они в виде подобного сборника, были бы именно стихами и именно в чистой прозе».

Большая часть текстов сборника и в самом деле от прозы не отличается. И в этом суть «чистой прозы», именно чистой, в отличии от «лирической». Жанровое наименование – стихи – здесь парадоксально, поскольку узнаваемых признаков поэтического текста тут, кажется, нет. Следование, парадоксальное жанровое определение становится самодостаточным приемом. По-видимому, таким образом Пригов испытывает традиционное разграничение поэзии и прозы, а вернее, подрывает эту оппозицию. Вот один из текстов этого сборника:

Вот ты говоришь, Орлов, что всяк человек – хозяин своей судьбы.

Помню, случай был в метро. Сидит гражданин, читает газету. Входит девица, становится прямо над ним; вынимает из сумочки платочек и губки начинает напомаженные вытирать. Тут она роняет платочек, и он падает гражданину прямо на это место, а девица выпархивает на первой же остановке. Весь вагон смотрит, что же дальше будет. Гражданин замечает всеобщее внимание, выглядывает из-за газеты и замечает что-то беленькое. Он прикрывает это беленькое газеткой и, делая беспечный вид, начинает запихивать. Запихивает, запихивает – запихал.

Нет смысла представлять, что дальше будет. Всякий, с кем случалось нечто подобное, знает, какие продолжения бывают.

Несмотря на нивелирование формальных отличий между прозой и поэзией, Пригова отчетливо осознает и подчеркивает формальные признаки поэтического текста – это особенно касается стихотворной строки. Так, в следующем примеру сразу видно «где» стихотворение:

Лепили мы с Орловым идеологический объект в Калуге, и был там рабочий Юра. Юра говорит Орлову: «Ты художник?» – «Да». – «А художник в вечном долгу перед народом». И Орлов снял с себя часы и отдал Юре.

Это потом уже Орлову стало жалко часов, и он говорил, что Юра украл их.

Но Юра тех часов не крал

Он просто в виде символическом

Лишь долг тот вечно-исторический

Назад от имени народа взял.

Георг Витте

Вследствие того, что Пригов в своих текстах регулярно прибегает к характерным сопряжениям прозы и стиха, большое значение в его творчестве имеет визуальный аспект, письменный образ текстов. В данном издании нам было очень важно соответствовать этим особым принципам текстуального расположения. Наряду с однозначным различением прозаических и стихотворных фрагментов (например, «предуведомлений» и стихотворных строф) мы стремились учитывать и пограничные случаи. Например, нависающие строки в конце стихотворения могут перейти в прозу, что необходимо отразить и в соответствующем построении текста. Иногда растянутые синтаксические пассажи могут быть восприняты не как прозаические фрагменты, а как преувеличенно длинные стихотворные строки.

Бригитте Обермайр

В этом контексте я хотела бы отметить, что в «типоскриптах», страницы которых имеют формат приговских «книжечек» (он примерно соответствует формату A6, 15,5 x 11,5 см) часто происходит разрыв строки внутри одного поэтического ряда. С одной стороны, такой разрыв может создавать дополнительный эффект эквивалентности (например, когда повторяются переносы отдельных слов, а с другой стороны, размывает линию раздела между поэзией и прозой.

ПЕРВИЧНОСТЬ СТИХА

Георг Витте

Если ты говоришь, что «Живите в Москве» – это роман из стихов, так сказать, результат или почти логическое следствие стихов, тогда, вероятно, можно сказать и так: в стихах уже заложен роман.

Романы Пригова можно рассматривать как точку, где сходятся ранние лирические произведения. Можно даже сказать, что стихотворения тяготеют к превращению в роман. Уже небывалое количество стихов, с самого начала противоречащее исключительному статусу стихотворения, выходит за родовые границы лирики и скорее соответствует эпическому масштабу. Но, прежде всего, подобную мутацию жанров провоцирует уже описанная тобой прозаичность, изначально присущаяпоэзии Пригова.

В формуле роман из стихов заключен парадокс: поэтический текст является генетическим кодом творчества Пригова, несмотря на то, что сами стихи тяготеют к прозе. Именно генеративный потенциал стиха – его повторяемость, его паттерновый характер, элементарная конфигурация языкового строя, – делает поэтический текст основной фигурой речи автора, выступающего в роли псевдо-демиурга. Но этот примат поэтического текста лишен какой бы то ни было метафизики праязыка и представлен у Пригова комическим образом: будь то в гипертрофированной медиальной реализации стиха на письме и в устной речи, будь то в инсценировке «теоретического» дискурса.

Стиховой порядок становится организующим принципом письменной репрезентации текста. Приемами организации служат, например, выступающие в качестве эквивалентов поэтического текста серии точек или экспериментальное написание слов, которое выявляет метрический порядок стиха как достаточное условие для генерации языковой синтагмы (в качестве примера можно вспомнить стихи Пригова написанные с пропуском гласных или пропуском пробелов между словами). Другие приемы – это отсутствие пунктуации, нависание строки, сдвинутая рифма. Используя сдвинутую рифму, то есть, генерируя рифму благодаря смещению границ слова (можно сказать, маскируя тавтологическую рифму путем переноса границ между рифмующимися словами), Пригов цитирует футуристский прием «сдвига». Только теперь следствием этого приема становится не разрушение стиха, а, напротив, преувеличенная форма его «функционирования». Нависающая строка, которая опять-таки может вырасти в прозаический текст большого объема, – это тот элемент, который зримо нарушает порядок поэтического текста, являясь остатком, аппендиксом в конце стихотворного ряда. В некоторых циклах этот прием становится структурной и тематической доминантой, как, например, в «Хвостатых стихах»:

Вот выгляну в окно – о Боже!

Земля пушистым барчуком

Лежит убитая ничком.

Не снег ли это? непохоже

Нет нет не похоже

Не то

А что-то обнимающее, обвивающее, заметающее, заволакивающее, счастье вечное обещающее, глазу испуганному лукавой внешней простотой оборачивающееся, сложно поющее: иди к нам, милый ты наш, возлюбленный! – сейчас, сейчас, иду, уже на подходе, вот только с народом моим бесценным попрощаюсь – сгинь, сила нечистая!

В предуведомлении к этому сборнику Пригов говорит о «точке зрения» при чтении: «Но всё, конечно, зависит от точки зрения – откуда посмотреть. Если посмотреть снизу, так и стихи можно назвать рогатыми. Пока я еще предпочитаю смотреть сверху». Таким образом, затрагиваются сразу два аспекта: с одной стороны, Пригов касается перехода границы от поэзии к изобразительному искусству, от стихотворения к графической конструкции, используя понятие «точка зрения» в буквальном значении визуальной перспективы. Но одновременно он обнажает и относительность речевой перспективы, растворяя стихи в звуковом космосе омывающей и оценивающей их прозаической речи. Это тоже является приемом прозаизации поэзии. Подобное сращивание стихов с диалогами – либо посредством оформления стихотворных строк как реплик в диалоге, либо посредством монтажа «перепутанных голосов» или посредством диалогического предуведомления – встречается во многих сборниках.

Что касается инсценировки «теоретического» дискурса, то это – одна из многих дискурсивных масок Пригова. Он регулярно выступает в предуведомлениях и в названиях сборников в роли теоретика стиха: «Стихи в чистой прозе» (1981), «Стих как воля и представление» (1985), «Хвостатые стихи» (1984), «Мои милые, нежные, ласковые стихи» (1984), «Песни, стихи и стихоидные потоки» (1985), «Явление стиха после его смерти» (1991), «Многоговорящие стихи» (1991), «Труднонаписанные стихи» (1993), «А не стихи ли это?» (1999), «Стихи с небольшими но необходимыми объяснительными вставочками» (1999). Некоторые из этих циклов мы включили в наш том. Как теоретик стиха Пригов прибегает к различным ролевым играм. Иной раз его аргументация строится на «демократизации стиха» в духе соц-арта. Здесь поэт выступает как адвокат «простого стихотворного народа», стремящийся освободить поэтический текст от историко-литературной дилеммы, заключающейся в том, что стиху суждено быть либо излишне изысканным, либо утратить признаки, отличающие его от прозы, – метр и рифму. Простым стихом может считаться стих, требующий минимума условий, необходимых для его конструирования. Этот тезис давно известен в теории стиха.

Например, в известной книге Ю.Н. Тынянова «Проблема стихотворного языка» излагается тезис о vers libre как стихе, максимально ощущаемом благодаря выделению минимальных его условий: эквивалентности стихотворных строк при отсутствии метра и рифмы. Однако у Пригова стихо-теоретический минимализм обосновывается совершенно иначе, чем у Тынянова: не исторически обусловленной относительностью и подвижностью критериев, разделяющих поэзию и прозу, а неким абсолютным порядком стиха как генеративного принципа речи. Стихотворная строка – это модель рожденного языком порядка, который в случае выполнения определенных правил возникает сам по себе.

Теоретик стиха может влезть и в шкуру археолога культуры. В этом случае Пригов утверждает изначальную поэтичность языка, «стихо-идность», которая была присуща языку еще до какой бы то ни было сформулированной поэтики. В предуведомлении к «Несколькострочиям» (1977) читаем:

«Теперь, что касается собственно самого сборника. Он писался в той первичной сфере поэтичности, которая присутствует, не вычленяясь в нечто самостоятельное, почти в любой области человеческой деятельности и выходит наружу в виде притч вероучителей, философских афоризмов, максим мыслителей, наблюдений созерцателей, политических призывов и лозунгов, поучений отцов семейств, житейских присказок, мещанских сентенций, простонародных поговорок, матерных фигур речи, детских считалочек и многого сему подобного, чего и перечислить нет никаких возможностей. Я не придерживался какой-либо единой формы построения несколькострочий, по примеру, скажем, японских трехстиший, так как это уже было бы жесткой формой поэтического конструирования и лежало бы в другой сфере поэтомышления».

СТИХИ К РОМАНУ. ОБ ОТБОРЕ СТИХОВ ДЛЯ ТОМА «МОСКВА»

Бригитте Обермайр

Вернемся к структуре тома… Итак, вслед за программным введением – разделом «Стихи в чистой прозе» – том предлагает хронологический экскурс в «доисторические времена» приговского поэтического творчества. Раздел «Из ахматовско-пастернаковско-заболоцко-мандельшамовского компота» маркирует начало лирической / художественной переработки Приговым парадигмы позднего авангарда, традиционно связываемой с наследием акмеизма. В разговоре с Сергеем Шаповалом Пригов говорил по поводу начального периода (1965–1966 гг.) своего литературного творчества:

«Я вообще решил оставить искусство. Ни с кем из друзей-художников не общался, никого не видел, на выставки не ходил. Мне это надоело. В это время я начал писать. Писал я в институте, но по принципу, все писали, и я писал. Сначалаэто было просто чушь. Потом чушь ахматовско-пастернаковско-заболоцко-мандельшамовскую – непонятного свойства компот. Это писание я не включал в свою осмысленную культурную деятельность. В общении с друзьями я, конечно, не читал своих сочинений. С Орловым в первые годы институтской жизни у нас была забава: мы писали буримешные стихи и поэмы. В первом томе моего собрания, изданном в Вене, есть стихи из того компота. Но я их не считаю своими и никогда бы не стал их публиковать, если бы они не входили частью в безличный количественный проект.

Со временем я стал более серьезно относиться к писанию стихов. Появилось какое-то нормирование. Сначала у меня была идея в месяц писать не меньше пяти стихотворений, потом – семь, так постепенно стала артикулироваться количественная сторона писания». (Курсив мой. – Б.О.)

В этих стихах еще чувствуется попытка Пригова найти выход из герметичного мира акмеизма, а вот деконструктивистская девальвация акмеистской парадигмы (которую ни в коем случае нельзя путать с пародией) станет предметом более позднего творчества. Что касается Ахматовой, то здесь следует, прежде всего, упомянуть стихотворение «Мне голос был» из цикла «Культурные песни» (1974). В нем показано бессилие «потенциала» акмеизма в том, что касается культурной памяти, а присущая акмеистической структуре диалогичность превращается в то, что на первый взгляд кажется банальным диалогом, а на самом деле, оказывается допросом.

Этапы усвоения позднеавангардной традиции и практики не случайно маркированы у Пригова именами Ахматовой или Пастернака. Эти имена соотносятся с определенными пластами времени и сознания, ощутимыми как в начальном периоде лирического творчества Пригова, так и в романе в «Живите в Москве». С одной стороны, «Ахматова» и «Пастернак» фигурируют в «Живите в Москве» как имена, относящиеся в концу 1950-1960-х гг. (не говоря уже о факте реального существования этих поэтов), как знаки еще живой культурной парадигмы. В равной мере они имеют отношение и к актуальной в тот период художественной практике. С другой стороны, в ту эпоху эти имена и связанные с ними тексты переживают «второе рождение», возвращаясь из-под гнета запретов: Ахматову и Пастернака широко читают, распространяют, постепенно публикуют. В это же время Пригов и близкие ему художники концептуалистского круга (хотя это самоопределение еще не было в ходу) ищут позицию за пределами позднеаванградной парадигмы. Так что возрождение исторического авангарда совпадает с временем сознательного отрицания его художественного кредо будущими концептуалистами. В романе «Живите в Москве» этот синхронизм пластов времени и сознания весьма ощутим, в ходе нашего диалога я еще вернусь к этому тезису, когда речь пойдет о структуре романа. Здесь важно отметить, что именно отталкиваясь от акмеистической парадигмы,

Пригов и московский концептуализм начинают существенно новый период – постмодернизм.

Подборка стихов для тома «Москва» движется далее по намеченному сценарию вдоль диахронической оси: разделы «На уровне здравого смысла», «Москва и москвичи» и «Исторические и героические песни» охватывают ядро творчества, так сказать, классического Пригова. В сборнике, вышедшем в Петербурге в 1997 году, этот период был ограничен 1979–1984 годами и озаглавлен «Советские тексты». Однако в нашем сборнике три названных раздела не ограничиваются лирикой, созданной до начала 1990-х гг. Так, например, взвешивающий, рационально оценивающий и сравнивающий все и вся «здравый смысл» доминирует не только в разделе «На уровне здравого смысла», но и в таких циклах, как «Что такое хорошо и что такое плохо» (1997), «Чего не стоит делать» (1998) и «Хорошо иметь много денег» (2007). Смысл здесь, правда, оказывается здравым не потому, что основательно усвоил советскую структуру сознания, а скорее потому, что следует правилам рынка и конкуренции. При этом, однако, нельзяупускать из виду и того, что и здесь прослеживаются связи с авангардом: достаточно вспомнить о восхищении, с которым Хлебников относился к формулам и числам, что ясно отразилось в его «Досках судьбы».

Эти связи становятся еще более явными в разделах «Продолжение рутины» и «Имя отчество» – оба они с точки зрения хронологии относятся к позднему периоду творчества Пригова. Здесь основными приемами становятся расчеты, составление списков и перечисление. Не следует также забывать, что перечисление имен и дат играет огромную роль в романе «Живите в Москве»: лирический прием здесь превращается в нарративный.

В разделе «Продолжение рутины» приемы подсчета сходятся в точке подведения биографического баланса: здесь размещены произведения, созданные уже после завершения того, что Пригов считал своим жизненным проектом. Продолжение письма и продолжение жизни понимаются здесь – так же программно, как и в начале творческой биографии Пригова – как выполнение определенной ежедневной нормы, как «продолжение рутины». В 2001 году выходит «Первый последний сборник», а в предуведо-млении к циклу «Продолжение рутины» 2002 года читаем: «Всякие стихи, после завершения моего проекта, являются как бы посмертными и суть материализация рутины, которая является в данном случае неким метастихом, уже обращая мало внимания на сами стихи с их конкретным содержанием». Создание стихов здесь становится формальным упражнением, «материализацией рутины»; однако такое понимание «поэтической миссии» существовало у При-гова давно: так как с самого начала речь шла о выполнении нормы, о подсчете написанного.

«Азбуки», по большей части, также относятся к ядру приговского творчества и отражают художественный принцип Пригова: история этого жанра в творчестве Пригова начинается в 1980-м году и проходит через всю его творческую жизнь. Мы включили в том также некоторые прозаические тексты раннего периода. В них поражает мимикрия догматических дискурсов, затрагивающая не только стиль, и в особенности, монолитная генеративная динамика, которую Пригов обнаруживает в советской культуре. При чтении этих прозаических текстов становится понятно, почему в ранний период творчества Пригов не мог найти «места для романа».

Георг Витте

Да, создание стихов Пригов с самого начала понимал как «работу». С одной стороны, это означает снижение романтических идеалов художественного творчества до прозаической сферы. А с другой стороны, сама эта работа возвышается до демиургизма. Каждая будничная мелочь и банальность, которым этот «поэт здравого смысла» дает имя, занимает свое место в мифическом космосе.

ГЕНЕРАТИВНАЯ ГРАММАТИКА ЗДРАВОГО СМЫСЛА

Бригитте Обермайр

«Здравый смысл» подводит нас ко второму важному аспекту, которым мы руководствовались при отборе стихов. Для Пригова характерно некое взаимопроникновение темы или мотивы и места их происхождения, особенно заметное в разделах «На уровне здравого смысла», «Москва и москвичи» и «Исторические и героические песни». Что касается Москвы, т. е. конкретно, цикла «Москва и Москвичи», то можно сказать, что ядро реактора генеративной грамматики – «место говорения», общее место советской культуры не только символически, но и физически располагалось в Москве. Именно это пространство всесоюзного фантазма наполняет и роман «Живите в Москве», хотя здесь речь идет преимущественно о топосах, пришедших из предметного мира (ранней) приговской лирики, о чем мы уже говорили в начале нашего диалога. При этом важно отметить, что уже в стихах специфические loci communes (общие места), являются не «отражением реальности», а продуктами лирических дискурс-анализов. Иными словами, «милицанера» в той форме, в которой он встречается в приговских циклах о «милицанере», само собой, не существовало. Только в лирике Пригова обнаруживается специфическая дискурсивная реальность этого вездесущего принципа порядка, и только в поэзии «здравый смысл» находит имя для этого принципа: М-И-Л-И-Ц-А-Н-Е-Р.

И именно на этом, в поэзии возникшем, милицанере сфокусирована центральная глава романа «Живите в Москве» – «Милицанер московский». В соответствие с поэтической моделью, заглавный герой рассматривается Приговым не столько как персонаж, сколько как ось трансцендентности. И, опять же, этот «милицанер московский» существует только в той Москве, которую Пригов уже создал в цикле «Москва и москвичи». Это касается как «пространства письма Москвы» (здесь следует напомнить о эпиграфе к нашему диалогу), так и Москвы как эпицентра всех катастроф и апокалипсисов. Показательно следующее стихотворении из цикла «Москва и москвичи»:

Когда бывает москвичи гуляют

И лозунги живые наблюдают

То вслед за этим сразу замечают

На небесах Небесную Москву

Что с видами на Рим, Константинополь

На Польшу, на Пекин, на мирозданье

И с видом на подземную Москву

Где огнь свирепый бьется, колыхаясь

Сквозь трещины живые прорываясь

И москвичи вприпрыжку, направляясь

Словно на небо – ходят по Москве

Таким образом, «Живите в Москве» еще и потому представляет собой «роман из стихов», что в основе стихов и романа лежат одна и та же топика, одно и то же поле действия, одни и те же находки и продуктивные силы inventio (нахождения, изобретения). Впечатляющим результатом этой выраженной в языке работами с топосами, как бы возвращенной «на место», осуществленной непосредственно на территории Москвы, стал обширный цикл «Обращения» (1986–1987). Эти минималистические «обращения к народу» («Граждане!»), подписанные «Дмитрий Алексаныч», Пригов развешивал в Москве (в том числе, и в Беляево) на фонарных столбах и деревьях. В том «Москва» мы включили их соответственно в раздел «Москва и москвичи», хотя в равной мере их можно было бы поместить в раздел «На уровне здравого смысла».

Рассматривая проблему преодоления социокультурной нормы в творчестве Пригова, И.П. Смирнов так описал его инновативный метод: поэт не пародирует нормальность, но трансцендирует её, однако не для того – и в этом-то суть – чтобы обозначить разрыв между бытом и метафизикой, а скорее, для того, чтобы этот разрыв нивелировать. Смирнов доказывает свой тезис, приводя в пример бытовые картины, так часто встречающиеся у Пригова, такие, как мытье посуды, борьба с тараканами, стояние в очередях и т. п.; все эти топосы потом встретятся и в романе. Смирнов пишет:

«Чтобы подчеркнуть эту неиерархизованность повседневной жизни, Д.А.П. особенно охотно протоколирует в стихах действия, минимальные по своей значимости, никак не нарушающие рутину, ничем не похожие на сенсацию…» [10]

Описанное исследователем снятие оппозиции между бытом и бытием, имеет формальные последствия: именно на этой почве и возникают «стихи в чистой прозе». Однако нельзя забывать и о том, что, несмотря на всю генеративную силу здравого смысла, роман Пригова превращает топику в фантастику. Возможно, это специфический, присущий только роману, выход за границы социальной и культурной нормы? Я еще вернусь к этому вопросу, когда мы будем говорить об отдельных главах романа.

ГЕНЕРАТИВНЫЕ ПРОГРАММЫ: НАЗНАЧЕНИЯ, ОБРАЩЕНИЯ, АЗБУКИ, ПЕРЕСЧЕТЫ

Георг Витте

Да, генеративность, генеративные программы всякого рода действительно вездесущи у Пригова. Один из самых частотных мотивов в еготворчестве – «назначение»: он встречается начиная с «Куликово поле» (1976), где поэт выступает в качестве окликающего всех протагонистоврежиссера. И «Азбуки», начиная с самых ранних и вплоть до поздних, были и оставались назначающими декретами. Однако у Пригова мотивназначения постепенно менял свой характер. В раннем творчестве он касался мифического акта называния, определения имени, обладающего собственной субстанцией, вызывающего предмет к жизни. В позднем творчестве он, скорее, касается таксономического «позиционирования», помещения предмета в систему взаимо-соотнесенных значений. Демиург превратился в счетную машину.

Приговские акты назначения – это комическая, искаженная форма мифопоэтики, в которой смешное и тривиальное сочетаются с псевдо-возвышенным. Эти акты создают мифологический мир из идеологизмов и будничных феноменов. Они наполняют пустой мир так же, как «Москва» заполняет абсолютную пустоту простым актом своего наименования. Центральную роль в этой искаженной мифопоэтике играют имена. Они представляют собой «маркированные точки в опознанном и расчисленном мифо-историческом пространстве» («Поименно», 1992). Пригов изобретает все новые варианты переноса архаических магических практик именования в окружающую его речевую действительность. Он возносит отчество в оккультную область тайных имен («Имя отчество», 1993), он обращается к магии букв и таким образом иронизирует над футуристским поиском празвуков («Изучение звучания Кабакова», 1983). Он играет в древнюю игру мутации порядка букв, связанной с заклинающей и оберегательной магией («Пять палиндромов», 1991). Но главное, у него есть огромное чутье на окликающий характер имен, на призывную, приказную суть речи, обнаруживающуюся в использовании имен. Начиная с ранних концептуалистских стихов, этот аспект становится движущей силой приговской поэтики имен. Именно потому, что в именах смешиваются их мифические и реальные (общественные, частные) «области действия», они способны стать инструментами поэтического демиурга.

Семиотическое безумие нигде не проявляется столь отчетливо, как в «Азбуках». Начиная с 1980 года, Пригов создал более ста «Азбук», и казалось, нет предела его способности наполнять разделы русского алфавита новыми языковыми массами. Эта серия приобретает свою особую окраску на фоне истории жанра азбучного стихотворения. Алфавит традиционно символизирует порожденный языком порядок. Он связан с представлением о коренных, элементарных знаний, изложенных в базовом учебнике. Одновременно алфавит – эта метафора сакральных пратекстов. Первыми церковнославянскими стихотворными текстами стали заимствованные из Византии азбучные молитвы. Они олицетворяли изначальный порядок и гармониюбожественного текста и были наглядным доказательством святости кириллической письменности. Русская литература обращалась к этому жанру в разные эпохи, будь то с сатирической или пародийной целью, как в «Азбуке о голом и небогатом человеке» и в других текстах XVII–XVIII веков, будь то с морально-педагогической целью, как в «Азбуке» Льва Толстого, будь то с целью агитации, как в «Советской азбуке» Владимира Маяковского. Сатирические алфавиты XVIII столетия представляют особый интерес еще и потому, что уже в них становится очевидным превращение статического порядка законоподобного текста в рассказ: повествователи от первого лица рассказывают в этих стихах истории своего обнищания, азбуки содержат конфликты, катастрофы, драмати-ческие перипетии. Этот аспект существенен и для приговского путешествия по краю между текстом как «уставом» и текстом как рассказом. Наконец, «Советская азбука» Маяковского представляет особый интерес потому, что здесь в форме алфавита предлагается нечто вроде образцового запаса, каталога моделей для агитационных стихов. Это в свою очередь указывает на уже упомянутый генеративный потенциал языка и на поэтический текст как на привилегированную конфигурацию этого потенциала.

Азбуки образуют ось, которая проходит через все творчество Пригова от классического «соц-артовского» концептуализма («Американец это враг, англичанин тоже враг») до поздних текстов, отражающих художественное и идеологическое смятение языка постсоветской эпохи. Их можно рассматривать как своего рода трансформатор, благодаря которому комическая мифопоэтика назначения разваливается и остаются элементарные языковые операции неограниченного и не нуждающегося ни в каких мотивировках обмена знаками.

С середины 1990-х годов Пригов изобретает новые жанры – «стратификации», «расчеты», «оценки», которые конструируют новую иллюзию – иллюзию тотального обмена. Богатый инвентарь категорий расчета, распределения, «соотношений и переводов», номерных списков и классификаций, конвертируемостей, «сравнений по подобию, равенству и контрасту» заполняет эти поздние тексты. Конструируются серии эквивалентов, которые из себя самих генерируют новые серии эквивалентов. Таким образом осуществляется триумф универсальной конвертируемости: единицы времени можно пересчитать в градусытемпературы, посещения музея – в ресторанные цены, национальности – в возрастные данные. Теперь и имена, когда-то мифически нагруженные, подвергаются таким процедурам, которые манифестируют не столько их магически-окликающую потенцию, сколько их совершенную произвольность и взаимозаменимость («Смещения», 1997; «Номинация в узком смысле», 1999). Мифопоэтический принцип здесь рушится на глазах: теперь имена больше не генерируют вызванный ими к жизни мир, а вместо этого язык порождает именас помощью одних элементарных процедур количественного соотношения. Эти имена скорее виртуальны, чем мифичны: любое другое дробление исходных слов дало бы жизнь другим именам («Имена, образующиеся из чужой жизни», 2005).

ВРЕМЕНА В РОМАНЕ ИЛИ: КТО / ЧТО ЖИВЕТ В МОСКВЕ

Бригитте Обермайр

Я хочу продолжить наш разговор достаточно банально. А именно: я хотела бы сейчас просто попытаться описать, о чем говорится в отдельных главах романа «Живите в Москве», о чем, о ком и кем рассказывается. С помощью этого описания я надеюсь лучше понять миметическую реальность романа – особенно качество времени в романе. И начну я с отрывка из романа, касающегося этого вопроса:

«Я не рассказчик о событиях своей частной жизни. Но лишь повествователь о мощном общем, общественном бытии, прокатывающемся через меня».

Эти строки представляют собой нечто большее, чем автокомментарий, здесь утверждается одновременное присутствие в романе «Живите в Москве» различных временных пластов. «Я» выступает не только как личное местоимение первого лица единственного числа, но одновременно и как местоимение, замещающее третье лицо – в смысле«”Я” не есть рассказчик», «”Я” не является рассказчиком». При этом можно достаточно точно определить границы времени, в которых разыгрываются основные события романа, времени, о котором идетречь, времени истории (histoire). Роман охватывает детство в периодВторой мировой войны («Москва 1»), послевоенный период правления Сталина («Москва 2»), смерть Сталина и начало эпохи «оттепели» («Москва 3»), годы правления Хрущева, возвращение политзаключенных из лагерей, формирование поколения шестидесятников («Москва 4»). «Москва 5» простирается от оттепели до краткого царствования Андропова, кульминационном моментом этой главы становится 12 апреля 1961 года – дата полёта Юрия Гагарина. В главе «Москва 6» упоминается Горбачев, однако, хронологическое движение вперед нарушается здесь мифопоэтическим циклическим возвращениемк раннему детству. «Москва 6» так же, как центральная глава «Милицанер московский», выпадает из представленной хронологии, на чем мы подробнее остановимся ниже.

Очевидно, что это краткое описание хронологической канвы «Живитев Москве» недостаточно полно раскрывает миметическую, подражающую времени, природу романа. Возможно, ключ к роману кроетсяв процитированном выше самоописании «Я», говорящего о прокатывающихся мимо него волнах времени («Но лишь повествователь о мощном общем, общественном бытии, прокатывающимся через меня»). Важно подчеркнуть, что блок «общего общественного бытия» в том времени, о котором повествуется, – времени последних лет правления Сталина и следующих затем периодов, начиная с «оттепели» вплоть до эпохи застоя и конца советской эпохи – был наполнен действительно мощными историческими волнами, и вправду, как неоднократно указывается в романе, охватывающими целые эпохи, по меньшей мере, метафорически (особенно имея в виду историческую перспективу приближающегося конца Советского Союза). После смерти Сталина оживает не только непосредственное прошлое (последствия войны, заключенные, возвращающиеся из лагерей, и т. п.), к настоящему добавляются и более глубокие пласты, прежде всего, эпоха художественного модернизма и авангарда. В качестве представителей огромного числа еще живых модернистов в романе «Живите в Москве» часто упоминаются имена Пастернака и Ахматовой и связанные с ними анекдоты, причем необязательно возникшие именно в то время, о котором рассказывается (в том числе, и широко известная, циркулирующая во многих вариантах история о звонке Сталина Пастернаку, предположительно, в мае 1934 года, в связи с арестом Мандельштама).

Описываемая Приговым эпоха была не только временем возвращения или же открытия великих произведений русского модернизма и авангарда, одновременно, это была эпоха, когда молодое поколениехудожников взвалило на себя задачу преодоления прошлого, рассматривая глубинные пласты культурной памяти отнюдь не какнеповрежденные и поэтому работая на расширение, дальнейшее опространствливание письма и мышления. В этом отношении московский концептуализм (а время, воскрешаемое в «Живите в Москве» – это, в том числе, и эпоха, когда формируется интеллектуальная среда концептуалистов) – это постмодернизм. Московскому концептуализму было не столь важно продолжать и возрождать уже имеющееся, погребенное, запрещенное, мощно и при этом тайно носящееся в воздухе и спрятанное в архивах. Ему было гораздо важнее поставить точку, цезуру после модернизма. Эта модель, противоположная культу памяти или культуре памяти. Для этого был необходим радикальный отказ культурной памяти, понятой как идеал. Следовало создать, так сказать, путем прибавления приставки «пост», некое парадоксальное «потом», не относящееся к хронологической последовательности. Открыть пространства времени и представлений о нем и, прежде всего, пространства мышления и письма.

В романе «Живите в Москве» путь на территорию «пост» ведет через фантастику. На протяжении всего романа мы сталкиваемся с превращением нарратива в гротескное и фантастическое повествование, главным образом, в форме гиперболизации, отсылающей как к советской гигантомании, так и к апокалиптическим видениям (количество последних, пожалуй, неслучайно увеличивается в главе «Москва 5», последней главе, которую можно расположить на хронологической оси). Характерным примером распространения времени истории на уровень «прежде немыслимого пространства памяти» (Р. Лахманн), является рассказ о конфликтных отношениях между Никитой Хрущевым и интеллектуальными и творческими кругами той эпохи, также известный во многих вариантах. На примере этого эпизода легко увидеть, как Пригов расширяет пространства памяти, полностью переводя нарратив на уровень дискурса и, таким образом, прорываясь в область «немыслимого» или еще не до конца рассказанного. В центре «Москва 4» разворачивается изображение интеллектуальной среды 1960-х годов, обсуждаются и размежевания внутри поколения шестидесятых, а в конце главы возникает рассказ о конце эпохи Хрущева. Последний эпизод актуализирует более широкий постмодернистский нарратив конца, основополагающий для смены культурно-исторической ориентации в самосознании русской интеллигенции.

Как уже упоминалось, кульминационную роль в миметической конструкции романа играют две главы: во-первых, центральная глава «Милицанер московский», во-вторых, финальная «Москва 6». Эти главы являются антиподами друг друга: «Милицанер Московский» следует читать как биографию поэтического имиджа «Дмитрия Александровича Пригова» (написанную как бы от третьего лица), «Москву 6» – как автобиографию (от первого лица). В главе «Милицанер московский», образующей ось симметрии или нарративный фокус всего романа, в полном объеме разворачивается созданная автором дискурсивная реальность, вернее, взрыв советской дискурсивной системы. Согласно автокомментарию, «в отличие от предыдущих глав-описаний, мне не приходится напрягать память». Милицанер московский как «вертикальное» явление представляет собой реальность приговского универсума, «Милицанер московский» – это в особом смысле феномен «из стихов». И поэтому посвященная Милицанеру глава также больше не зависит от «мелких или крупных жизненных пертурбаций». Здесь нет, и это существенный момент, прошлого: «Здесь нет прошлого, в субстанциональном смысле». Зато здесь уже есть «поэт Пригов» о чем мы узнаем из аллюзии к предуведомлению из сборника «Сборник добавлений» (1977). В «предуведомительной беседе» к этому сборнику идет разговор о «Пригове» между «Майором» и «Милицанером». Разговор отличается радикальным непониманием ключевых слов – как например:

МАЙОР Товарищ милиционер, что читаете?

МИЛИЦАНЕР Да вот, «Сборник добавлений».

МАЙОР А-а-а. Похвально, похвально. Наконец-то молодые люди читают слова, сложенные в духе своего времени.

МИЛИЦАНЕР Вот купил, думал, добавления к закону, а это черт-те что, стихи интересного поэта. Я уже давно слежу за ним.

МАЙОР Следите?

МИЛИЦАНЕР Нет. Не в том смысле. Слежу за его творчеством. И в данном случае слежка не только желательно, но и необходима.

Кажется, что этот же или такой же «Милицанер» и «говорит» в романе, когда заинтересуется планами поэтов:

«Кто такие?»

«Мы поэты», – честно отвечали поэты. Не поверить им было невозможно.

«А куда едете?»

«Мы едем к поэту Пригову.

Пригову? – не удивился милиционер.

А что, вы знаете такого?

Знаю. Но творчество его не одобряю».

Не случайно именно в главе «Милицанер московский» плотность самоцитирования оказывается особенно высокой, а способы включения цитат особенно разнообразны. Всё начинается с цитаты, которая преподносится как самоцитата, однако она тут же оборачивается цитатой из чего – то безличного, отсылкой к пред-воспоминанию, предчувствию (нечто подобное происходит в стихотворном цикле «23 явления стихотворения после его смерти»):

«Я побежал в школу. Мне тогда пришла в голову строка, вернее, две строки, про Милицанера, написанные мной же самим, но гораздо-гораздо позднее происходивших событий:

Но Он государственность есть в чистоте,

Почти что себя этим уничтожающая!»

Продолжая свой путь в школу, повествователь и дальше цитирует Пригова – стихотворение «Когда придут годины бед», которое встречается как в цикле «Апофеоз милицанера», так и в цикле «Милицанер и другие»:

«Я шел в школу и рассуждал сам с собой:

– И вправду, вправду, когда, скажем, придут годины бед и стихии их глубин восстанут, и звери тайный клык достанут, ядовитый причем, кто же нас защитит?»

Отрезвляющий вопрос «кто нас защитит?» перекидывает мостик к диалогу, который в конце концов завершится автоцитатой из «Оральной кантаты на вопрос “Кто убил Сталина?”» (1982). Примечательно, что все эти случаи самоцитирования принадлежат к дигрессивному пласту нарратива, пласту комментариев и отступлений, они ближе к анекдоту, чем к стиху. Я еще вернусь к этому наблюдению, когда буду говорить о соотношении предуведомлений и романа.

Итак, если глава «Милицанер московский» представляет собой биографию автора Пригова, или, точнее, биографию автора «ДАП», то глава «Москва 6» маркирует подчеркнуто автобиографический пласт и личную перспективу повествования, которые присутствуют и в предшествующих главах, возникая там местами, но никогда не превращаясь в «искренне искренний» нарратив. Иными словами: «Я» в главе «Милицанер московский» является как бы «я в смысле он» (персонаж из стихов), в отношении к «нему» «я» в «Москве 6» вполне «автобиографическое». Показательно, что автобиографический нарратив возникает лишь в заключительной главе, движущейся в направлении, противоположном логике романа воспитания (по этой логике, повествование должно было бы начаться с детских лет в эпоху правления Сталина и длиться до признания Пригова в неофициальной культуре первых лет перестройки, что и должно было бы завершить роман). Вопреки этим ожиданиям, глава «Москва 6» циклически замыкает повествование, предлагая мифопоэтическую квинтэссенцию детства как своего рода метаморфозного окукливания, заканчивающегося застыванием, полиомиелитом, односторонним детским спинномозговым параличом (что основано на биографическом факте и подробно описано в начальных главах):

«Наутро меня разбил паралич».

При этом в заключительной главе есть намек, указывающий на возможность хронологического развертывания романного сюжета, согласно которому после «Москвы 5» и периода Андропова должна была бы начаться эпоха Горбачева. В отступлении, посвященном борьбе с алкоголизмом, вскользь упоминаются имена Горбачева и Лигачева, хотя при этом главные достижения эпохи – перестройка и гласность – игнорируются. Впрочем, приговский автокомментарий дискредитирует эти временные маркеры как незначительны:

«Особенная активность данного подразделения проявилась во времена Михаила Сергеевича Горбачева и Егора Кузьмича Лигачева – были такие… Ну, да ладно. Я совсем не о том. Я, собственно, о деревянном доме моей бабушки».

Таким образом происходит возвращение к детству – эти мотивы включены в нарративную рамку главы «Москва 6», описывающей поездку юного повествователя и его сестры-близняшки вместе с родителями как раз в деревянный дом бабушки, проживавшей на тогдашней окраине Москвы. При этом центральную роль здесь играют одновременно разворачивающиеся – как и во всей главе «Москва 6» – банальные ожидания родителей и «большие ожидания» детей. Ожидания, будь то детское нетерпеливое предвкушение воскресной поездки или официальное обещание «светлого будущего», появляются здесь окуклившимися, застывшими в предбудущем, которое уже закончилось:

«Мы по-прежнему грелись на солнце.

И тут, и тут выходили родители. Нет, мы не срывались с места, не подпрыгивали, не неслись сломя голову навстречу. Мы были слишком переполнены чувствами ожидания, счастья, праздника, опережающим знанием всего величия и безмерной печалью всего уже как бы заранее пережитого. Некая невероятная тяжесть прижала нас в земле, в то же время странно проявляясь в вяловато-свободном шевелении членов. Тяжесть была сжата в какой-то маленький неимоверный комок, точку, обитавшую глубоко внутри. Я чувствовал, что существую сразу в двух временах и пространствах – ожидания и уже всего этого заранее пережитого».

Эта застывшая тяжесть ожидания ассоциируется с детским параличом, а последний превращается в «свободное пространство» поиска индивидуальной позиции автора – героя. Конец неограниченной возможности движения, выраженный через описание симптоматики детского паралича, противопоставляется здесь легкому парящему движению, стереотипному для советской топики праздника:

«Так вот, бесконечно смеясь, подпрыгивая, пересекая прекрасный мост над мощной городской рекой, по дороге мы много ели мороженого… Количество мороженого, поедаемое населением за день, превышало всякое воображение».

Несовместимые временные пласты постоянно описываются в форме различных форм двигательной динамики, вписанных в человеческое тело, физически не способное их контролировать:

«Но в пределах мировой линии пространства памяти я продолжаю лететь, лететь… Я по-прежнему лечу, прыгаю, чуть поворачивая голову, замечаю себя же, одновременно охваченного другой формой движения…».

Вектор движения (вперед), конечно, немыслим без поездки на метро, подробно описанной в романе, но уже сопровождаемой первыми симптомами детского паралича. Таким образом, фантастические отступления, возникающие в этой части, мотивированы здесь психологически – приступами лихорадки и первыми признаками судорожных припадков.

Таким образом, в финале романа, мы имеем дело не с «поэтом Приговым», а с автобиографическим «Я», болеющим, лишенным способности к движению, «Я» помещенным в «нулевую точку» детства, в безжизненное нечто, располагающееся ближе к смерти, чем к игре. Но как раз в этом неподвижном изолированном состоянии («Меня нельзя было трогать») юный повествователь главы «Москва 1» (вместе со своей бабушкой!) не только встречает милиционера «дядю Петю», но и – в рамках своих возможностей, т. е. с учетом двигательно-физиологическими отклонений и искажений, в соответствии с обусловленной возрастом разницей в росте – становится буквальнымдвойником Милицанера (русское слово «двойник» не содержит имеющуюся в немецком эквиваленте «Doppelganger» сему «движения», «ходьбы»): юный, хромающий повествователь имитирует милиционера и даже идентифицирует себя с несущим «перед его окном» службу милиционером «дядей Петей», который охраняет американское посольство и защищает русских ворон от американских посягательств:

«И мы продолжали шествовать с ним вдоль забора, заворачивали за угол, исчезали из бабушкиного поля зрения, доходили до следующего угла, разворачивались. Он терпеливо дожидался, пока я совершу маневр своими нерасторопными, позорящими меня ногами».

«Я» здесь – это уже «Я» поэта Пригова; обретенная здесь перспектива повествования, уже чревата «проектом ДАП», знакомым нам по стихам Пригова, где прописаны и описаны основания этого проекта.

РАССЧИТАННОЕ ВРЕМЯ И РАССКАЗАННОЕ ВРЕМЯ

Георг Витте

Да, мы как-то привыкли не смешивать биографическое «Я» и «имидж» ДАП. Однако роман, его жанровая логика размывают эту, казалось бы, надежную границу. Это на мой взгляд связанно с динамикой, присущей собственно повествованию, которой Пригов, так сказать, подверг себя, сделав шаг к роману. Мне бы хотелось сейчас вернуться к тому моменту нашего диалога, где мы обсуждали генеративные программы, такие, как назначение и расчет, и, опираясь на твои рассуждения о временных пластах в романе, поразмышлять о поэтике романа Пригова в контексте постконцептуализма.

Назначение и расчет – это операции, которые противостоят принципу повествования. Повествование базируется на событии, взятом в его единичности. Повествование организует динамические ряды событий. Назначение и расчет образуют таксономические порядки, в виде списков, балансов, каталогов. Но что происходит, если время – историческое, биографическое – является нам в модусе подсчета? К подобной операции Пригов прибегает довольно часто. Демонстрируя расхождение между воспоминанием как повествованием и воспоминанием как бухгалтерским подведением баланса, он рассуждает о значении и функции индивидуальной и коллективной памяти. И в этом отношении роман также оказывается своеобразной точкой сборки. Этот жанр предоставляет, по крайней мере, в своей традиционной форме, оптимальную временную структуру воспоминания, которое укладывается в биографические и исторические масштабы. Однако и это воспоминание уже абсорбировано подсчетом и обменом, перечислением и подведением баланса. Ведь в языке, который понимается Приговым как «поток реальных или вымышленных позиций поминания и употребления» («Кого я хотел убить в разные свои возраста», 1997), время в буквальном смысле превращено в пространство, события мутировали в позиции.

Особенно это заметно в текстах, созданных начиная с середины 1990-х годов, то есть, именно в инкубационный период Пригова – романиста, текстах, в которых утверждается топос автобиографических и календарных расчетов и обменов. «Список» становится здесь методом вспоминания («Мой список умерших», 1994). В «Хронометраже» (1999) среднестатистическая длительность поездки на метро в Лондоне, Берлине и Москве (в этих городах поэт бывал регулярно) экстраполируется на жизнь длиною в шестьдесят лет. Или подводится баланс поездок в европейские и американские города («Позволь», 1999).

Так возникает своего рода поэтическая бухгалтерия жизненных удач и потерь, выраженных в цифрах баланса прибылей и убытков, бонусов и штрафов. Разделение зон личной и коллективной памяти внутри подобной, всё со всем сравнивающей и уравнивающей речи становится невозможным («Кого я хотел убить в разные свои возраста», 1997). Подобное смешение временных масштабов характерно и для «Пересчетов времени» (1997), где засчитываются «потерянные» годы жизни: величина собственной жизни становится эквивалентом величины целого столетия и истории человечества.

Как ни парадоксально, именно принудительная логика всех этих операций программирует их невозможность. Такая невозможная экономия времени находит свое выражение в «Назад, вперед и посередине» (1999). В тексте осуществляется проспективное и ретроспективное растяжение времени до неизмеримого количества лет. Одновременно настоящий момент расщепляется на доли секунд. В «Датах рождения и смерти» (1999) фиксация времени собственного рождения оказывается невозможной ввиду бесконечного числа прошлых и будущих рождений. В конце концов, ставятся под вопрос сами предпосылки вычислительных операций.

«Рождение», «убийство», «встреча» – приговские каталоги воспоминаний наполнены архетипическими событиями. Их универсальный расчет подчиняется reductio ad absurdum. Время при этом не только превращается в пространство, но и трансцендируется. Бесконечность этих операций, доведенных до логического предела, отменяет категорию события как таковую, в том числе и категорию любого порогового события в биографии: «A может, и не будут знать уже, что такое рождение» («Даты рождения и смерти»). То же можно сказать и о пороговых событиях истории, таких, как победа или поражение. Эти исторические категории, метки исторического времени заменяются числом как единственным оставшимся параметром организации времени («Победа с минимальным преимуществом», 1999).

В чем заключается комизм такого трансцендирования события? Оно остается приклеенным к действительности речи. Ведь лица и события, в качестве субстратов вычислительных операций, продолжают получать имена. Они по-прежнему упорствуют в простом факте своего существования. Даже самый радикальный отказ от повествования не может стереть эти остатки времени, а именно времени, которое испытывается и осознается нами в нарративном модусе. Когда историяи истории сводятся к точке ноль, тем самым как раз и обнажаются ядра нарративности. Именно здесь находится тот нервный узел, где встречаются воспоминание как расчет и воспоминание как рассказ. Здесь же одновременно располагается место встречи концептуалистской поэзии и романа.

У классического концептуализма сложились непростые отношения с романом. Тезис «пантекстуализма», вовлеченности мира в сети и иерархии знаковых систем, отрицал иллюзию повествовательной репрезентации человеческой жизни. На фоне истории романа реактуализация этого жанра казалась возможной в лучшем случае в виде фарса. Уже авангард начала ХХ века провозгласил «конец романа», и соцреалистическое его возрождение привело к ложной эпизации. Позднесоветский роман, начиная с «оттепели», тяготел к психологи-зации и отождествлению индивидуальности с субъективностью. А именно такое отождествление отвергал постмодернистский роман, который не отрицал индивидуальные перспективы, но выявлял их как окказиональные и сингулярные, как всякий раз особенные. Специфика московского концептуализма в этом контексте состояла в том, что здесь точка зрения была отнята у индивидуального тела и перенесена на фантазматическое коллективное тело. Можно сказать: в концептуализме перспектива стала бестелесной. Владимир Сорокин впервые продемонстрировал это в романе «Очередь» (1985), где аккумуляция голосов происходит без выделения индивидуальных перспектив и без повествовательной объективации индивидуальных тел.

Именно на таком фоне формируется поэтика романа позднего концептуализма, или постконцептуализма. Я вижу ее специфику в парадоксальной реанимации индивидуальной перспективы и индивидуального воспоминания. Здесь на первый план выходят разрывы между индивидуальным и коллективным измерениями воспоминания. В романе «Живите в Москве» этот процесс разыгрывается как художественный эксперимент повествователя над самим собой.

Поэтика воспоминания приобретает у Пригова двойное временное измерение. Его рассказчик движется внутри автобиографического хронотопа, где любой исторический пороговый опыт измеряется масштабом человеческой жизни и субъективной способностью к воспоминанию. При этом автобиографический и универсальный масштабы вступают друг с другом в конфликт. Они узурпируют друг друга: «я» присваивает себе божественную, всеведущую память, одновременно его индивидуальная способность к воспоминанию поглощается коллективной памятью. Масштаб времени воспоминания выходит за пределы биографического и исторического горизонтов и помещает «лично» пережитое прошлое в категорию абсолютного прошлого. В предисловии к немецкому изданию романа автор заявляет, что всё изображенное кажется ему настолько чужим, «как будто речь идет об империи древних ассирийцев». Всё, изображенное в романе, – это «нечто, больше не познаваемое, что с огромнымиусилиями вытащили на поверхность из архаических слоев пренатальной жизни». Описанное так немыслимо удалено, что здесь, по – видимому, разрушается основная предпосылка автобиографического повествования, а именно: личное переживание описываемых событий, личное пребывание автора в тех местах, о которых вспоминается.

Сюжет романа организован биографически. В то же время это биографическое ядро раздувается из-за всё возрастающей массы событий катастрофического характера. Мемуарная рефлексия нарушается преувеличенной эпизацией. События растягиваются до масштабов коллективных катастроф и сотрясающих мир катаклизмов, явно выходящих за пределы романа. Апокалипсис представляется нормальным состоянием мировой истории и, таким образом, теряет характер исключительного финального события, к которому мог бы стремиться нарратив.

По сути дела, в романе выдвигается оригинальная теория памяти, – абсолютной памяти, «вездесущей памяти» как порождающего механизма, в котором логика репрезентации подвергается инверсии: не события сохраняются в памяти, а память порождает события:

«Чем и как это все завершилось – не ведаю, поскольку не ведаю, как подобное вообще может завершиться хоть чем-то вразумительно-человеческим. Но завершилось же. Ведь все, даже самое немыслимое, завершается каким-то образом. Жаль только, что, как правило, без всякого нашего участия, присутствия и свидетельства. Так что приходится припоминать по вере, по некой везде присутствующей, независимо от нас и нашего реального наличия в месте происшествия, памяти.»

Как же тогда утвердиться индивидуальному повествовательному голосу на фоне этой всепоглощающей универсальной памяти? Как вообще может выразить себя собственное повествование, тем более повествование мемуарное? В романе «Живите в Москве» подобная конкуренция между собственной и чужой памятью разрешается парадоксальной формой приватизации:

«Я молод. Я безумно молод. Я все еще безумно молод. Ну, молод достаточно, что, вспоминая нечто, никак не могу себе представить, что это вот есть из прошлого. Вернее, откуда-то. Но ведь не из будущего же. Представляется, что из какого-то чужого. Вернее: а не из чужого ли? Как иногда нечто чужое, рассказанное, особенно во вторичном уже пересказе, как бы становится собственным. Хотя обычно остается, конечно, некоторая его пришлость, чуждость что ли. Но, обрастая всяческими детальками, добавками, зачастую становится более близким, чем чистое свое, редко выковыриваемое на свет. Оно свое в чистой идее. Оно почти не поддается овладению».

Итак, повествование – это нарастающее приближение прошлого, как чего-то по сути чужого, к собственной персоне. Однако не следует представлять себе такое усвоение прошлого как мирный процесс. Наоборот здесь господствует конкуренция. Мы наблюдаем повторяющийся акт узурпации чужого прожорливым «Я» воспоминания. Результатом этого процесса становится претензия на автократию авторского воспоминания:

«Но я ничего не забыл. Поэтому и повествую здесь, не боясь быть кем-либо опровергнутым или уличенным в неточностях и прямых искажениях. Никто ничего не помнит. Поэтому возразить-то некому, да и нечего. А я помню. Все помню. Все помню отлично и достоверно. Такая у меня натура и память».

РОМАН КАК ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ К СТИХАМ

Бригитте Обермайр

Рассуждая о «романе из стихов», нельзя, конечно, не сказать и о соотношении между прозой и поэзией в более узком контексте приговского творчества, а именно, о взаимосвязи между предуведомлениями и стихами. Мы уже затрагивали эту тему в начале, когда обратили внимание на то, что открываем этот том циклом «Одно стихотворение», состоящим из семистраничного предуведомления и одного-единственного стихотворения. Непосредственно о соотношении между прозой и поэзией в связи со знаменитыми приговскими предуведомлениями к стихотворным циклам написано пока ещенемного. Развивая тезис «роман из стихов», я хотела бы предложитьв заключение несколько соображений относительно этого соотношения. Причем речь пойдет не только о соотношении между предуведомлениями и стихами, но прежде всего, об основополагающей связи между романом и поэзией Пригова. При этом нужно будет учесть, что и роману «Живите в Москве» предпослано предуведомление.

Когда речь заходит об отношении между «предисловиями» и «основными текстами», на ум приходят рассуждения Жака Деррида (в первую очередь, из его книги «Диссеминации»). Для Деррида важной представляется, прежде всего, парадоксальная послевременность предисловия (оно пишется после завершения основного текста, но предпосылается ему и, как правило, читается до него), что приводит к тезису о некой форме темпорального нивелирования, одновременности, «явного присутствия» основного текста в предисловии. Подобное «явное присутствие» стихов в предуведомлении (и наоборот) существенно и для нашей концепции «романа из стихов» – в смысле присутствия стихов в романе / романа в стихах.

Для приговских предуведомлений характерно сочетание поясняющих жестов и теоретических экскурсов с анекдотическими отступлениями. В любом случае, речь так или иначе всегда идет о том, что будет после, об основном тексте, который соотносится с предисловием, или, по крайне мере, о том, что собственно к теме основного текста касательства не имеет («не о том»). Но встречаются и настоящие объяснения – структуры, названия и т. п. Подчеркнем, что жанр предуведомления появляется у Пригова в 1970-е годы, то есть в тот период, когда его художественная программа уже четко оформилась. Предуведомления быстро стали обязательным пунктом программы для каждого цикла стихотворений Пригова. Предусмотренное для них место должно было быть непременно заполнено. К примеру, предуведомление к сборнику «Некрологи» звучит так:

«Предуведомления нет и не будет».

В абсолютном большинстве, предуведомления демонстративно не справляются с возлагаемой на них функцией – быть «инструкцией по применению» или ключом к последующим текстам. То, как они не выполняют свое предназначение, само по себе может быть существенной частью объяснения. Важно, что предуведомления добавляют к следующим за ними текстам своего рода цезуру, отсрочку «собственно» текста, новое распределение слоев: того слоя, что разделяет прозу и поэзию, и тех слоев, что располагаются между объяснением / концепцией и соответствующим исполнением, между (квази)теоретическим метаязыком и поэтическим языком. Пригов продолжает здесь, не в последнюю очередь, проект Стефана Малларме, который в предисловии к поэме «Бросок костей» говорит, что единственным новшеством в ней является расположении строк на странице:

«Единственная новизна заключается в непривычном размещении (espacement) текста / чтения (la lecture)».

Это размещение, как ты уже показал, играет существенную роль в стихотворениях Пригова, в том числе, и с формальной точки зрения. Стремление к «опространствливанию текста» не ограничивается у Пригова модернистскими «пробелами», как у Малларме. Абстрактное беспредметное белое поле теряет в постмодернизме свой знаковый характер, опространствливание означает теперь расширение пространства письма.

В более широком смысле «размещение текста / чтения» касается общего движения по направлению к прозаизации лирики в творчестве Пригова, которое не может не оказывать влияния и на соотношение между предуведомлением и стихотворными текстами, между которыми Пригов ставит знак равенства в выше сформулированном смысле «явного присутствия» одного в другом. Программным в этом отношении становится предуведомление к циклу «Несколькострочия / крики души и размышления» (1977). Там говорится, что предуведомления не призваны объяснять стихи или раскрывать их суть, напротив, их следует воспринимать на одном уровне со стихами, предуведомления соотносятся с лирикой как «стихи со стихами»:

«Для чего я пишу предуведомления? Поначалу я думал, что для объяснения. Нет, нет! Я и поначалу так не думал. Я и поначалу так не думал, потому что, если бы я так думал, то не было бы у меня никаких претензий к тем, кто по прочтению предуведомлений сказал: наконец-то мы поняли тебя, вот ты какой! Вот они твои посягания! Твое честолюбие и суемудрие! Которые раньше прятались за рифмы, слабость твоя человеческая, прикрывавшая мерность узаконного стиха. Предуведомления суть небольшая откровенность, чем стихи, они сами суть стихи и относятся со стихами не как биография или исповедь со стихами, а как стихи со стихами».

С этой точки зрения, «роман из стихов» окажется скорее не завершающей, подводящей итог, трансформацией лирических текстов в прозу, а постскриптумом, послесловием к стихам. А стихи – предуведомлением к роману.

____________

P.S. В работе над этим томом огромную помощь нам оказали Роман Коверт и Каролина Шуберт. Сердечно их благодарим!

Автобиография

Пригов Дмитрий Александрович

Ф.И.О.

Дмитрий Александрович Пригов

ГОД РОЖДЕНИЯ:

1940

МЕСТО РОЖДЕНИЯ:

Москва

ОБЛАСТЬ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ:

скульптура, объекты, графика, концептуальная поэзия, визуальные тексты, рукописная книга, перформансы

МЕСТО ЖИТЕЛЬСТВА:

Москва

Oдно стихотворение

1977

Так что же он есть, поэт, отдельно от своих стихов, то есть в той несловесной (не скажу: непоэтической) области, в которую, по мнению замечательного московского поэта Александра Леонидовича Величанского, не следует заглядывать ни поэту, ни тем более охочему до всякого рода (по человечности более ему понятных, чем неразговорный план стихового языка) подробностей читателю. Я лично не придерживаюсь подобного рода мнения и все время пытаюсь осознать непостороннесть и неотрывность жизнеявления поэта от его чисто словесного образа. Кстати, запомним эту страсть читателя к вехам человеческого (зачастую мифологизированного) пути поэта.

Так что же он есть в наше время, поэт, отдельно от своих стихов? Собственно, он есть то же самое, что и был всегда – дитя, охочее до внимания и славы, которые его непременно ждут (либо должны ждать) в отведенной им и ему области общественного бытования поэзии. Правда, мне могут возразить, что есть примеры чистого и стоического служения единственно слову, но я осмелюсь утверждать, что это – тип ущербного подвижничества (я не утверждаю, что поэзия этого рода ущербна, а в смысле целостности образа и функции поэта как представителя поэзии в обществе людей). Это тип подвижника, не сумевшего (по недостатку ли понимания или мужества) найти истинное поле для возделывания, служения, соответственно точному и естественному развертыванию своей личности. Такое творчество условно может быть отнесено к поэзии только по причине словесности отходов молитвенных (назовем условно) трудов.

Так что же он есть, поэт, отдельно от своих стихов? Например, входит он, поэт, в какое-либо общество людей, одетый в черный, сюртучного покроя, вельветовый пиджак, с поддетой под него светлой рубашкой, и в светлые же брюки (он может быть одет совсем и иначе, но мне легче представить себе подобное одеяние, поскольку именно в таком виде я обычно сам являюсь в общество), так входит он, поэт, и быстро, незаметно, почти опасливо оглядывается – стало ли событием его появление? Нет. В данном случае – нет. Тут подходит к нему, поэту, некий знакомец, заводит какую-нибудь беседу, и тут поэт (еще не в полную силу), так как не до конца уверен в ситуации, начинает являть свой образ, но пока сдержанного размера. Знакомец, отговорив свой разговор, отходит и за спиной поэта извещает о его имени. Поэт якобы озабоченно осматривается, словно бы выглядывая кого-то, и перехватывает любопытствующие взоры, свидетельствующие о том, что публика уже почувствовала себя в присутствии поэта. Поэт окрыляется, в силу своих возможностей, и становится тем, чем должен быть поэт на публике.

Я описываю самый незначительный случай поэта. Это еще что! А вот московский поэт Евгений Александрович Евтушенко, рассказывали мне, входя в Дом литераторов (где и так уж заведомо, помимо него, одни поэты сидят) непременно своротит какой-нибудь стол, чтобы всякий заметил его явление.

Но есть ли необходимые, объективно закономерные причины, побуждающие поэта к такому поведению и к восприятию такого поведения, если не как необходимого, то хотя бы естественного. Сегодня я утверждаю: Да! Это есть поза поэзии в социально-поведенческом мире!

Тут можно заметить, что каждое время выдвигает свой вариант позы: мот и балагур пушкинского образа, мрачный презиратель байроновско-лермонтовского, духовидец и прозорливец символического, хулиган и эпататор футуристического, шут и проказник обериутского. Причем всегда есть широкая гамма между крайними типами баловня судьбы (Гете) и неудачником (Вийон).

Это как перископ, торчащий из-под воды и свидетельствующий о чем-то подводном. Но в надводном мире, в его измерениях и расчетах, он – нечто отдельное; для надводного мира он – самостоятельный житель. А та, подводная часть, определяет интенсивность проявления его самостоятельности в открытом мире.

Это как вид монаха в городе, который может быть совсем и не монахом, а переодетым мошенником, но среди города он есть свидетельство (не укор, не побуждение) жизни иной, некая полюсная отметка.

Так сшибайте, Евгений Александрович, положенный вам столик перед лицом положенных вам свидетелей положенного им зрелища!

Каждый поэт проходит, должен пройти три фазы бытия в поэзии. В данном случае я буду говорить об их идеальной, а не конкретно реализуемой, последовательности воплощения в образе поэта. Первая – это духовно-мировоззренческая. Вторая – экзистенциально-воплотительная. Третья – социально-олицетворительная. Конечно же, все эти фазы, эти пласты, эти времена никогда не наличествуют в отдельности, но всегда осмысляются и реализуются поэтом в единстве. Просто на определенном этапе какая-либо из них доминирует и искривляет остальные в сторону своего пространства.

Соответственно, и дар поэта многосоставной. Это и способность к данному роду деятельности, и способность роста, способность выживания (не доживания до седых волос, а выживания как поэта), терпения и угадывания знаков судьбы. В разной мере разные поэты одарены этими компонентами общего, целого поэтического дара.

Да, я не случайно помянул об идеальной последовательности фаз бытия поэта в поэзии (каждая из которых способствует преимущественному раскрытию соответствующего ей компонента поэтического дара) и не в смысле их иерархического соотношения. В данном случае они есть как человеческий возраст, где зрелость не имеет никаких бытийных преимуществ перед детством и юностью, но каждая из них имеет смысл только в своем месте этой цепи последовательности, незаменима, необратима и не может быть переставляема. Так же обстоит дело и в возрастах поэзии, где все-таки приходится говорить об идеальной последовательности, так как встречаются здесь вечные дети, ранние неумудренные старцы и бескачественная зрелость. Есть немало примеров, особенно среди современных официально признанных поэтов (да только ли в наше время?), когда не в свой срок возымевшая власть последняя фаза выплостила поэтов до состояния картонных силуэтов (без третьего измерения) и инерцией своей покорительной жизнереальности вряд ли уже даст им время и возможность на постижение истин духовных, которые должны быть постигаемы в свое время (я говорю о возможности безущербного их постижения). Очевидно, именно это имел в виду Пастернак, утверждая, что «быть знаменитым некрасиво», так как на действительный образ поэта это не распространяется, и как раз наоборот – быть знаменитым красиво! Такая ситуация с вышеупомянутыми поэтами тем более обидна, что наше общественное сознание имеет такие богатые традиции и все еще существующие возможности для приятия и лелеяния поэта в его истинной последней фазе, возрасте бытия в поэзии, когда он уже есть сам и воплощенный миф о себе.

В конце единственно возникает вопрос сомнения: а оправдывает ли уровень современной поэзии столь высокие рассуждения о ней? Известный московский поэт Владислав Константинович Лен, из Ленинграда возвратясь, пересказывал мне разговор с известным ленинградским поэтом Кривулиным, в котором последний развивал опасную для моих рассуждений мысль о кризисе и упадке современной поэзии. Подобные мнения всегда субъективны и в отблесках неоспоримых и узаконенных прошлых поэтических достижений, ценностей и систем (кстати, с кризисом которых часто и спутывают кризис поэзии собственно) ностальгически соблазнительны и самоуничижительно вдохновляющи, к тому же соответствуя клишированной модели постоянного процесса упадка культуры от золотого века через серебряный до нашего ничтожества; иными словами: все гении уже умерли. Не пытаясь давать качественной оценки произведений нынешних творцов и не сравнивая их с классическими образцами (это сделает время), мы можем только попытаться увидеть следы неложного искусства вокруг них. Проследить побудительные причины их творчества, цели, ценности и жизнь в поэзии. По всем этим параметрам большинство поэтов, мне лично знакомых, поэты по сути. Кстати, именно по этим параметрам выявляется упадок и кризис поэзии официальной. Возможно, правда, мы есть свидетели и участники кризиса культуры целиком, кризиса той питательной среды, от которой зависит весь корпус поэзии целиком. Но мне кажется, что сама трагичность нашей эпохи, мужественное и честное осмысление ее людьми культуры, неложность их целей и ценностей – уже гарантия невозможности искусства легковесного и пустого. А восстанавливающаяся усилиями редких выживших представителей старой культуры и усилиями яростных нарастающих новых поколений наследственность культурных традиций и вечно неоскудевающая талантами русская земля дают права надеяться на успехи, и немалые.

11 | 00811 Я вам скажу последнее прости

Последних дней последнего поэта

Вам не останется другого, как снести

Меня словесного в грядущее за это

Я как кузнечик ножками упрусь:

Я не хочу! с моим народом весь я!

Но кто же там расскажет им про Русь

Эпохи устроенья бессловесья

Стихи в чистой прозе

Стихи в чистой прозе (Стихи со слабыми отличительными признаками)

1981

Предуведомление

Вы, возможно, читали подобные тургеневские стихи. Я тоже читал в свое время. Но мне не понравилось. И понятно почему: стихи – это стихи, а это – незнамо что. Или можно вспомнить других, но вы таких, наверно, и не слыхали: Бертран, Лотреамон, Кро. Или Бодлер, Рембо – этих вы, наверно, слыхали, хоть они и французы.

Но не о них речь. Этот сборник я хочу посвятить памяти Евгения Владимировича Харитонова. И не только по причине безусловного уважения к нему и к его творчеству. Когда я начал писать эти, с позволения сказать, стихи, я припомнил Евгения Владимировича, чьи произведения, объявись они в виде подобного сборника, были бы именно стихами, и именно в чистой прозе.

Так что будь жив Евгений Владимирович, отдал бы я ему это название, а для своего сборника взял бы какое-нибудь другое: Стихи со слабыми отличительными признаками, например.

* * *

Вот оно, так сказать, небо. И ведь не скажешь ему: Нале-во!

Оно и так налево и направо.

Так что же ему сказать от имени человечества?

Нечего ему сказать.

* * *

Идеологическим подспорьем врагу часто служит недостаточная идейно-научная аргументация мотивов решений наших хозяйственных органов в их постановлениях по разрешению насущных экономических задач.

Вот.

Что вот?

А что подспорьем служит недостаточная идейно-научная аргументация мотивов решений.

* * *

Иду по Ленинграду и вижу: Щеточный комбинат имени 18-ой Партконференции. Ну, понятно: 18-ая Партконференция, была там после 17-ой Партконференции, и, наверно, перед 19-ой.

А имя-то у нее какое? – Софья, там, Вера, там,

Надежда, Любовь…

* * *

Художник Исаян (фамилия, заметьте, армянская) и другой,

с фамилией непонятной – Волохонский, пошли на рынок

покупать розы по какому-то подходящему поводу.

«Дайте-ка нам, дружок, три розы», – обратился Исаян величаво к грузину (а розы у нас грузины продают) – «Дайте-ка нам три розы». «Пачему три? Пачему не пять?» – изумился грузин. «Я не могу! Я не могу! – вскричал Исаян. – Анри! (а таким непонятным именем вдобавок к непонятной фамилии, назывался Волохонский) Анри! Объясни ему!»

Маленький Анри стал напрыгивать на грузина,

грозно вопрошая: «Сколько лиц у Бога? Сколько лиц у Бога?»

«Два падесят», – испугался грузин.

А ведь это был почти Интернационал: Исаян – армянин, продавец – грузин, и Волохонский – непонятно кто.

* * *

Я знал собаку Мурри, и знал собаку Накси, знал собаку Рулли,

собаку Куто.

Но знал и просто собак Фрэнка, Рэкса, Кинга.

И тоже – достойные животные.

* * *

Мышь мертвая посереди дороги. Целенькая, аккуратненькая —

с горя, видно, померла.

Что мышь – люди мрут, даже при такой активной

заботе государства.

Но смерть, видимо, заботливее.

* * *

В политических кругах Запада развернута шумная пропагандистская кампания вокруг так называемой «инициативы» Европейского совета сообществ о созыве международной конференции, которая была одобрена на состоявшейся недавно встрече глав семи ведущих империалистических держав.

Вот.

Что вот?

А что так называемая «инициатива» на встрече глав семи ведущих империалистических держав.

* * *

Виноградье ты мое, виноградье! В смысле, садик ты мой, садик!

В смысле, нет у меня садика! Бедный я, бедный, в смысле!

В смысле, грузины на рынке обдирают! В смысле, я ничего не имею против грузин – хорошая нация, поэты, говорят, у них хорошие.

Хочешь – покупай, не хочешь – не покупай!

Какой же я бедный?

В смысле, бедный ты мой край! Русь, земля моя родная!

В смысле, виноградье ты мое, виноградье!

* * *

Когда я работал на ЗИЛе (было дело), на конвейере, мы с соседом

в летнее время выходили на обеденный перерыв во дворик, ложились на редкую травку, и он рассказывал, как принимал участие

в венгерских событиях.

«Вскакиваю я в танк», – начинал он, – твою мать, тра-та-та! И снова тра-та-та! И дальше – тра-та-та!» И обеденный перерыв кончался. И на следующий день снова. И так, сколько я проработал

на заводе, все вскакивал он в танк.

И подумалось: если бы наша жизнь была бы не дела, а слова, то так бы и длиться вечно этим венгерским событиям. А так они – достояние истории уже.

* * *

Вот ты говоришь, Орлов, что всяк человек – хозяин своей судьбы.

Помню, случай был в метро. Сидит гражданин, читает газету. Входит девица, становится прямо над ним; вынимает

из сумочки платочек и губки начинает напомаженные вытирать.

Тут она роняет платочек, и он падает гражданину прямо на это место, а девица выпархивает на первой же остановке. Весь вагон смотрит, что же дальше будет. Гражданин замечает всеобщее внимание, выглядывает из-за газеты и замечает что-то беленькое. Он прикрывает это беленькое газеткой и, делая беспечный вид, начинает запихивать. Запихивает, запихивает – запихал.

Нет смысла представлять, что дальше будет. Всякий, с кем случалось нечто подобное, знает, какие продолжения бывают.

* * *

В ходе развития законы естественные трансформировались в законы социальные. А все законы взаимосвязаны. Так что, воздействуя на законы социальные, мы можем изменить законы природные.

Это объективная истина.

Так вот отменили частную собственность, и природа тотчас изменилась.

Сомневаться может разум,

А ты поверить обязан.

А я не хочу! не хочу! Не хочу!

И не буду!

* * *

В современных условиях, когда под воздействием социального

и научно технического прогресса произошли изменения

в практике религиозных организаций, важно обеспечить комплексный подход к этой идеологической проблеме, проводя планомерную работу в неразрывной связи с трудовым, нравственным, патриотически-интернациональным и научно-идеологическим воспитанием.

Вот.

Что вот?

А что в неразрывной связи с трудовым, нравственным, патриотически– интернациональным и научно-идеологическим воспитанием.

* * *

Вот я давлю тараканов и иногда задумываюсь: а хорошо ли это?

Ведь должны же они где-то жить. Они маленькие, места много

не занимают. Они вместе взятые-то меньше меня одного.

Но нет. Нельзя. Этак можно докатиться до мысли, что все дозволено. А дозволено не все. И они должны это знать.

И они знают.

* * *

Отец мой до середины 60-х годов очень любил китайцев и говорил: «Вот ведь нация! Собрались – и всех мух уничтожили! Эдак они раньше нас и коммунизм построят».

А после середины 60-х он уже не любил китайцев и говорил: «Вот ведь нация! Собрались – и всех мух уничтожили. Эдак они и весь мир уничтожить могут».

* * *

Вот какие слова с детства в душу запали: «Ваша неправда,

дяденька Биденко» («Сын полка»).

или

«Чуешь, Сашко?» – «Чую, дедусь»

(радиопостановка «Александр Матросов»).

Потом были тоже неплохие, хотя и более абстрактные:

«Это что-то неземное!»

или

«Это же крах всего святого!»

* * *

Лепили мы с Орловым идеологический объект в Калуге, и был там рабочий Юра. Юра говорит Орлову: «Ты художник?» – «Да». —

«А художник в вечном долгу перед народом». И Орлов снял с себя

часы и отдал Юре.

Это потом уже Орлову стало жалко часов, и он говорил,

что Юра украл их.

Но Юра

Но Юра тех часов не крал

Он просто в виде символическом

Лишь долг тот вечно-исторический

Назад от имени народа взял.

* * *

Видел я, как люди от любви плачут.

Возвращался я как-то ночью на такси. Человек стоит.

Мы притормозили, оказалось, ему по дороге. Он наклонился

к открытому окну и спросил жалостным пьяным голосом: «Только

у меня нет денег». Шофер сказал: «Что, совсем нету?» Молодой человек показал на ладони какие-то медяшки. Я сказал, чтобы садился.

Шофер посмотрел на него и спросил: «Ремень у тебя кожаный? Давай ремень, что ли». Ремень оказался из заменителя. Затем шофер спросил,

что у него в портфеле. Там оказались книги. «Вот эта мне подойдет», – сказал шофер. Но студент сказал, что не может отдать, так как ему

по ней отвечать завтра на семинаре. Это были стихи Майорова.

Он был филолог, он провожал девушку, думал у нее остаться,

но она прогнала. И он заплакал от любви.

* * *

Вот мое детство, малоспособное запомниться. Неяркое, в смысле.

Хотя ведь – Москва! По тем временам – порт пяти морей!

А вот детство незапоминающееся.

* * *

Патриотическое сознание – это тот внутренний идейный, мировоззренческий стержень, который определяет ценностные ориентации и установки личности, та духовная сила, благодаря которой человек занимает активную жизненную позицию, выражающую, в конечном счете, уровень ее нравственной

и идейной зрелости.

Вот.

Что вот?

Я что не хочу! Не хочу! не Хочу!

И не буду!

Четыре элегии

1977

Предуведомление

Я все время пишу, пишу, пишу…

Возникает вопрос, уже не у посторонних (у них этот вопрос возникает естественно и сразу), а у меня самого – зачем? Действительно – зачем? Если хотя бы часть той энергии, укладываемой в немыслимые и реально не практикуемые языковые конструкции, направить, ну, хотя бы на опубликование малой части их, либо просто на семью, детей – что бы изменилось?

Я подумал, что, очевидно, движет мной та неописуемая и непресекаемая жажда познания. Каждому дан свой дар, свой способ познания этого, как его? – назовем его: истина. Кто пахотой познает (не узнает, не выясняет, а познает), кто танцем, кто как я – стихом. В этих размышлениях я дошел даже до такой кощунственной мысли, что кто-то познает и убийством. Ну, не всякий убийца, конечно (с этой, весьма сомнительной точки зрения), – познающий, как и не всякий пишущий стихи. Но если мы зашли в такую опасную крайность, то надо выяснить: что же тогда познается?

Я постараюсь оперировать материалами только собственного поэтического опыта, так как прочий материал внутренне мне не столь ясен.

Что же познаю я средствами поэзии? Конечно же, не многообразие материального мира, не людей, не их психику, не социальные законы, не… ничего. Тут я понял, что я, скорее, не познаю что-тоуже существующее, а построяю. Построяю мир поэзии и параллельно его же и познаю. Познаю его законы, априори данное ему пространство, ключ перевода всего, что вокруг меня и во мне, в символы поэтического пространства. И пытаюсь ли, просто ли нахожу в нем (кроме специфических) те же общие законы, присутствующие и определяющие пространство любой человеческой деятельности и прочего мира – начало и конец, жизнь (самодействование) и разложение (воздействие внешнего), наличие и отсутствие. Вернее, едва прикоснувшись к любому роду деятельности, сразу чуешь эти законы, сходящиеся, очевидно, где-то за пределами материального бытия, в один-единственный закон, и все виды деятельности, соответственно, в своем пределе имеют один-единственный метод и цель.

Значит, приступая уже ко второму стихотворению (а, возможно, и с самого первого), я уже знаю, ощущаю реальность этих незыблемых законов. Значит, я не познаю, не построяю, по сути, а просто подтверждаю их. И всякое творчество есть простое подтверждение. Подтверждение жизни в себе, себя в стихе, стиха в поэзии, поэзии в высшем. И все частные и профессиональные проблемы роста, вычищения стиха, использования нового материала – то же самое подтверждение, подтверждение и подтверждение. И сама страсть к этому подтверждению – то же подтверждение.

11 | 00812 На птичьей полусогнутой ноге

Как человек, притворно ходит муза

Она со мной не празднует союза

По наущенью же небес небесных

Она над мною празднует надзор

Чтоб, не дай бог! – что выдал за свое

Но чтобы было все как Божий дар

А сам лежал в сторонке, словно шкурка

Чтоб не мешал Божественну дыханью

Идти сквозь моих ребер придыханье

До самого момента издыханья

Когда лежать в сторонке влажной шкуркой

Какая ж она муза?! – она ж урка!

Весна кругом, кругом прохладная прохлада

И синевой усилен свод небес небесный

И солнечный сияет солнца шар

Из твердых шуб выходит люд прелестный

Особно женщины с приманками своими

Кто создал их? и как им будет имя?

Куда бегут? и почему все мимо?

Возможно потому что будет смерть

Возможно так. Возможно так и будет.

Возможно будет все наоборот

Придут, возможно, просто скажут: Этот!

Возможно, следом хлынет кровь от слова

Употребить, возможно, надо будет пулю

Употребить, возможно, надо будет пулю снова

Употребить, возможно, надо будет пулю снова-снова

Тем временем и шкурка охладело

Отвалится – тогда употребляй ее на дело

До блеска натереть какой ботинок

Или какой до блеска полботинок

Или уж вовсе чей четвертьботинок

А я ведь и ребенком был когда-то

Каникулярным летом позабытым

Не знал ни малой ни беды-заботы

А ведь кругом ходил злодей зубатый

А я был мальчик, и меня любили

Как говорил поэт Владислав Ходасевич:

Любила мама и водила в гости

Где мальчика того родные кости!

В каком музее! кто с ним ходит в гости

Смотреть на тоненькие птические кости

Какие ходят пожилые гости

В музей, где рядышком другие кости

К которым ходят, но другие гости

Смотреть на те, а заодно – и эти кости

Которых кости еще ходят в гости

А вот еще привиделась картина:

Сидел на почве неогромный человек

На землю крылья положив ладонью кверху

И приподнял одно – одна пустая яма

Поднял другое – и другая яма

Для всех кто здесь, остался, не уехал

Не захотел, не смог иль опоздал

И полетел и сверху закричал:

Господь здесь пожелал пустое место!

Господь здесь пожелал пустое место!

Пусть мертвецы своих хоронят мертвецов

Пусть мертвецы своих в тиши хоронят мертвецов

Пусть эти мертвецы своих в тиши хоронят мертвецов

Эти мертвецы своих в тиши хоронят мертвецов

Мертвецы своих в тиши хоронят мертвецов

Своих в тиши хоронят мертвецов

В тиши хоронят мертвецов

Хоронят мертвецов

Мерт-ве-цов

Ве-цов

Цов

11  | 00813 Не побоимся этих слов

Утерянных для стихотворства

Что жизнь есть бесконечный прах

Бесконечный прах

Прах

Прах безупречный

Прах безупречный если взглянуть

На дело с ветра стороны —

Кого ж ему свивать в народы

Кого ж селить среди природы

Кого сносить в последни воды

И обращать в последный прах

Кого же как не местный прах

Местный прах

Прах

Прах монотонный

Прах монотонный но пристрастный

И поделенный внутрь себя

И тем живой и ненапрасный

Не просто он носимый прах

Он сам он тоже носит прах

Другой он носит – праха прах

А наш – предмет спасенья прах

Предмет спасенья прах

Спасенья прах

Наш прах

Прах

11  | 00814 Был летний день в безоблачной Эстоньи

Шел лесом к морю я свободною походкой

Нехитрый строй мои приняли мысли

Да – в стороне лицом в траву лежаща

Случайно я заметил человека был он мертв

Лежал он и возможно был он мертв

Но нет, скорей, он не был мертв

Хотя, возможно, все же был он мертв

Иль нет, наверное, он не был мертв

Хотя, скорее, все же был он мертвый

А, впрочем, отчего же он был мертвый

Нет, все-таки тогда он не был мертв

А, может быть, в то время был он мертв

Или скорее…

Но нет – не получается рассказа

11  | 00815 Проносись, моя жизнь, проносись!

А не хочешь – так не проносись

Ляг здесь и помирай по марксистс —

ским законам о жизни, иль вдруг

Помирай по каким-нибудь друг —

им законам, где смерть – это жизнь

Они лучше, они хоть наш жи —

вот отделят от нашей души

Ее корни уж так хороши

А плоды – те не так хороши

А верней – не всегда хороши

А бывало ведь раньше душа —

Чем уж только вам не хороша

Столько благости было в душе

Хоть сиди рядом и хорошей

Или дева какая была —

До чего ж хороша да бела

Ни предмета какого белей

А теперь на виду кобелей

И табун вороных кобылей

Будет будто бы снега белей

И откуда же будет душа

При условьях таких хороша

Нет не быть уже больше душе

С ходом времени все хорошей

А тогда уходи, уносись

Куда хочешь, душа, уносись

Если хочешь – согласно марксист —

ским законам

Вирши на каждый день

1979

Предуведомительная беседа

(ОРЛОВ, МИЛИЦАНЕР И ПРИГОВ)

(сидит Орлов, выходит Милицанер)

МИЛИЦАНЕР Что читаешь, товарищ?

ОРЛОВ Да вот – последний сборник Пригова

МИЛИЦАНЕР Постой, постой, Пригов… Пригов… А! Вспомнил.

Это который такие вроде бы стихи пишет.

ОРЛОВ Почему же это, товарищ, вроде?

МИЛИЦАНЕР Ну, на таком вроде бы непоэтическом языке.

ОРЛОВ А что же это за такой поэтический язык?

МИЛИЦАНЕР Как бы вам это объяснить? Он пишет не на русском

языке, а на некой новоречи. Как если бы я, например,

пришел бы к женщине и лег бы к ней в постель

в мундире.

ОРЛОВ Да, но и во фраке к женщине тоже ведь не ляжешь.

МИЛИЦАНЕР Но это все-таки как-то поприличнее, что ли.

ОРЛОВ А на пост во фраке выйдешь?

МИЛИЦАНЕР Ну, то работа, должность, о ней разговор особый.

ОРЛОВ О всем разговор особый, да один и тот же.

(вбегает Поэт, в данный момент под фамилией Пригов)

ПРИГОВ Здравствуйте, здравствуйте, товарищи! Что читаете?

ОРЛОВ Вот, ваши стихи, Дмитрий Александрович.

ПРИГОВ Это какие же такие мои стихи?

ОРЛОВ Уж будто и не знаете, Дмитрий Александрович!

ПРИГОВ Откуда мне знать, Борис Константинович.

ОРЛОВ Ох, уж эти мне поэты, все бы им пококетничать.

Но ваши вирши читаем, Дмитрий Александрович.

МИЛИЦАНЕР Это он читает, я не читаю.

ПРИГОВ А-а-а… вирши. (Косится на милицанера).

Да это все так. А вообще-то я лирик. Блок я.

МИЛИЦАНЕР Блок?

ПРИГОВ А что?

МИЛИЦАНЕР Нет, ничего.

ОРЛОВ А на мой взгляд, замечательные вирши.

МИЛИЦАНЕР Что, правда?

ОРЛОВ Правда. Видите ли, в стихе с регулярным размером,

мысль кажется вещью случайной, то есть, всегда

ощущение какого-то фокуса.

МИЛИЦАНЕР Фокус?

ОРЛОВ Ну, да. Все думаешь, как это в нужный размер еще

что-то и разумное уложилось. А в виршах мысль

является конструктивным принципом стиха.

Почти физически ощущаешь, как предложение

со всеми оговорками и неизбежной для рефлексии

отбеганиями в сторону добегает до неизбежной на этом

нескончаемом, затягивающем и самопорождающемся

пути до рифмы. Выходит не мысль в стихе,

а стих посредством мысли.

МИЛИЦАНЕР (Пригову) И это ваши вирши?

ПРИГОВ Нет, нет, не мои. Это его. Он умный.

А я бесхитростный, я – Исаковский.

МИЛИЦАНЕР Исаковский? А он сказал, что ваши.

ПРИГОВ Ах, поэты, поэты! Все бы им пококетничать.

Они же патологически скромны. Ужас какой-то!

Ведь вот ведь как он все про эти вирши знает

и понимает. Точно его. Ах, прежде чем поэта заставишь

сознаться, столько всего утечет. Вы его, наверное,

напугали, вот он и сказал, что не его.

МИЛИЦАНЕР Нет, я его не пугал. Стихи не ругал.

ПРИГОВ Не ругали? Понятно. Понятно. Ну, тогда,

как бы вам сказать. действительно,

это в некотором роде мои стихи.

А то, что они не мои, так это я выразился фигурально.

МИЛИЦАНЕР Как это фигурально?

ПРИГОВ Ну, в том смысле, что я сейчас пишу уже другие стихи.

А эти – как бы уже и не мои. Они уже скорее чьи-то,

кто их читает, сопереживает им или ругает их, вот,

например, Орлова. А я-то тут при чем? А?

Я вас спрашиваю, товарищ Милицанер?

МИЛИЦАНЕР Как это – при чем?

ПРИГОВ А вот так. Я уже другой. Мне они уже чужие.

А кому они в данный момент близки – с тех

и спрашивайте, а кому не близки – с теми

и спрашивайте. А я сейчас пишу чистую нежную

лирику. Я уже не Ломоносов. Я сейчас поэт

без малейшей мысли в голове. Я сейчас Есенин.

МИЛИЦАНЕР Есенин?

ОРЛОВ И напрасно. На мой взгляд, вирши – это лучшее

из всего, что вы написали, Дмитрий Александрович.

И как мне кажется, это есть как раз наиболее

адекватное выражение вашей поэтической сути.

ПРИГОВ Ах, читатели, читатели! Ведь как это страшно быть

узаконенным, даже для самого себя! Хотя, нет.

Я неправ. Многие даже из этого некое начальственное

место себе соорудили. Сидят себе – прямо

благородные Герцены, а тут к ним вдруг в их

лондонскую там, или московскую здесь, квартиру

в черном пиджачке Нечаев входит и все благородное

портит. И забывают, что сами-то – такие же Нечаевы,

а никакие не Герцены.

МИЛИЦАНЕР Так вы кто же на самом деле гражданин —

Нечаев или Герцен?

ПРИГОВ Нет, нет, нет. Вот я кто. (протягивает паспорт)

МИЛИЦАНЕР (читает) До-сто-евс-кий. Это что же,

вы тот самый знаменитый писатель и есть?

ПРИГОВ Он самый.

МИЛИЦАНЕР Так, значит, вы все это и выдумали?

ПРИГОВ Выдумал.

МИЛИЦАНЕР И меня тоже?

ПРИГОВ Все, все выдумал! И тебя тоже.

МИЛИЦАНЕР И его? (указывает на Орлова)

ПРИГОВ И его! И его! Он совсем не такой. Все я выдумал.

Весь мир выдумал! И себя тоже! Себя тоже выдумал!

Никакой я не Достоевский. Пригов я! Пригов!

Слышите вы – Пригов!

11  | 00816 Если смысл жизни в нас самих положен

То отсюда и вывод непреложен:

Смыслов жизни столько – сколько на земле людей

А что касается наших детей

То из вышесказанного следует непреложно

Что утверждение: Дети – наше будущее! – ложно

Мы сами свое будущее всегда и везде

А чужие будущие живут сами по себе

11  | 00817 Всякая мало-мальская свобода

Это потом ищет выхода, а сначала она ищет входа

Сначала она на небе сидит

Вниз так строго и внимательно глядит

Когда кого подходящего заметит – сразу слетает и внутрь

входит

А потом начинает томиться и выхода себе не находит

И тяжко, тяжко тому, кто ей вместилищем служит

Выход-то уже – постарались! – завалили да и приперли

снаружи

А тот, в ком нет ни выхода ни входа

Тот говорит: Свобода – ясная вещь! А что – Свобода?

11  | 00818 Восточные женщины рая

Весьма беспомощны мужчин выбирая

Потому что это дело не их:

В природе их выбирают самих

А западная женщина ада

Выбирать и свободна и рада

И поскольку выбирает она сама

То терпит в мужчине и слабость и преизбыток ума

11  | 00819 Как страшно жить в безжалостной истории

Словно на неподвластной истине и оправданию территории

Так Борис Годунов по прошествии стольких чужих слов и дел

И сам в результате уверовал, что царевича убил и даже съел

А другие, кто действительно был замечен при жизни в этом

деле

Уверились, что святые, что только и делали, что постились

– не пили, не ели

11  | 00820 Канадец грозный как под Ватерлоо стоит

Но наш спокойно в шлеме и с клюшкой на него глядит

Что ему нужно в такой от Родины дали

Не отдадим ему ни пяди нашей земли

Но покроем себя славной несчетной

А коли силы неравны – погибнем все, так и не узнав

окончательного счета

11 | 00821 И вдруг я делаюсь на миг вечно свободен

Хотя вроде бы и не умирал и не делал даже шага в сторону

вроде

Но нету уже во мне ни великости, ни малости

Но главное, что нету, хотя есть как и прежде – в полной

мере – и даже больше,

ни капли жалости

Ни жалобы, словно у какой геометрической фигуры

(хотя у нее, фигуры, вполне возможно, что есть), а у меня – нет

И выходит – что я лишен всяческих примет

11 | 00822 Душа незаметна, потому что легка как дымка

А может быть она есть чистая выдумка

Может быть все, что про нее пишут – душа страдает,

душа ликует – все это ложно

Но дело не в том, что может быть или не быть, а в том,

что быть должно

А душа быть должна

Хотя может и не быть – как случаются холостяки,

в то время как у всех прочих есть жена

11 | 00823 С трагическим усердьем слежу я за нашим временем

И нету горшего занятия, большего бремени

Вот вижу: какие уж времена проходят

А все государство с народом, или хотя бы народ

с государством, согласия не находят

Лезут в одну дырку пихаясь и толпясь

И возникает между ними при этом вроде бы тесная связь

Но кто-то из них занимается не своим делом

Как если бы душа возжелала стать вторым телом

11 | 00824 Вспоминаю свое далекое, но вполне конкретное детство

Ведь было! – так куда же оно умудрилось деться?

Были дом и сад и точное детское тело

Но что-то не припоминаю ни своего детского скелета,

ни детской могилки —

куда же оно улетело

Или до сих пор все это внутри меня отдельным размером

сидит

Незабываемое, но и недоказуемое, не явное на вид

11 | 00825 Дом вокруг печки на четыре стороны стоит

Вокруг дома повытоптанная трава лежит

А вокруг травы – лесная прогалина, а за прогалиной – леса

За лесами – плотный воздух, потом воздух поразреженнее,

потом пустота, а за ними – небеса

А за небесами в обратной точке тьма стоит

А внизу, внутри дома, в центре – человек сидит

Он сидит и думает: вот последний мой час настает

Сейчас окружающее где-то даст слабинку: дырочка

маленькая – и тьма натечет

11 | 00826 Когда я размышляю о поэзии, как ей дальше быть

То понимаю, что мои современники должны меня больше,

чем Пушкина любить

Я пишу о том, что с ними происходит, или происходило,

или произойдет —

им каждый факт знаком

И говорю им это понятным нашим общим языком

А если они все-таки любят Пушкина больше чем меня,

так это потому, что я добрый и честный:

не поношу его, не посягаю на его стихи, его славу,

его честь

Да и как же я могу поносить все это, когда я тот самый

Пушкин и есть

11 | 00827 Будь на то моя воля

Я бы снова учредил сословья

Ну, может быть, не в тех рамках, что прежде, но учредил

бы снова

А то к чему свобода слова тому, у кого нет и одного слова

Ему этого просто не понять

Или – свобода забастовок, кому не от чего бастовать

Нет, конечно, может быть и общая свобода, но она,

как правило, с пользой

у нас не дружна

О свободе слова рассуждают в основном те, кому она

не нужна

11 | 00828 Что же это такое —

Прихожу домой – и нету мне дома покоя

Бегу на улицу, а если рядом лес – бегу в лес

И там покоя нет, словно гонит меня какой бес

Бегу к знакомому, приятелю, но в общем-то чужому человеку, неповинному в том

Опять нет покоя, бегу в следующий дом

Так как мы устроим на земле мир во всем мире

Когда найдется вот такой, какому нет покоя ни на улице,

ни в гостях, ни

в собственной квартире

11 | 00829 Как я понимаю – при плановой системе перевыполнение

плана есть вредительство

Скажем, шнурочная фабрика в пять раз перевыполнила

шнурков количество

А обувная фабрика только в два раза перевыполнила план

Куда же сверх того перевыполненные шнурки девать нам

И выходит, что это есть растрачивание народных средств

и опорачивание благородных дел

За это у нас полагается расстрел

11 | 00830 Да, он ужасен, но не ужаснее, чем вся остальная

история мира

Имеющая целью родить и такого вот вампира

И если мы от него отмахнемся как от случая

То что в истории поймем, кроме возрастания благополучия

Нет, Сталин – это мы даже в большой степени,

чем подозреваем

И в этом смысле он – вечно живой, как раньше и говорили,

но совсем не это подразумевая

11 | 00831 Говорят: нет зла, есть отсутствие добра. А разве

отсутствие добра не зло?

На этом деле, кстати, очень коммунистам не повезло

Им казалось: изничтожь частну собственность —

и все станут добряки,

А вот теперь ходят и сами потирают синяки

Нет, зло вполне реально, вроде того козла

Какое там добро! – хорошо бы просто отсутствие зла.

11 | 00832 Вдруг мне показалось, что на улице зима

Которая постоянно сводит с ума

Как блестящий металлический шарик на уровне глаз

Уводит от окружающего и словно завораживает нас

Так любой предмет пристального внимания или неприятия

нас уничтожает

И совлекает с нас Жизнь и Смерть обнажает

11 | 00833 Я видел, как падали люди с отвесной стены

По жестоким, но и не чуждым человеку законам войны

Как человек пытал человека и внутри у него

на то способность, он захотел и смог

И все это выдумал Бог

Природа до такого не додумалась бы сама

Разве что – до целесообразной обыденности

усвоившего ее ума

11 | 00834 Женщины особенно страдают в этом мире

И одинокие и в замужестве и даже в собственной квартире

Потому что их печальный народ

На привязанность уповает, ею только и живет

И в утверждение упования привязывать начинает

Ну, тут уж все ясно: где влезет – там и слезет,

где начинает – там и кончает

Потому что этот мир – не мир собственно, а перерыв

Не квартира собственно – а пропасть,

не связь собственно – а разрыв

11 | 00835 Прошиты желтоватой нитью

Осенних возвестительных дождей

Как в гобелене тьма самых немыслимых событий

Сложилась вдруг в плоскость двух-трех дней

Где слева, с краю, я не сказал еще ни слова

А справа – уже ухожу

А дальше и вовсе – пропадает нитевая основа

И я уже не изобразительный, а смытый и невидный лежу

11 | 00836 Товарищи! В канун великого праздника Революции

Рассмотрим возможные результаты неслучившейся

Эволюции:

Под влиянием Столыпинской реформы постепенно

развились высокоразвитая промышленность и современное сельское хозяйство, а может быть —

и нет.

Народ постепенно приучился бы к демократическому

сознанию, а может быть и нет

И стала бы наша страна постепенно снова великой

могучей и прекрасной,

а может быть и нет

В общем, примерно то же самое, но за гораздо большее

количество лет

Но зато и с меньшими людскими потерями

Правда, это человеку дорога жизнь, а время дорого истории

11 | 00837 Вот вижу: памятник Ленину в Ташкенте стоит

Неужели он и здесь жил? – не похоже на вид

Нет, скорее всего. А как умер – так и живет

И Дзержинский, и Маркс и прочий великий народ

Так думаю: и я может быть

Пока жив – нет сил жить сразу везде, а вот умру —

начну жить

11 | 00838 Внимательно и долго всматривался я в себя в зеркало

не смущаясь

И это не было неприлично, не какая там шалость

Но безутешная игра угадать свое Нечто, а Оно вместе

со мной снаружи в зеркало смотрело

Правда, временами пытаясь отбежать и хоть частицей

вселиться в это тело-не тело

И даже не картину, за которую всегда таким вот образом

забегает художник

Но исполнился я жалостью и умилением: это холодное

и бесполое тоже ведь – тварь Божья

11 | 00839 Ах, как меня одна японка любила

Она была прекрасна, просто чудо, да и все остальное

было мило

Как-то особенно по-японски чисто и нежно

А может быть, она была не японка, а китайка, и даже больше

– финка-норвежка

Да и вообще: жизнь есть сон! – как сказал Кальдерон

и отвез

Или как говорят в советских фильмах: на этом месте

пионер Дима проснулся

11 | 00840 Вопрос о хорошем вкусе – вопрос весьма мучительный

Тем более, что народ у нас чрезвычайно впечатлительный

Как часто желание отстоять и повсеместно

утвердить хороший вкус

доводит людей до ожесточения

Но если вспомнить, что культура

многовнутрисоставозависима,

как экологическая среда, окружение

То стремление отстрелять дурной вкус как волка

Весьма опасная склонность, если мыслить культуру

не на день-два, а надолго

В этом деле опаснее всего чистые и возвышенные

порывы и чувства

Я уж не говорю о тенденции вообще отстреливать

культуру и искусство

11 | 00841 Вот женщины танцуют между столами как при

каком-нибудь хане

или шахе, например

И все это в доме приемов правительства Узбекской ССР

Что я могу сказать: приятно, красиво и вкусно

И даже до некоторой степени не унижает искусства

А наоборот – соприкасает с земной радостью и утехой

А хочешь в облака лететь – лети! кто тебе помехой

11 | 00842 Москва – столица нашей Родины

Отчего же такая плохая погода по прихоти

какой-то природины

Нет, конечно, в основном – хорошая погода,

но эти нарушения —

Прямой вызов принципу стабильности

и постоянного улучшения

И дальше так жить нельзя, едри его мать

Надо менять природу, коли столицу нельзя сменять

11 | 00843 В жизни всегда есть место для подвига, даже когда его нет

Вот скажем совсем простой случай: поэт

Он может не писать стихотворения, а пишет

Словно каким углекислым газом во вред себе дышит

Или наоборот: когда его кто-то или что-то гонит, говорит:

пиши, рожа!

А он отвечает: идите вы все к черту, лучше

идейно и морально разложусь – подвиг тоже

11 | 00844 Как жаль их трехсот пятидесяти двух юных, молодых,

почти еще без усов

Лежащих с бледным еще румянцем и с капельками крови

на шее среди дремучих

московских лесов

Порубанных в сердцах неистовым и матерым Сусаниным,

впавшим в ярость патриота

И бежавшим отсюда, устрашившись содеянного,

и затонувшим среди местного болота

Жаль их, конечно, но если подумать: прожили бы еще

с десяток лишних шляхетских лет своих

Ну и что? а тут – стали соавторами знаменитого

всенародного подвига, история запомнила их

11 | 00845 Высокие слова Конституции

Спутывать с обыденной жизнь было бы почти проституцией

Жизнь совсем другая, хотя и не лишена своей красоты

Посему ею зачастую правят местные правила, лишенные

конституционной чистоты

Но возводить их в ранг Основного закона —

значит быть наивнее выучивших арифметику детей

Конституция как Плерома – и не действуя, любых законов

реальней и действительней,

да и в высшем смысле —

самой жизни живей

11 | 00846 Вчера починяя обитые ступеньки крыльца

Обнаружил я две кошачьи мумии с сохранившимися

присохшими улыбками своего лица

Были они потустороннего (когда-то, видимо, пушистые,

милые) страшного и плоского вида

Эти, сгубленные какой-то трагедией, или просто случаем,

кошачьи Радамес и Аида

И подумал я: вот ты ходишь, любуешься, берешь

и оставляешь вещи

А как истлеешь, кто тебя полюбит – разве что только

с тобою рядом истлевший

11 | 00847 Государство – это отец, его мы боимся и уважаем

А в дни празднеств и побед с собою отождествляем

А Родина – это, естественно, мать, ее мы любим

и даже больше – обожаем

И стыдимся, и ревнуем, и презираем, и помыкаем,

и мучаем, и желаем

И наиболее впечатлительные, как говорит Фрейд,

убивают отца и с Родиной сожительствуют и все

не удовлетворены вполне

А мы – мы простые люди, мы и с отцами разойдемся

да и женимся на стороне

11 | 00848 Заметил я, как тяжело народ в метро спит

1 |00064 Как-то тупо и бессодержательно, хотя бывают

и молодые на вид

Может быть жизнь такая, а может глубина выше

человеческих сил

Ведь это же все на уровне могил

И даже больше – на уровне того света, а живут и свет горит

Вот только спят тяжело, хотя и живые на вид

11 | 00849 Известно, что можно жить со многими женщинами

и в то же время душою той единственной не изменять

Как же в этом свете измену Родине понимать

Ведь Родину мы любим не плотью, а душой

Как ту единственную, или не любим – тогда тем более

измены нет никакой

Но все это справедливо, конечно, если Родину, как у Блока,

как женщину понимать

Но нет никакого оправдания, кроме расстрела,

если она – мать

11 | 00850 Нет последних истин – все истины предпоследние

И в смысле истинности и в смысле порядка следования

Да и как бы человек что-то окончательное узнал

Когда и самый интеллигентный, даже балерина,

извините за выражение, носит внутри себя

в буквальном смысле, кал

11 | 00851 Я пил коньяк Камю и Шартрез с его тремя преследующими

друг друга вкусами

Пытаясь французскими средствами нейтрализовать

жизнь с ее глубокими укусами

И мне временно удавалось отстоять независимость

позы и лица

Но она по-советски, а в общем-то – по-международному,

заходила и кусала

с другого конца

И я подумал: коли ей дано нас зубами касаться

Отдам ей ее кусок меня и не буду считать его своим,

а как бы общим, где мы будем равноправно кусаться

11 | 00852 Да здравствует территория, народ, да и КПСС

Советского Союза

Слепленные в нечто такое историческими обстоятельствами

и времени узой

Да здравствует и мир во всем мире

Включающий в себя и войны, а то куда же их девать,

не делать же вид, что они противоестественны человеческой натуре

Да здравствует Я – яркий представитель

современной культуры

Предоставленный Богом для этой естественной, живучей

и смертной макулатуры

11 | 00853 Чтоб понять, чтоб понять

Что же это в мире происходит

Мало просто честным человеком быть

Надо еще быть и чем-то бессовестной птицы вроде

Чтоб щебетая возлететь

Пусть и умственным усильем

Над этим миром, имеющим конечным определением

все-таки смерть

И увидеть все это как бы в некоем историческом веселье

11 | 00854 Какой же надо достичь степени величья

Чтоб твоя зубная боль стала всенародным горем

безграничным

Но в то же время в этом опасность для обоих:

Народ будет слишком уж увлечен твоею всегдашнею болью

А ты, как бы это деликатнее выразиться – ведь не узнаешь

наперед

Вдруг с тобой не зубная боль, а что-нибудь неприличное

произойдет

11 | 00855 Людмила Зыкина поет

Про те свои семнадцать лет

А что ей те семнадцать лет

Тогда она и лауреатом Ленинской премии-то не была

Вот мне про те семнадцать лет

И плакать бы как про утрату

Что приобрел я за последующие двадцать лет?!

Оглядываюсь, шарю по карманам – ни премии, ни почета,

ни уважения, разве что

в годах приобретение —

да это все равно что утрата

11 | 00856 Вот букашка по руке мальчика ползет

Который вырастет, окончит школу в Университет пойдет

Где будет слушать лекции московского профессора

Рубинштейна

Излагающего взгляды великого Альберта Эйнштейна

В чем-то схожие с мыслями великого древнего индуса

Шанкары

Чей друг повинуясь неумолимым законам Кармы

За свои грехи в одном из будущих рождений букашкой

станет жить и вот —

По руке мальчика ползет

11 | 00857 Трудно жить на свете порой

Так пхнешь в сердцах кошку ногой

А рядом девочка заплачет горько

А ее мать работает в Парке культуры и отдыха имени

Горького

Где одна посетительница знала сестру генерала Брусилова

жены

Вот и выходит, что ты виновник Первой мировой войны

11 | 00858 Основатель Первой Конной

Семен Михайлович Буденный

Имел друга, у которого любовницы муж

Был честным человеком и к тому ж

До чрезвычайности общителен и один его знакомый

Знал бойца Третьей Конной

11 | 00859 Обычное дело – непогода

Но как представишь себе, что до следующей весны

два-три года

То если бы это было в моей моральной и человеческой

власти —

Отдался бы любой претендующей власти

Осмысленно отрицающей наличие погоды

Не говоря уже вообще о поголовной заселенности смертью

антигосударственной природы

11 | 00860 Дело было вечером

Делать-то было в общем нечего

Да и потом делать было нечего

А потом и вовсе уж делать было нечего

В смысле – ничего не поделаешь

Хотя это было с самого начала

11 | 00861 Полурусский смысл его понятно-нечеловеческих

устремлений

Тяжелой зрелостью отличался от всего, что делал Ленин

Даже скорее зрелостью самого проведения

Так что оба достойны пятерки за поведение

А с народом сложнее – он вроде бы круглый идиот:

Он, как все, руку тянет, а как спросят – так и не знает

о чем речь идет

11 | 00862 Еврей тем и интересен, что не совсем русский

А китаец тем неинтересен, что совсем не русский

А русский не то чтобы неинтересен

А просто – некая точка отсчета тех кто интересен

и неинтересен

НЕБО, ЗЕМЛЯ, ЛЕТО, ЗИМА

I

11 | 00863 Небо-то оно – небо

Да сколько до него лететь

Не менее, чем треть

Совокупной жизни всего человечества, едри его мать

Земля-то она – земля

Зато рядом, тем более, смерть

Тем более, что треть

Человечества уже и померло, едри его мать

II

11 | 00864 Лето-то оно – лето

Да столько его ждать

Что можно и помереть

Ждя это, как соловей лето, едри его мать

Зима-то она – зима

Зато рядом и не надо ждать

Можно даже не помирать

Ждя лето, как соловей это, едри его мать

ИНТЕЛЛИГЕНТ Что живет, живет, а потом умирает?

РАБОЧИЙ Человек

ИНТЕЛЛИГЕНТ Нет – Правда! Загадка вторая: Что бесплатно на этом свете?

РАБОЧИЙ Образование

ИНТЕЛЛИГЕНТ Нет – Правда! Вопрос третий: Что не поймаешь и не положишь на плаху?

РАБОЧИЙ Любовь!

ИНТЕЛЛИГЕНТ Нет – Правда! Я победил!

РАБОЧИЙ А пошел ты на хуй!

20 доказательств

1982

Предуведомление

Если пределом поэзии считать молчание, то, по мере удаления от него, можно различить следующие ближайшие уровни: называние (номинация), утверждение (постулирование), доказательство. Именно на этом уровне проявляются такие речевые возможности поэтического языка как вариативность и комбинаторика.

Онтологическое доказательство

11  | 00865 Когда бы этому не быть

Так отчего же оно есть

А коль оно в итоге есть

Так отчего же ему быть

Научное доказательство

11 | 00866 Когда бы этому не быть

Так отчего же ему быть

А коль оно в итоге есть

Так отчего ж ему не быть

Доказательство от обратного

11 | 00867 Коли это скажем есть

Так ведь может и не быть

А коли может не быть

Так оно напротив есть

Доказательство верой

11 | 00868 Коли этому не быть

Значит этому не быть

Значит так тому и быть

Значит так оно и есть

Парадоксальное доказательство

11 | 00869 Когда бы этому не быть

Не быть поскольку оно есть

Поскольку есть чтобы не быть

Не быть ему, чтоб быть как есть

Наивное доказательство

11 | 00870 Как же этому не быть

Когда вот же оно есть

Это же не может быть

Это же неправда есть

Фаталистическое доказательство

11 | 00871 Коли этому не быть

Так что пользы коли есть

Потому что в смысле есть

Вовсе ведь не значит быть

Художественное доказательство

11 | 00872 Когда бы этому не быть

Прекрасно что оно вот есть

Поскольку же такое есть

Прекрасно что ему не быть

Психологическое доказательство

11 | 00873 Коли этому не быть

Так ведь как же мне-то быть

Потому что коль я есть

И оно в итоге есть

Логическое доказательство

11 | 00874 Когда бы этому не быть

Так что ж оно такое есть

И как же это может быть

Чтобы не быть а все же есть

Прагматическое доказательство

11 | 00875 Коли этому не быть

Хоть оно обычно есть

Что же тогда будем есть

Что же тогда будем быть

Абсурдное доказательство

11 | 00876 Когда бы этому не быть

Чтобы не быть когда бы есть

Когда бы и не есть – не быть

Когда бы и не есть – не есть

Прямое доказательство

11 | 00877 Когда бы этому не быть

Тогда бы этому не быть

Когда же оно все-тки есть

Тогда же оно все-тки есть

Антинаучное доказательство

11 | 00878 Коли этому не быть

В том что уже явно есть

Значит что-то должно быть

Вместо того что не есть

Недоказательство

11 | 00879 Кабы этому не быть

Да кабы этому не быть

Кабы все что ни на есть

Кабы стало бы что есть

Легкомысленное доказательство

11 | 00880 Коли этому не быть

Так и этому не быть

Так быть может это есть

Или что другое есть

Глубокомысленное доказательство

11 | 00881 Когда бы этому не быть

Оно возможно так и есть

Должна на то причина быть

Которая не следствье есть

Оптимистическое доказательство

11 | 00882 Коли этому не быть

Коли так оно и есть —

Надо же такому быть

В этом все же что-то есть

Житейское доказательство

11 | 00883 Коли это скажем есть

Так чего ж ему не быть

Ну а коль ему не быть

Значит так оно и есть

Хвостатые стихи

1984

Предуведомление

Как сразу бросается в глаза, к нормальному стиховому организму снизу приделано некое развевающееся, разматывающееся, распыляющееся окончание неизвестного предназначения. Именно поэтому стихи названы хвостатыми. Но все, конечно, зависит от точки зрения – откуда посмотреть. Если посмотреть снизу, так и стихи можно назвать рогатыми. Пока я еще предпочитаю смотреть сверху.

11 | 00884 До восьмьдесят восьмого года

8035[11] Давай же, Рейган, жить любя друг друга

И будет тихая прекрасная погода

И ласточки будут летать любя друг друга

И звери будут ластиться любя друг друга

И люди будут ссориться любя друг друга

Ракеты будут рушиться любя друг друга

И земли будут рушиться любя друг друга

И мир будет рушиться любя друг друга

И все вокруг вскипит, вскипится, взроется, взовьется, обрушится, пыль мелкую поднимая, взвивая вверх, взбрасывая, засевая уголки отдаленные, все обнимая, выравнивая, отъединяя, утешая, умиряя, смиряясь, обнявшись и от мелочей мелких отрешившись, принимая, лаская, неземной любовью любя друг друга.

11 | 00885 Без видимых на то причин

8037 Что-то ослаб к Милицанеру

И соприродному размеру

Ему подобных величин

Через прозрачного меня

Уходит жизнь из этой сферы

Иные, страшные размеры

Ночами ломятся в меня

Но я их пока не допускаю

На мой конкретный облик примериться на время, необременительное для них по причине их вечности, ласково отставляя.

11 | 00886 Выхожу я на улицу Волгина

8038 Вижу: бродит ужасный злодей

Посреди неразличных людей

От меня же он не укроется

Подхожу к нему как полагается:

Я узнал тебя, страшный злодей!

Он кричит и как червь извивается:

Что ты делаешь между людей

Проклятый?! – и скрывается

Лающий

Воющий

Взвывающий голосом протяжным, мучительным, неисчезающим, тянущимся от самой Сибири, нитью кровавой по дну Оби и Енисея проскальзывающий, шнуром толстым через Уральский хребет переползающий, переваливающий, под Волгу ныряющий, Москву по кольцевой дороге охватывающий, в центр ее влетающий, ввергающийся, свивающийся, вскидывающийся фонтанами черной земли и асфальта, камня полированного, золота обрамляющего,

и на небо обратным фонтаном крутящимся уходящий.

11 | 00887 Ведь вот ведь – малое дитя

8108 А вырастет простою бабой

И будет думать все: куда бы

Девать себя, а то когда бы

Была бы малое дитя —

Все плакала бы безутешно

До наших дней – и всякий грешный

Устыдился бы

Сокрушился бы сердцем тонким, морщинистым, прослезился бы, голову бы свою твердую пеплом усыпал бы и снова, снова слезами залился бы.

11 | 00888 Две юные совсем девицы

8120 В кафе-мороженом сидят

Напротив их сидит поэт

И смотрит нежные их лица

Потом он им и говорит:

О, юные!

Нежные!

Невообразимые!

Поражающие душу щемящим чувством видимого

с высоты моего сокрушительного возраста, лет убегающих, срока приближающегося, уже выглядывающего из-за вашего нежно-холодеющего плечика, в мои глаза пристально через ваши головы вглядывающегося, но еще сохраняющего видимость молодости ваших лет, чтобы ловко увертываться при грациозном повороте головок ваших маленьких и чистых, для быстрого взглядывания за спину существа в чем-то вам самим подобного, но уже стянувшего черты лица своего, то есть и вашего тоже – милые! худенькие мои! – стальной сетью необратимости, невозвратимости, неотвратимости, невозвратности в это тихое предвечернее кафе, мягким холодком детского мороженного овеянного, невозвратимости взгляда поэта меланхолического лелеющего, знающего и наполняющего все окружение и ваши чистые бескачественные личики, мордочки лисьи, спинки лягушачьи, ручки беличьи сиянием смиренного, неподвластного еще ему в свободном, своевольном пользовании, но лишь эпизодически, набегами тайными, случайным взблескиванием чернеющих глаз фосфорических, поворотами нежного тела юности взвращающейся, беспредельного и неоднонаправленного Эроса.

11 | 00889 Первая конная, пан и барон

8124 Шли друг на друга от разных сторон

Шли они шли и в итоге пришли

В общем-то в землю в итоге ушли

И тополя шелестят с подоконника:

Нет на земле твоего первоконника

И пана нет, и барона нет, и царя нет, и героя нет, и первого

в стране дезертира нет, и ассенизатора революции нет, а чего нет – того уж нет, извините.

11 | 00890 Мы были молоды с тобой

8128 Как Киевская Русь прекрасны

А там пришел Иван Ужасный

А после первый и второй

Пришли большие Александры

А следом первый и второй

Пришли за ними Николаи

А там и разные Кассандры

И вместе с ними Далай-ламы

А там и наша смерть стоит

Какое имя предстоит

Ей дать —

И не знаю даже

Какое дадим —

Под таким и будет значиться в неописуемых пределах наших, в порывах бурного нетерпения перехлестывая границы исторические, обретая неведомые нам оттенки и придыхания, гримасы и благоволения в сердцах нам неведомых, утверждаясь волею своей, и нас тем самым в сердцах оных, нам неведомых ни по виду, ни по жару, ни по предназначению, измененными, но и неизменными, вечными, помимо своей воли и воли тех, принимающих – утверждая.

11 | 00891 Жил я тихо поживался

8131 В кулинарию ходил

И по мере слабых сил

Очень многим убивался

Но под вечер восходил

На седьмой этаж свой Грозный

Все что вместе – стало розно

Все что розно – во един

Некий

Сплелось

Под взглядом моим в дали голубой мной

прозревающим прозреваемой.

Песни стихи и стихоидные потоки

1985

Предуведомление

Устали мы писать стихи. Ах, устали. Все вместе, да и я, в отдельности, тоже. Стискиваем мы себя, стискиваем, усилием некой внешней мускулистой волевой руки тащим мы себя к источникам былых благоухающих вдохновений и терпим, терпим. Это ж известно, это ж всем известно, что перетерпев, бывает легче, легкость неземная бывает даже, как говорится, второе дыхание, как известно. Дотерпеть бы, а пока – страх, ужас, смятенье, разор, выклики дикие, несуразица всяческая, пока и не стихи даже, а мужество, одно мужество, исключительно.

11 | 00892 Январскою стужею, зимней порою

В вечернем окне как салют

Холодным сияньем горит надо мною

Вершина горы Монсальват

И тут же встают за моею спиною

Два рыцаря – Свен и Гундлах

Один поднимает огромное знамя

Другой – его кости и прах

Один запевает победные гимны

Другой закрывает лицо…

Прощайте, родные, я с вами погибну

Вот только февраль на крыльцо

Ступит

11 | 00893 Я был порой велик как Данте

Седьмого снизу этажа

Когда российская веданта

Вздымалась подо мной дыша

Весь внешневидимый маразм

Преобразуя в исихазм

Пламенеющий

В своем кружении

В своем кружении завораживающем всех по должным им уровням и этажам распределяя, просветление и любовь соответствующие вселяя – иерархия! иерархия небесная, иерархия благословенная, люби! люби нас, пронзай нас энергией своей! —

вот она! вот она! Русь святая! (в этом смысле)

11 | 00894 Не солнце ли спину печет-припекает

Мать сына родного корит-укоряет:

Так что ж ты, подлец, все в постели валяешься

Лишь к ночи, как тать-уголовник сбираешься

Он ей отвечает: Прости меня, мати

Такая мне жизнь, что от всех мне ебати

Художник я есть, я для мира – иное

И дело мое, как и татя – ночное

Тайное

11 | 00895 Сколько из здесь проживающих

Моющих руки в говне

Лающих и погибающих

Не подзревая об мне

Ветхие дньми и убогие

Не объясненные быть

И для чего многоногие

Вызваны воздух мутить

Мать их етить

11 | 00896 Изокефалия фекалий

На кафеле, где фал кефали

Как факел, как лекифа фал

Фалликулезно кейфовал —

Такое вот сложилось

11 | 00897 Когда пятая квантунская

Да гвардейская японская

Орденоносная еврейская

Армия пошла на нас

А мы взяли да по-русскому

По-простому – по-советскому

Да интернацьяналистскому

Да ударили ей в глаз

А из глаза из японского

Два такие скользко-скользкие

Как слезиночки июльские

Два упали островка

В наши воды да прибрежные

В наши руки нежным-нежные

Да в объятья неизбежные —

Ни за что не отдадим

11 | 00898 Вот ведь как оно бывает

Кого-нибудь подозреваешь

А сам отъявленный возьмешь

И вещь чужую унесешь

Там кто тебе уж судия —

Живи! – но жгучая твоя

Совесть

Поднимет тебя с постели косматой среди ночи жгучей

и погонит к месту преступления твоего: прости, прости, дорогой! —

не прощаешь? – вот, умру у ног твоих – не прощаешь? – вот пеплом сердца моего осыплю ветхую голову греха своего – не прощаешь? – суд совести моей превыше суда любого внешнего, вот он видит тебя и судит тебя судом высшим: вещичку ебаную пожалел, верховным провидением мне за страдания неземные мои и муки ненарочные мне свыше предопределенные, путем сложным через многие руки, и через твои поганые тоже, ко мне, как жертвенное животное, на заклание ведомую – вот, дарю ее тебе, бери! прощаю тебя – иди!

11 | 00899 Я ходил здесь веселился

Ох ж, ты ж, Боже ж мой!

А потом я удавился

Ох ж, ты ж, Боже ж мой!

Всякий хрупкий, всякий смертный

Ох ж, ты ж, Боже ж мой!

Хоть один может бессмертный

Ох ж, ты ж, Боже ж мой!

А коли один – так кто же

Ох ж, ты ж, Боже ж мой!

Знаю, знаю – ох, ты ж, Боже ж

Ох ж, ты ж, Боже ж мой! —

Это я

11 | 00900 Буря мглою небо кроет

Эка сила, еб ж твою

То вдруг цыганом завоет

Эка сила, еб ж твою

То медведицей проскачет

Эка сила, еб ж твою

То дитятею заплачет

Эка сила, еб ж твою

То опомнится красива

Вдруг у бездны на краю

Эка сила, эка сила

Эка сила, еб ж твою

11 | 00901 Арбайтер, арбайтер, ночью кипучею

Ночью кипучей и днем

Что ж ты себя так безжалостно мучаешь

Адским сжигаешь огнем —

Брат обреченный мой, враг мой измученный

Мучу себя что есть сил

Чтобы никто не сказал мной замученный:

Вот, он себя сохранил

Для счастья

11 | 00902 Куда ты, смелая малышка

Бежишь как милая зверюшка

Еще ведь малое немножко

И —

Отвалится сначала ножка

Потом и следующа ножка

Потом отвалится головка

Потом, и говорить неловко —

Уже такое, что и кошка

Есть не станет

11 | 00903 Льется песня под луной

Дикая и страстная:

Вот горишь ты надо мной

Полная и красная

Я один тебя люблю

Что прикажешь – сделаю

Хочешь – всех здесь перебью

Рукой осатанелою

Песня Рейгана – она

А мы поем свободные:

Сдвинься, подлая луна

Для счастья всенародного —

И сдвигается

11 | 00904 Собака бегает голодная

Зато она свободная

За то вот и голодная

За то вот и свободная

А, бывает, что свободная

Хоть и не голодная

Но если не голодная

Таки вот несвободная

Поскольку вот свободное

Оно всегда голодное

Но вот зато свободное

Хотя голодное

Но свободное

А жаль, что голодное

Жаль

Очень жаль

Что голодное

11 | 00905 Крыса выползла внаружу

И гуляет от хвоста

Ах ты, крыса, тварь ты Божья

Крыса-крыса-крысота!

Я иду к тебе с приветом

От погибели твоей

С ледяным вот пистолетом

С леденцами для детей

Твоих

Детишек малых

Детишек твоих малых

Милых твоих детишек

Детишек

Маленьких таких

11 | 00906 Вот мышь по дому ночью ходит

И ужас на жену наводит

Возьму-ка я большую палку

С крюком стальным-железным мощным

И перебью хребет ей тощий

Хотя, конечно, в общем – жалко

Да и мышь ли?

Оборотень ли гладкоструганный, душа ли грузом грехов

ей свыше отпущенных переполненная, иного воплощения испросивши, мерзостным видом наружным мерзости жизни своей прошлой

на наших глазах в суть не проникающих смиренно искупает —

а я, убийца смиренный на этом узком пределе на дело сие в пучине теснозавязанных взаимоназначенных отношений мира этого непросветленного на ее пути неминуемо поставлен

11 | 00907 Я маленькая балеринка

Живущая на склоне лет

Моя цветная пелеринка

Повылиняла весь свой цвет

А все не треплется, не рвется

И словно Делия легка

Да деревянная не гнется

Моя изящная нога

Сволочь, сука, блядь – не гнется! не гнется! не гнется!

не гнется!

11 | 00908 Обезьяна Гутанг выходила

С нею малый сынишка Жорж Занд

Раскрывала космический зонд

И на кофе ко мне заходила

Мы сидели с ней поздней порой

Крыса Коккер на свет выползала

И седою как лунь головой

Аве Цезарь! – в сердцах запевала

На мотив: любовь свободна, мир чаруя, законов всех она сильней, меня не любишь, так люблю я, так берегись же любви моей, меня не любишь, так зато тебя, сука, люблю я, так берегись же, блядь, берегись, у-у-у-у ты, сука такая, любви моей

11 | 00909 Вчера под окнами моими

Подранили машину

Она всю ночь словно Наина

Кричала и слезьми большими

Наверно капала на снег

А что? – какой-то человек

Видно, хотел украсть ее

Увести от хозяина родного, беспутного, пьяного, валяющегося где-то в сугробе и снами про Америку райскую наслаждающегося

11 | 00910 Генерал Каледин

Невысок и бледен

Повинуясь долгу

Выходил на Волгу

Восходил на кручу

Видел злую тучу

Подлую и сучью

Словно Аввакум

Тут его и взяли

Нитью повязали

Привезли в Москву

Смотрит: люди бродят —

Вроде бы живут

Вроде там и тут

И довольны вроде

Не рыдал, не бился

Разорвал те нити

И сказал: живите!

Да и застрелилися

11 | 00911 Вот юноша прекрасный

Сын Рейгана он был

И Сталина он дочку

Безумно полюбил

Родители узнали

И без разбору, блядь

Друг в друга тут же стали

Ракетами пулять

И всех поубивали

Лишь дочка та да сын

Живехоньки остались

А звали, кстати, их:

Поль Робсон и Любовь Орлова

11 | 00912 Что мы защищаем

Что мы бережем

Что мы в этом смыслим

Что мы смыслим в том —

Все мы в этом смыслим

Ну а в этом, в том

Что не защищаем

И не бережем

Тоже смыслим —

Потому и не бережем

11 | 00913 Пройдут года, настанут дни такие

И настанут дни такие

Настанут дни такие

Господи, настанут такие дни

Такие дни

А нас уже и не будет

11 | 00914 Кацап поцапался с ЦеКа:

Цапон тебе на путц цикуты!

ЦеКа тут: Цыц! – ему цитатой

И он – как катцет ВеЦеКа

Но другого

Менее значительного

Совсем маленького-маленького

Как цаца какая

Цирлиховая

11 | 00915 Широка страна моя родная

Так широка страна моя родная

Господи, так широка страна моя родная

Прости Господи, ведь так широка страна моя родная

Так широка страна моя родная

Так, моя родная

Так-то вот

11 | 00916 Сувана Фуми фасовала

Фасоны Фуми Носавана

Пока Сафо у Персефоны

В сифон фасоли насовала —

Вот она, разница

Между Древней Грецией

И Лаосом нынешним

11 | 00917 Когда большая крокодила

По улицам слона водила

То следом всякая мудила

Через неделю уж водила

Своего слоника

11 | 00918 Я приехал во Тбилиси

С некою коварной мыслью

С некою задумкой лисьей

Обмануть их всех в Тбилиси

Что в Москве я самый главный

Самый умный и прекрасный

А кто раньше был – тот умер

Мне оставил все в наследство

Они спросили: Ахмадуллина жива? – Жива —

а Вознесенский жив? – Жив – Так какой же ты самый главный? – Господи! – вскричал я – не понимают! Не понимают! разве же вы

не видите на лбу моем прозрачном знак тигра крестообразный, разве же не видите чакр моих вскрытых, кровью внутренней сочащихся?! – нет, не видим – отвечали – И черт с вами! – сказал я

И уехал из Тбилиси

Заметая след свой лисий

Хвостом пушистым

11 | 00919 Когда во Тбилиси проездом я был

Тбилиску одну я себе полюбил

Я ей говорил: дорогая, как бренны мы на этой сладостной земле, как невидимо разводит нас неумолимое время, ты вроде бы

еще здесь, рядом, ласкаема нежным взором и легкой рукой моей,

а не ведаешь, что я есть уже несомый порывом неведомым уносящим за безумные километры расстояний

Не помнишь, не видишь, не слышишь, не знаешь…

Она отвечала: в Москву уезжаешь

Что ли?

11 | 0092 °Cова оленю говорит:

Вот, по тебе душа болит —

Какой ты нежный и красивый

В сравненье с пищею моей —

Породой пакостной крысиной —

Понять их можно, медведей

Когда слезами обливаются

И от тебя бежать пытаются

И не могут

11 | 00921 Медведь оленю говорит:

Послушай, мой товарищ добрый

Душа горит как пламень добрый

Но страстью дикою горит:

Вайя!

Олень ему и говорит:

Вайя!

Послушай, мой товарищ добрый

Вайя!

В душе пылает страх недобрый

Вайя!

Но и смирением горит

Вайя!

Душа моя

11 | 00922 В припорошенном полушубке

Снежок отряхивая с шубки

Татьяна Ларина тайком

Вошла в мой запустелый дом

Перегибаясь в стане молодо

Губами бледными от холода

Проговорила чуть дыша:

Вот я от чести и от долга

Я шла к тебе так долго-долго

И вот пришла

К тебе

Ко мне?

Господи! от мужа! генерала! заслуженного? в боях изувеченного! что же люди скажут? – а я пришла! – да, да, но как же? эти горы снега, пространства лет снегом годов запорошенных, в нашей убогости даже неодолимому воображению поэтическому, призванному – а я пришла! – повернуть их в безумном высокомерии самомнения их необратимости перед лицом жизни бегущей (в пределе своем смертью называемой!) тайными путями в единственном направлении угадываемом – а я пришла! пришла! – среди хитросплетений неопределимых, неулавливаемых глазом, мелочью житейской удрученным – а я, а я пришла! – угнетенным – а я пришла! – удавлен… – а я пришла! – ужал… – а я пришла, пришла! пришла! пришла! – ужапришла, ужапришла, ужпришла, ужпришла, ужпршла, ужпрша, ужрша, урша, прш, рш, ш-ш-ш-шшшшшшшшш – ла

11 | 00923 С горки саночки бегут

А в саночках бледных

Цесаревича везут —

Вот он, наш наследник

А навстречь ему мужик —

По горлышку бледненькому

Ножичком-то чик-чик-чик

И нет наследника

И улыбается стоит:

Кто следующий? —

А следующего-то и нет —

За мной не наследуешь

Уж ничего

11 | 00924 Чудище ты юдище

Страшилище-могилище

По имени Параскевья

А по званью – генерал-майор

Кровь-от хлещет из твоих военных пор

Родимая, кормилица

Отпусти, проклятая!

Кровь хоть и не водилица

И все – небогатая

Моя кровь-то

Хрупенькое все

1996

Предуведомление

Собственно, удивляться надо не хрупкости всего окружающего, а тому, что поверх этой тотальной хрупкости нечто возникает длительное и упорное по человеческим и даже историческим меркам. Удивительно ведь, что приходит поезд или самолет, тебя встречают ровно в срок, рядом оказывается машина, везет к отелю, где и комната оказывается, на сборище ровно в определенный час (или чуть-чуть попозже) народ собирается, назад в отель, назад в случившийся ровно в срок самолет, где опять ничего не рухнуло, хотя все, вроде бы, этому споспешествует. А и рухнет от землетрясения или тайфуна, на удивление снова восстанавливается. Вот ведь чудо. Ведь хаос, особенно в мегаполисах, вроде бы имеет столько поводов и случаев все к черту снести. Ан нет, удерживается и все выше надстраивается. И все выше. И все выше. Выше.

* * *

А то кто кого ударит по харе рукой, а она туда и проваливается, проваливается, проваливается – ужас, как хрупко все

* * *

А то кто сам себе руку на грудь положит, а она вдруг уходит внутрь, и он сам за нею летит, летит, не ведая куда

* * *

А то кто коснется кошку погладить, а она хрупенькая треснет и вот уже оба проваливаются, проваливаются

* * *

А то стоишь, вроде, не двигаешься – так прямо под тобой кусок выламывается, и ты пропадаешь

* * *

А то сам весь хрупкий – кто-то касается тебя, и ты глядишь уже ему вослед, как он летит-летит-летит туда, в тебя, неведомо куда

* * *

А то понастроят палочек над бездной, да и прыгают по ним, пока одна не уходит в хляби – они на другую, верхнюю умудряются перескочить

* * *

А то прыг, прыг – да и в некую сеточку спасительную, по-над бездной растянутую! глядь – а это фантазия одна

* * *

А то крылья, крылья приладят, да и улетают, улетают от всего этого, вдруг – бряк! – да и рушится все в бездну, их внимательно ожидающую

* * *

А то вдруг налетит откуда-то, все мелким битым стеклом засыпет, а после веником и сметет

* * *

А то вдруг из-под ногтя вылезет, осмотрится, ручонками все захватит, да и снова под ноготь уйдет

* * *

А то вроде бы и вовсе ничего, вроде бы и никакого действия не произойдет, все на своих местах, а чувствуется – не устоять

Невероятные истории

1998

Предуведомление

Действительно, мы со всех сторон окружены столь невероятными историями об спасениях, исцелениях и пр. О бесчисленных чудодейственных колдунах, целителях, йогах и хиллерах, поворачивающих вспять весь причинно-следственный губительный процесс, что не хочется просто верить в нудный и отвратительный естественный ход событий. Но вот приходится. Хоть он и невероятен, но, увы, гораздо более част и принудителен

* * *

Совершенно непредсказуемая история – дитя вывалилось с 14-го этажа и умерло, а не выжило, как ожидалось

* * *

Или другая совершенно непонятная история – человек два месяца лежал, не приходя в себя, но, не как ожидалось, выздоровел, а скончался – действительно, достаточно невероятно

* * *

А вот история не менее странная – человек попадает в клетку к хищнику, говорит какие-то магические слова, но против всеобщего ожидания, съедаем им до костей

* * *

Или вот о том, как двое выпали из самолета, не имея парашютов и, несмотря на все ожидания, разбились насмерть, хотя многие оправданно ожидали их спасения

* * *

Или еще, как некто, заболев неисцелимой болезнью, решил не ходить по ненужным врачам, а лечиться самому, однако же, к всеобщему удивлению, достаточно быстро скончался

* * *

Еще про то, как один, веря внутреннему голосу, который должен вывести из любой ситуации, пошел в горы, да так и, несмотря на всеобщее ожидание, не вернулся

* * *

Или вот, как несмотря на все понятные ожидания, человек с отрубленными ногами так и скончался, не дождавшись протезов, на которых он должен был научиться танцевать – все неприятно удивились этому

* * *

Или человек, попавший в самое пекло битвы, не совсем ожидаемо для всех, погибает там самым обычным способом, а не возвращается целым и невредимым, как это должно вроде бы быть обычно

* * *

А вот совсем невероятное – на человека одевают петлю, из-под него вышибают табурет и он бездыханно повисает в петле, а не чего-нибудь иное, что естественно было бы ожидать от него

* * *

И вот еще, под человеком разводится костер, пламя вскидывается вверх, все с беспокойством, но с интересом ожидают, как, каким образом ему удастся избежать трагической развязки, но он с воплями и криками не избегает, к немалому удивлению собравшихся

* * *

Или, к примеру, человека хватают за волосы, погружают в воду, держат там без дыхания 20–25 минут, отпускают, все с уверенностью ожидают его живое появление из воды, однако же он медленно всплывает тяжелым и неповоротливым трупом, что всех глубоко и неприятно удивляет

Слова, которые я никогда не употреблял в стихах

1999

Предуведомление

Никакой специальной хитрости этот сборник в себе не содержит. В нем действительно, упоминаются слова, которые я никогда не употреблял доселе в своих стихах. Может быть, позднее и употреблю когда-нибудь. Хотя, вот уже, собственно, здесь и упомянул. Ну, естественно, это не все слова, которые я не упомянул. Всех их и не перечислишь. Я даже подозреваю, что их количество во много раз превышает словарь мной упомянутый. Но просто как пример привожу некоторые.

* * *

Я припомнил, что в своих стихах никогда не упоминал слова проказливый, обертон.

Кориалан, банкирша, вздрючить, грудница, егоза,

заушить, лучезарный.

А также и слова мерлушка, хлопчатник, любезник,

трахея, слупить, синявка, рокамболь, раззява и раскоряка

не упоминал.

Не упоминал также ландрин, летник, междурядье,

метис, наваха, нагар, обольшевичить, овцебык, парфянка, пассатижи, переднеязычный, двухтактный, крещендо, невподым, кислосредный, экивок.

Не упоминал индо, надысь, опупел, лишенец, шебутной, Ичкерия, Филипп Киркоров, заимодавец, солонина, подселенец за выездом, слезливая гадина, Фирдоуси, Анн Арбор, корчмарь, Сапармурад, залоговые облигации, себяобожание, сейсморазведка, инфильтрировать, толоконный, токката.

Да и мало ли еще

Стихи с небольшими но необходимыми объяснительными вставочками

1999

Предуведомление

В период слома культур, отваливания, отплывания целого огромного культурного эона со своими высотами, идеалами и героями, разрыв культурной памяти и взаимного понимания поколений, стоящих на грани разрыва, весьма важна возможность понимания друг друга. Я стал замечать, что многие имена и события, поминаемые мной в стихах просто по факту своего недавнего существования практически неизвестны молодым людям. Поэтому основной смысл, изюминка стиха зачастую просто проскальзывала мимо их внимания, оставляя даже не просто равнодушными, а в некоем недоумении. Никакие последующие объяснения не могли исправить ситуацию. Поэтому я решил вставлять эти объяснения прямо внутри текста, сделав их частью самой поэтики.

11  | 00925 Я вышел в поле погулять

И вижу вещую картину

Вещее – это необыкновенное такое

Стоят два-три, вернее, пять

Что называется, кретина

Кретины – это неординарные такие

Это у нас они – кретины

В какой-нибудь же, скажем, Англии

Англия – это страна такая

Они без всякой там рутины

Опознаны были б как ангелы

Ангелы – это нечеловеческие существа такие

Да, у нас все несколько иначе

Да и вера иная

11 | 00926 Всем памятен нам носорог

Носорог – это зверь такой

В своем магическом обличье

В кремлевский красочный чертог

Чертог – это жилище такое

Явился символом столичным

И там живет неокрестясь

Доныне – Етнеокр Естясь —

Именем

Осеняем

Етнеокр Естясь – это магическое имя такое

11 | 00927 В Беляево возле пруда

Среди дерев изокефальных

Изокефалия – это термин такой

Признаться, что не без труда

Бродил я посреди фекалий

Фекалии – это говно такое

И был весьма разочарован

В природе, коей очарован

Был

Буквально вчера

11 | 00928 Убили бедного Версаче

Версаче – это модельер такой

А я как раз в то время в Сочи

Сочи – это город такой

Бездельничал что было мочи

И думал: что же это значит

Коли таких людей могучих

Как мух стреляют – лучше мухой

Прямой

И быть

И стал

11 | 00929 Мы возле мощного Днепра

Днепр – это река такая

В моем глубоком детстве жили

И рыбовидный Годнеп Ра

Годнеп Ра – это существо такое

Все перенапрягая жилы

На берег мощно выходил

Ты говорила: Крокодил

Это! —

Крокодил – это зверь такой

Ну какой же это крокодил! – восклицал я

Хотя, конечно – ребенок был еще несмышленый

11 | 00930 Один известный русский киллер

Киллер – это убийца такой

В далекой Греции убит

Греция – это страна такая

Руки раскинув он лежит

Парки прядут, взирает Клио

Клио – это богиня такая

А на далекой родине забытой —

Снега, и, в свою очередь, убитый

Этим киллером

Лежит раскинув руки

И глядит в бледное российское небо

11 | 00931 Луна проходит над полянами

Удмуртов, угров и зарян

Удмурты, угры и заряне – это племена такие

Сатировидная и пьяная

Сорняк, крапива и бурьян

Встают

Сорняк, крапива, бурьян – это травы такие

И человеческие существа

Из нор полнощных выползают

И сок их и пьют и замерзают

Застывают как бы

В воздухе

Глорифицирующего вещества

Первичного мироздания

Глорификация – это прославление такое

11 | 00932 Выступает губернатор

Губернатор – это чиновник такой

Говорит о жизни трудной

Сам – гляди-ка! – аккуратный

Сам из области-то рудной

Руда – это порода такая

Говорит, что безработны

Всей Сибирью – да уж то-то

Видно

По нему

Что от работы не зачах

11 | 00933 Как посыпет страшный дождь

Ты послушай меня, Саша

Саша – это имя такое

Вроде бы его и ждешь

А посыпет – так и страшно

Ужас прямо!

Непонятная стихия

Стихия – это понятие такое

Правда, может, вот стихи я

Напишу

Может и полегчает? —

Может, и полегчает

11 | 00934 Стало так тоскливо жить

Я б хотел фашистом быть

Фашисты – это люди такие

Чтоб идеею высокой

Быть иссеченным вдоль тела

Как зловещею осокой

Чтобы больше не хотела

Душа

Благодушествовать

Обстоятельное повествование

2000

Предуведомление

Эта сумма текстов могла бы служить развернутым предуведомлением к некоему роду обстоятельных и фундаментальных писаний, которые нынче уж и не производятся на свет. От которых нам в виде осевшей пыли и остались такие вот тексты.

* * *

Я расскажу вам несколько историй, касающихся различных людей в различных положениях и обстоятельствах с разной степенью вразумленности воспринимающих как ход происходящего, так и его результаты

* * *

Мы проследим ход нескольких мыслей, столь повлиявших на историю всего человечества, сколь и не оправдавших возлагавшихся на них всеспасительных надежд

* * *

Попытаемся также отвергнуть несколько несостоятельных претензий, предъявляемых как нам, так и любому другому, по причине их неадекватности моменту, к тому же давно уже и минувшему, несмотря на их вроде бы несомненную к нему привязанность

* * *

Неожиданно припомним ряд обстоятельств, абсолютно выпавших из памяти не только нашей, но и современников, что, несомненно, подтверждает неслучайность всеобщих афазий и травматическую болезненность некоторых фактов

* * *

Осмыслим некоторые варианты некоторых, всем нынче предлагаемых проблем и затруднений, впрочем, принципиально не имеющих разрешения

* * *

Предложим некоторое количество лозунгов, оставляющих, правда, желать лучшего, но имеющих все-таки определенную риторическую применимость за неимением на данный момент под рукой более действенных

* * *

Скажем самим себе несколько столь сильнодействующих и удивительных слов, что после этого останется лишь оторопело и неисповедимо молчать

* * *

И, вообще, соприкоснемся с каким-то количеством неизведанного, не имея возможности указать его точные объемы, так как оно неизведанно

* * *

И, в результате, придем к некой вариантности результатов, что нисколько нам, в итоге, не поможет, но вряд ли и что-то испортит окончательно

ИЗ «Ахматовско-пастернаковско-заболоцко-мандельштамовского компота»

Абрамцевский сборник (стихи 1969–1971)

1973

Предуведомление

Этот сборник составлен летом 1971 года, когда трое художников, Шелковский, Лебедев и я, жили и работали на одной даче в Абрамцево все лето. Д.А. Пригов частенько заглядывал к нам в гости на день-другой, читал свои стихи. И вот нам троим пришла мысль собрать лучшие на взгляд каждого стихи последних лет. Отбор каждого, к удивлению, совпал с отбором остальных, и мы решили издать его маленьким тиражом. Так получился Абрамцевский сборник.

Б. Орлов

11  | 00935 Июньский необременительный свет

Разросся и длился по листьям и травам,

Держал на ладони малейший предмет,

Но вглубь не заглядывал – не было права.

И было засеяно все бытие

Таким невниманием и безразличьем,

И дни обретали бессилье свое,

И были уверены – это величье.

И только в душе оставался просвет

В какую-то темень, в невидное что-то,

Спохватывались – «А ведь ночи-то нет!»

И новая в сердце входила забота.

11 | 00936 Вечер. Тени отпустило.

Вот коровы издали,

Как спокойные светила,

Медленно плывут в пыли.

Тьма спускается по скатам.

Месяц вспыхнул и потух.

Николаевским солдатом

На насест прошел петух.

Оступился и теряет

Почву под ногами сад,

И висят, не повторяясь,

Смолкнувшие голоса.

11 | 00937 Разлука, слезы, суета,

Год, листья, слезы, всепрощенье,

Год, память, листья, память, мщенье,

Разлука, слезы, суета,

Предсердье, сердце, темнота,

Слеза и ужас, и прощенье,

Молчанье, сырость, помещенье,

Разлука, слезы, суета.

11 | 00938 Конец июля. Воздух чист

В тени среди растений пышных.

Но вскорости здесь каждый лист

Свой смертный приговор подпишет.

И поплывут среди стволов

Бесцветные дымы событий,

И пруда водяной покров

Затянется стальною нитью.

И будет слышен каждый шаг

В тиши аллеи Патриаршей,

И сумрак будет не спеша

Губить воспоминанья наши.

11 | 00939 Спокойное озеро. Тихо кругом.

И сад в отдалении дышит.

И старый художник. Он мне незнаком.

С утра он все пишет и пишет.

Он все напрягается. Хочет украсть

Неведомых черт выраженье.

За ветки цепляется, чтоб не упасть,

И видит свое отраженье.

Какая судьба! – быть в невидном плену

У тьмы, со спины заходящей,

Пытать у природы исход и судьбу,

Покой, ей не принадлежащий.

11 | 00940 Я еду фронтом золотым,

Деревья – как цветы,

Они над миром сеют дым,

И сами словно дым.

Сквозь них проглядывает даль,

Как будто невзначай,

Как спрятанная вглубь печаль.

О чем она, печаль?

Что им печали, золотым!

Они ведь как цветы!

Они над миром, словно дым,

Неисцелимый дым.

ФАУСТ

11 | 00941 О, боже! Тяжкий дух молвы

И старость за окном – но это!

Не преклонить усталой головы

Ни к одному разверстому предмету!

О, боже! Ты оставил их!

Как тихо обнищали люди!

А этот твой бесстыжий ученик,

Что может он, когда не любит?!

Он плачет на краю души,

Моей души! До коей доли

Дожил! О, боже, разреши

Ему предстать в твоей юдоли.

11 | 00942 Над городом чужую чашу слез

Какой-то ангел впопыхах пронес,

И обронил одну и в наш предел,

И ветер нес ее над сумерками дел,

Над тишиною, где творился сад,

Над крышами, над серостью оград,

Над памятью, где каждый бывший – свой,

Над городом, что прежде был Москвой,

Но в лужах вдруг зашевелилась быль,

Их перешагивали столбы,

Перебегали тени и слова…

Какая жизнь – она опять жива!

Опять у слез единственный закон

На каждый миг, на каждый взмах и сон!

ОФЕЛИЯ

I

11 | 00943 Как острым вызвана лучом

От всей земной породы —

Мой бог, о чем она, о чем?!

Судьбой! – в ее-то годы

И с книгой у окна… Они,

Как два моих недуга,

Восходят из своих глубин

И смотрят друг на друга.

Но я с ней связан не на час,

Под коркой дней случайных,

Как две былинки, два луча,

В луче первоначальном.

II

11 | 00944 Прости, Офелия, прости!

Здесь жизни нет двоим.

О, как меня измучил стих

Присутствием твоим.

Я выбирал слова тесней,

Все думал – это стих,

И все касался как во сне

То глаз, то губ твоих.

III

11 | 00945 Так воздух, поверху летя,

То возгласом, то всхлипом клейким

Вылепливает, как дитя,

Воспоминания о флейте.

Так дух мой, свергшись с высоты,

Тебя охватывая разом,

Спрессовывает все черты

До неприступности алмаза.

11 | 00946 Старинная повесть весеннего дня,

Из пропасти встали растенья и жилы —

И малого имени не отнять! —

Как с давешней жизни в слезах уложили.

Все та же поспешность ресниц у лица,

И бабочек выпарх и прах торопливый,

И хлопоты птичьи, и с крыльев пыльца

Под пальцами, с тополя – пух тополиный.

И это немыслимое житие

Приходит и дышит над горсткою соли,

Но вот подплывает и сердце мое,

Едва различимое даже для боли.

11 | 00947 Арык засыпав листьями,

Арык, арык.

Высохший, как изглоданный.

Арык, арык.

Дворник с бородою полувыдранной

Сгребает хлам.

Сгибается, сгребает граблями

Этот хлам.

И поджигает, и поднимается

Горький дым.

Впивается и разъедает душу

Горький дым.

И солнце волосами пыльными

Метет.

И на зубах скрипит, и рассыпается,

И опять метет.

ОСЕННИЙ САД

(цветы)

I

11 | 00948 Цветы вдыхают сырость. Дождь

С утра просыпался из тучи.

Выходишь в обмелевший сад и ждешь,

Ждешь – не проглянет ли где случай.

Но нет. Нет. Сепия теней

Свисает с каждого предмета,

И восковая слабость дней

Уже не в силах скрыть предметы.

Где извороты голых клумб —

Знак, что слезой не откупиться,

Что, как по битому стеклу,

Вышагивать по этим листьям.

II

11 | 00949 Цветы поникшие стоят.

От самой маленькой частицы

Очистившиеся, чтоб в сад,

В иную вечность просочиться.

Чтобы сменяя строй и час,

Взойти над сутью планетарной,

Которую не видит глаз,

Но чует сердце благодарно.

III

11 | 00950 Цветы склонились за порог,

С судьбой в согласии негласном.

Кто образумится: «Мой бог!» —

О, тот уж в возрасте опасном.

Того листы не пощадят

И с ученической толпою

Потащат в обмелевший сад

К несохнущему водопою.

И беспощадные стволы,

Не справившись, мужи ли, дети ль,

Их поведут на приступ мглы

Путем неслыханных свидетельств.

11 | 00951 Я с тобою, изгнанник в быту!

Над твоею прогорклою чашей

Поклоняюсь и пью – это наше!

Но вина-то, вина-то – и ту

Называю своею и пью

Из твоей неисполненной чаши.

Этот возраст – он наш. Признаю.

Он, как смерть, узнаваем с полслова,

Он нас ждал, он не выпадет снова.

Кровь и слезы, и бедность свою

Называю своими и пью,

И, да выпадет прежнее слово.

11 | 00952 Как пыль, прибитая к земле,

Неразличимая природа

Скользит и прячется в воде,

И задвигает камень входа.

Пустынен вечер над рекой,

Назначенный на этом месте,

И мускулистою рукой,

Как бич, взнесен на небо месяц.

Он вьется и сияет вслух

Над безответною пустыней…

Но тихо! Божий мир не глух!

И только кровь по жилам стынет.

11 | 00953 Мне снилось, что я сплю, когда она без звука

Вошла и села в изголовье дня.

Пересекла поля, открыла дверь, без звука

Пошла и в изголовье села у меня.

Я потянулся к ней, она спокойно

Тень с моего лица в сторонку отвела,

Приподнялась, склонилась и спокойно

Рукою тень, как воду, отвела.

Мне снилось, что проснулся я, она без звука

Вспарила надо мной и улетела прочь,

Вдруг потянуло ветром, и она без звука

Вспарила надо мной, и опустилась ночь.

11 | 00954 Пододвинулась туч неживая стена

И молчит, и не дремлет, и дышит,

И земля, словно пруд, обмелевший до дна,

Словно облик, глядящий из ниши.

Сквозь глаза проступает и капает тьма

Необдуманно выпитым зельем,

Мелким стуком внизу покатились дома,

Наклонилась и вылилась зелень.

И запахло тяжелым и горьким дождем,

Только ветер, как время неровный,

Все стоит у порога дыханья и ждет —

Не проглянет ли нужное слово.

11 | 00955 Я положил себе за правило святое

Жить, не вдаваясь в таинства предметов,

Что может показаться преступленьем

Перед судьбой и тайной человека.

Но, боже мой! Когда с таким исходом

Душа себя до жести напрягает,

Чтоб удержать немыслимое тело,

Которое вот прыснет врассыпную,

Подобно тысячи нечаянных зверьков,

По всевозможным захолустьям мира.

Воительница бедная! Душа!

До гордости ль?!

До вечности ль?!

До славы ль?!

11 | 00956 И возвращается печаль в круги свои,

И раздается запах горьковатый,

Как листья жгут свидетельства и даты,

И возвращается печаль в круги свои,

И возвращается печаль в круги свои,

И осыпается над этой глушью,

И вспыхивают кликнутые души,

И называют имена свои.

11 | 00957 Крылатая осень стоит над Москвою,

Теряя рассудок и памяти счет…

«Дитя мое, осень! Я муки не скрою! —

Я к ней обратился. – Настал мой черед».

«Тебе оставаться, а мне скоро снеги

Засыпят лицо, наподобье платка.

Дитя мое! Осень! Мне скоро на веки

Опустят два стершихся пятака».

11 | 00958 Хлебников в Петербурге

Как над острогами Алтая,

Неразговорчиво спеша,

Небесным телом пролетая,

Скользила Хлебникова душа.

Он сам же редкие власенки

В сердцах рукой крутил одной,

И был развешан, как для съемки,

Вдоль улиц город водяной.

11 | 00959 Опять Рембрандт лежит подспудной тайной

На сердце обмирщенных залов,

Когда мирьяды глаз единым блеском

Ощупывают лица, как слепые,

Когда с черты неведенья полотен

Нам не переступить в живую тайну

И не пройти ее насквозь, как камень воду,

И со спины на действо не взглянуть.

11 | 00960 Из трубы вертикально дым

Поднимется раструбом длинным.

Мы с тобой у окна сидим,

И варенье глазастой малины

Горностаем течет на стол,

Осы черные, словно тигры,

Чуя этот кровавый настой,

Затевают опасные игры.

Кошка смотрит сквозь стену вдаль,

Как красавица полнотела,

И косит – на столе еда

От обилия потемнела.

И оранжевую ладонь

Сзади полдень кладет на плечи,

Потяжелый, немолодой,

С теплотою нечеловечьей.

11 | 00961 Спускается вечер, и день-пилигрим

Уходит коричневым спилом

В соседний овраг, где один за одним

Их целая жизнь накопилась.

Конец февраля, но наверно весна

Уже не дает им покоя,

Они поднимаются, как ото сна,

И бродят над сонной рекою.

А, может быть, просто, оставленным дням

Не жить без обещанной дани,

Они поднимаются и от меня

Последнего «да» ожидают.

СОНЕТ

11 | 00962 Неопылимый пруд

И праздные аллеи,

Где времена плывут,

Да тополя белеют,

И, кажется, зовут

Вон там, в конце аллеи… —

О, путь пяти минут! —

Но на сто лет светлее!

Но, кажется, зовут

Вон там, в конце аллеи,

И ждут, и слезы льют…

О, боже! Что за труд! —

Перелистать весь пруд

И подмести аллеи.

11 | 00963 И это море, из-под спуд

Выкатывающее волны,

И этот наш испуг невольный,

И на руках следы от пут,

От водорослей и от гальки,

И путь, разъетый серым тальком,

От берега до дома путь

Под солнцем ярким и небольным.

И этот наш испуг невольный,

И ночь, сырая как купель,

И горный месяц, как идальго,

И эта тьма, и этот хмель,

И час молчания застольный,

И этот наш испуг невольный,

И тьма сырая, как купель…

11 | 00964 О, баснословный дар святых,

Творить, не ведая печали,

Как будто мир еще вначале,

И не длинней, чем этот стих,

Когда достаточно молитвы,

Скрипучей маленькой калитки,

Чтоб в сад цветущий забрести,

Где сыплет снег – и все печали…

Встречали ль вы? О, вы встречали ль?!

Спаси нас! – И его прости.

11 | 00965 Посыпал снег из-под небес,

И сразу воспарили зданья.

День непонятен, словно срез

Какой-то кровеносной ткани.

Во двор проглянется окно…

Проснись же! Наши души где-то

Отжитые давным-давно,

Совпали с торжеством и светом.

11 | 00966 Какая тишина!

И пруд укутан ватой,

И, кажется, слышна

Усопшая когда-то

Слеза, и этот дом

С засыпанным порогом,

И ветви, над прудом

Творящие тревогу.

И небо смотрит вверх

И видит над собою

Преображенье всех,

Засыпанных зимою.

11 | 00967 Неслышимый, день ото дня

Лес выливался темной кровью,

Как след от страсти, иль огня,

Иль лезвия, или злословья.

Летел и падал сам в себя,

И раскалялся мукой крестной,

И белым пламенем слепа,

Из точки хлынул на окрестность.

И загудело, как в печи,

Все сдавленное поднебесье,

И стало страшно, и почти

Раздались тьмы и занавеси.

11 | 00968 Так вот она какая, смерть!

Я и не знал ее пружины,

Что сотни лет бок о бок с ней

Мы вместе в этом теле жили.

Взойдет луна и выйдет вор,

Разбойник, тать, знакомый с детства,

Пересечет пустынный двор

И всадит ножик мне под сердце.

Я не боюсь его в ночи,

Он тот же случай, иль удача,

И в обществе первопричин

Он ровно ничего не значит.

Он пленник. Он меня сильней

Лишь в эту пору, в эту слякоть.

К кому ж ему, как не ко мне

Идти и убивать, и плакать.

11 | 00969 Господь забыл свои места,

С утра заросшие дождями,

С изнанки тесного листа

Потьма струится в мирозданье,

Сплетая весь окрестный вид

В живую ткань перемещений,

Без обещаний и обид,

Без слабости и всепрощений.

И поднимается в душе

Навстречу бережность такая…

Бессмертьем, кажется, уже

Простегана их ткань живая.

СТАРЫЙ САД

11 | 00970 Мороз был, как недвижный вихрь,

Со всею яростью бездонной

Вмещался он от сих до сих,

В саду, алмазом на ладони.

И в воздухе, так высоко,

Вдали, с медлительностью древней,

Плоды неистовства его,

Летали белые деревья.

И пруд был спрятан сам в себя,

И бился тихо, словно сердце.

И памятливей страстотерпца,

С утра округу серебря,

Ходило солнце мимо дома,

Где все забыто и знакомо.

11 | 00971 Холмики, поросшие травой,

Выцветшие от дождя ограды,

А внизу, как в пропасти живой,

Сыпятся дома на дне оврага.

Ставни, двери стукают всерьез,

В сути поднимаясь до искусства,

Кто же это кладбище вознес

На такую высоту и пустошь!

Что опять не провести черты

Между почвой спрятанной и небом.

И опять внизу до темноты —

Двери, ставни, горести, победы…

11 | 00972 Воздух колышет соседнего сада

Крылатую тварь и листву на ветвях,

Вплавь вознесенная, прячет ограда

Неясных цветов полусонную явь.

Одноэтажного дома постройка

Никнет к земле под наплывом небес,

Беззвучные камни и вечер нестойкий,

Да непостижимый паденья отвес.

С открытыми ночь подступает глазами,

Невидящим взором обводит косу,

Сады и дома, комаров над садами,

И море, подползшее к самому сну.

11 | 00973 Незнаемой зимы

Бессменная пора.

Все сроки снесены

И длятся до утра.

И час имен далек,

И солнце по утрам

Скользит, как мотылек,

Над перекрестьем рам.

Но чудится всерьез:

Меж нами третий – ночь.

Так до седых волос

Себя не превозмочь.

И снова по утрам

Не провести межи

Над перекрестьем ран,

И это значит – жизнь.

ДОРОГА

(песни северного Орфея)

I

11 | 00974 Я не жил здесь, я пилигрим,

Сквозь дней метель и гам

Иду печален и один

Опять к твоим ногам.

В горах, ступая по репью,

Спускаясь в тень долин,

Смеюсь, играю и пою,

Печален и один.

Пою: ужели прежних дней

Вотще любовь моя,

Как выпь над призраком полей,

Над призраком жилья.

Пою: он нас переживет,

Мир, сотканный из слез,

Проглянет мне из темных вод

Лишь прядь твоих волос.

Я не жил здесь, я пилигрим,

Я только пел в пути,

Всегда печален и один,

Печален и один

II

11 | 00975 Вновь посетил я край, где

Где говорит Ока,

Скитайся и играй,

Сказали берега.

Я столько накопил

Их за нелегкий путь

Пологих и таких,

Где страшно вверх взглянуть.

Я столько делал дел,

Я столько слов сложил,

Что перепутал, где

Скитался, пел и жил.

Что кажется родным

Мне каждый новый край,

Мне каждый кров и дым…

Скитайся и играй!

III

11 | 00976 Дорога… – «Послушай, за поворотом…» —

Дорога, кустарник… – «Послушай! Ведь там,

За поворотом знакомое что-то,

За поворотом…» – Дорога, туман,

Кустарник и пыль под ногами… – «Послушай!

За поворотом ольха над прудом,

И дом, и…» – Дорога, ворчанье кукушки,

Кустарник… – «Послушай! Ольшаник и дом

За поворотом, крыльцо и раскрыта

Дверь, только…» – Дорога и поворот,

Пруд, дом и крыльцо, и раскрыта

Дверь… Только кого она ждет?

IV

11 | 00977 Итак, пора! Прощай, прощай!

Мне свет и сер, и сир!

Уходишь ты в тот странный край,

Где всем покой и мир.

Где всем покой, а мне, а мне

С сумою на плечах

Молиться богу и луне,

И на любой очаг.

Нас мир обоих свысока

Скитальцами нарек,

Нас перепутала река,

нас породил ночлег.

Нас перепутала река…

Мне свет и сер, и сир,

Уходишь ты в тот странный край,

Где всем покой и мир.

V

11 | 00978 Вот пригород дымный, он издали груб.

Но вот пододвинулся. Улица вглубь.

Афиши, витрины, и двери кругом.

Вот дом двухэтажный. Лицо за окном.

Вот глаз приоткрылся. Скатилась слеза,

И в ней отразились прохожих глаза.

И снова афиши, витрины, дома.

Вот кончился город. Надвинулась тьма.

Сдвигает предметы, ведет наугад.

Смывает приметы названий и дат.

11 | 00979 Снег засыпает местность лесную

С нечеловечьим усердьем.

Господи! Да не вызовусь всуе

Свидетелем милосердья!

Где бессловесною былью и хвоей

Просек и тропок чуть видных

Тронулось небо над головою —

Господи, да не выдам!

11 | 00980 Деревья голые стоят.

Просматриваемые светом

До семени, что век назад

Отяготило землю эту.

И каждый год издалека

Дух семени встает и бродит

По дереву впотьмах, пока

До той границы не доходят.

И вспыхивает над листвой,

И сад возносится до жизни,

И воздух бьется сам не свой,

Какую-то тревогу вызнав.

11 | 00981 Осыпается снег с ветвей

Неразличимого неба,

День выдался посветлей,

Как уговором врачебным.

И только там; впереди,

У края, темнеет слово.

Глянешь – и не приведи,

Господи, видеть снова!

Этот покой снести

Ни крови, ни сна не станет.

Господи! Бедный стих

Воздвигнь между нами.

11 | 00982 Неуловимо явен день,

И белым по белу помарка —

В ворота сгинувшего парка

Вплывает будущая тень.

И шепчет, и несет крылом

Струи мороза, слез и боли,

И из кристаллов крупной соли

До неба воздух возведен.

И слово памяти белей,

И из-за занавеса снова

Несказанно живое слово

Летит и внемлет средь аллей.

11 | 00983 Подступает опять нежилая пора

Вечерних недлящихся дней.

Господи! Жизнь, что случилась вчера —

Да благословенье над ней!

Пролетает скользящею птицею свет

Быстрей, чем успел опалить.

Господи! Чей же тогда это след

В окалинах листьев и лиц?!

Прорастает до сердца безмолвная щель —

Нас меньше, чем названо вслух!

Господи! Вижу, как души вещей,

Бесправные бьются о дух!

ГЕФСИМАНСКИЙ САД

11 | 00984 В последний раз вошел он в скорбь сию

И в этот сад сомнений, слов и слухов,

Еще зазор был равен бытию

Между душой и требующим духом.

Но в чаще мрака каждый жест и звук

Был выхвачен, как клювом голубиным,

И плоть, и жилы, одеянье рук

Вдруг открывались, словно путь глубинный.

В поту и крови сотворялся миг,

Как капля тьмы – всей будущностью света!

И на пороге сада, меж людьми,

Ученики дремали до рассвета.

Верный сержант

1972

ВЕРНЫЙ СЕРЖАНТ

11 | 00985 Сер – кто это? – жант.

Вер – какой это? – ный.

Со – что ли? – держант

Стра – кого это? – ны.

Го – что прикажете? – тов

В зло – ваше…ство! – сти

Вра – этих? ага! – гов

Сне – под ноготь их! – сти.

Но вра – медленно – ги

Спе – по приказу – шат

Хоть но – от ударов – ги

Дро – а что делать? – жат.

Толь – и откуда? – ко

Ма – их берется? – ать!

Сколь – ежегодно – ко

Выни – приходится – мать

Груст – столетьями – но

Сер – приходится – жанту

Уст – если б только! – но

Содер – ругаться – жанту.

11 | 00986 Безвинно-смертные сады

За отсыревшими оградами…

Уже полшага до беды.

Нет сил обманывать, а надо бы.

И к той же пропасти глухой

Притянут длительными узами,

Шепчу: За что, губитель мой,

Такое счастье – жить неузнанным?!

11 | 00987 Как будто я и не жил среди этих

Пугливых стен и кожаных дверей,

Но, город мой, ты и под пылью светел,

Немыслим и при свете фонарей!

Я возвращался от балтийских сосен,

От грешного чужого языка

И был по-детски второпях несносен,

И подступила тесная тоска.

Но за рысцой привычной канители

Все возвращалось на круги своя,

И мы в обнимку с городом летели,

Куда несла нас горести струя.

11 | 00988 Не стал острее нож, но стала твердь нежнее

Под груботканым, рушащим дождем

Я вижу этих нитей продолженье

В соседний день, который и не ждем.

Так рассуди нас, крохотная пташка!

Ты говоришь веселым языком,

Таким веселым, что подумать страшно,

Где ты живешь и празднуешь о ком.

11 | 00989 Корябает мышь и смиренно

Уходит. Комарик-простак

Над ухом, как друг сокровенный,

Не выплачет горя никак.

Дичает послушный комарик,

И куры, встречавшие страх

Усмешкой царицы Тамары,

Безумствуя, спят на ветвях.

И шмель, словно божий угодник,

Проходит насквозь тишину,

Лесной запоздалый работник

Спешит, отлетая ко сну.

МНОГО ЛИ РОДСТВЕННИКОВ У СМЕРТИ?

11 | 00990 Оттуда, с некочующих высот,

Где тень от облака на облако приляжет,

Она спадает не наклонно, не кругами,

А прямо, как указка пальцем: Этот!

Поэт парящий так когтит чужое слово

И вглубь уносит для своих забав.

ПЕСНИ ИЗ-ЗА СТЕНЫ

Утренняя

11 | 00991 Я вижу долины, за ними вдали

Я вижу холмы незнакомой земли,

Растенья и воды и говор чужой,

И маленький город внизу за спиной.

И темное вижу стоянье огня…

Какая внимательность носит меня?

И чей это глаз без изъяна живой,

Собрал их по крохам и дал мне с собой?!

Я вижу огромную птицу внизу,

Над тенью летящую, вереск в лесу,

Подземные норы, корней кутерьму,

Я вижу к корням подступившую тьму,

Над нею – сверканье камней в глубине.

Как все это разом! Как видно все мне!

Как сам отовсюду я виден, мой Бог!

Как страшно и радостно, и нелегко!

Дневная

11 | 00992 Ты поселил меня в краю

Среди мучительных собратьев.

Как в этой песне всех собрать их?

Смотри, я среди них стою!

Вот лань, вот тигр – наугад! —

Вот ласточка – моя сестрица!

Вот ворон – проклятая птица

Между людьми – мой первый брат!

А вон по скалам и лугам

Несутся и стрекочут звери —

Твои любимцы! В прошлой вере

Безвинно отданные нам.

А вот пчела, на склоне дня

Цветочный запах чуя дольний,

Летит, летит в твои ладони

Замолвить слово за меня.

11 | 00993 Тяжелый глянец отсыревших дней,

Где вровень с птицей, спящей над трубой,

И крышею свинцовой, лицедей —

Мотает клен опухшей головой.

За ними безвозвратные кусты,

По горло замурованные в страсть,

Стоят, как бессловесные пласты,

И все не могут заживо упасть.

Вот, живописец, дело для тебя!

Так прорубай свой онемелый холст,

Пока навстречу выстрел сентября

Сердечную не переломит кость!

11 | 00994 Начинающийся листопад.

Проходящий сентябрь ненароком

Задевает кусты наугад

И грозит непрощающим сроком.

Перед ним леденеет заря,

И распахнуты насмерть ограды,

И летит, безрассудством горя,

Омут неосвещенного сада

11 | 00995 Темнеет пруд. Но там, за ним,

Где берег противолежащий:

Объявленником соляным —

Деревья, воздух, свет летящий…

Как стравленные витражи! —

Прижизненное достоянье! —

И только дух перебежит

Мучительное расстоянье.

Вопьется, выпьет, как пчела

И выплачет их поименно,

Тех, что засвечены вчера

И высветлены лишь сегодня.

11 | 00996 Я шел между створками зданий.

Пейзаж был привычен, и вдруг

Распались его очертанья,

И выпали жесты из рук.

И весь этот мир неурочный —

Край города, ветер, листы —

В какой-то растительной точке

Сходился корнями и стыл,

Ни малой чертой предстоящей

Не крася лица своего,

И я был не как предстоящий,

А как сердцевина его.

11 | 00997 Под вечер, как у меловой черты,

Спадают с города черты.

На гулких, как для бега колесниц,

Огромных улицах – ни выкриков, ни лиц.

Лишь тучи пробегают вдалеке,

На поднебесном выцветшем песке

Бесполый оставляя след.

Да выругается сосед…

11 | 00998 Не бедственное ль совпаденье

Души и малости земной

И непритворного растенья,

И горькой твари травяной?

Все это зеленовековье

Дрожит и лепится с людьми —

Весь этот, согнанный любовью

В одно селенье, беглый мир.

11 | 00999 Опустошительное чудо

Подробной ночи, где гуртом

Из леса, как из ниоткуда,

Деревья движутся на дом.

И над сосновою колонной,

Отдельно плывшей, как во сне,

Стыл вещий, как с горы Поклонной,

Луны неутолимый свет.

11 | 01000 Как много ласковых забав,

Готовых обернуться тайной —

Рябины тяжесть на зубах,

Морошки ли намек случайный.

А с черной ягоды поборы,

Где палец оскользнется вновь! —

И кровь кропит руки узоры,

Не плачущая с детства кровь.

А можжевеловые страсти!

Страстей терновых ли предстой?!

Но слово их не передаст —

И говорить о том не стоит.

ГАМЕЛЬН

11 | 01001 Над городом, что стыл внизу,

Чужое облако стояло,

Похожее на пыльный звук

Валторны с ближнего вокзала.

Оно снижалось, и как сном

К нему притягивались тут же

Вся пыль, весь ужас, дети… – все,

Что было в городе летуче.

11 | 01002 Завешен день водой скользящей,

Как попечением небесным,

И виден каждый милый хрящик,

Что кажется лишь неизвестным.

К дыханью подступают травы,

Набухли, расплетаясь, нервы,

И даже ломота в суставах,

Как чья-то ласковость сверх меры.

11 | 01003 Но к ночи, где тончает глаз примерный

И утончается несообразный слух,

Вот слышится летучей мыши скверный

Полет, вот уханье совы, вот двух,

Вот чей-то шепот, лепет, шорх… Вот смутный

Над лесом словно пролетает стон…

Да конь, за полем теребящий путы,

Роняет надоедный звон.

11 | 01004 Как передать пугливость расстояний

И перебежчивую жуть теней?

Пытливый карандаш не в состоянье

Объединить их трезвостью своей.

Когда под вечер плавятся границы

И холодеет цепкая душа,

То между лиц не пропорхнуть и птице,

И не просунуть лезвия ножа.

11 | 01005 Двумя большими ветхими снопами

Упало небо в крохотный разрез.

Я помню все. Я даже помню память,

Ушедшую за ним за крестоверхий лес.

Чужая темень встала, как из речки,

И стала у лица обман плести,

И было, – даже с низкого крылечка,

Нехитрой правды было не снести.

КОРНИ РАСТЕНИЙ ЖИВЫХ

Сентябрь

11 | 01006 В саду, на вокзале пустом, у лотка,

Под крышей, за столиком чайной

Он словно следил из-за воротника

Чужой, неподкупный, случайный.

И я не выдерживал этой тоски.

Разбужен, открыт, одурачен,

Выскакивал, клялся, хватал за грудки,

Кричал ему: Что это значит?

Но он, не охотник до терний иных,

Подняв незатейливый полог,

Показывал корни растений живых,

Опущенных в мертвенный холод.

И вдруг обнимал меня прожитый день

Своей непогибелью тесной,

И стержень – дыханье, казавшейся, тень! —

К земле прирастал. И ни с места.

Октябрь

11 | 01007 И совесть, и душа мои чисты

Бесплатной чистотою тягот.

Я провожаю смертные кусты

В последний путь от листьев и от ягод.

Я подымаю полог день за днем,

Где взяты умброй ветви и сплетенья,

Надбровной сетью на полуслепом

Тысячеглазом Аргусе осеннем.

Я провожаю их до темноты,

Где я имен уже не различаю,

Где переходит правота на ты

С любой чертой, обмолвкою случайной.

11 | 01008 Осенний день в кости неизлечим,

Как свальный грех или слеза о Гретхен…

Чем нас возьмут? – Ничем. Или ничьим

Отчаяньем, со стороны пригретым.

Где час не в час, где прочность не в чести

Когда ушедшим наш висок приспичил.

И нам опять опомниться – почти

Что небесам отстать от стаи птичьей.

11 | 01009 Под этим ясным холодом отчизны,

В прозрачной немигающей пыли

Открылась осень мне как знак надбровный.

Кому нужны мы в этом беглом мире? —

Двум, трем, ну разве, четырем

Нас любящим, как Лотова жена, не по закону

Не по заслугам, но по существу.

И это тоже ответвленье в вечность.

Беги, спасайся – коль уже спасен!

11 | 01010 Куда тащит нас, тащит вес

За ноги, за ноги с небес?

Что пятикрылому потомку —

Леса, потемки, темный лес.

Какой водил их за нос бес,

За нос водил, сперев котомку?

А в той котомке-то добра —

Две-три иглы или пера,

Иголки, перья да обломки.

Что проку? – пере, про иль пра…

Что проку? – Проку до утра!

Ведь нам-то – все обрыв да кромка!

Все плохич, плахич, оныч, иным!

Вот так-то, свет мой, Константиныч.

11 | 01011 Я лез и нарвался на тонкий укол.

И это – награда за все угожденья,

За все обиходы, за все обхожденья,

За все ожиданья, за все убежденья.

И это – награда! И это – прикол!

Откуда он, Господи, этот укол?

И нитка слабей самого натяженья,

И пытка сильней самого пораженья,

И поза смешней самого положенья.

Вот это укол – всем уколам укол!

Я было уж – про утешенье и стол…

Но знать еще рано для утешенья,

Для утишанья, для умноженья

Тьмы на униженье, судьбы на решенье.

Но знать еще рано. И час не пришел.

А я ликовал уже – славьте, нашел!

Надвину, намажу – готовь угощенье!

Задвину, замажу – готово – прощенье!

Подвину, подмажу – грехов отпущенье!

Хоть в рай, хоть на печку! – Но этот укол!

Откуда он, Господи? Крест или кол?

1111 | 01012 Горел закат слезою ягодной,

Усыновлен едва-едва,

И снег подсвеченною ябедой

Бежал и нес его слова.

Так искушенные свершители

В слезах творили торжество,

И кликнутые окножители

Не упустили дней его.

1111 | 01013 Глазного дна в нас тьма не доносила,

И шов на темени широк не по годам.

Я говорю с такою горькой силой,

Как Бог велел, когда безумство дал!

Бесстыжее избранничество это —

Как шапка на воре! – Беда! Позор! —

Все сыпать соль из рваного пакета

На нищенский, державный горизонт.

1111 | 01014 Чем этот день мутней преданья?

Ну, разве что, в кости сплошней.

Да от поспешного рыданья

Становится язык грешней.

И не столь беден, сколь немыслим.

Какою божею слюной

Он лепится на страшной выси? —

Ах, ласточка! Пернатый Ной!

Да под ногтями знак Иеговы —

Куриный царственный помет…

Родимые! Но это слово

Не токмо что с ума сведет!

1111 | 01015 Но это безумство – как ящик по росту! —

Не жаловаться и не уврачевать.

Рядками деревьев вживаются в простынь —

И ужасом трубным их не оторвать.

Обесстрашенный мир умещался на окнах,

Родством и рейсфедером выпит до дна.

Приставленный к дальней сухотке бинокля,

Белел и сводил человеков с ума.

Бескрылые крыши, дома и растенья —

Ревнительный, нищенский глаз и призор.

Но сердце мое, укрепись, как над тенью!

Расправься и выкрои новый простор.

1111 | 01016 Беда какая! За остаток дней

Нам всей землей уже не расквитаться.

И верная погибель тем верней,

Что не уйти, как Лот, и не остаться.

И это ты да я – и весь секрет!

Да честь певца на конкурсе рысистом,

Да насекомовидный свой ответ

Под фонарем растит разлучник истин.

Он прав! Он – сонм! Он подразмерен! Он —

Мой друг! Mein Freund! Мой дорогой! Mein Lieber! —

Он серебрит измученный закон…

Но мы и без того погибли б.

1111 | 01017 Я тоже жил язычеством судьбы,

У страха задирал подолы

И видел гроздья, долы

И зелено-несущие столбы.

И тайны пах душней копны,

И смерти запах сладко-вязкий…

Но кто над вещью отнимал повязку —

Не видит больше глубины.

КСТАТИ

1111 | 01018 Какой-нибудь Григорий златоустно

Об адском рассуждал огне.

А мне,

А я, быть может, в мир пришел затем,

Чтобы сказать, что уши – лишнее искусство

На камне человечьей головы.

А вы,

А вам приятней слушать про огонь.

Но меня – не тронь!

1111 | 01019 Соль солона, как для домохозяек…

А ведь она горячее конской пены!

Но что там конь! – и это всякий знает,

Но, как судьбу, – не вдруг, а постепенно.

Я поджидал пророчества Эллады,

Трубы германской слушал протяженье,

И оказалось, что всего-то надо —

Щепотка соли на щепотку жженья.

11  | 01020 Она не мать – дите пометит nigil,

Как иудея – веселись пруссак!

До времени. И поперхнется Гегель,

И котелок собьется на висок.

С сухой руки треща слетят приметы,

И будешь – смертник, цыган, нищий, вор.

И, заполняя костные пустоты,

Польется жгучий ассирийский вар.

11 | 01021 Я обесславлен. Веселимся опять!

Я знаю только: после, если… – высь ли?

Но стены рухнут ноги целовать

От первого всесильного бессмыслья.

И сердце – стой! оставь хоть на глоток! —

Из-под ногтей течет – остановись! постой же!..

Но не у смерти клянчить на венок,

Как нету в мире меры для – о, Боже!

11 | 01022 Чумные статуи. Что мне до них? Лети

Несмытый призрак тела для отваги!

Безумие промасленной бумаги,

Костями оперившейся – лети!

Но что за вести в мраморном конверте?

Ужели грек рассудка не древней?!

И, вправду, жилы их помазаны бессмертьем,

Как липким медом… медом… медом. Нет!

11 | 01023 На сцене, скрипящей дощатым ампиром,

Где бьет балерина упрямым копытцем,

Властительный профиль бестелого мира

Вздыхает и хочет из пены родиться.

Младенец! – все в зависть профана рядится!

Но занавес продан и жесть полупьяна,

И птицей летят и щебечут румяна,

Вот-вот в него тени врастут, словно в лица…

И снова смердит оркестровая яма.

О, если бы жизнью к нему подрядиться!

11 | 01024 Я вышел на улицу – что там еще

Придумает к празднику непогода?

Какого младенца, какого урода

Мучной небосвод приведет под плащом.

Я всех их люблю, но по времени года —

Попроще чего-нибудь – хлеба с дождем…

– Мы не чужие. В дверях подождем.

А вы куда?

Уходите, да?

А как же крестины? А как же с дождем?..

11 | 01025 Под снегом город сам не свой

И, как подранок-лошадь в пене.

Упав с разбегу на колени,

Скользит по жесткой мостовой.

И тут бессилен постовой.

Но смертью пахнущий мазут —

На перехвате ли сезона —

Нежней последнего резона,

Который даром не возьмут.

А, может, я не прав – возьмут

И снова обратят в мазут.

И тает снег еще живьем,

И пташка под печалью ветхой

Шумит, шумит на скользкой ветке

В пальтишке легоньком своем

О чем-то очень о своем.

О чем она? – еще живьем!

ФРАНЦИСК

11 | 01026 Ликуй же, безутешник, птицеслов!

Какая сеть воздвигла эти страсти,

Как небеса? Какое ремесло

Ту нить ввело в ушко игольной власти,

Не отмывая мертвого родства,

Покуда

Над пропастью души и естества

Нависли мы, оставленники чуда.

11 | 01027 Когда душа худеет ходко,

Сухие бездны вороша,

Стихи – любезная находка!

И водка Пушкин хороша.

Но водка требует доводки,

Доводка – требует гроша.

Вот так всегда, коснись до водки!

А стих он проще: сгреб и – ша!

11 | 01028 Висит безутешная пташка.

Но этот бичующий глаз! —

Для слез сформированный раньше,

Чем каменноугольный пласт.

О, как от родства отвертеться

С зажиточной мглой величин?

О, как бы щекой притереться

К мохнатой обувке причин!

Я ВИНОВАТ

I

11 | 01029 Пошевелишь плечом —

Не выйти нипочем!

День до головки чеснока усушен.

А я-то тут при чем?

А я… а я… О, черт!

Я виноват уж тем, что хочется мне кушать!

II

11 | 01030 Что если поверить в привычку и гарь? —

Ведь тело горит наподобие пробки.

Жизнь-то – чужая! – открыл портсигар,

Побыл, покурил и обратно захлопнул.

Все соплякам казалось: чур-чур нас!

Хоть половинку, если не всю душу

Спасу. А оказалось – в самый раз:

Я виноват уж тем, что хочется мне кушать.

11 | 01031 Я спал в саду и был носим,

Как шорох, над пустой деревней

Словно бесцветный керосин,

Столбами вспыхнули деревья,

Прихватывая край небес,

Сухой, куда поток воздушный

Затягивал соседний лес

И леса дальнего верхушки.

А я качался на весах,

Словно лоскутик праха мелкий,

Глядясь в такой похожий страх,

И просыпался на скамейке.

11 | 01032 Посыпался снег. И чернея —

Подумай, какая печаль!

Слетает никчемное время

Как ворон с чужого плеча.

Какая тут нежность да жалость

Или недожитая малость!

Чужой кто-нибудь, поводырь

Чужой, доживет их до дыр.

Насыпано снегу… Подумай —

Какая печаль! Или что?.. —

То ветром от фортки подует,

То лезет иззябь под пальто.

Какие уж тут свиристели!

Добраться бы до постели!

В подземную тьму одеял,

Чтобы временник не видал!

Подумай – печаль-то какая!

Белеет рассыпанный снег.

Бесчинствует, завлекает

Купчихою на ночлег.

Какие тут сны да ночлеги!

Клещами задвинуть бы веки! —

Никак. Все никак. Все никак…

И в тисках каменеет рука.

(Из разных сборников)

1963 / 1973

11 | 01033 Вечер мучительней, чем мотылек, —

Так праведник терпит в руках уголек.

Так поздняя птица, журавль-отпускник,

Пьет темный, тягучий, колодезный крик.

Родные поля! Обитаемый свет!

Привет вам, как с дальней планеты, привет!

Простите меня, если я не прощен,

И спать положите, как тень под плющом,

Куда-нибудь глубже – под землю, под наст,

Иль в штольню, иль в каменноугольный пласт.

11 | 01034 Еще немного —

Как нежилец, как проклятый с порога,

Как насекомое, как носимый,

Я оглянусь с такою смертной силой —

Чтоб раскалилась теменная ось,

Чтоб камень взвыл и зверь дитя понес.

11 | 01035 Он был крылат, как бы ветвист,

Огромный, словно меч сквозь воду,

Почти переступая лист,

Он знал предел своей породы.

И были жутки наяву

Его отвесные законы…

Но я свой шепот обживу,

Как он трубу Иерихона.

11 | 01036 Старинный спор святых имен

Сегодняшним числом помечен…

Но кто не сиротеет в нем?

Кто столь безумен в нем, что вечен?!

Кто скажет: «Боже! Этот час —

Вершина твоего таланта!»

И кто за жизнь поруку даст

При свете стосвечевой лампы?!

11 | 01037 Я все это вижу откуда-то сверху —

Желтеющий дворик, орешник, орехи…

И рядом к ограде прибившийся хлам —

Кладбище иль кладбище – как это там?..

Звенигород… Август… Одиннадцать дня.

Двуслойное солнце повыше меня.

Пустынно… Но вот появилось вдали —

Не улица… Не платья… Не комья земли.

Подвинулось… Сжалось… Расплылось пятном.

Потом проявилось… Оделось потом.

Вот вижу знакомых уже полтолпы —

Вот Мишка, вот Васька, вот Петька Алтын.

11 | 01038 Где букашке-таракашке

Скажем, просто, скажем – крышка,

Из вселенской сей окрошки

Встанет этот, с полной кружкой.

Крытый золотом сусальным,

Он исполнит танец сольный —

«Господи, какой я сильный

Посреди тоски кисельной!

Размечу их, словно крошки,

Растопчу их, как какашки!» —

«Ах ты, червь глухой и сальный!» —

«Господи», – ответит ссыльный, —

«Рад бы жить, как сын с отцом,

Да что делать с подлецом?»

11 | 01039 Ангинная глина земли

Да мясо пространства рустованного…

За кончик какой ни возьми,

Любой узелок потяни —

Все тянет махрой арестованного,

Да капает кровь с нарисованного.

11 | 01040 И возвращается печаль в круги свои,

И раздается запах горьковатый,

Как листья жгут свидетельства и даты,

И возвращается печаль в круги свои,

И возвращается печаль в круги свои,

И осыпается над этой глушью,

И вспыхивают названные души,

И называют имена свои.

11 | 01041 Я иду, как положено пешеходу,

Темно. Светло. Дальше нету ходу.

Только ветер растаскивает державинскую оду

По дудочкам – ай-ду-ду-ду,

Или просто – у-у-у.

11 | 01042 Все глохнет у порога зданья.

(Тем более, что зданья нет.)

И, как сказал поэт —

Мол, нынешние все страданья —

Предвестники гораздо больших бед,

Которых нет.

Которых много.

И у порога

(Тем паче, что порога нет)

Нас встретит радостно у входа

Прижизненная та свобода,

Та, за которой жизни нет.

В которой уж не ищут брода.

Да и возврат хоть есть – да нет.

Тем более, что входа нет.

На уровне здравого смысла

На уровне здравого смысла

1982

Предуведомление

Если и есть сейчас среди нас, что поругано в своей полнейшей невозможности оправдаться, подать хотя бы слабый голос (в сфере культуры, а поэзии – так особенно), так это не идеи, а здравый смысл.

Да и нету ему бедному языка, алфавита, Кирилла и Мефодия, чтобы объявиться в среде витийствующих. И я, к сожалению, не Кирилл и не Мефодий. Единственно, смог я стать им самим (здравым смыслом) и предоставить свою жилплощадь для сходки всех этих противоборствующих, соседствующих или сожительствующих идей, языков, стилистик, не прочитываясь сам как голос. Но столь заинтересованно мое (то есть его, здравого смысла) прислушивание ко всему происходящему у него дома, столь оно интенсивно, что возникает на этом ограниченном пространстве род силового поля (да простится мне, несведущему в науке и технике наших дней столь вольное метафорическое уподобление), что искривляются по линиям этого поля все идеи, стили и языки, и все неконструктивное в них – отлетает, парит неприкаянными кусочками и обломками.

Вернее (если уж следовать подобным уподоблениям), возникает некая аэродинамическая труба, в которой все неладно приспособленное отлетает, и обнажается конструкция.

Конечно, все зависит от степени интенсивности помянутого поля, или силы продувающего потока. Иногда удается, иногда – нет.

Но принцип ясен.

11 | 01043 Китайцы скажем нападут

На нас войной – что будет-то!?

Кто в этом деле победит?

А может наши победят

А в общем, дружба победит —

Ведь братские народы-то

11 | 01044 За нравственность я мелкобуржуазную

Я все-таки люблю невинных дев

Когда потупив взор или воздев

Они подходят с целомудренною фразою

Про половые органы не зная и сказать

Не зная даже точно где они

С одной лишь возвышенной идеею

О, как мне хочется ее расцеловать

И вместе с нею плакать беспричинно

О, милая! я тоже – дева, хоть мужчина

11 | 01045 Вот пионер поймал врага

А тот убил ребенка бедного

И бросил неживого под ноги

И все-таки, и все-таки, и все-таки

И все-таки, и все-таки

И все-таки

И все —

Таки —

Так жизнь у нас недорога!

11 | 01046 О, страна моя родная

Понесла ты в эту ночь

И не сына и не дочь

А тяжелую утрату

Понесла ее куда ты?

11 | 01047 В году там двадцатом-тридцатом

Средь конной там Первой-Второй

Про всех, кто там был отрицательн

Декханин там пел молодой:

Грабители, сволочи, гады

Помянете скоро меня

Погибель вам скорой наградой

Придет от мово кетменя

И вправду – пришла

11 | 01048 Никому я не обязан

И ни кушать и ни есть

Потому что в этом смысле

Я уже свободен есть

Если кто-то там страдает

Мол чего он там не ест

Господа, мои хорошие

Это я свободен есть

11 | 01049 Ночью – это просто жуть

Одному выйти на кухню

Тараканы ходят с уханьем

Как уж тут на свете жить

Все один, да все один

Тараканы! Сестры, братья!

Вас не буду убивать я

Лишь к себе меня примите

Буду с вами честно жить

11 | 01050 Конечно, эти вот евреи

Невобразимо как вредят

И жить по-русски не хотят

И в Бога нашего не верят

И вправду ведь – кругом все наше

А в общем Бог – он сам решит

Вот было наше – станет ваше

И русский станет – чистый жид

11 | 01051 И мышь прекрасна, и вошь прекрасна

Прекрасна оса и пчела

Вот кстати вчера

Меня они покусали ужасно

Имеют право, но ведь и я

Я тоже не мене прекрасен

А в гневе – так просто ужасен

И в гневе святом изничтожил их я

Прекрасен я, но и ужасен

11 | 01052 Вот бомбой изничтожит враг

И род весь человечий

А чем же он уж ценен так

Чтоб жить-то ему вечно

А коль для высших там, Бог весть

Каких мы предназначены

Так высшие на то назначены

Так значит так тому и быть

11 | 01053 В полуфабрикатах достал я азу

1  | 00039 И в сумке домой аккуратно несу

А из-за прилавка совсем не таяся

С огромным куском незаконного мяса

Выходит какая-то старая блядь

Кусок-то огромный – аж не приподнять

Ну ладно б еще в магазине служила

Понятно – имеет права, заслужила

А то – посторонняя и некрасивая

А я ведь поэт, я ведь гордость России я

Полдня простоял меж чужими людьми

А счастье живет вот с такими блядьми

11 | 01054 А вот страна скорбит о бедном Пушкине

Что был злодейски кем-то там убит

А там еще и Лермонтов убит

Некрасов умер бедный и запущенный

А в общем-то – ведь сами виноваты

Сказали что-то там, иль сделали не то

Вот скажем я – скажу там, скажем, что

И сразу чувствую себя я виноватым

11 | 01055 Дело мира в основе проиграно

Потому что не хочет нас Бог

Со врагами селить в отдалении

Все в соседстве их селит от нас

Скажем, дружим мы вот с аргентинцами

Что бы рядышком нас поселить

Ан вот селит нас рядом с китайцами

Где уж миру и счастию быть

11 | 01056 Вот ходим, выбираем малость

В суды, в районные советы

Так как же тогда оказалось

Что Рейган президентом

Как будто все предусмотрели

Да вот в системе нашей значит

Какая-то вот есть слабинка

Куда вот он и пролезает

11 | 01057 Они живут не думая

Реакционны что

Ну что ж, понять их можно

А вот простить – никак

Верней – простить их можно

А вот понять – никак:

Ведь реакционеры

А с легкостью живут

11 | 01058 Мечтам и годам нет возврата

Отчизне уж не быть моей

Ее люблю любовью брата

А может быть еще сильней

Уже любовью может райской

Как сорок тысяч братьев

Не китайских

Ли…

11 | 01059 Не хочет Рейган свои трубы

Нам дать, чтобы советский газ

Бежал как представитель нас

На Запад через эти трубы

Ну, что ж

Пусть эта ниточка порвется

Но в сути – он непобедим

Как мысль, как свет, как песня к ним

Он сам без этих труб прорвется

Наш газ

11 | 01060 Как тело подвержено порче

Вот нос мой до мяса сгорел

И кожа ползет повсеместно

Нарывы на нижней губе

Все ноги в кровавых порезах

И неодолимый понос

Но дух мой, как ангел пушистый

Над ними воркуя парит

11 | 01061 Вот придет водопроводчик

И испортит унитаз

Газовщик испортит газ

Электричество – электрик

Запалит пожар пожарник

Подлость сделает курьер

Но придет Милицанер

Скажет им: Не баловаться!

11 | 01062 В саду ботаническом когда я был

Одну ботаничку я там полюбил

Я ей говорил: Вы как дивный цветок

Вот запах из вас истекает и сок

Какой это сок? – она тихо спросила

Увы, объяснить недостало мне силы

11 | 01063 Вот могут скажем ли литовцы

Латышцы, разные эстонцы

Россию как родную мать

Глубоко в сердце воспринять

Чтобы любовь была большая

Конечно могут – кто мешает

11 | 01064 Чем советский наш еврей

Скажем от евроеврея

По натуре и идее

Есть немыслимый еврей

Тем что наш еврей советский

Средь советских же людей

Есть предатель – как еврей

А как человек – советский

Еврей

11 | 01065 Грибочки мы с тобой поджарим

1  | 00044 И со сметанкой поедим

А после спать с тобою ляжем

И крепко-накрепко поспим

А завтра поутру мы встанем

И в лес вприпрыжку побежим

И что найдем там – все съедим

И с чистой совестью уедем

В Москву

11 | 01066 Ах, мой зуб больмя-болит

1  | 00124 Болью черной и нездешней

Чем же мне его утешить

Был здоровенький на вид

Белый, сочный – словом, вечный

Знать какой бесчеловечный

В нем завелся паразит

Или полночи вчерашней

Среди тихих и укромных

Нервов благостных и скромных

Нерв великий, гордый, падший

Впал в великую печаль

Черною слезою плачет

И его мне тоже жаль

Только зуб мне все же жальче

Да и себя немного жаль

11 | 01067 Вот я курицу зажарю

1  | 00045Жаловаться грех

Да ведь я ведь и не жалюсь

Что я – лучше всех?

Даже совестно, нет силы

Вот поди ж ты – на

Целу курицу сгубила

На меня страна

Ну, бля, обще!

1981

Предуведомление

«…подсудимый признается виновным… Подсудимый, ваше последнее слово». Он встает, разводит руки в стороны и молвит: «Ну, бля, обще!»

Что за дивные, единственные слова перед лицом чуда!

Это первый возглас Изекеиля при виде чудовищной колесницы. Колеса, блестящие спицы, глаза, крылья – это уже потом, это уже от слабости.

Это то, что хотел бы выкрикнуть Кьеркегор, если бы не заплутало его безумие не могущих изничтожиться слов.

Такое дано сказать, не русскому человеку, но русскому языку.

Это предельные человеческие слова, касающиеся нижних областей Божественного молчания, звучащих: Аминь!

Это вочеловеченному духу языка открывается невозможное и он шепчет: «Ну, бля, обще!»

11  | 01068 Артист-художник есть по сути

Чудовищное порожденье

Добротной человечьей сути

Он есть прямое вырожденье

А мещанин – он вечной жизни

Есть маленькое продолженье

Он не печется о великом

Оно само о нем печется

11 | 01069 Стирал носки я по-над речкой

Красивые такие

Выходит девушка-казачка

Красивая такая

Дай, говорит, я простираю

Я отвечаю: я не против

Но лучше сам я простираю

Уж больно запах у них противный

11 | 01070 Октябрьский праздник в ноябре

Мороз и слякоть на дворе

Все как-то так по-непутевому…

Да предусмотришь все на деле ли? —

По старому ведь стилю делали

А жить приходится по-новому

11 | 01071 Вот рыба карп – ее берут

Под Рождество еще живую

И умерщвляют прямо тут

И она страшным криком воет

В руках у продавца, потом

Ей голову живую сносят

Потом ее домой уносят

И получают суп с карпом

11 | 01072 Я с Картером свыкся, хоть он и наш враг

И рифма уж есть – провокартер

Тут Рейган откуда-то взялся вчера

Насмарку пошел весь мой Картер

Когда бы чудной мериканский народ

Задумался хоть бы над этим:

Ему ведь без разницы – этот иль тот

А тут гибнет четырехлетний

Серьезный труд

11 | 01073 А вот Цзян Цзинь – боярыня Морозова

Китайской современной стороны

Ее поступки на суде странны

И пена на губах почти что розовая

И что-то доказать пытается

Но уж смеются добрые китайцы

Над тем, чему недавно были так верны

Какой по сути ужас беспримерный

Для тех, кто жив одной идеей, пусть и скверной

Вот так тайфун свирепый пронесется

Оглянется – ах, вон недогубил

А воротиться – нету высших сил

Во власти низших гибнуть остается

Вот так любой тайфун (пускай и человек)

Он – миг один, а думает – что век

11 | 01074 Паспорт, паспорт, документ

Ты лежи и не теряйся

А не то в тот же момент

Жизнь моя и потеряется

А не то другой куплю

Да получше, помоложе

И его я полюблю

А тебя, паспорт, сгублю

Тварь неблагодарная

11 | 01075 Лоскуточечки грудей

И животик впуклый

Попка круглая у ней

Как у жесткой куклы

Но в отличие лобок

Волоском поросший

Что сказать ей? – ах, дружок

Повернись-ка ты ко мне

Стороной хорошей

11 | 01076 А вот стоит милицанер

Все эти прихоти погоды

Ему ничто – он не природы

Но человечества пример

И суток вечное вращенье

И лета в осень превращенье

На нем не оставляют мет

Он не приемлет возвращенья

Он знает только: Да и Нет

11 | 01077 Вот вам кажется я умер

Лежу мертвый из себя

А на деле – я не умер

Просто спрятался в себя

Там немного поживу

Да и выйду из себя

Никого я не узнаю

Да и вы не узнаете меня

11 | 01078 Вот мериканец – чистый ворон

Смышлен и обмануть не прочь

А русский – он вода и ночь

Китаец желтый словно горы

Ну, а Европа – это ведь

Народности и просто люди

Мы бьемся – а им счастье будет

Или: мы бьемся – а им смерть

ДУША НЕ МАЕТ СЯ

11 | 01079 Мой голос слаб, а дар убог

И нет желания у Бог —

а

Меня окликнуть у порог —

а

Избавить от пустых тревог

Мне руку протянуть помог —

ающую

Навеять благодать полаг —

ающую —

ся

На душу мающую —

ся

Не мающую

Так сказать

Ся

11 | 01080 Штатские – они все в Штатах

А в мундирах – в СССР

Если там у них по штату

Есть в мундирах, например

Так это одно названье

Снял мундир – не различить

А у нас – не совлачить

Как и всякое призванье

Мучительное, сладкое

11 | 01081 Наш Господь от ихнего Господя

Отличается как день от преисподня

Чем же это?

Ихний – невозможный, трансцендентный

И совсем уже не имманентный

А ваш?

Ну, а наш – на облачке сидит

Вниз сурово-ласково глядит

А обидится иль в голову взбредет —

Спрячется за облачко и ждет

Чего ждет?

А когда обратно появиться

А не то совсем мы можем спиться

Духовно и физически

11 | 01082 По сообщеньям иностранной прессы

И сообщению агентства ТАСС

В столице мусульманского Ирана

Воинствующие реакционные студенты

В международных нарушение законов

И двусторонних соглашений захватили

Советского посольства персонал

Попытки все дипломатическим путем

Освобождения советских граждан

Добиться оказались безуспешны

Тогда чуть слышимый из вражеского стана

Морзянки голос долетел из Тегерана

Он ликуя летел и скорбя:

Вызываем огонь на себя!

11 | 01083 Вот мороз, а вот те солнце

Вот те ворон-воронок

Тело мерзлого армейца

Даже ворону не впрок

Ой ты мерзлый конармеец

Нынче ангел жарких стран

Как оттуда те виднеется

Все, что тут ты настарал

11 | 01084 Я в общем-то пишу несложно

О том, что так легко понять

И по сравнению с другими

Нет повода, чтоб мне пенять

Но интонацья у меня

Есть некой легкости опасной

Которую народ серьезный

Не может искренне принять

Да и не должен

11 | 01085 Солдат – он мертвый по определенью

И ворон лишь над ним кружит

Милицанер же на посту стоит

И его ворон – в отделении

Кто есть солдат? – он есть любой

Он мертвым в основном бывает

Милицанер же представляет

Бессмертное самим собой

11 | 01086 Ревлюцьонная казачка

Подковала мне коня

Ну а после многозначно

Посмотрела на меня

Полетел я в бой кровавый

И там голову сложил

А потом с посмертной славой

Прямо к ней поворотил

Возвышаясь на сиденье

Обомлелого коня

Я въезжаю в поселенье

Но не видно им меня

А она вдруг увидала

Из ушей вдруг кровь пошла

После мертвою упала

После встала, подошла

Поднимает кверху око

Оно пусто и дрожит

Говорит: тут недалеко

Едем вместе, будем жить

11 | 01087 Ты думаешь честно и просто

Как ярче б на свете прожить

За какой бы страдающий остров

Беспокойную жизнь положить

За свободу

И ты ее честно слагаешь

За остров какой иль страну

И просто себе полагаешь:

Вот счастье принес и весну

Людям

А после приходят другие

Другого чего-то хотят

На твою же прекрасную гибель

Неприязненно даже глядят

Что это?

11 | 01088 Так Достоевский Пушкина признал

Лети, мол, Пушкин, в наш-ка окоем

А дальше я скажу, что делать

Чтоб веселей на каторгу вдвоем

А Пушкин говорит: Уйди, проклятый!

Поэт свободен! Сраму он неймет!

Что ему ваши нудные мученья!

Его Господь где хочет – там пасет!

11 | 01089 Вот гонка страшных воружений

Высасывает столько сил

А то уж в нашем поколеньи б

Весь мир при коммунизме жил

Но видно некий механизм

Есть, что излишний весь достаток

Сжигает в мире без остатка

Чтоб жизненный-то героизм

Средь человечества не сгинул

ЕВГЕНИЮ АНАТОЛИЕВИЧУ ПОПОВУ ПО СЛУЧАЮ ЕГО ЖЕНИТЬБЫ

11 | 01090 Женись, Попов! А мы посмотрим

Присмотримся со стороны

Женился, коли предусмотрен

Законодательством страны

Такой порядок оформленья

Любви материи живой

В нем дышит принцип мировой:

Что не оформлено – то тленье

11 | 01091 Вот, говорят, милицанер убийцей был

Но нет, милицанер убийцей не был

Милицанер константен меж землей и небом

Как частный человек, возможно, он убил

Все неслучайно в этом мире:

Убийца послан, чтобы убивать

Милицанер – чтобы законы воплощать

Но если он в мундире убивает

Не государства он законы подрывает

Но тайные законы мирозданья

Метафизического он достоин наказанья

11 | 01092 Парень девушку целует

Она вся под ним дрожит

Под тяжелым поцелуем

Так что кровь у ней бежит

Кровь быстрей бежит по жилам

Нарастает, жилы рвет

Что он весь в крови лежит

Как убийца и насильник

11 | 01093 Не японская, не китайская

Не монгольская, не индокитайская

Не шведская, не мериканская

Не арабская, не африканская

Не римская и не прусская

Не горит ни в огне и ни в пламени —

Да здравствует Русская

Ордена Трудового Красного Знамени

Православная Церковь!

11 | 01094 Как представишь, что в тебе

Столько всяких там микробов

Атомов и электронов

Независимых себе

Все живут и шевелятся

Лезут внутрь и изнутря

И хотят простого счастья

Со своим нехитрым Я

Как со всеми расквитаться

Не обидеть, не помять

Скудной мыслею обнять

Господи! – не до китайцев!

11 | 01095 Наружу череп мой выходит

Чрез то что волос мой отходит

Чрез то что кожа отойдет

И мелкие прослойки прочьи

Пока в согласье не придет

С тем замыслом нечеловечьим

С природой каменных пород

И мелкого песка речного

Когда же в Человеки снова

Ему предложат – не пойдет

Его насильно приведут

Поскольку ничего иного

Не остается

11 | 01096 Трудно быть руководителем

Да такой страны большой

Все равно что быть родителем

Непослушливых детей

Все им кажется, вредителям

Что они тебя умней

Что на стороне родители

И приятней и добрей

Это и неудивительно

Но со временем поймут

Понемножку, что родителя

Не выбирают – с ним живут

По следам нарастающего чувства

1983

Предуведомление

С годами ослабевают и гаснут наши дорогие чувства, оставляя по себе лишь слабые, полусмытые воспоминания. Гаснут все, кроме одного, которое, напротив – нарастает и своей нарастающей интенсивностью ускоряет гибель слабо гаснувших бы самих по себе своих однородцев.

И это чувство есть чувство мудрости, столь же отличающееся от самой мудрости, как чувство красоты от красоты, а чувство долга от долга.

11 | 01097 Жестока, жестока наша жизнь социальная

Спивается даже прекрасный народ

А что он спивается? что милый пьет?

Знать сила потребна на то специальная

Чтоб жить и кружиться как будто в веселье

Как будто играет веселая кровь

Как будто сады расцветают весенние

Как будто он радость, как будто любовь

11 | 01098 Еврейских людей осуждать нам недолжно

Неясны еще на земле нам сполна

Ни роль их, ни место, ни званье, ни должность

Ни даже известные их имена

Но и восхвалять их чрезмерно недолжно

Поскольку не наша подобная должность

А что же за наша такая вот должность? —

Вот это понять нам таки вот и должно

11 | 01099 Вот плачет бедная стиральная машина

Всем своим женским скрытым существом

А я надмирным неким существом

Стою над ней, чтоб подвиг совершила

Поскольку мне его не совершить

Она же плачет, но и совершает

И по покорности великой разрешает

Мне над собою правый суд вершить

11 | 0110 °Cила, если шире взять —

То, что ломит и соломушку

Что научные там, блядь

Разные головоломушки

Коль родимая земля

нас не защитит от силы

Значит эту силу, бля

Эта и земля взрастила

Сама

11 | 01101 Трагедья малого листка

Не в том, что маленький он очень

А в том, что в каждой его точке

Его трагедья велика

Когда бы ему сжаться в точку —

Да только хуже будет быть

Тогда уже не быть листочку

Уже одной трагедье быть

11 | 01102 Морская вечная волна —

Вот я подумал, между прочим —

Что плещешь ты куда захочешь

Что ты прекрасна и вольна

Что ты морские камни точишь

Так жизни схожий организм

Нам незаметно точит жизнь

А сточит – в гробе полежит

И к юношам иным бежит

11 | 01103 Пропала ягода малина

Началась ягода рябина

Вот так вот и мы все погаснем

Другие кто-нибудь взойдут

О, труд печальный, труд напрасный

Прошедшей жизни явный труд

Зачем ты Пушкину был дан?

И Лермонтову тоже дан?

И Тю… и Тютчеву был дан

И мне… – хотя вот мне ты дан

Для пользы

11 | 01104 Коль дадены б всем были силы

Тотчас же убежать от зла

То как бы смерть тогда жила?

И как бы власть тогда жила?

И жизнь, и жизнь как бы жила?

Да и мы сами как бы жили? —

Зверек любой, росточек мал

От нас бы тотчас убежал

И как мы жили б?

11 | 01105 В ведре помойном что-то там гниет

1  | 00055 А что гниет? – мои ж объедки

Заради чтоб я человеком был

О, милые мои! О, детки!

Как я виновен перед вами!

Я рядом с вами жить бы стал

Да не могу уйти с поста

Я человеком здесь поставлен

На время

11 | 01106 Вот устроил постирушку

1  | 00056 Один бедный господин

Своей воли господин

А в общем-то – судьбы игрушка

Волю всю собравши, вот

Он стирать себя заставил

Все дела свои оставил

А завтра может и помрет

11 | 01107 Нет, Сталин тоже ведь – не случай

Не сам себе придумал жить

Не сам себе народ придумал

Не сам придумал эту смерть

Но сам себе придумал сметь

Там где другой бы просто умер

Чем жить

11 | 01108 Я в общем враг нововведений

Равно свободы и кутузок

Вот, скажем, Брежнев, как Кутузов —

Он понял русский смысл явлений:

Жизнь мудрый торопить не станет

Сама куда надо доползет

И смерть в свои снега заманит

Там разбирайся – кто помрет

Выживши

11 | 01109 Вот говорят: все переменно

А как же то, что постоянно

Не говоря уже про то

Что постоянно переменно

Иль, скажем, вот попеременно —

Сегодня оно постоянно

А завтра уже переменно

Иль, скажем, вот одновременно —

Наполовину переменно

А на другую – постоянно

Или вот, скажем, человек

Живет себе как дивный лал

И в рот он это все ебал

Извините за выражение

11 | 01110 Друзья мои, о чем писать!

Ведь завтра рухнется все это

И дни окончатся поэта

Ему останется поссать

Посрать, переменить одежды

И загасить звезду во лбу

Он будет тело без надежды

Надежда будет вся в гробу

11 | 01111 За тортом шел я как-то утром

1  | 00042 Чтоб к вечеру иметь гостей

Но жизнь устроена так мудро —

Не только эдаких страстей

Как торт, но и простых сластей

И сахару не оказалось

А там и гости не пришли

Случайность вроде бы, казалось

Ан нет – такие дни пришли

К которым мы так долго шли —

Судьба во всем здесь дышит явно

11 | 01112 Поскольку ты сам выбирал где родиться

То с кротостью пущей неси

Вот этого места событья и лица

А нет – так тем боле неси

Поскольку ты значит поставлен – и стой

И смысл твой выходит что самый простой

Но единственный

11 | 01113 Против себя не погрешу

Я жил свободный и великий

С одним пристрастным к небу криком:

Дай день один – все опишу

Как Дант, как Ероним, как Брейгель

По откровенью, по уму

Что делал вечный Картер-Рейган

Что наши супротив ему

Делали

11 | 01114 Обидно молодым, конечно, умирать

Но это по земным, по слабым меркам

Когда ж от старости придешь туда калекой

А он там молодой, едрена мать

На всю оставшуюся вечность

Любую бы отдал конечность

Чтоб на всю, на ту же вечность

Быть молодым

Ан, поздно

11 | 01115 Странна ли, скажем, жизнь китайца

Когда живет на свете грек

И русский тоже жить пытается

И мериканец тот же грех

Берет на душу – средь природы

Жить не как дерево там вишня

Или там камни или воды

Иль, скажем, небеса, а видишь ли —

Как мериканец

11 | 01116 Вот я искал любви и Родины

Но был я слишком мудр

У мудрости ж любви и Родины

Не может быть, увы

Как мудрость у любви и Родины

О, Господи, вот три уродины

Взаимные

Или красавицы

Раздельные

11 | 01117 В магазине я гуляю

И к прилавку подхожу

Кое-что там нахожу

Кое-что там покупаю

Да и много ли мне надо

Ведь поэт – что твоя птаха

Все равно все выйдет прахом

Там из переда ль, из зада

Свое, чужое ли

11 | 01118 Вот молодежь ко мне приходит

А что я ей могу сказать

Учитесь? – да уже сказали

Женитесь? – женятся и так

А поженившись-научившись

Так это каждый проживет

А я скажу ей как злодей:

Живите там, где жить нельзя —

Вот это жизнь!

11 | 01119 Хочу я видеть много больше

Чем видят подлые умы —

Там Никарагву, или Польшу —

Метафизические тьмы

Длиннее дня, мощнее мысли

Хочу я досконально знать

Уйдите все! Я буду мыслить

И мольневидно созерцать

11 | 01120 Мясо я готовлю новогоднее

В новом уж году ему не жить

С-под небес заснеженных угодником

Глянет вниз и вымолвит: Едрить!

Вот я тоже пело и смеялось

Среди этой чепухи живой

Что легко летала и менялась

А теперь вот – вечность и покой

Странно даже

11 | 01121 Вот русский – он дитя малое

Христопродавный же еврей —

Он темн как тысчелетний змей

И русское дитя малое

Ему вкруг пальца обвести —

Два пальца обоссать, не больше

Дитя же бьется: Отпусти!

Но змей его за горло держит

Как в Польше

Стихи различной стоимости

1984

Предуведомление

Стоял я как-то в огромной очереди за каким-то непостижимом товаром и подумал: сколько бы за это время мог бы свободно и очаровательно накупить всяких непотребных другому количеству людей вещей, душа бы радовалась, игралась, смеялась, изощрялась и вальяжничала бы и купалась бы, покупая их необременительных, да расставалась бы с ними потом ненавязчивыми легко и пленительно даже. Хотя, конечно, та, редкая, ценная, ясно, что что-то неземное, да и то, все одно – не досталась.

11 | 01122 Когда в больнице я лежал

7195 Больные вкруг меня стонали

И я немножечко стонал

Но больше чтобы не признали

Опасного им чужака

Да стыдно самому, поверьте —

Вот тут на грани жизни-смерти

Живут, а мне и жизнь легка

Да и смерть невнятна

11 | 01123 Тучки небесные – вечные странники

7203 И самолеты – тоже ведь странники

Да и ракеты – тоже ведь странники

Только какие-то странненькие

На мой непрофессиональный взгляд

11 | 01124 Нас всех питает сила неба

7213 И всех нас счастием дарит

При этом тихо говорит:

О, где бы ты несчастный ни был

Везде найду тебя, едрить

Чтоб счастием вот одарить —

Не уйдешь родимый

11 | 01125 Что же это, твою мать

7214 Бью их, жгу их неустанно —

Объявилися опять

Те же самы тараканы

Без вниманья, что их губят

Господи! – неужто ль любят

Меня

Господи!

В первый раз ведь так

Господи!

Нету слез!

11 | 01126 Давай, взбодрим грузинского чайку

7222 Как будто мир, как будто бы погода

Как будто не было семнадцатого года

Все мирно так, минуя ВэЧэКа

И всяческий подобный катаклизм

Само переросло в социализм

Коли так уж надо

11 | 01127 Пидер гнойный и вонючий

7238 Что ты гонишь стаей тучи

И военны корабли

К брегу нашия земли

Где живем мы понемножку

В частности, вот я живу

На одну хромаю ножку

На другую голову

11 | 01128 Выходит пожилой крестьянин

7239 Ему корова говорит:

Родной, поляжем здесь костями

Но будем жить как Бог велит

А как он, Бог, тебе велит? —

Ей мудрый говорит крестьянин

Быть может он полечь костями

Тебе, кормилице, велит

А мне нельзя

11 | 01129 А что он, клоп? – в том не его вина

7246 Он, в общем, деликатный и разумный

Но Бог судил, чтобы безумный

Пил жизни жаркое вино

Но чтобы нес как крест и муку

А то за чашей веселясь

Теряет вдруг событий связь

Тогда Бог попускает руку

Человеческую

На него

11 | 01130 И я был честный гражданин

7262 Страны своей Советов

И я внимал советов

Журналов и газетов

Да и не я один

А потом чегой-то я устал

Не то чтобы несчастным стал

Или каким неверным

Но стал какой-то нервный

Невеселый стал

Отчего-то

Возраст, наверно

11 | 01131 Ел шашлык прекрасный сочный

7264 А быть может утром рано

Эти бедные кусочки

В разных бегали баранах

Разно мыслили, резвились

А теперь для некой цели

Взяли да объединились

В некий новый, некий цельный

Организм

11 | 01132 Мы будем петь и смеяться! —

7285 И мы будем петь и смеяться! —

Да, но мы будем петь и смеяться как дети! —

Эх-хе-хе, а нам это уже не под силу —

11 | 01133 Блистательн неба синий пласт

7299 Душа чиста как воздух Пизы

Но час пришел – и вот пожалст:

Уж кто-нибудь тебя отпиздил

Весь в язвах ты идешь ужасных

Земною пакостью долим

Но вот душа чиста и ясна

Теперь уж как Ерусалим

Небесный

11 | 01134 Вот к генералу КеГеБе

7365 Под утро деточки подходят

И он их по головке гладит

И говорит: бу-бу-бе-бе

Играясь с ними и к себе

Потом он на работу едет

И нас всех по головке гладит

И говорит: бу-бу бе-бе

Играясь с нами

ОХОТА НА СЛОНОВ В ЗАПАДНОЙ СИБИРИ

11 | 01135 Вот слон не чуя мощных ног

7371 Бежит по выжженным покосам

Охотник же из леспромхоза

Уже сидит взведя курок

И метит точно в левый глаз

Чтоб пулей не попортить шкуру

Слон умирает очень скоро

И думает: вот в прошлый раз

Точно так же было

11 | 01136 Один еврей не свете жил

7387 Красивый и отважный

И это очень важно

Что он евреем был

А то вот русским, скажем

Или б китайцем был

Но он евреем был

И это очень важно

Очень

11 | 01137 Этот мир придумать мало

7424 Его надо полюбить

А то вот таких вот брошенных

Сколько бродит их едрить

Здесь костями громыхая

Нас пугая по ночам

Уходи, проклятый призрак!

Там отъешься где-нибудь

Тогда и приходи

11 | 01138 Не нам ли жаворонки пели

7499 Вот эти? – Эти? нет, не нам

Вот те другие пели нам

Словно могучие свирели

Они нам пели: Встань и пой

Иди на подвиг всенародный

Ты видишь – жаждут все народы

Очеловечиться тобой

Не спи, но стань как медь из стали

Да мы и так уже не спали

Полвека почти

К тому времени

11 | 01139 Я никогда не видел Эфиопьи

7502 И даже видеть не хочу

И вы мне не докажете, злодеи

Что есть такая – даже прибежит

Пускай ко мне и бросится на землю

И закричит: Вот я! поверь в меня!

Я ей скажу: А кто ты есть такая?

Что от тебя есть польза бытию?

Поди-ка прохладись в Сибири

Тогда поговорим ужо

11 | 01140 В Японии я б был Катулл

7503 А в Риме был бы Хокусаем

А вот в России я тот самый

Что вот в Японии – Катулл

А в Риме – чистым Хокусаем

Был бы

11 | 01141 Кошечка бегает, глазом сверкает

7518 Когтем об пол ненароком шуршит

Складно мешочек пуховый ей сшит

Бог ее смотрит и взглядом ласкает

Мышку на радостях ей попускает

Мышка заранее вся и дрожит:

Чем же я хуже? – бессильно взывает

А ты и не хуже – ей Бог говорит

Лучше даже

11 | 01142 Никто, никто меня не любит

7555 Лишь ворон деточек своих

На воспитанье мне отпустит

И вовсе позабудет их

А я уж так их воспитаю

Что и не глядя различат

И будет – ужас, смрад и чад

Какая польза уж Китаю

Идти будет

11 | 01143 Олень, сова, медведь и кот

7558 Собрались жизнь вести совместную

Неразличимую и вот

И получился чистый я

А я как раз наоборот —

Собрался жизнь вести раздельную

А тут и смена подоспела

Официально не утвержденные основания жизни

1985

Предуведомление

Не могу с достоверностью утверждать, что все здесь нижеприведенное в виде стихов относится именно к официально не утвержденным основаниям жизни. Возможно, что даже и ничто не относится. Но существуют такие основания, и просто, не для оправдания стихов, а для интереса, отметим существование их в виде коррупции, взяточничества, разврата, проституции, убийств, гонки вооружения и пр., зачастую отрицаемые как основания и признаваемые в качестве ущерба жизни, ее искривления, следует все же признать, что пока, на видимом пределе конкретно явленного бытия, они конституируют жизнь в ее реальном проявлении, становлении и динамике не меньше, чем официально признанные, как мы к ним ни относись – стараясь изжить их, ужасаясь ли им, будучи ли ими подавлены – порождая соответственно и соответствующий пафос их отображения или выявления, способствуют (пусть и обратным способом) хотя бы неизбывному полю напряжения, в пределах которого порождается человеческое искусство.

11 | 01144 Когда я помню сына в детстве

1  | 00057С пластмассвой ложечки кормил

8198 А он брыкался и не ел

Как будто в явственном соседстве

С каким-то ужасом бесовьим

Я думал: вот – дитя, небось

А чувствует меня насквозь

Да я ведь что, да я с любовью

К нему

11 | 01145 Вот помню, я в гостях сидел

8200 И мясо предо мной лежало

О, как бы щас его я съел!

Да ладно, пусть живет – не жалко

Счастья тебе, родное мое!

11 | 01146 Звезда над Грузией горит

8203 И я ей говорю: Сестрица

А ну-ка, быстро посмотри

Что без меня в Москве творится

Быть может, там порядка нет

На сердце что-то беспокойно

Она же говорит в ответ:

Все хорошо, живи спокойно

В случае чего я кликну

11 | 01147 Девять дырок в человеке

8208 Самые из них – глаза

Приподнимешь теплы веки —

И бежит, бежит слеза

Из других же дыр выходит

Всяка вонь и всякий вой

Всех их, всех их под конвой

Пусть одна гуляет-ходит

Слеза по белу свету

11 | 01148 Вот Ленинград был Петербургом

8233 А вот Москва – всегда Москва

И в этом мощь ее и сила

Как Рим – ведь он всегда ведь Рим

А то ведь в Петербурге если

Сходиться снова – так неясно

Где и сходиться

Лучше уж тогда сходиться в Москве

11 | 01149 Индейска курица индейка

8234 На Новый год к нам прилетела

На сковородочку злодейка

Легла своим роскошным телом

А христианска тварь простая

Со скромным и лучистым взглядом

Лежит на сковородке рядом

Да вот – никто не допускает

До себя

11 | 01150 Вот мышка побежала и споткнулась

8248 Да и на спинку вдруг перевернулась

Лежит на спинке лапками болтая

И я как раз тут подошел

И к ней нагнулся пузик щекотая

Она же говорит мне: Данке шен

И я ей отвечаю: Битте шен

Она опять мне тихо: Данке шен

А я опять ей тихо: Битте шен

Она уже совсем замирая: А что «битте шен»? —

А то что вот другой рукой никак ножичек острозаточенный

в кармане подлом не отыщу

11 | 01151 О, коммунисты, деточки златые

8255 Повсюду жизнь как чудище Батыя

Огромным пальцем лезет в небеса

И выколупывает там глаза

Они текут – и кто бы порицал

Но это ж не интернационал!

Ведь правда же!

11 | 01152 Что женщину томит и гложет

8258 Когда идет она домой —

Как будто хочет и не может

О, Господи! О, Боже мой!

Но тут к ней Рейган подспевает

Словно комарик молодой

Уйди, злодей! – она взывает —

Ты всем известен как злодей

Да нет же, нет – говорит он поспешно – я уже не тот, я добрый, я уже пошедший на переговоры и уступки и скоро стану достоин войти внутрь советской женщины, если не как личность,

то как идея исправления, улучшения породы злостной под влиянием идей благостных, чтобы породить мир полный ярких красок

и неожиданных открытий

11 | 01153 Когда здоров – так всем ты нужен

8263 А заболел – так никому

Хоть кто бы прибежал ко мне:

Ты нужен! – закричал – ты нужен!

Вот он бежит сюда, бежит

Я хвать его! – и он лежит

Не лукавил чтоб

11 | 01154 Беги ко мне, родная мышь

8285 Здесь всяк убьет тебя завидя

Как только мимо пробежишь

В своем ужасно мерзком виде

Откуда знать им, полубесам

Что мерзость их в глазах небесов

Еще мерзостней

11 | 01155 Как раньше немцев славно били

8295 Теперь уже не то вокруг

Придет к тебе какой там немец —

И сразу же твой лучший друг

И за руку тебя берет

Смеясь подводит к краю крыши

Снегирь поет, труба поет

А ты не видишь и не слышишь

И сердце расслабленное ничего не подсказывает

11 | 01156 Пред народы сваво тела

8296 Темным Сталиным стоял

Трубочку во рту держал

А они внизу галдели

Ноги крупно задрожали

Подкосились и упали

Следом все забились разом

Я стоял над ними, глазом

Прищуренным

Следя их

11 | 01157 Нет, думается, весь я не умру

8298 И будет красоваться на миру

Мой дух необмирающе великий

И задрожит всяк сущий активист

И комсомолец всяк и коммунист

И беспартийный всяк и ныне дикий

Антирелигиозный пропагандист

11 | 01158 Вот пчелы мудрости там – Дима или Ося

8299 Собрали мед на бороде Зевеса

Собрали и исполненные веса

Летят к нам, а у нас – завеса

Непробиваемая, броневая – Ося

Дима

В обход давайте

11 | 01159 Киргиз-кайсацкая орлица

8303 Ко мне вспорхнула на порог:

А ну, изобрази-ка в лицах

Что значит вам великий Бог

Я взял ее под белы руки

Подвел к прозрачному окну

Одним лицом взлетел на небо

Другим ушел в подземну тьму

А третьим рядом с ней стоял

И беспристрастно говорил:

Я – связь миров повсюду сущих

Я – крайня точка бытия

Я – средоточие живущих

Вот так-то, киргизочка моя

Кайсацкая

11 | 01160 Как впредь положенная птаха

8307 На многие года вперед

Вот Рихтер песенку поет

По нотам и во славу Баха

Но тут приходит Альфред Шнитка

И говорит им: На вам нытка

И вправду – нитка

11 | 01161 Вот Рейган уж совсем – того!

8312 Лишился всяких сил и бодрости

О, милый мой! В премногой мудрости

Печали много – оттого

Мы и пошли другим путем

И ничего – живы-живем

И веселы

11 | 01162 Жизнь безумная такая!

8316 А ей всякий потакает

Мол, давай, давай, безумная

Лети, беги, несись, рейся, срывай куски мяса сочного

как полотнища красные в древке руки своей железной, взвивай к небу, вытаптывай нас как площадку взлетную сапогами своими коваными, целуя высших избранников своих в уста алые, пышные, дыханием свежим розовым в области заповедные дышащих, на чудные нижние головы кудрявые оборачивающихся с вопросом недоуменным:

что там? ротор? статор? генератор? – да нет, хляби просто гнилостные вспухают, звуки жизнеподобные издавая

11 | 01163 Снега насыпало – страсти большие

8317 Дырка вот, скажем, вверху сапога

Ан вот – уже промокает нога

Разве что вот достопамятным Шивой —

Ножка вот сохнет, другая бежит

Третья танцует, четвертья – дрожит

А пятую в наших скучных пределах и занять-то нечем, пусть себе гуляет временно в краях райских густозеленых, за нас за всех грешных Господу близкоживущему молитвы горячие возносит

11 | 01164 В минуту жизни сложную

8319 Почти что невозможную

Невыносимую, непереносимую, когда грудь теснится, томится, тоскою и муками ненарекаемыми, не в состоянии

выдохнуть их из себя, вздохнуть, охнуть звуком облегчающим, высвобождающим – не может, не может

Когда томится

Когда томится грудь —

Ни охнуть, ни вздохнуть

Ни вскрикнуть, ни выкрикнуть, ни закричать:

о, что она есть, эта жизнь ваша! – комок горькой бумаги пережеванной челюстями судорогой сводимыми! – бледная,

с глазками полупустыми, неотводимыми, кожей мертвенной, тусклой

Как будто пережевана

И я подумал, что она

Такое есть, чтобы цепляться за нас: уйди! оставь! уйди! совсем уйди! или нет – я сам уйду, спокойный и решительный, уйду навсегда, безвозвратно, без сожаления и слез – и…

11 | 01165 Ух, какие страшненькие

8325 За столом сидят

Протоколы пишут

Да в окно глядят

А там смеркается-светает

И все укутав бородой

Как Архангел проплывает

Образ Маркса молодой

11 | 01166 Какие страсти на лице

8332 У жизни на краю-конце

Вот этот дрался, этот пил

А этот – деточек любил

Детишек своих, невинных и чистых, нежных, ласковых, любимых-возлюбленных, но и бил, конечно, бил, однажды чуть насмерть не забил, не убил, конечно, но покалечил, изрядно, остановило что-то вовремя, сила какая-то тайная, небесная, за что

и благодарность ей наша искренняя, низкая

11 | 01167 Вдарил вот морозный март

8334 Солнце как яйцо отмерзшее

Как печеночка отсохшая

Как желёзка отвалившаяся

Селезенка оторвавшаяся

Сердце, сердце оборвавшееся

Ходит – черт ему не брат

Ни сестра, ни мать, ни отец, ни деверь, ни причина породившая, ни основа зиждительная, ни май ему месяц, ни лето, ни август, ни сентябрь, ни след водяной на песке речном веткой ивы плакучей, полетом журавля в страны южные, жаркие, срубленной зябко на память вечную проведенный

11 | 01168 Никто не хочет меня слушать

8343 Кому повем печаль мою

Вот ногу я беру свою:

Послушай ты меня, послушай

Моя печальная нога

Жизнь безутешно высока!

Чего молчишь, пузырь лишайный?

И вот она уж утешает

Склонившись надо мной

11 | 01169 Скажи мне, человек искусства

8347 О чем ты так поешь искусно

Не глядя даже в образ наш? —

А я гляжу в себя, каналью

И вижу все там досконально

Вот вижу: щас вопрос задашь —

Не надо

Вся власть моим единственным мудрым советам

1985

Предуведомление

А мои советы они какие? – они вдаль глядят и многое что там видят, и на вас взгляд свой ласковый обращают и говорят вам: любите! любите друг друга! любите мир этот, вас облегающий, где только можно, любите его! где только проглядывает возможность мимолетная; советы мои любите, они хотят этого, они рассчитывают на это и посему стихи вам в виде цветов предваряющих посылают.

11 | 0117 °Cтремительным смелым набегом

8711 Почти скандинавским варягом

Иль Игорем, скажем, Олегом

Иль крейсером поздним Варягом

Я их налетаю и бью

В отличье от прочих таранов

Я их в то же время люблю

Родных моих тараканов

Единственных

11 | 01171 Пробить затылочек – и это

8715 Простой любви заради надо

Чтоб поприятней автомату

Иль поприятней пистолету

Взаимности заради чувства

Лицом же не поворочусь я —

Уж больно страшно

Испугаются

11 | 01172 Ну вот, уж космос захватили

8716 Так что же – мне и в космос не слетать

А я ведь молодой, едрена мать

Еще и в разуме и силе

Еще такую скорость разовью

И сохраню дистанцию свою

Неземную

Бляди!

11 | 01173 Под великим океаном

8717 Под красавицей Москвой

Ходит-бродит окаянный

Рыба-кит треской

Где хвостом своим махнет

Там и сразу Кремоль встанет

Иль на площади Восстанья

Непомерный небоскреб

А когда взлетит ракетой

Пред этаж мой, где я чай

Маю, я там невзначай

Дуну – и по белу свету

Полетела, полетела разматываясь

В Америку

11 | 01174 Опять у милого окошка

8722 Сижу как маленькая кошка

Головкой круглою верчу

И ничего ведь не хочу

Такого, чтобы запредельного

Чтоб, скажем, в мировом масштабе

Иль, скажем, в генеральном штабе

Но скромного хочу и дельного

Сто рублей хочу

11 | 01175 Вот в отличье от иных

8723 У нас сумма всех прямых

По нездешнему закону

Равна чему-то там такому

Да и сумма всех кривых

Равна тому же самому

До всего касаемому

Беспределу

11 | 01176 Неясные ощущения ночные, колеблющиеся как струи

8730 воздуха восходящего от утверждения до сомнения в истинности всего утверждаемого

Воздух ночной холоднее прохлады

Время ночное темнее потьмы

Да ведь и мы – ведь почти что не мы

Надо нам что? – ничего нам не надо

Ведомо что нам? – неведомо что

Что разговор этот наш? – да ничто

Разговор наш этот —

Неясные ощущения ночные, колеблющиеся словно

струи воздуха восходящего

от утверждения к сомнению истинности всего утверждаемого

11 | 01177 Разговор случившийся после многих прочитанных книг

8731 да и немалых лет прожитых

Мой братец волк! Москва сестрица!

Скажите же, куда мне скрыться? —

Иди ко мне, тебя я съем! —

Мне серый братец отвечает

Да и сестрица отвечает:

Иди, иди, я тоже съем

Но в другом смысле! —

Идти в другом смысле? —

Нет, иди в обычном смысле

Съем в другом смысле!

Тогда иду

11 | 01178 Так загород съедешь порой

8735 В объятье зеленых тенет

И чувствуешь – сил твоих нет

Ужасное что-то с тобой

И в город летишь напрямик

И первых же встречных хватаешь

И кровь из них всю выпиваешь

Поскольку ты есть вурдалак

Метафизический

11 | 01179 Пред самым лежбищем народа

8737 Сияла вечная природа

Теряясь меж столов и столиков

Но я ей говорю: Сияй!

Не будет больше алкоголиков

Но будет вечный месяц май

Мы день еще на час продлим

Границы еще вдаль раздвинем

И дух на небеса поднимем

И будет вновь непобедим

Народ Российский

11 | 01180 Мы мирные люди! —

8738 И мы мирные люди! —

А ваш бронепоезд? —

А что наш бронепоезд? —

А что у вас там, на запасном пути? —

А на запасном пути у нас клумбы, цветы, оранжереи, деревья растут, поля, поля, моря, леса, горы, любовь, любовь, все мы дети любви, мы хиппи! хиппи! панки! ньювейверы! воткнем гвоздику-маргаритку в жерла орудий! поворотим орудья против общего врага! смерть, смерть врагу! добьем его в его же логове! и мир! мир!

и гвоздика, и маргаритка-ландыш белый, и хари кришна, и хари рама, и кришна кришна, и кришна, и рама, и рама кришна, и хари-хари, хари! хари! хари! хари! хари! все в мире хари! кругом хари! одни хари! хари! хари! Господи, одни хари! хари! одни, одни, одни, одни хариииииии!

11 | 01181 Я куриц ел вареных, жареных

8739 Ел их детишек-табака

И не жалел о том пока

Вот не отпрыгнул вдруг ужаленный —

Я вдруг воочью увидал:

Так Робеспьер народ едал —

Курица ведь французская птица-то

11 | 01182 Что-то вывихнулось время

8740 Не засунуть ногу в стремя

А вот при Буденном время

Вроде было в самый раз

Вот, полнации зараз

На коня, да ногу в стремя —

Понеслось, да и помчалось

А сейчас что-то распалась

Связь

Времен

11 | 01183 Какая-то дума в душе нарастает

8743 О чем эта дума? – о счастье вестимо

Которое тут же возьмет и настанет

Лишь только бы дума была интенсивна

Лишь только бы дума была необъятна

И больше чем счастье – оно и понятно:

А то ошибешься в порыве прекрасном

А в другом уголочке и не менее красное

Другое уже лежит

11 | 01184 Не большой-то я любитель

8746 Скажем, руки-ноги мыть

Потому что Вседержитель

Создал этот мир, едрить

Приложившись к всякой плоти

Это что ж – я чистоплотней

Его

Что ли

11 | 01185 Сырая ночь мохнатой лапой

8760 Разводит вифлеемский знак

На сырости с дамарным лаком —

Вот я уже и Пастернак

На старости

11 | 01186 Уж как народ избаловался

8765 А в Эфиопии народ

С полгода бедный взад-вперед

По выжженной земле мотался

А здесь и в КэГэБэ легонько

Не вызови – поднимут шум

Пустить бы их мотаться там

По Эфиопии вдогонку

Жизни ускользающей

11 | 01187 Человека нельзя зничтожать

8766 Он ведь может не выдержать этого —

Так любого нам из-за этого

Просто так, ни за что уважать

Что ли? —

А что делать, вот всех уважать

И приходится

11 | 01188 Пиши, конечно, все что хочешь

8770 И иностранцам продавай

Но если Гитлер вдруг к тебе

Вдруг явится – не похохочешь

И не воскликнешь: Я не ведал

Что глупенький творил! —

ты ведал

Но творил

11 | 01189 Пусть старики живут на свете

8771 А рядом юноши живут

И первые пусть говорят

Тем юношам всю правду жизни

А юноши внимают им

А после говорят смиренно:

Все в будущем мы непременно

Поймем, а щас мы вас кладем

За это в гроб роскошный

11 | 01190 Как чистой воды Бонапарта

8772 Когтистою лапой как бы

Со скоростью дикой гепарда

Посредством ненашей судьбы

Как нежных и трепетных ланей

Жизнь нас окружает и гнет

О, мой несравненный народ!

Давай же в снега их заманим

И сгубим их там на корню

Гадов

11 | 01191 Что человек бывает лысым

8779 Нас убеждать не надо очень

Но чтоб кричать ему: Попысай!

Ведь вот что странно, будто прочим

Не надо пысать

11 | 01192 Усни, родимый Ленинград

8198 Усни как сын, усни как брат

Усни, отец и сын, и дух

Ты сам себе лишь, но на двух

Первых —

Колыбель

Революции

11 | 01193 Когда я в Ленинграде был

8787 Учись! – я музу строго жучил

И в Летний сад гулять водил

И по-иному тоже мучил

Неадекватную

11 | 01194 Советский воин Мироненко

8795 С болезнью в госпитле лежал

Его, конечно, очень жаль

Но армию не меньше жаль

Да и страну не меньше жаль

Среди серьезного момента

Лишившуюся воина

Она стоит расстроена

Над кроватью немощи его

11 | 01195 Сколько девушек-красавиц

8796 Во московском во метро

Там вот и живите, нежные

Вылезете вот внаружу-то

Тут вас Рейган и нейтронною

Бомбой как хватит

11 | 01196 Вот у окошка как-то я

880 °Cижу, приходит к мне змея

И говорит: Чего сидишь? —

А что? – А то, что мне сказали

Что ты официально – мышь! —

Да ведь какая же я мышь? —

А мне-то что, а мне сказали —

Ну, раз сказали, значит сказали

Ешь меня, родимая

11 | 01197 Так приятно летним утром

8804 В магазинчик побежать

Там часочек постоять

Выйдешь – а еще ведь утро

Побежишь тогда в другой

Постоишь там час-другой

Выйдешь – а и снова утро

Выйдешь – снова, снова утро

И опять, выходит, утро

А однажды выйдешь – вечер

Уже

11 | 01198 Иду домой, душа поет как птица

8807 Ведь сколько надо было предолеть:

Метро, трамвай, а там еще пройтиться

Пешком пути наверно что на треть

Вот лифт уже стоит и ожидает

А страшно —

Ведь может тут и ожидает

Самое то

11 | 01199 Подобно большому и влажному аду

8809 Природа рукою отвесной

За окнами сеет позор и прохладу

А следом и холод, и зверства

А следом паденье всего человека

С седьмого, как мой, этажа

Лишь я вот сижу – одинокий калека

Уже ничего мне не жаль

Святого

11 | 01200 Мышь обиделась, ушла

8810 Потому что нет продуктов

Я-то что уж, я-то как-нибудь

А животное, оно,

Так не может

11 | 01201 Придешь ко мне сегодня вечером? —

8813 Приду, конечно же приду

Куда же я несчастный денуся

Куда деваться мне несчастному

Куда, куда несчастному деваться мне

О, Господи, куда деваться мне

Несчастному, совсем несчастному

Несчастному деваться, Господи

Ему деваться просто некуда

Коли позвал меня ты, Господи

Конечно, вечером приду

Могу прямо и сейчас

11 | 01202 Когда изныли мои кости

8814 Среди немыслимых условий

Она пришла как будто в гости

И тихо стала в изголовье

О, где ты, подлая, стоишь!

Ведь там же ноги! ноги! —

Да вы мне все – головоноги

Какая разница – лежишь

И лежи

11 | 01203 Стихи про Григория Ефимовича, по фамилии Распутин,

8816 уже мало известного нынче, а в свое время гремел, гремел и тайну имел, до конца неразгаданную

Был чудовищною силой

Непонятно наделен

И чудовищно красивый

Словно слон индийский он

Как на паперть выходил —

Бабы падали пояты

Некой силой непонятной

Словно нильский крокодил

Средь снегов российских с шерстью волчьей горящей

в тела их нежные великодержавные золотым зубом орла византийского по самое горло впился, по-аравийски рыдая, сухо и взахлеб

11 | 01204 Уж полурусская Россия

8817 Средь государственных забот

Мне тихо знаки подает —

Полупризнала во мне сына

А я уж собирался прямо

Куда-нибудь подальше – мама!

Я остаюсь!

11 | 01205 Что случилось? что случилось?

8821 Сорок тысячев взбесилось

А за ними миллион

И пошли на Кремль – а он

Неприступный возвышался

И терялся в небесах

Лишь на огненных часах

Меч возмездия вращался

Объективный

11 | 01206 Немыслимый город Сыктывкар

8825 Отсюда мыслится как нечто

Почти что вот нечеловечье

Как поселенье аватар

Пред тем как к нам явиться в вещем

Своем сиянье – там сидящих

И прану тонкую копящих

В холоде сберегающем

11 | 01207 Ложку если взять столовую

8827 Да на чашечку воды

До кипенья довести

Да в приемную внести

То-то уж на всю Садовую

Трахнет, мать их разъети!

11 | 01208 Как мы себя безумно гоним

8831 Средь бреда жизни боевой

Кусаем воздух пред собой

Как конь Буденного в погоне

Догнали вот! а что догонишь? —

Бред жизни

11 | 01209 Как мелки с жизнью ваши споры

8840 Как глупо все, что против нас

Вот Рейган в космосе опору

Нашел, чтоб изничтожить нас

А нам-то что – мы в землю ляжем

И приползем к вам неглиже

И в глупый космос глядя скажем

Летать рожденный – он уже

Не проползет

11 | 01210 В поле сыром, среди кухни по осени

8847 Трупики вот тараканов разбросаны

Ветер осенний над ними шумит

Свет электрический ярко горит

Спите, родные! – поют небеса —

Кто порешил вас? – а вот я и сам

Появляюсь

Виновник торжества

11 | 01211 Когда был папа маленький

8825 С кудрявой головой

Он тоже бегал в валенках —

Как он мне говорил

А там пришла военная

Жестокая пора

А там и революция

А там коллективзация

А там индустрлизация

А там опять военная

Жестокая пора

А там уже пора

И отдохнуть —

Как он мне говорил

11 | 01212 Женщина как лошадь вьючная

8857 Что ни попадя сподручное

Все хватает, в дом несет

И куда ее несет? —

А домой, где детки малые

Годо-полугодовалые

Словно птенчики сидят

А надо вырастить в орлят

А потом – и в орлов

Для Родины-то

Да и для себя тоже

11 | 01213 Вот в Вологде как-то проездом я был

8863 И одну вологодку себе полюбил

Я ей говорил между дел: Вологодка

Снимай, дорогая, скорее колготки!

Она отвечала: Не надо! Не надо!

Там ведь солнце же светит, жара и прохлада!

Загорать будем

Масло вологодское есть будем! кружевами вологодскими,

шуршанием их шаловливую игру всепроникающих пальцев услаждать будем!

11 | 01214 Я жил нехитро и немножко

8878 Порою даже за глаза

Как вроде маленькая кошка

Иль средней силы стрекоза

Но только возгорались страсти

Я вырастал размером пасти;

А ну-ка, все нишкните, бляди!

Воспользовались, что я вроде

Маленький такой

11 | 01215 Пытаясь разобраться в тайных различиях экуменизма

8887 и интернационализма, если такие

существуют, в их преломленном культурном аспекте

В старинных аллеях петровского парка

Летала Наталь Николавною Парка

И нити вязала и пела: Аминь!

И старец китайский китайц Тао Минь

И старец другой, но японц Боа Дай

С китайскою тайной в глазах выходили

И я говорил: вы все ели да пили

Теперь попляшите-ка! Ну-ка поддай

Василь Иваныч, жару

11 | 01216 Что Рейган? – ну еще четыре года

8890 Попрезидентствует вот, а у нас

Ах до двухтысячного года

Есть план, а вот еще у нас

Такое есть бессмертное, едрить

Неописуемое, что ему не жить

А у нас уже есть

Обо всем

1989

Предуведомление

Этот сборник как бы обо всем и ни о чем в особенности. Да и писался он, вернее, стихи, его заполнившие, в промежутках между другими специализированными, направленными на разрешение какой-то одной, строго ограниченной темы, проблемы, задачи, текстами. Так что они, стихи эти – именно и есть стихи в таком прямом легком незаинтересованном, случайном, мимолетном как бы, неуловимом, но и чистом и открытом для всего остального смысле.

11 | 01217 Эй, пойди сюда, нога!

Не нога ль ты мне на милость?

– Нет вот, я тебе рука! —

Эка все переменилось

Вокруг

А то, бывало, крикнешь: Ой, пойди-ка сюда! не нога ли ты мне на милость Богом данная, а?! – Нет, – отвечает подлая, – рука я твоя, Богом на милость тебе данная! – эка, милая моя, как все вокруг переменилось!

11 | 01218 А вот свинья – ее и Бог обидел

И человек ее кладет под нож

Я подхожу к ней в обнаженном виде

Дотрагиваюсь тихо, а она: Не трожь!

А я отвечу: Вот, я тоже голый

Вот, я как ты! Но только я глаголом

Еще

Жечь умею

11 | 01219 Рахиль Бухарина по харе

Херачит, а Бухарин: Хари! —

Поет

А потом оказалось, что это – Сталин

11 | 01220 В будущем как-нибудь детское тельце

К тельцу прижмется шепча горячо

Здесь вот покоится дедушка Ельцин

А рядом покоится вождь Горбачев

Ну, а другое такое же очень

Тихое тельце прошепчет в ответ:

А я вчера видела как среди ночи

По полю бродит Пригов-поэт —

Знаешь такого? —

Нет! —

Ну и ладно

11 | 01221 Я шла Москвой, Москвой красивой

И повстречала мертвецов

Они похожи были на отцов

И я их воскресила

И они бросились бежать

И все их бросились ловить:

Отцы! Отцы, едрена мать!

Вы нам отцы или едрить

Знает что! —

Вот-вот – отвечали они

11 | 01222 Она прошла буденовской походкой

Как сабельный петромосковский след

Как рысь! как Русь! как мука! Мекка! водка!

Я мертвая глядела ей вослед

Я ж говорила: Там где жизни нет —

Там смерть

В охотку

11 | 01223 Ночью ли темною, полем ли чистым

Да на безмолвном коне

Вот они едут – живые чекисты

А вот и скрылись во мгле

Скрылись – не скрылися, скрылися кабы —

Вот я на шлях выхожу

Вот я, простая советская баба:

Скрылись, не скрылись – гляжу

Вота лежат они, бедные трупики

Выну из уст удила

И зарыдать зарыдаю: Мой глупенький

Я же тебя родила

Для счастья

11 | 01224 Вот булочная до шести

И гастроном до полседьмого

О, господи, вот все возьми!

Вот сроки все в твоей горсти!

Но гастроном до полседьмого

Оставь!

11 | 01225 Ну, сколько съест мышонок-то зерна сырого непеченого

Куда Бухарин подложил стекла толченого

Ну, грамм! ну, два! ну, три! – и вот его

Уже несут! а все же жаль животного

Да и Бухарина жаль

Такая жизнь амбивалентно-жестокая

11 | 01226 Вы нас били и били

Вы б нас лучше любили! —

А за что вас любить

Вас и бить-то, ебить

Не за что

Вас убивать надо! —

Ну, тогда убивай! —

Ишь, какой быстрый, ты сначала поработай на пользу провиденциальную общую, пострадай сперва, а там посмотрим

11 | 01227 Кто выйдет, скажет честно:

Я Пушкина убил! —

Нет, всякий за Дантеса

Всяк прячется: Я, мол

Был мал!

Или: Меня вообще не было!

Один я честно выхожу вперед и говорю: Я! я убил его

во исполнение предначертания и вящей его славы! а то никто ведь

не выйдет и не скажет честно: Я убил Пушкина! – всяк прячется

за спину Дантеса – мол, я не убивал! я был мал тогда! или еще

вообще не был! – один я выхожу и говорю мужественно: Я! я убил

его во исполнение предначертаний и пущей славы его!

11 | 01228 Расцвел цветок небесный Авлик

И опустившись в долы местные

Я родила тебя, мой Павлик

А ты еще такой небесный

Едва родившись побежал

И сваво тятеньку предал

Государству

Ты думал, что оно небесное

А все вокруг уже земное

И кто из близких, словно бес его

Попутал вдруг – тебя за ноги

Хвать —

Да и об стенку!

Господи!

А, может, кто и чужой – не разобрать

11 | 01229 Новый год, новый год настает

Я в постельке лежу спозараночку

И лелею душевную раночку

О прошедшем-ушедшем, майн Гот!

Дивный запах из кухни идет —

Это кофе жена достает

Из немецкой припрятанной баночки

Маленькой

И меня зовет

Майн Гот

11 | 01230 Явилась ангелов мне тройка

И я ее в сердцах спросил:

Что будет после перестройки? —

А некое Ердцахспр Осил! —

А что это? —

Не знаешь? —

Не знаю! —

Ну узнаешь, узнаешь, не торопись

11 | 01231 Попов родил себе Попова

Нет чтобы Пригова родить

Хотя, кто может щас судить

Быть может он, родив Попова

Превыше мыслимых им сил

Немысльмо Пригова родил

В высшем смысле

Как, впрочем, и все тут

Мясо

1994

Предуведомление

Жизнь на уровне мяса и самого мяса вполне ощутима, но трудно артикулируема, поскольку само мясо в качестве мяса не обладает этой возможностью. В качестве же мяса говорящего оно есть уже нечистое, так сказать, снятое мясо. Поэтому все говорения о мясе суть сублимации, проекции на условно-мясной уровень тяжелого немясного, принимаемого за метафору мяса.

* * *

Да. Вот так.

Песня слез и мяса над победившей страной и Россия

* * *

Эротические всхлипы мяса, сжатого между двумя стальными дисками, и Германия

* * *

Тонкая, еле видимая мясная нить, проведенная по долинам, горам и руслам рек, и Индия

* * *

Кубик мяса, выструганный с далекого расстояния, и Америка

* * *

Дрожащий кусок мякоти, шипящий на горячем от загара плече тридцатилетней женщины, и Италия

11 | 01232 Я помню, в детстве случай странный

Я с мамой в магазин ходил

И там у женщины одной

Вдруг из-под юбк ее пространных

Огромный выпал кусок мяса

Дрожащий весь и распластался

На полу

И я подумал: Это грудь

Вдруг выпала и с дикой силой

Шмякнулась

Потом все это как-нибудь

Само собою объяснилась

Уж не припомню, как

Но первое впечатление было такое

11 | 01233 Помню детские историйки

Страшненькие —

Мальчика с подъезда нашего

Выкрали, и мать в истерике

Все ходила да расспрашивала

Пытаясь отыскать

Дня через четыре шла

Она вдоль мясного ряда

На рынке

Сердцем чувствует – что рядом

Где-то сын – и вдруг нашла

Маленький кусочек алый

На прилавке

И она его узнала

По родинке

Неимитируемой

* * *

Одно мясо хочет и должно быть приготовлено

в соответствии с его нынешней кондицией и статусом

самоотдельного мяса

* * *

Другое мясо хочет и должно быть предано земле, огню

или чему иному в виде, соответственно его самопониманию себя

в качестве квази и транс-мяса

* * *

Третье мясо хочет и должно быть пересажено

или трансплантировано в иной организм в соответствии

с метаправилами их общей метажизни

* * *

Четвертое мясо хочет продолжать пока существование в наличном состоянии и агрегатном уровне, и ему должна быть предоставлена эта возможность

11 Звенит зурна и бубен звонко

Гремит, и льются голоса

И мясо белого ягненка

Жертвенного

Возносится на небеса

Дымком

Горчащим

То принимая образ льва

То ворона, а то койота

Старшего

А то совсем едва-едва

Уже совсем вверху – кого-то

Вовсе уж неидентифицируемого

Что такое хорошо и что такое плохо

1997

Предуведомление

Что-что, а военная иерархия с давних времен и во всех народах настолько разработана, просчитана и описана, что является прямо предметом зависти, примерки и перенесения на все иные людские иерархии и системы.

Мы и не хотим нисколько подвергнуть ее сомнению. Напротив, уверовав в ее истинность и неколебимость, хотим попытаться описать ее в менее строгих оценочных терминах плохости и хорошести, конечно, в весьма обыденных представлениях наших о них.

* * *

Капитан – это можно выразить как хорошо, хорошо

и плохо, но с некоторой степенью хорошо в плохо

* * *

Майор – это уже хорошо, плохо, хорошо, хорошо, в смысле, что плохо не относится к последующим хорошо, которые – чистые хорошо

* * *

Подполковник – это трудно выразить, это – пло… нет, хорошо и плохо, в смысле что плохо и хорошо так инкорпорированы друг в друга, что можно было бы выразить, как хорошо, плохо, хорошо, плохо, хорошо

* * *

Лейтенант, если выбирать между плохо и хорошо, склоняется, скорее, к хорошо, но немножко и плохо, что делает хорошо не совсем хорошо, но и не уподобляет полностью плохо

* * *

Полковник – это уже твердое хорошо, что можно выразить как хорошо, хорошо, хорошо и плохо, в смысле уже в самом конце

что-нибудь да плохое должно найтись

* * *

Генерал-майор (однозвездный генерал) – открывается сразу в двух перспективах, как хорошо, хорошо, хорошо, хорошо,

плохо и хорошо, плохо, плохо, хорошо, в зависимости от взгляда

извне, или изнутри

* * *

Генерал-лейтенант (двухзвездный генерал) – это хорошо, хорошо, хорошо, хорошо, хорошо, но между ними встраивается как бы убывающее по степени наполнения плохо, так что ряд выглядит как хорошо, порошо, хорошо, плорошо, хорошо, плохошо, хорошо, плохо

* * *

Генерал-полковник (трехзвездный генерал) начинается с хорошо, а потом сбивается на нечто непонятное для нас, простых смертных, – хрпхшо, рпхохршо, шошплхро, орхлпошпшо и т. п.

* * *

Следующий, маршал, уже сам о себе говорит, но дикция его не та уже, что позволяет разобрать только – шшшшшркхххппншшшлллохххррровпппхшро

* * *

Генералиссимус – это и вовсе вне сферы наших суждений, сам же он тоже превышает себя в всевозможности суждения о себе,

и оттуда доносится только: Оооо! Оооо! Оооо! – по количеству этих

О (можно догадаться) в хорошо и плохо вместе взятых, но это – только догадка, так что это вполне и не хорошо, и не плохо, не в смысле, что это нехорошо-плохо, или плохо-нехорошо, но попросту, ни хорошо,

ни плохо, что, конечно же, не совсем хорошо, но в то же время

и не плохо, но, одновременно, и не абсолютное их отсутствие

Что человеку не нужно

1998

Предуведомление

На быстрый и поверхностный обыденный взгляд многое из нашего окружения вроде бы совсем нам и не потребно. Мешает даже. От него даже избавиться не грех – вроде бы и посвободнее жизненное пространство будет. Однако сомнение в этом, сформулированное более взвешенным научно-философским языком, возвращает обыденное сознание к непростой проблеме укоренения вещей и смыслов в нашей жизни. И, как по серьезному размышлению оказывается, почти все, первоначально отринутое, практически все необходимо и обязательно в нашей жизненной практике.

11 | 01235 Что человеку не нужно?

Человеку не нужна смерть? —

Почему это? —

Потому что она унижает, она внезапно прерывает начатое,

она нечеловечна, она не знает

ничего святого! —

А если посмотреть с точки зрения более общего

космического метаболизма? —

Ну, тогда, конечно

11 | 01236 Что человеку не нужно? —

Человеку не нужна память! —

Почему это? —

Потому что она изматывает, она ложная,

она порождает иллюзии! —

А если посмотреть с точки зрения очищенной

ноосферности? —

Ну, тогда, конечно

11 | 01237 Что человеку не нужно? —

Человеку не нужна подкова! —

Почему это? —

Потому что она сковывает движение, она полагает

границу телесности, потому что человек – не лошадь, она тяжелая, она не ценит нежности

и доверительности! —

А если посмотреть с точки зрения спасающего

негоэнтропического жеста? —

Ну, тогда, конечно

11 | 01238 Что не нужно человеку? —

Человеку не нужны пауки! —

Почему это? —

Потому что они кусаются, они отвратительные,

они многоногие, от них ужасом дышит, у них выпученные глаза! —

А если посмотреть на все с точки зрения тотально

повязывающей все со всем вертикальной пустотности? —

Ну, тогда, конечно

11 | 01239 Что человеку не нужно? —

Человеку не нужен табурет? —

Почему это? —

Потому что он архаичен, топорен, неизящен и без ноги! —

А если взглянуть на это с точки зрения основополагающей

онтологической укрепленности? —

Ну, тогда, конечно

11 | 01240 Что человеку не нужно! —

Человеку не нужен заяц? —

Почему это? —

Потому что очень уж скачет, очень уж труслив, косоглаз,

дурно пахнет, не ценит

спокойствия и мужества! —

А если взглянуть с точки зрения постоянного трикстерства

и убегания из завладевающего пространства? —

Ну, тогда, конечно

11 | 01241 Что человеку не нужно? —

Человеку не нужно обжорство! —

Почему это? —

А потому что от него несварение желудка, излишний вес,

оно самодовлеюще, оно безумно, не ценит умеренности и воздержания! —

А если взглянуть с точки зрения облегающей

первозданности? —

Ну, тогда, конечно

11 | 01242 Что человеку не нужно? —

Человеку не нужна заботливость! —

Почему это? —

Потому что она расслабляет, она обманывает,

она непостоянна и себялюбива, она отрицает высокий принцип онтологической укрепленности личностного начала! —

А если взглянуть с точки зрения предзаданности

коммунального тела индивидуальному? —

Ну, тогда, конечно

11 | 01243 Что человеку не нужно? —

Человеку не нужна банальность! —

Почему это? —

Потому что она сера и утомительна, от нее стареют, она —

одеяние Сатаны, она не ценит искреннего и неординарного! —

А если взглянуть с точки зрения повседневного

жизненного героизма? —

Ну, тогда, конечно

11 | 01244 Что человеку не нужно? —

Человеку не нужно тождество! —

Потому что оно однообразно, оно есть медвежья услуга,

не распознает нюансов

и трогательных деталей! —

А если взглянуть с точки зрения стабилизации

расползающейся действительности? —

Ну, тогда, конечно

11 | 01245 Что человеку не нужно? —

Человеку не нужен керосин! —

Почему это! —

Потому что дурно пахнет, он отравляет окружающую среду,

от него пожары и катастрофы, отнимает много сил, он не ценит прохладу, чистоту и благоухания! —

А если взглянуть с точки зрения мощного единоразового

приложения общих сил к будущему блаженству человечества? —

Ну, тогда, конечно

11 | 01246 Что человеку не нужно? —

Человеку не нужна геополитика! —

Почему это? —

Потому что она выдумана, она достояние

политических элит, она агрессивна, она не ценит маленького человечка! —

А если взглянуть с точки зрения столкновения

трансцендированных полярностей? —

Ну, тогда, конечно

11 | 01247 Что человеку не нужно? —

Человеку не нужны калоши! —

Почему это? —

Потому что они глупы, насильны, старомодны, тяжелы,

в них тесно, они не ценят свободы

и легкости! —

А если взглянуть с точки зрения защищенности

и приватности? —

Ну, тогда, конечно

11 | 01248 Что человеку не нужно?

Человеку не нужен хулиган! —

Почему это? —

Потому что от него беспокойство, он насильник, он паразит,

он сам не знает, чего хочет, он не ценит людскую жизнь и любовь! —

А если взглянуть с точки зрения мировых

титанических порывов? —

Ну, тогда, конечно

11 | 01249 Что человеку не нужно? —

Человеку не нужен лед! —

Почему это? —

Потому что он холодный, он, в результате, тает,

он сковывает все, он не ценит естественности и прихотливости жизни! —

А если взглянуть с точки зрения огромных

геоклиматических процессов? —

Ну, тогда, конечно

11 | 01250 Что человеку не нужно? —

Человеку не нужна кожа! —

Почему это? —

Потому что она стареет, она покрывается волдырями,

на ней бывает аллергия, она грязная, она не ценит мощную и открытую красоту! —

А если взглянуть с точки зрения осмысленности

всякого самозамкнутого существования? —

Ну, тогда, конечно

1111 | 01251 Что человеку не нужно? —

Человеку не нужна злость! —

Почему это? —

Потому что она иссушает, она ссорит, она губит, она как дьявольская клетка, она не

ценит мир в его гармонии! —

А если взглянуть с точки зрения единства и борьбы противоположностей? —

Ну, тогда, конечно

1111 | 01252 Что человеку не нужно? —

Человеку не нужен стриптиз! —

Почему это? —

Потому что он недолжно обнажает, от него неприятное

чувство, он распаляет похоть, он не ценит человека в его самости! —

А если взглянуть с точки зрения вскрытия всех

ментальных табуированных препятствий? —

Ну, тогда, конечно

1111 | 01253 Что человеку не нужно? —

Человеку не нужна поспешность! —

Почему это? —

Потому что она глупа, все путает, она не достигает цели,

от нее беспорядок, она не ценит тихости и размеренности бытия! —

А если взглянуть с точки зрения ничтожного срока

отпущенной нам

быстропробегающей жизни? —

Ну, тогда, конечно

1111 | 01254 Что человеку не нужно? —

Человеку не нужна обуза! —

Почему это? —

Потому что она излишняя, она ничья, она утомительна,

от нее нервные срывы, с ней далеко не убежишь, она не ценит легкости принятия решения и движения

в неожиданном направлении! —

А если взглянуть с точки зрения Сизифа? —

Ну, тогда, конечно

1111 | 01255 Что человеку не нужно? —

Человеку не нужны обязательства! —

Почему это? —

Потому что они навязаны, они лживы, они тяготят,

из-за них не исполняется многое другое, они безумны, они не ценят принципа самозарождения добра

и счастья! —

А если взглянуть с точки зрения разрушительности

являющегося бескачественного бытия? —

Ну, тогда, конечно

1111 | 01256 Что человеку не нужно? —

Человеку не нужны свойства! —

Почему это? —

Потому что об этом уже и книга написана, потому что они

все равно непонятны, потому что мучительны, они странны и не от духа, они не ценят чистой субстанции! —

А если взглянуть с точки зрения неунифицированного

разнообразия? —

Ну, тогда, конечно

1111 | 01257 Что человеку не нужно? —

Человеку не нужна литература! —

Почему это? —

Потому что врет, от нее дурные фантазии,

она не приносит счастья, она – прислужница власти, она как воронка из этого мира в пределы ужаса

и фантомов, она не ценит простых жестов! —

А если взглянуть с точки зрения превышения

трех уровней человеческого объявления в этом мире! —

Ну, тогда, конечно

1111 | 01258 Что человеку не нужно? —

Человеку не нужны клопы? —

Почему это? —

Потому что кусаются, потому что паразиты, они —

аватары дьявольского воплощения, они противные и невкусные, они

не ценят человеческой целостности! —

А если взглянуть с точки зрения всеобщей тяги

к единению всего живого? —

Ну, тогда, конечно

1111 | 01259 Что человеку не нужно? —

Человеку не нужны жиры! —

Почему это? —

Потому что они разрушают обмен веществ, от них толстеют,

они отвратительны,

от них несварение, они не ценят онтологически определенную достаточность контурного наполнения! —

А если взглянуть с точки зрения пустот

и облегающих жесткостей! —

Ну, тогда, конечно

11 | 01260 Что человеку не нужно? —

Человеку не нужен парламент! —

Почему это? —

Потому что он полон демагогии, от него предательства,

он искусственен, с него взятки гладки, он не ценит прямого и искреннего человеческого изъявления! —

А если взглянуть с точки зрения организации

хаотического состояния любой, брошенной на самопроизвол, субстанции?

Ну, тогда, конечно

11 | 01261 Что человеку не нужно? —

Человеку не нужен соблазн? —

Почему это? —

Потому что в нем черт себе отдушину находит,

он губит, он развращает,

от него горькие последствия,

он неутешителен, он не ценит древнюю мудрость, смирение

и пустоту! —

А если взглянуть с точки зрения необходимости

побуждающих мотивов? —

Ну, тогда, конечно

11 | 01262 Что человеку не нужно? —

Человеку не нужна слава! —

Почему это? —

Потому что она развращает, она тяжела и обманчива,

с ней пропадешь, она не ценит

тихого и упорного героизма! —

А если взглянуть с точки зрения явленных обществу

в доступных символах примеров

збранности и служения? —

Ну, тогда, конечно

11 | 01263 Что человеку не нужно? —

Человеку не нужна старость! —

Почему это? —

Потому что она мучительна, безобразна, она унижает,

при ней не попляшешь, сквозь нее ужас дышит, она неряшлива,

она забывчива, она не ценит

свежести и чистоты чувств! —

А если взглянуть с точки зрения вечного возвращения! —

Ну, тогда, конечно

Чего не стоит делать

1998

Предуведомление

Советы, конечно, не ахти какие. Но они есть опыт всей моей некороткой и нелегкой жизни. Может быть, помогут, и вы тогда с благодарностью припомните меня. А мне все будет приятно.

* * *

Не стоит появляться рядом с кретинами, красавцами, каббалистами, генералами, ассенизаторами, розовощекими, умными, скандалистами, конвоирами

Это не прибавит вам репутации

Если, конечно, в ваши задачи не входит благотворительность и смирение

* * *

Не стоит отрекаться от собственного порождения,

от больных, от изобретателей, от фельдшеров, безумцев, сталинистов, русалок и дивов, моряков, на длительное время ушедших в море,

от мертвецов

Это нисколько не освободит вас

Если, конечно, они сами не снасильничают против вас

* * *

Не стоит касаться змей, экстрасенсов, сифилитиков, милиционеров, фантомов, вооруженных автоматами, смотрящих исподлобья, пишущих инструкции, слабовольных, трактористов, символистов, сутенеров

Это не прибавит вам легкости и здоровья

Если, конечно, ваша собственная легкость и здоровье

не чрезмерны

* * *

Не стоит умиляться кошкам, собакам, вундеркиндам, хорошеньким девушкам, всяким стремительным и решительным, откровенным, балеринам, гениям, иудеям, медсестрам, корейцам

и наивным

С этого ничего вам не станется

Если, конечно, вы не притворяетесь для какой-то специальной цели или удобства

* * *

Не стоит сравнивать себя с проститутками, удачниками, вождями, великими, пожарными, гладкокожими, моряками, сдавшими экзамены, злодеями, богачами, чистокровными и самозабвенными

Все равно они несравнимы

Если, конечно, вы не уникум какой-нибудь

* * *

Не стоит связываться с альпинистами, грибниками, верящим в НЛО, алкоголиками, семиотиками, борцами

за справедливость, киллерами и рыболовами

Никакого прибытка для вас от этого не последует

Если, конечно, вы сам не такой же

* * *

Не стоит спорить с казуистами, коммунистами, детьми, собаками, инспекторами, забывчивыми, умниками, плохо одетыми, испытывающими недостаток в деньгах и мужестве

Ничего не выспоришь

Если, конечно, смысл всего этого не в чем-либо другом

* * *

Не стоит тягаться с тяжелоатлетами, властными, парализованными, психами, сарацинами, одетыми в броню, идейными, неистовыми и оборотистыми

Тягайся, не тягайся – все равно найдут способ обойти

Если, конечно, это не есть ваша стихия

Святой рынок

2006

Предуведомление

Ну, все тут святое по мере сил и в силу назначения. А уж как оно назначено – так и сразу исполняется спасительных задач и возможностей. И спасает ведь! Или нет?

Да или нет?

1

Если взять сторублевую бумажку, долго смотреть на нее сильным, утверждающим взглядом, то через определенное время

она предстанет долларовой банкнотой. Если не ослабевать силы

и убедительности взгляда, банкнота будет неодолимо расти до почти неухватываемого и даже неопознаваемого размера

2

Если взять небольшое такое предприятие, бизнес, и крепко и убедительно держать, то даже в случае его полнейшего краха, разорения, или же отъятия, сильный и убедительный образ его в своей, превышающей все конкретности, целости и силе будет стоять перед глазами, отменяя саму возможность слабости и поражения

3

Если взять государство и окинуть взглядом, исполненным осмысленности и коммуникативных связей, финансовых возможностей и должных человеческих отношений, то под суггестивной силой все пространство предстанет исполненным соответствующей же осмысленностью, не требующей никаких иных дополнительных объяснений и, тем более, оправданий

4

И, наконец, если все это вместе взять и умным усилием держать перед собой как образ счастья, то оно и пребудет счастьем.

Такой он есть – святой рынок!

Хорошо иметь много денег

2007

Предуведомление

Понятно, что речь идет не о деньгах, хотя и о них тоже. Но наша жизнь, исполненная огромным количеством вещей, контактов и средств медиации (к которым и относятся деньги) вполне зависима от них, но при таком их количестве – в результате имеется возможность превзойти их тотальные претензии за счет правильного позиционирования себя среди них.

Вот об этом.

1

11 | 01264 Хорошо иметь много денег

Не утруждая себя подлыми расчетами и подсчетами

Входить в любой ресторан

Заказывать бутылку минеральной воды

Забываться на полчаса

И брести дальше

В неведомое

По тропинкам родного Беляево

2

11 | 01265 Хорошо иметь много денег

Катить мимо начинающих светиться в подступающих сумерках

Огромных окон магазинов

Посылать детей:

Выберите себе, что глазу приглянется!

А сам – дальше, дальше!

Скорее в Беляево

3

11 | 01266 Хорошо иметь много денег

Прибегают девушки

– Здравствуйте, девушки! —

А Вы куда? —

Я в Беляево. —

И мы! —

Нет, вам туда нельзя

Туда вообще нельзя девушкам

4

11 | 01267 Хорошо иметь много денег

Приезжают иностранцы

Ты морщишься:

Опять иностранцы! —

Они улыбаются

Ну, улыбайтесь, улыбайтесь

А я к себе —

В Беляево

5

11 | 01268 Хорошо иметь много денег

Кругом море, песок, яхты

Или горы, снег

Все в белом и цветном, красочном

Ты говоришь:

Да, прекрасно!

Но я – в Беляево

И улетаешь в Беляево

6

11 | 01269 Хорошо иметь много денег

В огромном дворце

Выбрать себе какую-нибудь дальнюю

Небольшую комнатку

Обустраиваешь

Сидишь

Думаешь блаженно —

Совсем, как Беляево

Так это и есть – Беляево

7

11 | 01270 Хорошо иметь много денег

Купишь себе все Беляево

Посмотришь по сторонам —

И не найдешь себе нигде места

Кроме как

В небесном Беляево

А оно – вот оно

8

11 | 01271 Хорошо иметь много денег

Прибегают дети

Ты им говоришь:

Не в деньгах счастье, дети!

Вы живете в Беляево —

Задумайтесь

9

11 | 01272 Хорошо иметь много денег

Приходят

Говорят: Отдай! —

Отдаешь

– И Беляево! —

Нет, Беляево не отдам! —

Возвращают все деньги:

Только отдай Беляево! —

Глупенькие, не понимают

Ведь это – Беляево!

10

11 | 01273 Хорошо иметь много денег

Приходят, убивают

Лежишь

Смотришь —

Кругом Беляево

Хорошо!

11

11 | 01274 Хорошо иметь много денег

Летишь в самолете

Спрашиваешь:

А где Беляево? —

В противоположной стороне! —

Разворачиваешься

Летишь

Прилетаешь

Действительно – Беляево

12

11 | 01275 Хорошо иметь много денег

Оно само по себе хорошо

Но в Беляево – вдвойне хорошо

И оно, Беляево, само по себе хорошо

И денег иметь много – хорошо

13

11 | 01276 Так вот сидишь в Беляево

Ничего не знаешь

Ничего не помнишь

Ничего не узнаешь

И только повторяешь:

Хорошо иметь много денег!

И повторяешь: Беляево

Москва и москвичи

Москва и Москвичи

1982

Предуведомление

Надо сказать, что тема Петербурга (Ленинграда) нашла достаточно полное и адекватное разрешение в русской поэзии, сообразно поэтическим нормам и историософским понятиям своего времени.

Эта книга представляет собой попытку заложить методологические основания для изучения темы Москвы поэтическими средствами в соответствии с историософскими понятиями нашего времени. Как всякая первая попытка, она, вполне возможно, почти сразу же станет анахронизмом.

Ну что же, общим памятником да станет нам просвещенная Москва.

11 | 01277 Когда Москва заводит песню

И страшным голосом поет

То кто ее перепоет

Тем более, что в этом месте

Пожалуй я – я не боюсь

В самодовольстве оказаться

Вот в другом месте оказаться —

Пожалуй вот что и боюсь:

Откуда уж не перепоешь

11 | 01278 Вот лебедь белая Москва

А ей навстречу ворон черный

Европским мудростям ученый

Она ж – невинна и чиста

А снизу витязь – он стрелу

На лук кладет он, но нечайно

Промахивается случайно

И попадает он в Москву!

И начинает он тужить

По улицам пустынным ходит

И никого он не находит

И здесь он остается жить

11 | 01279 Когда по миру шли повальные аресты

И раскулачиванье шло и геноцид

То спасшиеся разные евреи

И русские и немцы, и китайцы

Тайком в леса бежали Подмосковья

И основали город там Москву

О нем впоследствье редко кто и слышал

И москвичей живыми не видали

А может люди просто врут бесстыдно

Да и названье странное – Москва

11 | 01280 Они Москву здесь подменили

И спрятали от бедных москвичей

И под землей Она сидит и плачет

Вся в куполах и башенках стоячих

Вся в портиках прозрачных Парфенона

И в статуях прямых Эрехтайона

И в статуях огромных Эхнатона

И в водах Нила, Ганга и Янцзы

11 | 01281 Когда твои сыны, моя Москва

Идут вооруженные прекрасно

Куда ни глянут – то повсюду Демон

Вдали их – Демон! и вблизи их – Демон!

Сосед их – Демон! и отец их – Демон!

И москвичи бросаются и прогоняют призрак

И вновь горит священная Москва

11 | 01282 Когда здесь воссияли две известных бездны

О ты, моя Москва, вперед шагнула и закрыла грудью

Лишь по краям струятся гарь и дым

И горе тем, кто сдвинет тебя с места

Смутившись запахом, идущим от тебя

И москвичи все станут на защиту

И будут их разить, спасая их

11 | 01283 Когда Москва была еще волчицей

И бегала лесами Подмосковья…

Это потом она остепенилась

И стала первоклассною столицей

Тогда-то и пошли у нее дети —

Большое племя белозубых москвичей

Которым и дано единственным увидеть

Как в небесах из еле видной точки

Рывками разрастается вдруг пламя

Растет, растет, клубится, замирает

И всех к себе на небо забирает

Москва стоит – да нету москвичей

11 | 01284 Когда бывает москвичи гуляют

И лозунги живые наблюдают

То вслед за этим сразу замечают

На небесах Небесную Москву

Что с видами на Рим, Константинополь

На Польшу, на Пекин, на мирозданье

И с видом на Подземную Москву

Где огнь свирепый бьется, колыхаясь

Сквозь трещины живые прорываясь

И москвичи вприпрыжку направляясь

Словно на небо – ходят по Москве

11 | 01285 А вот Москва эпохи моей жизни

Вот Ленинский проспект и Мавзолей

Кремль, Внуково, Большой театр и Малый

И на посту стоит Милицанер

Весной же здесь цветут сады и парки

Акацьи, вишни, яблони, сирени

Тюльпаны, розы, мальвы, георгины

Трава, поля, луга, леса и горы

Вверху здесь – небо, а внизу – земля

Вдали – китайцы, негры, мериканцы

Вблизи у сердца – весь бесправный мир

Кругом же – все Москва растет и дышит

До Польши, до Варшавы дорастает

До Праги, до Парижа, до Нью-Йорка

И всюду, коли глянуть беспристрастно

Везде Москва, везде ее народы

Где ж нет Москвы – там просто пустота

11 | 01286 А что Москва – не девушка, не птица

Чтобы о ней страшиться каждый день

Не улетит и нас не опозорит

Не выйдет замуж и не убежит

И не жена, и не сестра, не мать

Но песня: коль поется – так и есть

А не поется – так ведь тоже есть

Но в неком что ль потустороннем смысле

11 | 01287 Представьте: спит огромный великан

То вдруг на Севере там у него нога проснется —

Все с Севера тогда на Юг бежать

Или на юге там рука проснется —

Все снова с Юга к Северу бежать!

А если вдруг проснутся разом

Ум, совесть, скажем, честь и разум —

Что будет здесь! куда ж тогда бежать?!

11 | 01288 Уж лучше и совсем не жить в Москве

Но просто знать, что где-то существует

Окружена высокими стенами

Высокими и дальними мечтами

И взглядами на весь окрестный мир

Которые летят и подтверждают

Наличие свое и утверждают

Наличие свое и порождают

Наличие свое в готовом сердце —

Вот это вот и значит: жить в Москве

11 | 01289 Смотри, Орлов, ведь мы живем не вечно

Весьма обидно было б просчитаться

Что мы живем с тобой на краю света

А где-то там – действительно Москва

С заливами, лагунами, горами

С событьями всемирного значенья

И с гордыми собою москвичами

Но нет, Москва бывает, где стоим мы

Москва пребудет, где мы ей укажем

Где мы поставим – там и есть Москва!

То есть – в Москве

11 | 01290 Когда на этом месте древний Рим

Законы утверждал и государство

То москвичи в сенат ходили в тогах

Увенчанные лавровым венком

Теперь юбчонки разные да джинсы

Но тоже ведь – на зависть всему свету

И под одеждой странной современной

Все бьется сердце гордых москвичей

11 | 01291 Бывает, невеселые картины

Ум москвичей зачем-то навещают

Бывает, кажется им, что зима

Что снег кругом, что лютые морозы

Но важно слово нужное найти —

И все опять исполнено здесь смысла

И москвичи потомство назидают

Апофеоз милицанера(дабл-сборник)

1975–1980

Предуведомительная беседа № 1

1-Й МИЛИЦАНЕР Что такое опуфиоз?

2-Й МИЛИЦАНЕР Как это объяснить? Это вроде награды такой.

1-Й МИЛИЦАНЕР Награда? Орден что ли?

2-Й МИЛИЦАНЕР Да нет. Не совсем орден.

1-Й МИЛИЦАНЕР А что тогда? Может, медаль?

2-Й МИЛИЦАНЕР Нет, и медаль тоже не совсем.

1-Й МИЛИЦАНЕР Не совсем?

2-Й МИЛИЦАНЕР Не совсем.

1-Й МИЛИЦАНЕР А что же это тогда такое?

2-Й МИЛИЦАНЕР Ну, опуфиоз – это вроде похвальной грамоты.

1-Й МИЛИЦАНЕР А-а-а. Тогда понятно.

Предуведомительная беседа № 2

МИЛИЦАНЕР Товарищ майор, что такое опуфиоз?

МАЙОР Не опуфиоз, а апофеоз.

МИЛИЦАНЕР А что это такое?

МАЙОР Как бы это объяснить тебе попонятней? Это честное

и добросовестное исполнение долга, несение службы,

в результате которого ты становишься примером

для других.

МИЛИЦАНЕР И долго его дожидаться?

МАЙОР Кому сколько. При особом усердии можно добиться

и лет за пять.

МИЛИЦАНЕР А потом что?

МАЙОР А потом он будет длиться и радовать людей.

Предуведомительная беседа № 3

МИЛИЦАНЕР Гражданин автор, что такое апофеоз?

АВТОР Как бы это объяснить попонятнее? Это высшая точка,

в данном случае – жизни.

МИЛИЦАНЕР Это что, высший чин?

АВТОР Но ведь на каждый высший чин найдется и наивысший.

МИЛИЦАНЕР Значит, это наивысший чин?

АВТОР Но на наивысший чин найдется ведь народный подвиг

и слава.

МИЛИЦАНЕР Так что же это такое?

АВТОР Это торжество перед лицом дальнейшей

невозможности.

МИЛИЦАНЕР Как это? Как угадаешь, что дальше невозможно?

Только после смерти.

АВТОР Да, апофеоз – это торжество жизни в лучах

восходящей смерти!

11 | 01292 А вот стоит милицанер

Душою жив, лицом не умер

В мундире он как офицер

И как поэт в всегдашней думе

И в облике своем серьезном

Соединил он старь и новь

Он вылитый Андрей Рублев —

Герой Советского Союза

11 | 01293 Он жив, он среди нас как прежде

Тот рыцарь, коего воспел

Лилиенкорн, а после Рильке

А после – только я посмел

Вот он идет на пост свой строгий

Милицанер в своем краю

И я пою его в восторге

И лиры не передаю

11 | 01294 Был Милицанером столичным

Она же по улице шла

Стоял на посту он отлично

Она поздней ночею шла

И в этот же миг подбегают

К ней три хулигана втроем

И ей угрожать начинают

Раздеть ее мыслят втроем

Но Милицанер все заметил

Подходит он и говорит:

Закон нарушаете этим

Немедленно чтоб прекратить!

Она же взирает прекрасно

На лик его и на мундир

И взгляд переводит в пространство

И видит рассвет впереди.

11 | 01295 Пока он на посту стоял

Здесь вымахало поле маков

И потому здесь поле маков

Что там он на посту стоял

Когда же он, Милицанер

В свободный день с утра проснется

То в поле выйдет и цветка

Он ласково крылом коснется

11 | 01296 Не чужды ему ни заботы

Ни человеческое

Когда возвратившись с работы

Он строгий снимает мундир

И дочь по головке ласкает

Но взор озабочен его —

И в штатском все не отпускает

Тревога за счастье людей

11 | 01297 Он тоже ведь не из куска

Железа или дуба скажем

Да, и его порой тоска

Случается за сердце гложет

Но тем он славен и велик

Что возбудив в уме виденье

Всего народа, он велит

Тоске убраться восвояси

11 | 01298 Когда придут годины бед

Стихии из глубин восстанут

И звери тайный клык достанут

Кто ж грудею нас заслонит?

Так кто ж как не Милицанер

Забыв о собственном достатке

На нарушителей порядка

Восстанет чист и правомерн

11 | 01299 Он жизнь предпочитает смерти

И потому всегда на страже

Когда он видит смерть и даже

Когда она еще в конверте

О, как ее он понимает

Как чувствует ее плечом

Ежесекундно и причем

Плеча он не отодвигает

11 | 0130 °C тремя он ранами приходит

От жизни смерти и любви

И три лекарства он находит

Жизнь, смерть – лекарства, и любовь

С одной он раною уходит

От смерти раною одной

Других он больше не находит

Кругом находит только смерть

Милицанер и другие

1978

Предуведомление Автора

Конечно, в какой-то мере эти стихи являются вроде бы производственными. Но тут же читатель заметит некоторые странности если не самого героя, то способов сочетания его с вещами вполне удаленными от его бытовых черт, или же совсем до него не касаемых (что производит на некоторых даже эффект ироничности).

Должно заменить, что мы имеем дело с героем как бы мифологическим. И они даже предпочтительны, эти как бы мифологические герои, и вовсе не потому, что необычное для искусства вроде бы предпочтительно (мы ведь не гении, которые парадоксов други), Как раз наоборот – этими героями полны любые культуры, а идеологически преизбыточные так и вовсе актуализуют любого мало-мальского потенциального мифологического героя, основных же воздвигая до небес. Собственно, таким и предстает мой Милицанер, являющийся символом государственности, соединяющий «чистое», «небесное» с его земным, увы, не всегда совершенным воплощением (в наукообразной литературе подобных героев именуют медиаторами назовем и мы его так). Один вполне реальный милиционер на моем выступлении сначала имел ко мне претензии по поводу своих сослуживцев, но после моих подобного рода объяснений перестал держать на меня обиду.

Бросается в глаза, что при выполнении своей функции медиатора Милицанер на вертикали, соединяющей небо и землю, встречает всяческих врагов (иногда просто не ведающих, что творящих). Это есть, так сказать, динамика, драматургия раскрытия, становления его образа. В то же время ему, Милицанеру, как Герою статусному, вечному противостоит вечный же, статусный Антигерой… Но это тема другого предуведомления к другой публикации. Так что вот.

Предуведомление

Идея этого сборника назрела давно. С 1976 года Милицанер стал одним из главных (если не главным) героев моего творчества, неким, я бы сказал, стержнем его гражданской темы. С ним свыкся уже не только я, но и мой заинтересованный читатель. В сборнике образ

Милицанера явлен в становлении (как он постепенно складывался в моем творчестве), но и цельным, совершенным в каждом отдельном месте его обнаружения (как идея).

В общем, сборник напрашивался сам. И напросился.

11 | 01301 Когда здесь на посту стоит Милицанер

Ему до Внуково простор весь открывается

На Запад и Восток глядит Милицанер

И пустота за ними открывается

И центр, где стоит Милицанер —

Взгляд на него отвсюду открывается

Отвсюду виден Милицанер

С Востока виден Милицанер

И с Юга виден Милицанер

И с моря виден Милицанер

И с неба виден Милицанер

И с-под земли…

Да он и не скрывается

11 | 01302 Посредине улицы

Стоит Милицанер

Не плачет и не хмурится

И всем другим пример

Но кто возьмет ответственность

Что он не входит вдруг

Вот в этот миг ответственный

Во ада первый круг

11 | 01303 Он жив, он среди нас как прежде

Тот рыцарь, коего воспел

Лилиенкрон, а после Рильке

А после только я посмел

Вот он идет на пост свой строгий

Милицанер в своем краю

И я пою его в восторге

И лиры не передаю

11 | 01298 Когда придут годины бед

Стихии из глубин восстанут

И звери тайный клык достанут

Кто грудею нас заслонит?

Так кто ж, как не Милицанер

Забыв о собственном достатке

На нарушителей порядка

Восстанет чист и правомерн

11 |01294 Был Милицанером столичным

Она же по улице шла

Стоял на посту он отлично

Она ночью позднею шла

И в этот же миг подбегают

К ней три хулигана втроем

И ей угрожать начинают

Раздеть ее мыслить втроем

Но Милицанер все заметил

Подходит он и говорит:

Закон нарушаете этим

Немедленно чтоб прекратить!

Она же взирает прекрасно

На лик его и на мундир

И взгляд переводит в пространство

И видит рассвет впереди

11 | 01299 Он жизнь предпочитает смерти

И потому всегда на страже

Когда он видит смерть и даже

Когда она еще в конверте

О, как ее он понимает

Как чувствует ее плечом

Ежесекундно и причем

Плеча он не отодвигает

11 | 01304 Пока он на посту стоял

Здесь вымахало поле маков

Но потому здесь поле маков

Что там он на посту стоял

Когда же он, Милицанер

В свободный день с утра проснется

То в поле выйдет и цветка

Он ласково крылом коснется

11 | 01305 Да, сердце у Милицанера

Не камень – и оно порой

Испугано, но путь иной

Его, чем неМилицанера

Оно дрожит в пространстве мира

Но повинуется вослед

Веленью Неба и Планет

И Государства и Мундира

11 | 01306 Хочу кому-нибудь присниться

В мундире, в сапогах и в кобуре

Посланцем незапамятной Милицьи

И представителем ее серьезных дел

Чтобы младенец, например

С забытой подмосковной дачи

Позвал меня от боли плача:

О, дядя-Милиционер!

И я приду тогда к младенцу

Чувствителен, но непреклонн:

Терпи, дитя, блюди закон

Прими его как камень в сердце

11 | 01307 Страна, кто нас с тобой поймет

В размере постоянной жизни

Вот служащий бежит по жизни

Интеллигент бежит по жизни

Рабочий водку пьет для жизни

Солдат стреляет ради жизни

Милицанер стоит средь жизни

И говорит, где поворот

А поворот возьми и станься

У самых наших у ворот

И поворот уходит в вечность

Народ спешит-уходит в вечность

Ученый думает про вечность

Вожди отодвигают вечность

Милицанер смиряет вечность

И ставит знак наоборот

И снова жизнь возьми и станься

У самых наших у ворот

11 | 01308 Милицанер гуляет в парке

Осенней позднею порой

И над покрытой головой

Входной бледнеет небо аркой

И будущее так неложно

Является среди аллей

Когда его исчезнет должность

Среди осмысленных людей

Когда мундир не нужен будет

Ни кобура, ни револьвер

И станут братия все люди

И каждый – Милиционер

11 | 01309 А вот Милицанер стоит

Один среди полей безлюдных

Пост далеко его отсюда

А вот мундир всегда при нем

Фуражку с головы снимает

И смотрит вверх, и сверху Бог

Нисходит и целует в лоб

И говорит ему неслышно:

Иди, дитя, и будь послушным.

11 | 01310 В буфете Дома Литераторов

Пьет пиво Милиционер

Пьет на обычный свой манер

Не видя даже литераторов

Они же смотрят на него

Вокруг него светло и пусто

И все их разные искусства

При нем не значат ничего

Он представляет собой Жизнь

Явившуюся в форме Долга

Жизнь кратка, а искусство долго

И в схватке побеждает жизнь

11 | 01311 Анто – муж прекрасной Тийу

Дочери Марии Томпель

Той жены Оскара Томпель —

Милиционера Локсы

11 | 01312 Над головою Моряка

Военн-морская птица чайка

Солдата ворон сдалека

Следит бессмертный и венчает

Но птица на привычный вкус

У рыцарства, чье имя внове

Милицанера птица – гусь

Но в римском смысле в русском слове

11 | 01313 Так встретились Моряк с Милицанером

И говорит ему Милицанер:

Ты юношества должен стать примером

Как зрелости я форменный пример

Ты с точки зренья высшего предела

Осмыслить должен ветреные страсти

Подняться над минутностью пристрастий

Я должен – отвечал Моряк и сделал

11 | 01314 Вот пожар развел пожарник

А моряк бежит в простор

Только вот Милицанер

Наш защитник и ударник

Моряку он говорит:

Послужи-ка, брат, народу!

А пожарнику он воду

Льет на красные глаза

11 | 01315 Пожарный зданье поджигал

И весь как зверь дрожал он

Милицанер его держал

Его увещевал он

Я понимаю, твоя страсть

Нездешнего отсвета

Но здесь ведь люди, им ведь жить

Им не понять ведь этого

И там стоял один еврей

Или их было много

И он уж точно был злодей

Или их было много

11 | 01316 Вот на девочку пожарный налетел

Дышит он огнем, глаза сверкают

Обвязал ее и не пускает

Душит средь своих горячих тел

Но Милицанер тут подскакал

С девочки пожарного сгоняет

И назад в пещеру загоняет

Не страшит его тройной оскал

И у входа у пещеры сам

На посту стоит он неотлучно

А у девочки родился сын —

Морячок лихой, Голландц Летучий

11 | 01317 Пожарный вороном летал

Змеей из земли выходил он

Моряк как чайка сизокрылый

Звучал как тронутый металл

Еврей как пепел распыленный

Лежал на всем не для красот

Милицанер как ствол зеленый

Всходил отсюда до высот

11 | 01318 Теперь поговорим о Риме

Как древнеримский Цицерон

Врагу народа Катилине

Народ, преданье и закон

Противпоставил как пример

Той государственности зримой

А в наши дни Милицанер

Встает равнодостойным Римом

И даже больше – той незримой

Он зримый высится пример

Государственности

11 | 01076 А вот стоит Милицанер

Все эти прихоти погоды

Ему ничто – он не природы

Но человечества пример

И суток вечные вращенья

И лета в осень превращенья

На нем не оставляют мет

Он не приемлет возвращенья

Он знает только: Да и Нет

11 | 01091 Вот, говорят, Милицанер убийцей был

Но нет, Милицанер убийцей не был

Милицанер константен меж землей и небом

Как частный человек, возможно, он убил

Все неслучайно в этом мире:

Убийца послан чтобы убивать

Милицанер – чтобы законы воплощать

Но если он в мундире убивает

Не государства он законы подрывает

Но тайные законы мирозданья

Метафизического он достоин наказанья

11 | 01319 Как-то дело было, помню

Как один Милицанер

за преступником в погоне

Застрелил его в упор

Промеж глаз, и между ними

Кровь текла промежду глаз

Красная как наше знамя

Как у каждого у нас

Так вот человек – по форме

Вор или милицанер

А внутри – совсем не вор

А как все мы – красный-красный

11 | 01320 Милицанер вот террориста встретил

И говорит ему: ты террорист

Дисгармоничный духом анархист

А я есть правильность на этом свете

А террорист: Но волю я люблю!

Она тебе – не местная свобода

Уйди, не стой у столбового входа!

Не посмотрю что вооружен – убью!

Милицанер же отвечал как власть

Имущий: ты убить меня не можешь!

Плоть поразишь, порвешь мундир и кожу

Но образ мой мощней, чем твоя страсть!

11 | 01321 Как страсти мучают людей

С ножами бегают в припадке

Неописуемых страстей

Детей пугая в их кроватке

Средь ночи, в свете полуденном

Пугая жен неразведенных

Соседей всевозможных вер

И только ты, Милицанер

Не отвергая, не любя

Свидетелем мементо мори

И стражем данных территорий

Приходишь сам не от себя

Когда бы не было тебя

Я сам бы выдумал тебя

Но призраком в кипящем море

11 | 01322 Есть метафизика в допросе

Вот скажем, – наш Милицанер

А вот преступник, например

Их стол зеленый разделяет

А что же их объединяет? —

Объединяет их Закон

Над ними царствуя победу:

Не через стол ведут беседу —

Они ведут через Закон

И в этот миг, как на иконе

Они не здесь – они в законе

11 | 01323 Толпа летит сметая все преграды

Неудовлетворенная пока

Милицанер взирая с высока

Гласит, не отрицая ее правды

Не опуская верного штыка

Гласит:

О, бешенство безумной матки-правды!

О, хладнокровье верного штыка!

11 | 01324 С женою под ручку вот Милицанер

Идет и смущается этим зачем-то

Ведь он государственности есть пример

Таки и семья – государства ячейка

Но слишком близка уж к нечистой земле

И к плоти и к прочим приметам снижающим

А он – государственность есть в чистоте

Почти что себя этим уничтожающая

11 | 01325 Вот спит в метро Милицанер

И вроде бы совсем отсутствует

Но что-то в нем незримо бодрствует

То, что в нем есть Милицанер

И слова тут не пророня

Все понимают, что так надо

Раз спит Милицанер – так надо

То форма бодрствования

Такая

11 | 01326 Какой убыток Государству

Когда наивный бедный люд

В рабочий час труда заместо

Гуляет, шляется и пьет

Так кто ж ему подаст пример?

О, только ты, Милицанер

Как столп и символ Государства

И волею исполнен страстной

Возьмешь их, как в святом бою

Под руку сильную свою.

11 | 01327 На лодке посреди Оки

Милицанер плывет и смотрит

Чтоб не утоп кто средь реки

По собственному недосмотру

Вот так вот средь неверных вод

В соблазн вводящих очень многих

Как некий остров он плывет

Куда в беде поставить ногу

Нам можно

11 | 01328 Ворона где-то там кричит

На даче спит младенец

И никого, младенец спит

Один – куда он денется-то

Но если кто чужой возьмет

И вдруг нарушит сон его

Милицанер сойдет с высот

И защитит младенца сонного

11 | 01329 Вот вверху там Небесная Сила

А внизу здесь вот – Милицанер

Вот какой в этот раз, например

Разговор между них происходит:

Что несешься, Небесная Сила? —

Что стоишь ты там, Милицанер? —

Что ты видишь, Небесная Сила? —

Что замыслил ты, Милицанер? —

Проносись же, Небесная Сила! —

Стой же, стой себе, Милицанер! —

Наблюдай же, Небесная Сила? —

Только нету ответа ему.

11 | 01061 Вот придет водопроводчик

И испортит унитаз

Газовщик испортит газ

Электричество – электрик

Запалит пожар пожарник

Подлость сделает курьер

Но придет Милицанер

Скажет им: Не баловаться

11 | 01330 Вот Милицанер стоит на месте

Наблюдает все, запоминает

Все вокруг, а вот его невеста —

Помощь Скорая вся в белом подлетает

Брызг весенних веер поднимает

Взявшись за руки они шагают вместе

Небеса вверху над ними тают

Почва пропадает в этом месте

11 | 01331 Милицанер один гуляет

Следя закон, блюдя устав

И лист осенний облетает

Висеть на дереве устав

И рядом возникают лица

Равносионских мудрецов

И огненная колесница

Летящая с земли отцов

И кто-то в воздух поднимает

Прозрачный камень лазурит

Милицанер все это зрит

И безусловно понимает

11 | 01332 В Ленинграде стихи почитал

И по лицам увидел впрямую —

Всю духовность я порастерял

Даже если имел таковую

Исповедую вновь я и вновь

Никому не родную, не близкую

Все к Милицьи любовь сатанинскую

Господи! но ведь тоже – любовь!

Бескорыстная

Жалостливая

Но и уважительная

Нелицеприятная

Но и смиренная

Необъяснимая

Но и опасная

Двусмысленная

Но – любовь!

11 | 01333 Где с ласточкой Катулл

Со снегирем Державин

И Мандельштам с доверенным щеглом

А я с кем? – Я с Милицанером милым

Пришли, осматриваемся кругом

Я легкой тенью, он же – с тенью тени

А что такого – всяк на свой манер

Так все – одно! Ну, два!

Там просто все мы – птицы

И я, и он, и Милиционер

11 | 01334 Духовной пищею томим

В столице снежной я томился

И постовой Милицанер

На перекрестке мне явился

Он с виду был как столб простой

Главою в небо уходящий

Он мне сказал: Стоишь – так стой

И будешь здесь примером вящим

11 | 01335 Милицанер гуляет строгий

По рации своей при том

Переговаривается он

Не знаю с кем – наверно, с Богом

И голос вправду неземной

Звучит из рации небесной:

– О ты, Милицанер прекрасный!

Будь прям и вечно молодой

Как кипарис цветущий

11 | 01336 Когда из-за облака Милицанер

В день Гнева Господня вдруг выглянет, скажем

Так что мы ему в оправдание скажем

И будучи самых раскованных вер

А мы скажем, внезапно душой осмелев:

Послушай, ты помнишь, как там на земле

Идеей ты был укреплен в небесах

И это читалось на местных весах

Но щас, уже в теле идейном

Ты в чем укреплен, чтобы быть судией нам

11 | 01337 Про то сья песня сложена

Что жизнь прекрасна и сложна

Среди небес полузаброшенных

Порхает птичка зензивер

А в подмосковном рву некошеном

С ножом в груди Милицанер

Лежит

11 | 01338 Я просто жил и умер просто

Лишь умер – посреди погоста

Мучительно и нестерпимо долго

Глядя в лицо мое умершее

Стояла смерть Милицанершею

Полна любви и исполненья долга

11 | 01339 Полюбил я от детства Милицию

И не мог ее не полюбить

Я постиг ее тайную суть

Совпадать с человечьими лицами

Человеку же с нею совпасть —

Все равно что в безумие впасть

Потому что конкретные лица мы

По сравненью с идеей Милиции

Могила Ленина

1980/1990

Предуведомление

Не то, не то, что вы мните себе – могила Ленина! Вы мыслите: убрать из Мавзолея! оставить в Мавзолее! закопать в землю! сжечь! развеять прах! память вытоптать!..

Нет! нет, она, могила, была замыслена не как предмет наших поздних манипуляций, но и не как завершение его, владельца (весьма условного, акциденциального) пути (мол, жил, жил, да и умер). Она была порождена пред его, раньше всех нас, раньше многого того, о чем и помыслить как о кратковременном невозможно. Он сам измерял себя ею, соответствием ей, по ее всполохам ночным пытался понять одобрение или порицание себя.

Так же и мы.

11 | 01340 Когда там над живой Россией

Где воздух синь, а быт жесток

Бывало – там взошел цветок

Всесильной Ленина могилы

И все вскричали с дивной силой:

Спаси нас, Ленина могила!

И она спасла

Но не совсем в том направлении —

Так не всесильна же она в соответствии с окриками нашими со спасением общезначимым совпадать

11 | 01341 Мы жили около воды

К реке под вечер выходили

И странно-птичие следы

Двупалые мы находили

На песке

Однажды поздно вдоль реки

Идем и видим: жуткой силой

Там что-то тянут рыбаки

Гляжу – да это же могила

Ленина

11 | 01342 Был тихий вечер среднерусский

Садилось солнце догорая

Окрестности перебегая

Ложились тени, в белой блузке

Или черной

Нет, все-таки в белой

Я шла с тобой и вижу узкий

Провал, я глянула: Мой милый

Смотри! – ведь это же могила

Ленина! —

Да я знал

11 | 01343 Морское поприще у ног

Лежит и шепчет: С нами Бог!

Но вдруг вскипает с дивной силой

А что такое? – а могила

Ленина

Вздымается из глубин невидимых

11 | 01344 Китаец маленького роста

И эфиопская Далила

И палестинская д’Акоста

И Никарагва, да и просто —

Все любят Ленина могилу

Вот только мы, словно Осляби

Ослабшие, что-то ослабли

Сердцами

Ко всему этому

11 | 01345 Близь немецкой деревушки

Девушки-подружки

Бела козлика поймали

За крутые рожки

Они вот его ласкают

Тихо обнимают

Чем-то желтым поливают

И коричневым и мягким

Чем-то натирают

Ты лети, наш голубочек

А и полетел он

Только стал он своим телом

Вдруг каким-то очень

Неприкасаемым

Для женских касаний —

Чисто могила Ленина

11 | 01346 В снегах ли русских под Рязанью

В степях калмыцких под Казанью

В горах ли тайного Аленина

Или в песках под дикой Яффой

Вдруг выплывет могила Ленина

И строго скажет: Маранафа! —

И произойдет

11 | 01347 Тогда в России дождь грибной

Бывало шел, и я в России

Тогда бывало плащик синий

Накидывая дождевой

Я выходила в тихий двор

Вдыхая ласковую прелесть

И говорила: Боже! прелесть!

И прав ведь был! и был не вор

Ведь

Какой-нибудь

Да и сейчас не вор! —

Не вор? —

Не вор! —

А кто? —

А никто! —

Уж никто? —

Да уж! —

И что? —

И то же самое! —

Вот видишь! —

Вижу! —

Я же говорил! —

Да я и сама знала! —

Ну и хорошо! —

Да, хорошо! —

Ишь, хорошо! —

Хорошо! Хорошо! —

Ладно, пусть будет хорошо! —

Пусть будет! —

А как насчет могилы Ленина? —

А что, могила Ленина? —

Действительно, что могила? —

Вот и хорошо! —

Вот и хорошо!

11 | 01348 Когда звонят и на порог

Пленительный и белоснежный

Является единорог

И голосом безумно нежным

Он говорит: Пойдем мой милый

Я покажу тебе могилу

Ленина

Не верь! не верь – он есть тайна смертной доблести,

а не рыцарской! не его дела над этими вещами покров приподнимать!

11 | 01349 Растрепанность живой земли

Я понял ужас Бао Дая

Когда он из густой пыли

Из-под земли, из лавы вспененный

Почти

Предсказывал могилу Ленина

В ее несколько декадансно-арийском, готическо-парцифальском стилистическом заострении, что вполне естественно для конца XIX века, которым датируется его видение

Обращения к гражданам

1985/1987

Предуведомление к сборнику

обращений Дмитрия Алексаныча

Данные обращения были написаны и реализованы (именно реализованы, а не напечатаны-опубликованы, что я ниже и разъясняю) в пределах между 1985–1987 годами

Для меня, да и для небольшого круга людей, работавших в пределах достаточно сходных эстетических принципов, встала проблема преодоления несколько ужесточившегося, застывшего концептуального менталитета (прошедшего тогда свой героический период, впрочем, уже по всему свету). Стратегии реализации этого были различны, но отнюдь не брались со стороны, а просто за счет интенсификации, проращивания существовавших уже ростков, но функционировавших в несколько удаленных и маргинальных зонах творчествования вышеупомянутых авторов. Это была пора большего педалирования иррационализма, сентиментализма, элементов экстатики и эмоциональности. Свои поиски того времени я обозначил как Новая искренность, всеми тогда однозначно понимаемая как оппозиция жестоко отстраненному и структурному письму.

Как видно, как можно заметить, эти обращения мерцают в зоне между заданностью шапки:

Граждане!

и финального знака выхода из текста:

Дмитрий Алексаныч!

и некой лирико-сентиментальной интонации срединного текста. Это мерцание, труднофиксированность и трудноидентифицированность, и стало основной моей интонацией того времени.

Реализация же текстов, то есть их функционирование, было также в некоторой срединной зоне между жизнью текста как такового и перформансно-акционным жестом. Попросту, я нарезал эти обращения тонкими полосками и те, которые я обозначал для себя как Экология природы, я расклеивал по деревьям московских улиц (за что серьезно и пострадал от, как их теперь называют, силовых структур). Другие же, определяемые мной как Экология души, я раздавал людям при встречах, во время всяческих сборищ, выставок и чтений. Таким образом и накопились у меня около 1000 подобных обращений, часть из которых и собраны здесь.

Граждане!

Этот легкий дождичек, эти лучи солнечные следом – не метафора ли счастия нашего земного!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Солнце не делает предпочтения, лаская и траву зеленую, и плесень зеленую же, и нас, зеленых от переживаний душевных ненужных!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Дождик смоет эти письмена, ветер сорвет эти клочки бумаги и унесет в неведомом направлении, но слова осядут в сердцах ваших!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Тепло человеческое обогревает не только обогреваемого, но и обогревающего – это чудо энергетическое!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Несколько слов утешения – и все снова обретет вид устойчивости!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Я люблю вас и потому я строг, даже чрезмерно иногда!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Отдадим же друг другу должное, даже недолжное, если это необходимо для покоя душевного, взаимного!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Оглянитесь окрест себя! – сколько всего трогательного и доверчивого распространено вокруг нас!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Немного на свете уголков природы на свете, которые бы совпадали с пространственной конструкцией души нашей – нашедши их, берегите!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Чей это голос томит и тревожит нас по ночам – уж не голос ли совести нашей? уж не он ли?! не он ли?! Боже мой!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Поверьте мне, любить друг друга – это все же самый простой выход из всех нам предлагаемых!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Болезни даются нам, чтобы выздоравливать от них!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Пробегая по траве своей легкой ножкой, оглядывая дали своим глазом острым, что осязаем мы? что видим? почему все-таки отдалены от всего этого – не по своей же воле собственной?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Хочется плакать при виде глаз этих близких, при касании рук этих дружеских!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Слабости наши дают нам отдохновение от силы нашей!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не бойтесь этой тишины, не кричите так громко – все и так слышно во все стороны света!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Есть неизъяснимая милость в вертикальном стоянии стен этих квартирных, в прозрачности стекол оконных, в теплоте отопления!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Все поет и светится вокруг от одного появления нашего!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

В геройстве обыденности есть некая дополнительная нежность, что ли!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Половые извращения извращают наши понятия о должном в его естественном преломлении в истинное!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Если воздух чист и трава не истоптана – то и сердце не подвигнет на злодейство и пакость!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Отчего, вы думаете, томит тоска и гложет печаль? – от утомления сердечного!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Погибель листка – это погибель листка! но погибель второго листка – это уже наш грех несмываемый!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Мне часто приходится вспоминать вас, и всегда я это делаю с легкой и грустной улыбкой!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вы входите в дом свой, и волна благодарности к нему пьянит вас!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Темнота, как и свет, только украшает все истинное и действительное!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не искушайте долготерпение природы – она не выдержит и уйдет!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Что ты сказал другу своему – то и будет тебе мерилом в минуты слабости твоей!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не ласкайте в себе ужаса – он может полюбить вас и остаться навсегда!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Зверь выходит на тропу, а тропа узка, и зверь это знает!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Я часто гляжу из окна – и вижу дали, а выхожу – цветок вижу!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Как добр к нам холодильник наш! а телевизор! а лифт вверх нас словно на руках ласковых несущий!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Чужое счастье сиянием дивным озаряет и наши лица!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Каждая точка пространства нас окружающего чревата чудом неземным!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Отойдите на шаг, посмотрите на место, где вы только что стояли – вы чудо попирали ногами своими!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Как хочется счастья и чистоты отношений!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Соседняя тропинка может быть и привлекательней, но она не ваша!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Генетика передает все лучшее, а все худшее в душе нашей мы сотворяем сами!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Сидишь дома, дверь на запоре, а что-то екнет сердце, и кожа на спине подрагивает – что это?

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не берите чего-нибудь много одного в руки, подвернется что-нибудь другое – а и взять нечем!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Частые сомнения порождают привычку к ним!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Лев в дикой страсти единения бросается к лани – но видит только смерть у входа!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Удержите руку разорителя гнезда, и ваше собственное гнездо озарится неким светом дополнительным!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Мы многое повидали на веку своем, но сердце наше не ожесточилось, и не померк разум наш!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Честность все-таки самое выгодное – в результате просто не всегда это заметно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Если вы обидели ребенка, оскорбили родителей, то как вы смеете слушать пение птиц этих чистых!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Дождик пойдет, нарушит наши планы нынешние! а что они – наши планы-то нынешние?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не делайте себе поблажек – они станут изнеженными хозяевами вашими неидентифицируемыми!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Кости наши хрупки, а мясо наше мягко, но дух наш необъяснимо устойчив и несокрушим!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не хватайтесь за все – вам поручено очень немногое!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Примите названия эти и полюбите их!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Окна вымыты, обед готов, гости за столом – а ты еще сомнений полон!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Скажем: входи, входи, брат пища, в рот наш!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Лебедь есть брат души нашей, а кошка – сестра сердца нашего!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вы сидите одни, но приходит друг – и вы уже вдвоем!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Рискуйте! рискуйте! риск – дело благородное, как говорится!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Крепость душевная иногда губит нас, превосходя нас своей крепостью!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

У правого плеча – дождь идет! у левого – солнце сияет! а что же мы? – соединяем их или разделяем?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Мы глядим на облако, и оно уносит следы взгляда нашего в иные веси и края!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Какой я вам советчик – я просто друг ваш!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Лев идет за вами в след ваш! не оборачивайтесь – он слуга ваш!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Я отмеряю вам столько, сколько способна вынести ваша душа в минуты ее нижнего энергетического состояния!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Чем нас больше, тем сложнее объяснить что-нибудь простыми жестами и улыбкой!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Восторг душу переполняет, и это тоже опасно, в своем роде!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не надо, не надо слез! – пусть плачет специально выделенный на это!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Кошка перебегает дорогу вам, но ведь и вы пересекаете путь ее!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вот вы вывесили белье на улицу, и оно высохло – а вы и не удивляетесь даже!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Счастье как ребеночек тянет к нам руки из былинки каждой – неужели мы обманем ожидания его?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не поддадимся чувству естественности от всего происходящего!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не томите себя примерами чужих достоинств, перелетев на ваши плечи, они могут обратиться в вампиров!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Простая привычка поднимает нас каждый день с постели, но чудо позволяет этой привычке торжествовать!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Простота ваша болью проникает в сердце мое!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не торопитесь! ваше – всегда ваше!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Воздух прижимается к нам и словно шепчет: Граница проходит не между нами, а вовне!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Деревья не убегают при виде вашем – это большая часть для вас!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Тень (наша) вдруг не сворачивает за нами, а идет к прежде намеченной нами цели!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Заметим ли мы, если на небе убрать навсегда одну из звезд?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Возвращаясь домой с улицы, мы каждый раз кого-нибудь да приводим на спине своей!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Нежность переполняет сердце мое – и я еще не умер!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Приходя с улицы домой – обойдите стол свой с пением торжественным!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Чиста душа ваша – но сколько претендентов на нее!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Как это у мудрых говорится: носорог живет под кожей нашей!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Чисто вымыты окна квартиры вашей – прозрачность их есть наилучшая защита от наваждений и миражей внешних!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Холодильник вскидывается по ночам – не бойтесь его, он так же заинтересован в прочности дома вашего, как и вы сами!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Простите друг друга, и любой прошедший увидит это по просветленным лицам вашим!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не задерживайте зверя – ему бежать нужно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Где Греция?! где Италия?! – ничто вокруг не говорит нам о возможности существования их!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Зверь бежит по следу вашему, удивляясь незнакомому запаху, – вы уникальны!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Зверь, пробегая, заглядывает в окно наше и удивляется застав нас дома!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вы так красивы, что взгляд мой потупляется при встрече с вами!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Дом ваш крепок, разум ясен, воля крепка – вы нравитесь мне!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Все сделано как надо – теперь просто ждите!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вспомним, как это говорится: все в меру!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Сколько прелести в настоящем, не считая милых воспоминаний и обещаний грядущего!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Жизнь не кончается на этой минуте, но и ничего не обещает!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Посмотришь на детишек – и сердце от невозможности сжимается!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Я по вашим глазам вижу, что и вам, и вам хочется тепла и любви!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Я рядом с вами! Рядом!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Все ведь хорошо, в конечном счете!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Мы смотрим в природу, природа смотрит в нас – у кого зрение лучше?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Пойдите налево, пойдите направо – везде вам дана свобода перемещения как завершающему элементу природы – не злоупотребляйте ею, свободой то есть!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Чудо! чудо какое наша природа русская!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

По утрам воздух особенно свеж, надо только заметить это!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не жаль, не жаль часов и дней, среди природы безмолвно проведенных!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Поры сами раскрываются навстречу солнцу и воздуху, как родственники!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вот говорю я вам это слово, а сердце мое слезами восторга обливается!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Посмотрите вправо от себя, а влево уже никто давно и не смотрит – нужды нет!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Уже декабрь, и утяжелились окна наши льдом непрозрачным, зато вроде и в квартире уютнее стало!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Улыбнитесь – и любой поймет добрые намерения ваши!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вы бы могли взлететь как птица, если бы немного больше чистоты душевной!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Стены крепки в квартире нашей, они крепки даже чересчур, лишая нас самих способности защищаться!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Ода радости звенит в небесах зимних, она знает о чем!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не будем чересчур доверчивыми, мы же сами обманываем довольно часто и знаем, как это делается!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

В этом мире нет чужих, есть только случайно не встреченные – вот они и встретились!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Я в жизни менялся уже семь раз, а сколько еще предстоит?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Я вам могу объяснить все что угодно, но не в этом же дело!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Сколько же можно говорить вам об этом, я могу и обидеться!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Я вижу вас, спешащих ото всех концов света ко мне, и умиление переполняет меня!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Все, все будет хорошо, я вам обещаю!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вот я весь в руках ваших!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Посмотрите же в глаза друг другу, и многие тяготы сами собой отпадут!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вот мы видим след льва на улице Волгина, он еще дымится!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Как медленно умирают картины в стенах дома нашего!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Великие говорили: олем кужи хцы! – что могло означать какую угодно мысль или вещь!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Чашка теплого чая и кусочек хлеба – вот знак дома родного!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

У меня была собака, но она умерла, и это было очень тяжело!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Я хотел бы пожелать вам всем покоя и внимательности, прежде всего!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Травка уже зеленеет, солнышко уже блестит – это весна! весна!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Чем мы ниже – тем выше небо над головой нашей!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Мы зажигаем свет в своей квартире, и она озаряет соседние – это замечательно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Много ли надо нам? – это каждый спрашивает, но в душе жаждет очень многого, непомерного почти!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Нас любят не за достоинства наши, а за силу воображения своего, к нам по случайности прилагаемого!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Почему мы не веселы, как цветы, скажем, как птицы, а? или мы веселы, только умело это скрываем?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Попробуйте понять меня!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Что бы ни происходило с нами, все вполне объяснимо!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вот горстка крови лиловатой из носа муравья пробежавшего в моей руке колышется!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Пол покачивается под ногами вашими, а вы что?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не выпить ли нам лекарство и снова здоровыми быть, а?

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Картошка дымится на столе, мы уже руки потираем, единственно, селедочки не хватает, да ладно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вода голубая в теплой ванне уже ожидает вас – прочь все сомнения!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Подметем с утра квартиру, откроем дверь на лестничную площадку, и ветер свежих перемен ворвется в жилище наше!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вода журчит среди ночи, о надоедливости жизни напоминая!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Только что мы расстались, а я уже и соскучился, вот я какой!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Видел я вас вчера из окна!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Все-таки замечательно, что вот мы руки протягиваем в направлении друг друга, и искра яркая пробегает!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Так отступишь на шаг и видишь нечто свое, но как бы не бывшее!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Пощупайте крыло у птицы, и глубокое раздумье охватит вас!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

А что дети? – они, может, и одного слова нашего произнести не смогут!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Я болен, болен, но не в этом дело!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Все мы чисты друг перед другом, но не в том смысле!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Рыбка малая в пруду вырастает в зверя огромного и на сушу прогуливаться выходит, прохожих пугая!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Свет горит во всех комнатах ваших, безопасность вашу символизируя!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Снег запорошил следы наши, а мы новые проложим, не так ли?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Искусство многое может нам рассказать непривычного, словно на птичьем языке каком!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Взгляните на гору Фудзи, она колышется, словно набедренная повязка!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Тараканы бегут при виде нашем – неужели то мы так страшны?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Чем бы вас таким нехитрым повеселить, назидаючи!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Определитесь внутри себя, и все внешнее, как снег, образуется!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Солнце поздно встает и нас уже не застает дома!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не наказывайте ребенка чересчур строго, а то наказание станет самым памятным событием в его жизни!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Я что-то плохо вас чувствую в последнее время, меняется что-то!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вчера как-то уж особенно холодно было и неприятно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Фотографии, глядя на нас, иногда плачут слезами мысленными, возможными бы при иных обстоятельствах!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Орел снижается над головой нашей, чтобы прямо глянуть нам в глаза!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Природа не терпит снисходительности!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Потянуло теплом домашним, блеснула слеза на нежной реснице – и снова на душе покой, а в памяти – забвенье!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Мягкий свет вечерний окружает нас кольцом покоя и безопасности!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Восход солнца не наполняет ли сердце ваше восторгом неизъяснимым?

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Всякая тропинка лесная куда-нибудь да выводит – доверьтесь ей!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Слушайте птиц – это дар слуху нашему!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не каждый день солнце светит!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Солнце пробивается к нам сквозь ветви – оно любит нас такими, какие мы есть!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Прислушайтесь – голоса подземные взывают к вам! Голоса небесные призывают вас! Голоса окружающие называют вас!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вот здесь зайчишка пробегал в прошлом веке, здесь вот медведь-хозяин когда-то бродил! Их нет уже, но дух их еще не выветрился!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Небо то светится, то затянется тучами, то снова сияет голубым, недосягаемым светом – это прекрасно! мучительно прекрасно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Полюбите друг друга – это спасет вас и весь мир!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вот он, мир, где живем мы все вместе!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

А не затеплить нам свечку, да не усесться ли рядком, да не посмотреть ли в глаза друг другу – что за прелесть!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Счастье соседа есть и ваше счастье – храните его!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Слезы – это влага божественного в нас!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Разве не простой взгляд глаз доверчивых, теплое пожатие руки подрагивающей снимают проблемы взаимонеприятия и настороженности ментальной!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Оглянитесь, всмотритесь, вдумайтесь во все окружающее – каждая пора пространства заселена родственниками нашими!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Глаза человека много скажут вам сверх его возможности даже осмыслить себя самого!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вслушайтесь! Этот звук тонкий вибрирующий есть зов будущего!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Отринем же все тяготы прошлого во имя будущего!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не многого ли мы требуем от себя, перенапрягая силы свои жизненные, в мрачность впадая, бессилием одолеваемые?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Я тоже немало томился порывами души праздной! И помогло мне сочувствие людское.

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Недолго, недолго длятся минуты тоски и горечи! Мы сами их продлеваем!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Что за рука извлекает нас из пропастей, нас обстоящих, не рука ли… но молчу! молчу!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не вы ль сперва так гнали его свободный дар? Но потом все-таки приняли и полюбили его. За это я уважаю вас и люблю. Люблю!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Немногим более года прошло, а как уже все изменилось!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Сложность взаимоотношений порой есть просто нежелание понять друг друга. Так поймите же, поймите друг друга!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Я спокоен и строг, потому что я знаю, что все проходяще.

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не забывайте, что этот мир не только арена наших амбиций, но поле наших добрых посевов!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Никто не лишен места в этом мире!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

С кем, с кем поделюсь я радостью моей! с кем! с кем!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не жалейте усилий жизненных – они окупятся сполна! Я это знаю.

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Солнце светит в любой былинке, воздух дышит свежестью, одни мы все чего-то печалимся.

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Улыбнитесь, и словно лучи солнца озарят эти стены невзрачные!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Чувствуйте, чувствуйте природу, и она в ответ откроется вам.

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не за всяким ли словом произнесенным скрывается что-то более значительное, не вмещающееся в словесную оболочку?

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Я люблю вас и поэтому я строг, даже чрезмерно иногда.

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Жизнь оборачивается к нам различными сторонами, чтобы порадовать нас, но радуемся ли мы?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

То было холодно, то вдруг ветер подул, а нам и это в радость!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

То, во что вы верите, ххххх, если подумать!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вдруг замечаешь каплю, стремительно вниз летящую – она ли? та самая ли?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вот деньги перед нами – что скажем им, чтобы им было приятно остаться с нами?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Как прекрасно вокруг – и никто этой красоты от нас скрыть не в силах!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Мягкая походка тигра, колыхание Фудзи, благодушие застывших облаков – что мы выберем?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вы не хуже детей своих, только забыли об этом!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вы не должны ххххх, чтобы ххххх, а не иначе.

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вы видите слона, по снегу густому к вам идущего, – и вы верите!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Произнесите: Счас! Тьегд! Еты! – и сразу полегчает!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вынесенные предметы назад домой просятся – страшно! ведь они уже успели одичать!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Ваша голова – всего лишь голова смертного существа, не осуждайте ее!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Стены вздрогнули от нежности, когда возвращаетесь вы в свой дом!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не утруждайте друг друга взаимными каверзами – они становятся единственным измерением вашей жизни!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Час наш пробил – и мы счастливы!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Как бывает иногда приятно вздремнуть днем, это в пределах естественности!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Наблюдали ли вы когда-нибудь, как миловидный ребенок ест землянику – чудо!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Чья это чаша терпения переполнилась? – не верю!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Нет сил противиться очарованию вашему, только вы сами не поддавайтесь ему!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

По воскресеньям приятна умеренная погода, тогда кажется, что природа соотнесена с нашими проблемами!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Нету твердого мерила предела несчастья либо чужой неудачи!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Сплетни оседают в ушах, а ххххх, какая разница!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Иногда проникает в вашу квартиру лунный свет, и вы все видите, простите за игру слов, в новом свете!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Как часто мы повторяем тайные слова, не вникая в их смысл: оче! мнамж! алеть!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Дома все должно быть чисто, не то налет домашней нечистоты будет следовать за вами повсюду!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Все живое, что ночью подает голос, как-то настораживает и пугает!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Снег покрыл все, что неспособно сопротивляться ему (седина наша – не аналогия ли этому?)!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Входя в дом свой, мы быстро осматриваемся, словно отыскивая кого-то, кто выйдет из угла и доложит: Все хорошо!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не забывайтесь, пожалуйста!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вы помните, как на вечернем небе горело: сми! риснач! аласе! бя!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Пора ожиданий зачастую не требует возмещений в виде свершений!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Обветшалые ограды – свидетели иной, нами уже просто не различаемой обветшалости!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Настолько естественно представлять себе женщину моложе, чем она есть!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Потом, потом, я сейчас тороплюсь, но всегда помню о вас!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не вы ли сами ххххх, а потом ххххх, так-то вот!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не мудрости я жду от вас, но сочувствия и готовности!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не ждите моих советов, вы сами можете себе подсказать то же самое!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Ох, ох, ох, граждане вы мои!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Сообразуем ли множественные ритмы наших жизней в один могучий ритм?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Зверь подходит к вам и глядит молча в глаза ваши – о, скажи что-нибудь! не молчи, зверь!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Любовь все-таки чувство нам до конца неведомое!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Древние были не глупее нас, когда повторяли: мину! етвсевэт! омми! ре!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Морозный воздух переливается, как шелк – это прекрасно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Чаще бывайте на людях и замечайте неординарность проявлений человеческих характеров!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вы слышите, этажом ниже нас, кажется, зовут!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вещи познаются в сравнении, что ли!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Помните: ждит! емуж! айтесьитер! пите!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вы мыслите мощно и чисто!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Выходите вы из дому, а он обнимает вас, плачет, не пускает – а что делать?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Волк дышит вместе с вами в одном воздухе морозном!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Чудо! чудо! – что еще можно сказать!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Великий Шекспир сосед ваш, а вы на седьмом этаже тайную комнату снимаете!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

В какой точке спрятана цена каждого предмета?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Чай дымится на столе, а мы все еще в окно смотрим и оторваться не можем!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вы думаете, что это легко, а на самом деле это очень сложно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вы знаете, что ххххх, или никогда!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Входишь в дом свой – а там все по-прежнему – это ли не чудо?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Где-то тут рядом скрипка плачет – не допытывайтесь до ее тайного смысла.

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Я гляжу на вас, и нету мне покоя!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Лифт гудит по ночам, спать нам не давая – это он от чрезмерной привязанности к нам!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Лев невидимый лижет руки ваши из благодарности за немыслимую доброту вашу!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Есть такие грехи, которые сами нас находят, ох-ох!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вдумайтесь в написанное: счас тьевнасс амих!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вы часто думаете абсолютно правильно, но какое это имеет значение?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Как часто народный герой переходит в антинародного, и наоборот!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Что есть побудительная причина среди причин прочих – она есть младший ребенок, к себе внимание привлекающий и любви преимущественной требующий!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Мороз, снег, холод невозможный – это и есть наша здоровая русская зима!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Узнавайте и отмечайте места, сродственные нашей душе!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Часть меня всегда с вами, да вы это и сами чувствуете!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вы выходите и в кухне своей так запросто застаете счастье – где еще такое возможно?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вы часто думаете ххххх последнее!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Счастье прекрасно, но не тогда, когда оно овладевает нами!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Прекрасно ли чувство прекрасного? Нет, оно порой отвратительно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Иначе и жить невозможно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Ведь не птица же отпустит нам грехи наши!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Выйдешь – снег серебрится; небо залито топленым молоком, сердце холодеет от красоты неземной, Боже!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Чаша коромыслов уже, кажется, склоняется, что это значит – кто знает?

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Как вы прекрасны, мои дорогие!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Место нашей жизни не менее важно, чем время жизни нашей – все важно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Чай мы не немцы какие, чтобы все досконально вызнавать друг о друге!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Чтой-то вы такие сегодня неприветливые – не надо, не надо! все будет хорошо!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Что бы вы сказали, но только в самом смысле!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Древние знали одно заклинание: уйд итевс езаб оты! – и все заботы оставляли их!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

В прошлом люди были как-то защищеннее, что ли? – давайте же и мы защитимся!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

По утрам Гималаи манят к себе, прорисовываясь тонкой алмазной полоской!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Неведение – особая норма ведения!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Выметешь пол в доме – и словно на душе чище станет!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Выйдешь в лесок соседний – сердце от счастья заходится!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

А помните, как мы сокрушались всего год назад. – вот так-то!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Солнце светит в окно, словно говорит: вот я! а вы отвечаете ему: а вот и я!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Только любовь к вам толкает меня на это!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Полюбите врага своего, но помня, конечно, что он враг ваш!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Конь иногда смотрит таким взглядом, что усомнишься в его отрешенности от мира человеческих забот!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Тигр рывком своим останавливает вас в зоне отдыха – о чем он?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вон, на небесах написано: безу! мныйсе! бяпоз! най!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Чай на плите вскипел – зовите гостей к столу!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Неужели птицы вернутся в края наши – даже не верится!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Я бы вас не беспокоил, если бы не верил в вас!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не дорожите чем-либо чересчур – это слишком мучительно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Оденьтесь потеплее – грядут морозы почище нынешних!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Чаще взглядывайте в небеса – там очень много чего происходит!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Я уже не первый раз говорю вам: любите друг друга! – но вы мне не верите!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Я же говорил вам, что все это ххххх не стоит ххххх нашего!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Будьте спокойны и уверены – я с вами!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Альпы смотрят в окно мое и вам всем привет передают!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

О чем беспокоитесь вы? Вот дом ваш, вот семья ваша, если бы вы не значились в списке счастливцев, вы бы просто не знали всего этого!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Снег запорошил следы наши – а зачем они нам, прошлые следы наши?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Я люблю всматриваться в ваши лица, они мне всякий раз что-нибудь да подскажут!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Мне так приятно с вами, но я должен идти!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Чистота отношений скорее всего приведет нас к пониманию жизни и смерти!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вы пробуждаете во всякий раз чувство сострадания!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Зажжем газовую конфорку в кухне и погреемся всласть!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Этруски говорили: наэт оммес теостано висьбезум ный! что бы это значило?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Когда я думаю о вас, я понимаю, что вы есть сердцевина любых моих решений!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Чем чаще я ххххх этому!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Гора Фудзи порой под домом нашим колышется!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вы ночью часто плачете во сне – оттого днем так беззаботны!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Как часто наши ошибочные суждения оказываются справедливыми по причине не соответствующей ошибочности жизни!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Птица мерзнет на лету, и мы лишь внизу ее как камень недвижный в руки берем!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вы же видите, что я был прав!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Все пришло к своему логическому концу, ну и что?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Собака встречает вас радостным лаем на пороге дома вашего – вы дома!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не придавайте большого значения мелочам, нас обстоящим, честное слово!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Очень много лишнего мы держим в своих руках, они устали – руки наши!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Ваши комнаты светлы и просторны и оттого вам дышится легче, чем жителям подземелий!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Солнце выглянуло – мы и рады, а мы выглянем – радо ли оно?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Это не моя прихоть ххххх образ ваш ххххх они подумают!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Неприхотливость наша не имеет предела – что она знаменует собой?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Нет предела удивлению нашему, хотя мир и не столь разнообразен!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Дома и думать не о чем – все ощутимо на уровне предрассудительного!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не торопите, все само придет и вас попросит: друг милый, пора!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Мы все правы, но каждый в свое время!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вы все правильно сказали, но просто час ваш еще не пришел, вернее, не полностью пришел, вернее, не полностью ваш, но все-таки!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Честность, честность и честность – вот что следует повторять перед лицом соблазнов извинительных!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Сколько пропастей отверзается в любой точке пристального внимания нашего – телевизор например!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Звуки музыки, как прикосновением ласковой руки, снимают напряжение разрозненных атомов нашего организма!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Войдите в лес, углубитесь в чащу, заплачьте одинокой слезой – это тоже жизнь!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Так заглянешь за угол и отпрянешь – видимо, привыкнуть надо!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

А вы не задумывались, что в этих словах больше, чем просто наше желание: буд! ущеез! ан! ами!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Все-таки думайте больше о детях, чем о самих себе!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

В конечном счете ххххх и не по нашей!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Лишь в крайнем случае истерика есть средство общения!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Все-таки насколько легче жить необремененными!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вы приходите домой, а мысль ваша, опередив вас, уже за столом за кухонным чай горячий из стакана потягивает!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Чего желать, если любое поползновение, как птица на морозе, в своей опережающей очевидности замерзает?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Легче всего предать себя, даже и не заметив этого!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Птица поет не для себя и не для вас, но для пущей красоты, нас всех объединяющей!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Я не хочу вас обидеть ничем, и вы видите, что из этого получается!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не бойтесь, ваши страхи суть предостерегающие фантомы, обретающие вдруг ненужную плотность!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не оставляйте дом свой надолго, а то он дичает и становится неразборчивым!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Кто это заглядывает в окно наше по вечерам, но на большее не решается? – не мы ли, сами себе не доверяющие?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Слово утешения стоит всего этого остального!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Я молча смотрю на вас, и вы это знаете!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Воды Средиземного моря плещутся у самых окон ваших, а вы все о бескрайних снегах Подмосковья мечтаете!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Если вы приглядитесь ххххх, откуда все и происходит!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Наше будущее побеждает нас с большим опережением!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Оставьте свои заботы, и они оставят вас!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Граждане!

Граждане!

чем занят ум ваш?! – непостижимо!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Кто кроме меня скажет вам всю правду в глаза, при этом не оскорбив вас!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не понимающим нас скажем: са! мов! сеобъяс! нится! – и отойдем спокойно в сторону!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

По обе стороны пути вашего пропасти разверсты, а вы как думали?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Как снег сверкает! как солнце скользит по нему, ластясь! как мы это все понимаем! – вот оно, всеединство!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не хочется думать о предательствах, обманах и пр.! хочется думать о дружбе, любви и верности!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Нам нету другого места, кроме этого!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Простите вашим друзьям, все прочие ххххх даже!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Я отлично вижу вас насквозь, потому вы и прислушиваетесь к словам моим!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Мы делаем то, что само как бы делается руками нашими – это судьба!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вы не всегда последовательны, поэтому я корректирую поступки ваши, а вам кажется, что ветер подталкивает вас на пути вашем!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Понимание опережает слова – и это порука словесного творчества!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вы же отлично понимаете, о чем я вам здесь беспрерывно твержу – все правда!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Как трудно думать о весне и оттепели без всяких аналогий и символов!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Все, что есть кругом – все вправду!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вот и все, а вот и снова все!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Утренний свет мягко скользит по комнатам вашим, не отличая вас от предметов обстановки – тихо! не вспугните его!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Уже солнце мягкой лапкой ребеночка касается щеки вашей – это весна, в прямом смысле – весна!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Очнитесь, оглянитесь вокруг! – вы не одиноки! в вас нуждаются!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Кто-то окликает вас по имени – а откуда он знает его? – странно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Как часто взгляд любимого человека отводит беду, нам самим не заметную!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Только тише! тише! – вас никто здесь не обманывает! – вы сами обманываетесь!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Геройство – это стояние на острие, оно естественно только при врожденной грации!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Совесть ваша не позволит вам этого, и вы это знаете, потому так вольно играете словами, словно подтверждая крепость устоев ваших!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Когда вы ххххх или ххххх постоянно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Чем хуже дом ваш, чем дом соседа вашего? – разве только тем, что в данный момент вы отсутствуете в нем, сидя в доме соседа вашего!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Ночью вы просыпаетесь от глухих ударов – это сердце ваше улавливает ритм мирового пульса – осторожней!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Мы все дети друг друга и вправе требовать друг от друга ласки и терпения!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Природа разлюбила нас, поэтому летом как-то не хочется из города выезжать!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

У входа в дом ваш стоит собирательная тень предков ваших, охраняя покой дома вашего!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Я люблю вас, и поэтому я строг даже чрезмерно иногда!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Я рядом с вами! Рядом!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Все ведь хорошо, в конечном счете!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Мы все, все виноваты в гибели цветка этого невинного!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

В растении жеманства нет, а в звере лукавства и зависти!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Я часто думаю об окружающем, и всегда мысль эта наполняет меня чувством тепла и ответственности!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

До чего же хорошо кругом!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не я говорю вам это, но природа говорит это голосом тихим!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Где как не на природе песня из души рвется – выпустите ее, пусть она летит как птица вольная!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Обождите минуту, и все снова вернется на круги свои!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Пушистые лапки котят и мягкие ладошки детишек наших к нежности нашей взывают!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Будем благодарны жизни окружающей – мы живем в ней годами, а счет она нам представляет лишь однажды!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

На природе и чувства наши становятся тоньше, а помыслы чище!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Любовь, любовь правит миром, и нет ей преград!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Кончается время прогулки нашей, оглянемся же с благодарностью на пути, нами пройденные!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Спасемте красоту, и она весь мир спасет!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Помню детство свое, помню юность свою, вижу зрелость свою, представляю старость!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Я не хочу вас пугать, но все же присмотритесь к природе, особенно в ночные часы!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Шумят деревья, проплывают облака, а нам дано видеть это, вслушиваться и сравнивать себя с ними!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не берите чего-нибудь одного много в руки, подвернется чего-нибудь другое – а и взять нечем!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Жуть! жуть, что по ночам за нашей спиной происходит.

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Выбегут тучи, дрогнет сердце, но мир по-прежнему един и не разделяем!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Что же это такое! – но все еще в наших руках!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Шутки ради хотя бы представим себе, что все просто и ненавязчиво!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Чистота рук и чистота сердца – это, пожалуй, гарантия счастья всеобщего!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Я видел очи коня – они несут тайну!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Любовь превозмогает все мелочи житейские!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Мы все единая семья, просто для удобства поделенная на маленькие ячейки!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Где наши саночки-салазки детские – ведь и не припомним уже!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Кружевная тень, пенье птиц, дыхание ветерка – а что мы среди этого?

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Кто научил буквы в слова слагаться, а слова в песни, а песни в душу нашу проникать и содрогать ее восторгом неописуемым!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Я часто замечаю за вами некую невнимательность к миру мелких существ – это неправильно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Что-то недосказанное в каждой судьбе человеческой!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Как прекрасно! Как же все-таки все прекрасно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Честность все-таки самое выгодное в результате!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не жизнь порождает радость, а радость порождает жизнь!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Чуткость друга, ласка любимой женщины, смех ребенка – это бесценные дары жизни!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Скажем друг другу: я люблю тебя!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Порою грустно мне, ищу я опоры вокруг себя, ищу и найти не могу, и еще тяжелее становится – как быть?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Что, что нас окружает? – но мы ничего и не говорим окончательного!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Небо сверкает, а вы идете, голову к земле пригнув – очнитесь!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Шторы приспущены, покой разливается, друг наш – квартира милая! как ты мила сердцу нашему истерзанному!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Как грудь дышит легко, как глаза чисты! как грудь легко дышит! – а лишь год прошел!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не хочу, не хочу отягощать вас заботами своими!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Скажем: Да! – и протянем руку светлому будущему!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Чистота глаз и предмет созерцания для себя образует чистый!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Птица присаживается на ветку зеленую и внимательно смотрит на вас – не ошибитесь!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Природа скрывает слезы свои, но они легкой смутой проникают в душу нашу!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Терпите! терпите! еще немножко – и все будет в порядке!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Собака смотрит на нас глазами умными, кошка ласкается у ног наших – они любят нас!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Имя наше звучит нам со всех сторон!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Ребенок смотрит в глаза наши, не ожидая от нас ничего дурного!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

У каждого свой час, свои позывные!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Они не ожидали от нас этого!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не ожидайте от меня ничего невозможного, но все естественное вполне в возможностях моих!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Все, о чем щебечут птахи между собой и нашему слуху предназначается!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Как-то бродил по зоне отдыха, и подумалось мне о чем-то небывалом и дивном, оглянулся – а оно уже тут!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Окно наше распахнуто в сад чудесный!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Прислушайтесь, что вот тот зайчик вон тому, другому, на ухо прошептал!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Если мы губить природу будем, то кто же охранять-то ее станет?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Пересчитайте все листы на деревьях, и вам станет ясна вся грандиозность замысла мирозданческого!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Горько, горько осознавать всю степень неосмысленности нашей!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Я предупредил вас, ваше дело поступать по своему усмотрению!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Поймем самих себя, и другие сами нам раскроются!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не делайте себе поблажек, они станут изнеженными хозяевами вашими неидентифицируемыми!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Темно и страшно за окном, но дома лампочка стосвечовая горит, отопление теплое, телевизор играет – и на душе спокойно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

О чем это мы все печемся, про все другое добровольно забывая!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Какая кругом переменчивость стремительная!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Ветер ветку тронул сиреневую, и сердце вослед ей дрогнуло ответное – чудо!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Это я отметил путь ваш!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Ваша заботливость и внимание окупаются, в конечном итоге!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Я плачу, плачу, и слезы мои в сердце мира проникают!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Кого вы хотите обмануть, бедные вы мои!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вот это место в квартире вашей есть центр сосредоточения некоего!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Сердце поет, но где место ему в мире вещей этих твердых!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Нету, нету мне сил открыть вам тайну!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Смело входите в дом свой, но все же в угол левый быстро взгляд свой бросьте – нет, нет, все в порядке!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Они нас слышат – затаимся!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Какие преимущества есть у правой ноги вашей относительно левой вашей?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

День уходит, и тьма уже цепляется за одежды наши!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вот поет певец по телевизору – он для вас поет!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Когда солнце золотыми руками разгребает зеленую траву и находит тебя там, каким словом приветствуешь ты его?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Словно каменные путы на ногах наших висят, когда хотим мы покинуть пределы дома нашего – они хотят охранить нас, не их вина, что они не понимают смысла нашей жизни во всем объеме!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Нигде в природе мы не находим числа начертанного, но оно во всем как музыка звучит!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не могу в этот раз объяснить вам всего, но прошу – верьте мне!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Пройдет девушка мимо, улыбнется ребенок – а что еще надо-то?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Кто помнит нас – тот вспомнит нас и в этот момент!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не завидуйте другу, это хуже всего!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Видели ли вы, как живет камчадал? а как живет эвенк? а наолиец?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Зелень трепещет в последний раз – завтра уже осень!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Холодно, но прекрасно, кругом, до чего же хороша русская зима!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Недаром говорится: не в деньгах счастье!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Ветер ласкает ветку прямо на глазах ваших – это нечеловеческое доверие!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Я прям и нелицеприятен для вашей же пользы!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Выходите вы в зону отдыха и видите, как лев лань преследует – не мешайте, все происходит по честным законам природы!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Дует северный ветер, но не чаще ведь, чем дует восточный, что, конечно, ни о чем не говорит!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Попробуйте попасть в след – часто ли это у вас получится!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Ваше сердце отдает предпочтение собакам, его – кошек предпочитает – но это ничего не значит!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Рука ваша тянется сорвать листок – повремените!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Лишь один шаг в сторону – и в другом месте!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Листья осенние засыпают тропинки лесные – сыпьтесь, милые, сыпьтесь!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не сидите в темноте, зажгите лампу настольную!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Я передумал – я снимаю свои претензии к вам!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Посмотрите вправо – там что-то происходит!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вы в стену устремляете взгляд свой задумчивый – и она расступается!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Ребенок протягивает ручонку к вам – полоснете ли вы по ней ножом? – не верю!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Я часто улыбаюсь деревцу мимопроходящему, и оно отвечает мне!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Чаша счастья нашего почти переполнена!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Скажем себе строго: Не в этот, не в этот раз!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Ничего, кроме этого, уже и не осталось!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Дорогие, дорогие вы мои граждане-современники!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Где поджидают нас несчастья наши? – только там, где мы позволяем себе узнать их по имени!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Кружится, кружится ветер осенний, полный очарования блеклой красоты и увядания!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Рискуйте, рискуйте, риск – дело благородное!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Данке шён – говорит немец, а мы с улыбкой переводим это на свой родной язык: Большое спасибо!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Где, в какой складке леса или поля скрываются быстробегущие часы жизни нашей?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Поет звонок дверной – это жена или ребенок ваш домой вернулся!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Помните ли вы, что говорил нам Василий Великий? – не забывайте!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Отдай свой последний кусок другому, и он возвратится тебе караваем духовным!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Как тихо и трепетно ранним летним утром в лесу березовом!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Какой я вам советчик! – я просто друг ваш!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Чем могу я отблагодарить вас за доброту и долготерпение ваше?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

До чего же отдохновительно подышать воздухом этим свежим!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Отчего это мы глядим с улыбкой вослед ребенку пробежавшему?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Честность все-таки всегда остается в выигрыше!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Пронесутся тучи, прояснится небо, а чем мы-то хуже?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Живите ближе к природе, ее силы близкодействующие, но зато уже потом неодолимы!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

О чем это мы с вами говорили в прошлый раз? – напомните-ка!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Холодильник вдруг вскидывается среди ночи – что это?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Любите дом свой, стол свой, окно свое, книгу свою, но и все напротив тоже любите!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

О чем это поет флейта ночная в часы предутренние?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не спорьте, не спорьте со мной, все равно ведь все выйдет по-моему!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вы зажигаете лампу настольную, и тьма стремительно убегает от лица вашего!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Мышь выползает из норки своей, смотрит на вас – в вашей воле положить ей новый закон существования!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Все частности, частности одолевают нас собою!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Все великие не противостоят нам, но рядом с нами, беспокоятся о нас, с улыбкой смотрят на беспомощность нашу!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Дымкой розовой отлетают мечты и грезы наши!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Все, что я писал раньше – отменяется!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Ласка близкого человека – это подчас спасению жизни подобно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Лист ложится под ноги наши – какая высокая доверчивость!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Я вас просил по-хорошему!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не нам, не нам отменять законы жизни этой причудливой!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

В природе разлиты доброта и истина, умейте овладеть ими!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Расстояние от нас до самого великого равно расстоянию от нас до самого ничтожного!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Что это, что это со дна души поднимается?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вот ветер коснулся губ наших и полетел дальше!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

День прошел, а я уже соскучился по вас!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Буря пронеслась, деревья повалены, повсюду тревога разлита – сердце кровью обливается!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Нечеловеческие мысли приходят поздней ночью на кухне полуосвещенной!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Какими же мы видимся с высоты полета нечеловеческого?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Слово нейдет с уст моих!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Жизнь проходит, но мы остаемся в памяти людей, нас любящих!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Откуда это все к нам приходит и что оно требует от нас?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Учите детей уважать растения и трепетать при виде всего живого!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Пыль поднимается по следу пути нашего – это большая ответственность!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Чувствуйте приближение сроков, сроков смены дня и ночи, сезонов, возрастов, веков, эпох, кальп и эонов!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Отдадимся благородному овладевающему порыву!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Нет ничего постыдного в слезе этой прозрачной, над людским горем пролитой!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Приблизьте глаза свои к былинке обыкновенной – и она словно войдет в вас!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Сделайте изгородь вокруг сада своего, но калитку оставьте открытой!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

В поле холод гуляет, в лесу – темнота, а дом наш озарен светом и узнаванием мгновенным!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вы все мне не верите – да ладно, ладно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Жизнь – вещь далеко не простая, как это обычно подчеркивают!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не заглядывайте с улицы в окно – это страшно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Решительность наша порой губит нас в смысле, даже не подозреваемом нами самими!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Будьте осторожны даже наедине с собой – вы видны не только с неба, но и с самолета!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Я пришел домой и чувствую что-то чуждое в воздухе разлито – так неведомое входит в жизнь нашу!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Пройдите в последний раз в зону отдыха зеленую, попрощайтесь с ней до весны будущей!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Тень наша любит нас, а всегда ли мы достойны этого!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Птица на лету касается вас крылом – вы избранник ее!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Все животные в доме, кроме кошки и собаки, – опасны и просто лишние!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Дети – чье они продолжение – наше или природы открытой?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Небо спускается порой до седьмого этажа, но не ниже!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не плачьте – я понимаю и терплю слезы ваши, но это только я!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Идите по той тропинке, которую выбирает сердце ваше!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

С балкона моего я вижу дали, которые могли бы мне принадлежать!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вставайте утром с одной мыслью: чем бы мне порадовать людей!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Как давно я здесь не был – и вот вернулся, как говорят!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Холод дохнул, но ведь все клетки памяти организма нашего помнят тепло недавнее!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Белье на балконе уже по утрам жестяное – оно забыло нас!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Кто-то упирается руками в лопатки ваши – это счастье быть в такой естественной близости с людьми!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Имеет силу над нами ровно в ту меру, какую мы ему отпускаем!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Кто-то громко окликает вас, вы оборачиваетесь – а это друг ваш – не чудо ли это?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Я встретил на дороге мертвого крота, и это страшно поразило меня!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Я вас не призывал ни к чему плохому!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Резко обернитесь – и увидите его за спиной!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Только что море рокотало у ног моих, и я говорил ему: Прощай! Прощай, родное!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Дом это не только стены и крыша! Они рухнут – а он стоит!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Все, что я говорю, не надо понимать в буквальном смысле, как я это неоднократно отмечал!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Начальная пора осени – это юность осени, как я ее обычно называю!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Честный поступок порой гнетет нас, поскольку он не попадает в общий смысл течения жизни – осмыслите это!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Мне, может быть, больше, чем вам, хочется ласки и понимания, но я терплю и скрываю!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Больше всего меня огорчает, что я не вижу лиц ваших!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Порою идешь по улице темной, и кажется, что зурна поет из-под земли!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не смотрите на меня так, мне стыдно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Птица, пролетая, заглянет в окно ваше – это не просто так!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Если ночью заглянуть в окно – то вроде человек бродит!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Уж мы и не помним, что значит маленький домик частный!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Я встречаю вас прямо на лестнице в первый день осени!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Он ходит за нами, ступая след в след, – от нас зависит, кем он нам будет!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вглядываюсь я в воздух осенний, и грусть сердце мое сжимает!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Откиньте щеколду на калитке вашей, и друг войдет в сад ваш!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Кто из нас, спрошенный: Ты готов? – сможет ответить утвердительно?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Небо как ковчег фарфоровый пролетает над головой нашей!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Я словно впереди боевой машины иду!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Напишите мне, что волнует вас!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Серые губы – свидетельство ужаса внутреннего!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Что-то в нас не то, видимо, мы в земле не досидели!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Помните ли, как некую героиню в поле положили и жесткими пучками травы привязали к земле!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вот вы проходите по лесу, а кто-то на корточках сидит – поначалу страшно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Свет зажигается в доме напротив – он словно приветствует вас!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Если я вас спрошу: Вы Матросов? – конечно же, вы – Нет! – ответите!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Что-то совсем уж холодно, или мы от зимы отвыкли?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Утром просыпаешься, а сумрак еще неприветливый – зима!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Ноги промокли, брюки испачканы – вот наши осенние с природой препирательства!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Форма заявления должна соответствовать предмету и содержанию его!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вот я стою с скрещенными на груди руками, а вы мимо идете!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вот вы идете по зоне отдыха, и вдруг сзади ягуар вас за плечи обнимает!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Приглядитесь – это же все ваше собственное!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Дети бегут вам навстречу на пороге дома вашего, и вам опять кажется, что вы никогда его не покинете!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

С самолета как будто все яснее видно, но непонятно, что этому всему в грех вменено!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Что из всего этого мы одним своим воображением воздвигнуть смогли бы?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Звуки музыки часто звучат в ушах наших как бы самопроизвольно – и это дивно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Листья осыпались, иней укрывает их по утрам ранним – кто, кто заметит это?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Честность угадывается по первому же жесту вашему!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вот он кричит: Елена, не мешай мне! – а чем она ему мешает?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Каждый раз мне кажется, что кто-то из подъезда по ночам зовет меня!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Хочется большей простоты общения!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Телевизор поворачивается к нам лицом своим, и словно мысли разнообразные пробегают по челу его!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вот я шел здесь вчера и на глине оскользнулся!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Когда я вспоминаю детство свое, то многое представляется как бы даже не имевшим места, но лишь время, и это время – детство!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Зажгите лампу, сядьте за стол и скажите: Вот я и дома!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Отчего это детишки так трогательно смотрят в глаза наши – они ангелы, не иначе!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Я вам сказал уже почти все, что было мне отпущено!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Уже мало чего на свете может оживить меня!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Выходите рано поутру и спешите к роще, вдали зеленеющей!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Я шел, и вдруг сзади меня эстонская речь раздалась – а ведь Москва!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вот мы собрались, поговорили и разошлись, а знак пребывания нашего до сих пор висит в месте том!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Чем-то мне все это напоминает начало века!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Радостью переполнено сердце мое, и это не редкость!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Замечали ли вы, что природа по осени как будто чуждается нас – а мы?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Слезы наполняют глаза мои при взгляде на любую былинку мира этого!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Сквозь пятно в кухне словно нечто немыслимое пытается прорасти к нам!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Как входишь в коридор темный, так сразу бежать хочется, но ты себя удерживай!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Когда уходишь из дома – положи в постель вместо себя куклу!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Если тайное есть – то оно всегда тайное!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вы идете домой и видите, что окна дома вашего темны и вам это, естественно, неприятно.

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Дети бегут навстречу нам и на ходу взрослеют, пугая нас!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Женщины более естественно вписываются в проемы пространства жизненного!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Простите друг друга, и любой пришедший увидит это по просветленным лицам вашим!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Уже и дети уезжают в дальние края, а мы все на месте сидим!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

На улице я гляжу в глаза ваши, а с седьмого этажа уже вижу только ваши шляпы, но вы не менее близки мне!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Веселье порой охватывает нас среди улицы, и что же делать нам: веселиться или пугаться веселья этого!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Небо словно из куска голубого льда вытесано – это уже глубокая осень!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Сколько же в наш адрес обвинений приходит, честное слово!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вот мы привыкли жить за столом, а выходим на улицу – там все по-иному!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Глаз видит только в одну сторону разом, а слух – во все четыре стороны!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Иногда увидишь такое, что и пересказать-то невозможно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Свет перегорел в кухне, и нету возможностей и сил починить его!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Когда холодно, переждите порыв жуткого ветра в телефонной будке, ничего страшного!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вот мы идем навстречу друг другу, легко приобретая новые черты!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

У вас же руки золотые! почти из золота блестящего!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Так иногда стоишь и дышишь, воздух не колебля!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Очертите круг друзей, и пусть никто не усомнится в этом!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Этот день прекрасен – в нем все завершилось!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Наклонишься – и солнце на небе чуть продвинется, а стоишь – и оно стоит на месте!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Каждый раз слово с мыслью спорит – кто из них прав?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Огонь внутренних желаний все горит и горит!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Закроешь глаза – и ночь среди бела дня наступает!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Как можно любить, не зная имени, рода-племени, места жительства! – ан, можно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Столько всего можно было бы придумать, если бы не ограниченность наша!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Орел пролетел над самой головой вашей, за спиной вашей тигр проходит, и кабан носом землю роет – и вы прямой участник всего этого!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не солнце голова свету своему, но вы в пределах жизни своей!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Может быть, простая обработка почвы – самое правильное, чем нам следовало бы заняться!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Кого вокруг ни спросишь – все молчат благородно, вот как!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Я многое чувствую, но к нему доступа не имею как бы!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Звон какой-то тихий раздается – может, звезда какая дальняя поет нам: Любимые мои!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Горизонт еле виден в складках воздуха влажного!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Чувствуйте радость жизни, она несомненна!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Грусть порой есть прямой предвестник стыдливого приближения счастья неописуемого!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Войдите в дом свой и скажите: Вот я и дома!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Так трудно слова благодарности изъявлять, но и воспринимать их нелегко человеку благородному!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Что это там такое – уж не обманный ли крик петуха?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Рано утром приносят вам письмо – а вы уже и так все знаете!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Когда голова от боли раскалывается, то подумайте о ней, а не о себе!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Нету глаз, нету рук, нету памяти, нету хребта спинного? – что это?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вот умный человек смотрит на нас: что за необычный вопрос мы сейчас зададим ему!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вода поет в трубе, нас по-своему приветствуя!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Пусть это случилось с другим, но ведь рядом стоял ты; придя домой, стряхни с себя пыль этого в заветную шкатулку!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Гулкие шаги раздаются по галерее – не к нам ли идут?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вы входите в дверь веселый и энергичный – это так подходит к любой обстановке домашней!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вы так невозмутимы, можно подумать, что вы не слышите меня, но я так не думаю!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вот старик подходит к нам, и мы все замолкаем из уважения к нему!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Мы этого никогда не видели, но ведь и оно нас видит впервые!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не задерживайте зверя, ему бежать нужно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Все это вокруг нас – просто неслыханная наша удача!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Так вот заметим листок в воде осенний и залюбуемся им!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Входим в дом, пересчитываем предметы, все они на своем месте – как к этому отнестись?

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Нас ведь всегда предупреждали: не все так просто!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Берешь кусок хлеба поутру, и он свежестью своей к чуду жизни приобщает!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Это естественно, что всегда чужого куска хочется, ведь свой полит таким слоем пота горького, что и смотреть порой не хочется!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Штукатурка в углу сыпется и что-то такое там происходит, у нас разрешения не спрашивая!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Следите за собой, а то вы иногда неприятное впечатление производите!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Занавеска закрывает окно ваше и в этом равна Великой Китайской Стене мифической!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Уже так рано темнеет, что и текстов этих, по деревьям расклеенных, не разобрать.

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Кто даст сыну своему имя Каин? – лишь тот, кто невинен, как птица над головами нашими пролетающая и обрывок разговора этого нашего услыхавшая!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Так глянешь поздним вечером в глазок дверной – а там, на лестнице, какая-то своя жизнь идет неведомая!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Мелочи разные такой неодолимой достоверностью обладают, что истины большие и прозрачные загораживают!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вдохните воздух полной грудью, и голова ваша бузовая легко закружится – это ли не счастье?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Я всегда на вашей стороне, даже осуждая вас!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

С утра голос какой-то зовет нас – это весьма неоднозначно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Кофе запах доносится с кухни – это жена наша нас великодушно приветствует на пороге дня нового!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Зверь убегает в глубь леса при приближении нашем – он прав, к сожалению!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Полюбите друг друга и посмотрите, что из этого получится!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Как приятно смотреть на влюбленных, они есть наше совместное достижение!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

День прошел – как замечательно! завтра будет еще один!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Что вор украсть у нас может? – он лишь на мгновение отвлечет нас от пути нашего!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Я прихожу домой и узнаю все с первого же взгляда, здесь бы и жить не отлучаясь!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Думайте обо всем окружающем без претензий!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Где же мы были во дни эти?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Кто это сказал: Живи, покуда нет ничего привлекательнее!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Как нам сохранить природу окружающую, в то же самое время самим не обратившись в простой придаток ее?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Где Греция? Где Италия? Ничто вокруг не говорит нам о них!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Кажется, чего проще, чем мебель переставить, ан нет – какая-то неодолимая сила невозможности этого повисает в пространстве!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не переедайте – это утяжеляет ваш организм и становится деспотичной привычкой!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Деревце тонкое под окном нашим – сестра взгляда нашего, то есть невестка наша!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Телефон зовет нас по делу срочному, а как не хочется идти!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Благословение наше видит ли больше, чем осуждение наше?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Видел ли ты себя хоть раз целиком от волос и до ногтей ног?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вы разве не чувствуете, вы коснулись тени моей!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не буду, не буду говорить много, дабы не выкрасть у вас слух, да и зрение непривыкшие!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Что-то вы выглядите неважно, беспокойно мне за вас!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Так и тянет назад обернуться – может, молнии сверкают за спиной нашей!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Окраины уже все домами заросли, а все – окраины!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Посмотрите на небо осеннее – оно как-то необыкновенно светится!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Я одинаков для всех, меня желающих!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вот так проходим мы и видим себя отраженными в луже осенней – что лучше?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Давайте говорить по-простому, забудем фразы горделивые!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вот катается жизнь наша как гривенник по блюду!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Мы уж по левую руку и глядеть-то позабыли!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Что драконов в лесу бояться! – вот тело наше, дракон белый!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Запах очага далеко несется и различаем среди запахов прочих!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вы спите, и вдруг телефон среди ночи – неприятно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вот я весь в руках ваших!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Посмотрим же в глаза друг другу, и многие тяготы сами собой отпадут!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вы бы могли вылететь как птица, если бы немного больше чистоты душевной!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Все, все будет хорошо, я вам обещаю!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Чаще смотрите в глаза друг другу – это залог доверительности!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

И вы тут – вот и прекрасно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

На границах дома нашего оседает пыль домов соседних!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Нам так легко полюбить друг друга, что ощущение этой легкости часто не дает нам это сделать немедленно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Отчайтесь до конца, и вы увидите, что мера отчаяния безмерна!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Решимость моя не ослабевает!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Легка поступь по чужому сердцу!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вот роза прекрасная – но кому нужен пепел ее – только самым близким родственникам!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Изредка выглянешь в западное окно, а там на небе восьмигранник из лепестков розы выстроен!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Что год грядущий нам готовит – скоро узнаем!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Рискуем мы чем-либо, обращаясь друг к другу лицом незащищенным? – ххххх, но риск оправдан!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Ветер проникает в щели и создает впечатление абсолютной незащищенности, но это неправильно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Пол подметен, обед сварен, дети дома – что же на душе так неспокойно?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Седьмой этаж предпочтительнее всех прочих!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вот хххх за что ни возьмусь – все из рук валится, а у вас?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Как ужасны страдания старости, если юность впустую растрачена!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Воду с молоком перемешавши, как назад их разделить? – да нужно ли?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Любовь и суета жизненная болезнь оттянули!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вы думали меня обидеть, а только раззадорили!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вот гляжу я из окна и вижу снег, и знаю, что вы тоже из окна глядите и тоже снег видите – и мне легко!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вижу, вижу я вас и ничему не удивляюсь!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Отвлекитесь на минутку от забот – все уже сделано и без вас!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вы приносите домой новую вещь и только дома видите, что она чужая – будьте терпеливы, вы тоже чужой в пределах владений владельца мира сего!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Жена вас любит, дети обожают, кошка ждет возвращения вашего – чего же вам еще-то надо?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Частота всех происшествий примерно одинакова!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

В чем наше преимущество перед нам неведомыми? – в том, что мы готовы ко всему!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Стоит ли домогаться? – стоит, стоит!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Я хочу чуда ххххх как обычного состояния!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Ночью отворяешь дверь на лестничную площадку – а там человек стоит!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Снег так просто и легко обнимает ногу босую!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Доживем ли мы все до лета – уж больно зима убедительно выглядит!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Я просто читаю это все в сердце своем и записываю!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вы спокойны, потому что вы этого заслужили!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вот у вас голова от счастья закружилась – в этом своя опасность!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вот вы входите в квартиру свою, а там уже стол стоит, стулья, телевизор светится – чудо!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вон в пруду зеленом грустная щучья икра плавает!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Чувствую, что как будто из маковки моей человечек какой выходит – но это, конечно, в метафорическом смысле!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Смывая грязь, мы все-таки в каком-то смысле смываем часть себя!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Как часто проходя мимо чего-нибудь, мы не замечаем сути его!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Честно жить в итоге все-таки прибыльно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Говорят, что бирюза болезнь оттягивает, во всяком случае, не думаю, чтобы повредила!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вот я в руке своей сотворил вас, а также воздух ваш, птиц и зверей ваших, родственников ваших, чтобы вам скучно и горько не было!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

У сердца нашего легкая поступь, если не мешают ему предвзятости ума нашего!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вот что-то что ни возьму – все неладно выходит – может, это к лучшему?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не бойтесь сказать друг другу: Друг мой бесценный!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Подоспели дни покоя и внимательности!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не печальтесь по пустякам, а то они, пустяки, возомнят о себе!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Чужое горе как набегающие волны обрушивают постройки на берегах наших!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Дом у вас теплый, соседи милые, дети здоровые – могли ли вы мечтать об этом!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Если кто придет к вам и скажет: Слушай меня! – вы отвечайте ему: У меня есть уже, кого слушать!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Чистота линий прослеживается во всем!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Я наблюдаю вас почти уже сорок семь лет и все больше и больше люблю!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Уже нечему, нечему мне вас научить, все само собой наличным вас учит!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Это все частности, ххххх ххххх ххххх!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Счастье происходит от любой былинки!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Обернитесь неожиданно, и вы увидите неясные очертания чуда ускользнувшего!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вы думаете обмануть меня, но я в сердце ваше гляжу!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Закройте глаза, и сразу вам представится море ласковое – нам всем ласки недостает!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Древние говорили: непонаш емуум уэт о! – постарайтесь понять!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Когда сужаешь глаза и вглядываешься пристально – очарование исчезает!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Это случится не в этот раз, так в другой, да вы и сами знаете!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Иногда поглядишь вокруг – и сердце от восторга заходится!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вы выглядите гораздо лучше, чем в прошлый раз, видимо, что-то вокруг действительно происходит!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вот что-нибудь скажу такое и сразу же пугаюсь: а вдруг я вас обидел?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Мы ведь любим друг друга, отчего же это проявляется все таким глупым и обидным способом, честное слово!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Когда бежишь по улице, то просто трудно поверить, что есть где-то дом с водой, теплом и обедом на плите дымящимся!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Разве вы не замечали, что словно кто-то иной движет вами!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Любите друг друга, это так несложно, да и взаимовыгодно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Я желаю вам всегда всего наилучшего, только внятен ли вам смысл пожеланий моих?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вы честнее гораздо, чем сами о себе думаете!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Возьмите себя в руки! вы меня понимаете?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Я не привык лукавить и говорю вам: оглянитесь на дело рук ваших, честное слово!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Я много о вас думал в последнее время!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не вы ли ххххх ххххх ххххх, о чем я вас справедливо и предупреждал!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Бегите, бегите скорей к двери, там вас чудо ждет!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Каждый раз входя в дом свой, словно чуду какому удивляешься, черт возьми!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Картина жизни нашей весьма живописна, ей-богу!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Поглядите вправо – там жизнь происходит!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Берегитесь всего исключительного, оно сомнительно в наших условиях!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Чистота отношений, скорее всего, приведет нас к пониманию жизни и смерти!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вы пробуждаете во всякий раз ххххх ххххх чувство сострадания и ххххх!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Чаще вглядывайтесь в небеса – там очень много чего происходит!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Я же говорил вам, что все это ххххх ххххх не стоит ххххх ххххх нашего!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Будьте спокойны и уверены – я с вами!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Что бы вы сказали ххххх ххххх ххххх, но только в самом ххххх смысле!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Тигр рыком своим останавливает вас в зоне отдыха – о чем он?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вы выходите, и в кухне своей так запросто застаете счастье – где еще такое возможно?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вы знаете, что ххххх ххххх ххххх или никогда!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вы не всегда ххххх ххххх, чтобы потом ххххх ххххх ххххх нежно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не забывайтесь, пожалуйста!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

То, во что вы верите ххххх ххххх ххххх, если подумать!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вдруг фонтан черный из полу посередине квартиры бьет – что делать?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Давайте-ка лучше выпьем чайку да проблемы обсудим!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Так ветерок вдруг отведет занавеску от окна, и день заглянет в настороженную квартиру нашу – и это неплохо!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Птица летит, летит, вдруг обернется и каркнет прямо в лицо нам – даже неприятно как-то!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не бойтесь телевизора, он не заглядывает к вам, он, наоборот, сам свою душу раскрывает!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Родители наши состарились уже – а мы все дети!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Когда вспоминаешь, то вспоминается почему-то Ашшурбанипал!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Ваша рука чертит что-то в воздухе, что же она чертит, хотелось бы знать?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Как мы в прошлый раз ххххх ххххх ххххх не будет ххххх теперь!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вас съедает недоверие, но я могу помочь вам – верьте в меня!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Снегу-то навалило – это чистая реальность!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Лифт подносит вас к дверям квартиры вашей – как все нежно и тихо согласовано!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Какую тропинку выбрать нам – вот в чем вопрос, хотя и не последний!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

В этот раз вы неправы, подождите следующего!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Иван Грозный был личностью коварной – это весьма серьезный урок нам всем, даже самым невинным – он тоже был невинен до поры, до времени!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Предполагали ли вы всего полгода назад, что такое случится – нет, конечно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Когда дракон прижимается к окну вашему – не бойтесь! ваш дом – ваша крепость!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Беда ваша в невнимательности, приглядитесь – и все поймете!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вы убегаете из дома, и только где-то через полчаса рвется пуповина, вас с ним связывающая!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

И на сердце легко, и голова ясна, а что случилось? – все то же самое!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Что-то вы от меня таите – вам же хуже будет!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Спокойно! спокойно! час еще не пробил!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Пение вслух успокаивает нервы – изо всех окон слышится пение упокоенное!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вы живы только благодаря самим себе – разве не так?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Все гораздо проще, чем нам порою представляется, ей-богу!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Если бы я не знал вас досконально, я бы не взял на себя обузу обращаться к вам, но ведь я обращаюсь!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Сад цветет под окном, но как трудно даже ради него покинуть дом!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

В древности говорили: жи! зньдает! сяод! инр! аз! – и были иногда правы, а иногда и нет!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Простота вашего облика ххххх ххххх ххххх, не лучше ли ххххх нам!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вам к лицу ваше лукавство, потому что вы любимы!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Носорог подходит к двери вашей, а вы глядите на него в дверной глазок – так надо!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Оставьте свои заботы, и они оставят вас!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

В нашем случае и незначительная победа жизни над смертью воспринимается как полнейший триумф!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вы еще сами не понимаете, что сотворил ваш случайный жест!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

По причине ххххх ххххх ххххх обдумайте все ххххх ххххх ххххх согласно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Уже птицы распевают за нашим окном – они-то уж знают! их-то уж не обмануть!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вспомните всех животных вашей жизни – и предстанут пред вами как бы одним внимательным лицом!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Дом ваш притих, ожидая поутру первого вашего слова!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Иногда сердце защемит вдруг без причины – так значит, есть причина, но она не ваша, а сердца!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вы правы, но только не знаете в чем!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Испытание нашей прочности есть в то же время испытание прочности на нас!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Кому вы все это доказываете?! – все и так ясно, но пока недоступно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Помните, что все-таки мы живем в лучшем из миров!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Воспоминания детства за какую-то недвижимость попрятались!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

И этот человек прав, но уж в очень необязательном смысле!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Амазонка шумит под вашими окнами – оттого и ощущение чего-то грандиозного!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не все можно выразить словами, но слова ведь живые, им хочется всего!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вокруг столько живого, отчего же мертвое так властно требует к себе!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Древние были не умнее нас, но им это уже простительно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Дома и стены о душевном участии напоминают!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Это же только начало, имейте терпение!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Какие мы ни есть долгожители – дети все равно переживут нас, в общем смысле!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Весна – это не только таянье снега и журчание воды, это и мы, и дети наши, и все наше!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Риск дело ххххх ххххх в случае ххххх относительного ххххх все-таки!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не мне учить вас, но и не вам пренебрегать моими советами!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вы же меня знаете, но вы и себя знаете – теперь сравните!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Подойдите друг к другу и скажите: про! стиме! няябы! лнеп! рав!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Орел заглядывает в окно седьмого этажа вашего – ему тяжело, а вы спокойно глядите сквозь прозрачное стекло охранительное!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Отчуждение – слово непонятное, скажем честно: просто характер у нас портится!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Шансы на успех у вас велики, теперь только внимательность и выдержка!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Куда дети волокут нас?! – а как-то сладостно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

За окном воет вьюга, а стены дома вашего преобразуют ее в свирель убаюкивающую!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Смотрите ли вы вечерами на небо? – и что?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Еще на улице вы чувствуете как бы руки тепла, тянущиеся к вам от стен дома вашего!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Когда среди ххххх ххххх ххххх как некий ххххх ххххх ххххх и смеется!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вот оно все, что так долго чаялось – стоило ли оно наших чаяний?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Как прекрасно все-таки выйти на улицу и пропеть, как птаха: прив! етте! бечуд! ныйм! иррррр!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Обратная сторона листка бывает иногда прекрасней и поучительней – в ней вся тайна лета!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не мы ли кричим поначалу: ой! не надо! – а потом сами и дивимся непросветленности первого впечатления!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Я уже привык прощать вам все!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Важен не смысл, но возможность наполнения смыслом!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Дети лучше нас хотя бы тем, что не помнят ничего!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Если вы думаете, ххххх ххххх, что эти ххххх ххххх, но кто ххххх!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Мы где-то посередине всего того, что происходит и что никогда не может произойти – в этом наша непобедимость!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Всегда ли мы правы, себя правыми считая – нет, не всегда, признаемся!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Лес разветвляется на тысячи тропинок, что есть свидетельство необязательности предпочтения!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Грусть налетает на сердце по вечерам, говоря ему нечто значительное, за пределы слов выходящее!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Все в порядке, как и должно быть!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Ну сколько можно ждать? – совершите наконец что-нибудь!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Утихомирим ненужные страсти и трезво поглядим вокруг – о чем это мы?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не обмолвьтесь в стенах дома своего – он все запомнит и помянет вам!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Улыбка ребенка стоит многого, а мы все вычисляем!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Все вокруг достаточно виноваты, так что не будем боготворить друг друга – что, не нравится?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Отопление булькает, холодильник гудит – все это свидетельства жизни теплой, почти внутриутробной!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Честь нам всем и хвала, что хотя бы дожили!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Мы живем не на луне же – ведь видим же все, в конце концов!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вид ваш внушает мне доверие, но и опасение одновременно, дело, видимо, не во мне!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Уже солнце светит чаще, словно говорит нам: очнит! есьотос! наве! чного!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Протяните руку помощи человеку – это, возможно, будет единственная соломинка, что спасет вас, а что?

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Выкиньте сор из сердца своего – его всегда достаточно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Где, где наша младость?! – она нигде!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Доверяйте своему чувству, если оно ошибочно, то хотя бы внутренне достоверно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Чистота так же забивает все поры, как и грязь – все хорошо по своему поводу!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Частности ближе к глазу нашему, но дальше чувству величия нашему!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Жизнь прощается с нами на каждом повороте, приветствуя на следующем – такое дело!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Трудно ли выйти на улицу и улыбнуться всему живому – ан, трудно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Почему это все ххххх ххххх ххххх, что нам такое ххххх, признайтесь!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Уже и ручейки побежали, и солнышко теплое слезится, а все души у нас как мешки ледяные!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Воздух чист на многие километры. Эверест из окна виднеется, и мы сами легки и в доме своем!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вы входите в лес и идете, идете, идете и идете – вы идете! – идете, родные!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Над нами мирное небо, которое может в один миг может стать и немирным! не надо! не надо! не нааадооо!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вы мнительны сверх всякой возможности – лучше быть немного расслабленней все-таки!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Дома не всякая стена родная, иная и двоюродная – но терпите!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

И детишек настигает мудрость, и они умирают!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Птицы летают высоко, звери бегают быстро, камни стоят прочно – а мы про них все это знаем!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Что заменит нам простую картошку? – не американская же жвачка, прости Господи!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Я давно не видел вас, а вы совсем не изменились – это приятно, хотя и странно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не из любви ли мы все вышли, и не в любовь ли уйдем!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Осмотритесь вокруг – много всего, требующего к себе внимательности разного рода!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Иной и не прислушается к слову моему – а жаль!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Кто знает, когда чаша терпения нашего переполнится, – я не знаю и знать не хочу!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

За сотни километров вы слышите стенания дома вашего: верн! исьдоро! гойназ! ад!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Птичий гомон за окном приглашает вас принять участие в этом пиршестве забвения!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Кошки и собаки нас словно искушают – наденьте, мол, теплые шкуры и живите как Бог на душу положит – а страшно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Что значат настенные часы? – ведь значат что-то, а мы толком и не договорились об этом!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Я не к счастью вас призываю, но к ясности понимания истоков его значения и наименований!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Чистота – вот что нам всегда нужнее!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Слезы душат нас – не задушат, радость душит нас – не задушит, ой!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Все вокруг спокойно и заманчиво, лишь мы смуту какую-то в сердце своем носим!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не про нас ли это сказано: я люблю вас! – но кто сказал?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Солнце точно упадает в центр комнаты вашей – вы на примете!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Порою такая тоска находит – но кто-то тронет за плечо – оглянешься – никого – а легче!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вглядитесь в лицо соседа – оно полно глубоких истин, вам полезных и только в виде лица соседа вам являемых!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Чем мы можем порадовать друг друга? – только соучастием!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Какая сила метафоризма и отчаяния в любом предмете, нас окружающем!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Солнце гладит любого из нас по головке, не обращая внимания на наш возраст, пол, общественное положение, обращая лишь внимание на то, вылезли ли мы из своей скорлупки, – а мы и не вылезли!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Дом ваш обольщает вас своим уютом, только не станьте теплым, мягким, убаюканным рабом его – он же вам этого и не простит!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Откуда-то дует сильный ветер – как бы узнать откуда?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Когда ребенок протягивает вам руку, не положите в нее ничего горячего, острого или дурно пахнущего – он это же вам самим возвратит впоследствии!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Нету честности и правды на земле, чтобы они не были честность и правда!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Скоро все вокруг зацветет цветами немыслимыми – и мы увидим это!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Что значит это все, если призыв к нам: возьмите нас и идите, куда велит вам совесть ваша! – так идем же!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Уже и звери потеряли чуткость и осторожность – что же о нас-то говорить!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Я вам говорю ровно столько, сколько можете вы воспринять – а это немало!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Как же я вас люблю всех, а вы в ответ меня – я это чувствую!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Уже зацветают цветы подснежные, и мы идем в лес, и все, о чем забываем мы, само забывает нас мгновенно – так что будем предельно осторожны!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Держитесь спокойно – это в ваших же интересах!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Чувство сильней и стремительней, чем разум, посему и относитесь к нему как к некоему зверю сильному и стремительному!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не мы ли сами взрастили все это!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Кто это там идет неведомый? приглядимся!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Опять что-то не то, хотя и предыдущее нельзя сказать, что было уж прямое то!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

В далекие времена не считалось жестокостью то, что мы сейчас считаем жестокостью, и наоборот – ужас!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Если сразиться ххххх ххххх ххххх, где не ххххх ххххх ххххх бывает!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Кругом стихии бушуют, а мы смотрим и многое понимаем, если не гибнем!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

А не мы ли сами навлекли на себя все это – так и совлачим сами!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Все вокруг так запутано, что хочется плюнуть на все и уйти – разбирайтесь сами – ан, без нас им не разобраться!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не бойтесь особенно, наш последний день итак всегда с нами!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Будем как дети, если удастся!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Все иное выйдет нам дороже, чем простота и прямота!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Хочется думать, что жизнь нам дана для чего-то большего, чем мы можем углядеть – разве не так?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Как страшно войти в дом свой после долгого отсутствия!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Иногда глянешь на небо, а там написано: жи! видор! огойве! чно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Поглядим на других и поймем, что они не глупее нас, только менее понятны, что так естественно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Граждане, граждане, все хорошо будет!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Рим пал и нам велел не очень о вечности земной беспокоиться – так мы и не беспокоимся, правда же?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Легче в осле чувство совести пробудить, чем верблюда в игольное ушко протащить!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вот птица бежит по земле, потом вдруг как обернется – а она вовсе и не птица!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Дома как-то спокойнее – бежим домой!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Слово, ххххх не принесет ххххх по причине ххххх!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Озеро Виктория плещется у подножья дома вашего, но обратитесь к другому окну – там океан Ледовитый вас поджидает – эка!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Скоро уже лето, чего уж тут о мелочах беспокоиться!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Простите простуду – растите остуду! – и вам зачтется!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Оставайтесь ххххх, иначе вам ххххх не по себе как-то!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Нам многое завещано – а у нас только две руки!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Если вас укусит собака, оставайтесь достойными званья человека – вы это можете!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вы любите, вас любят – это очень опасно, так редко бывает!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Новый день наступает, и его тоже надо прожить!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Счастье не бывает само по себе, как, скажем, капля или полдень!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Бездна потому не разверзается под каждым шагом нашим, что смысла нет разверзаться под каждым шагом – обождите!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Мо! ивампо! жела! ньяинал! учшие! – что, приятно?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не берите в руки чужого, а то они принимают его размер и форму, так что своего потом и не взять уже!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Дом ваш – святыня, но не капище!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Лес зазеленел, звери глазки свои умыли, воздух чист и питателен как бы – это снова жизнь пробуждается!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

А нужен ли вам кто-нибудь кроме вас самих? а? – да вы не скажете, вы сами не знаете!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Древние были не умнее нас, делая те же самые ошибки – это как-то даже успокоительно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не во мне дело, просто я раньше всех вижу это!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вы же любите друг друга – так скажите это открыто, и уйдут кривотолки ложных толкований!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

И вы это терпите? – значит, я что-то не понимаю!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Откуда берутся наши болезни? – не от доверчивости ли нашей?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вот он, побежал! держите его! он самое ценное уносит! – а может, пусть бежит, а?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Я чужд морализаторству как таковому, но кто же вам правду-то скажет?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вот вы собрались, а сказать-то вам и нечего – посылайте за мной!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Все идет как надо, только не форсируйте события!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Расслабьтесь, а то напряжение дает некую неуловимую поправку каждого вашего изначально истинного движения!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Как легко и приятно сказать другу: ты адамант сердца моего!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Учитесь любить природу в самых отвратительных ее проявлениях, но, как ее вынесенный за пределы ее закон нравственный, не обязательно всякий раз идентифицироваться с нею!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вы все копошитесь? – и правильно, копошитесь!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Частота наших благих порывов не всегда соответствует их чистоте, видимо, важна космическо-ситуативная постоянная, если можно так выразиться!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Кто это сказал, что жизнь кончается у этого столба? – не поверим!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Сердце дома вашего поет, неслышное для других, но вам-то в любой точке пути вашего явное!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Тибет по утрам смотрит в окна ваши и манит голосом вашим же – диво!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Забудем взаимные обиды – они достояние слабых, а мы-то – сильные и свободные!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Что нам прощали родители наши – прощаем ли мы нашим детям? – то-то и оно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Кто без горя жизнь прожил? – но ведь жизнь-то прожил! – диво ведь, подумать если!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Весна снова напоминает нам о счастье – эка!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Птичка чиликает у окошка нашего, станем ли ей нотации читать?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Стены облезли, потолок рушится, трубы текут – а все он, дом ваш, прочнее любого другого укрытия, для вас, конечно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Чем может ребенок обидеть вас? ничем собственно, только вашим же, вам назад возвращенным!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Европа слишком многое задолжала нам – да брали-то одни, а сейчас там все другие, а мы те же самые!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Звезды горят на ночном небе ровно над нами – поделимся ли с кем иным? – конечно поделимся!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Мы не хуже всех остальных, только мы этого еще не знаем – но вот теперь я сообщил вам, теперь с вас спросится!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Что ж это мы все да прищурились? – не узнали что ли друг друга, а?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Ваш ум ровно для вас приспособлен – это замечательно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Если змей летучий вечером в окно ваше глянет – ведь не возликуете же вы! но и не откажетесь от дара жизни сами – вот ведь как!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Полюбите себя, но ровно настолько, чтобы не ожидать от себя поступков гипергеройских, вашей натуре не соответствующих и посему являющих не геройство, а пагубную страсть!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вы стремительны чересчур, предмет стремления вашего отстает от вас и достается более расчетливым!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Ледники соседних гор слепят ваше зрение подмосковное – пора привыкать: теперь всегда так будет!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Частота наших встреч как бы убивает чудо всеобщей необязательности и превозмогающего ее стремления!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вы любите, вас любят – а дальше что? вот то-то и оно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Я бы научил вас жить, но вы все слишком буквально понимаете – пусть жизнь немножко поломает вас, что ли!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Рука дрожит от нежности, касаясь головки детской, почти еще бескачественной, Боже!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вы уже правы, подождите, и другие признают это!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Кто не воевода в замке своем? есть такой, но о нем помолчим!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Какое это чудо – увидеть лицо человеческое под вечер среди сгущающейся тьмы! истинное чудо!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Чай закипает на кухне, а душа наша еще не готова к покою и благости домашней!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Пусть со стороны наша честность выглядит как наша слабость – ведь честная слабость уже есть частица силы!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Птицы слушают вас внимательно – а что вы можете сказать им? ну, смогите же хоть что-нибудь!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

В поле чистом не за что глазу зацепиться, идите вперед, голову опустив, только не останавливайтесь, родные!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Они нам не указ, но и мы им не указ – так как же сотрудничать-то будем, а?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Ребенок бежит навстречу вам – улыбнитесь ему, ради вас же самих! ребенок как-нибудь уж сам проживет!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Россия кругом лежит белая, заснеженная – а всегда ли так было? всегда ли будет? – кто знает! – кто-то знает!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Говорят, что раньше все было иначе – вот бы посмотреть и убедиться, что все было точно так же!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вы все торопитесь и не слушаете меня – все равно ведь придется вернуться и дослушать до конца! Так не лучше ли это сделать сразу!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Япония нам не закон, но пример удивительный – умейте справиться с ним как в положительном, так и в отрицательном смысле!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Кто это нас сверху понукает – вроде никого не видно, а понукает, странно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Пол ровно поблескивает, стены матово светятся – как все же терпелив дом наш!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Что может чувствовать губитель в сердце своем? – вот загадка, само разрешение которой опасно для разрешающего!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Я часто думаю: а внятно ли вам все, что я говорю? – ладно, если не впрямую, так окольным путем, через небеса все ясно станет!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Что бы вы сделали, если бы имели раба личного? – делайте так, как велит вам закон времени и закон души!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вокруг темно, только в комнате вашей горит шестидесятисвечевая лампа – это метафизика уюта! – надеюсь, это ясно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Ваше сердце впереди вас к счастью бежит, а все ворчите! смотрите, как бы вам стать бессердечным (шутка)!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Мы ведь все, все насквозь видим – и все живы, не умрем – чудо!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Лес словно обнимает нас ххххх-то ххххх потусторонними, ххххх как призыв!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Когда в последний раз вы говорили: я это хочу не для себя, а для всего человечества, и тем самым для себя, но как бы во его всечеловеческом значении, как для себя, так и для всех прочих!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Никто нам не сможет помочь, и не должен, и это было бы гибелью, если бы он нам помог – это наше собственное!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вот ведь какие случаи случаются, а вы говорите!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Звонок раздается среди ночи – это в вашем праве не поднимать трубку, да!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Ночью что-то все не так как-то – так ведь она ночь только для слепых!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Протяните друг другу руки – это не так сложно, как хотят внушить нам руки наши!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Любите не только друг друга, но и прочих – это не только демократично, но и элегантно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Я часто наблюдаю за вами и вижу: еще не все потеряно, но все же!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Терпите – еще немного, но можно потерять все, – терпите!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

А мы уже думали, что подобного вообще не бывает – и так во всем!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Посмотрите в глазок дверной и только после этого впускайте в дом – это наделяет гостя знаком избранности!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Лето уже, как мы обычно это и привыкли воспринимать!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Каждая пылинка мира говорит вам: ты мой возлюбленный! – слышите ли? – нет, не слышите! а жаль!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Слышали ли вы, что говорят? нет? – может, оттого вы такие и веселые!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не верьте, не верьте, это бывает, бывало – и ничего, никто еще от этого не умирал, а умирал совсем от другого!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вы адамант сердца неведомого! – угадайте его – и вы будете царствовать!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Ребенок берет нас за руку и ведет – а где же осмысленность ваша, хотя и понятна доброта ваша!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Это не вы ли в прошлом году на этом месте жить не хотели – а теперь?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

К собаке нет никакого упрека – она и не обещалась быть представителем геройства жизненного, про вас же этого нельзя сказать!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Труба поет прямо посреди дома вашего – это счастье!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

По утрам как-то чувствуется хорошо – вот бы до вечера так, ан, не получается!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Как прекрасно все видеть, но узнавать только то, что сродственно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Если не вы, то кто? если он – то вы тут при чем? если вам достанется – то что проку-то?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Какая-то птица поет по утрам над окном вашим – это, конечно, страшно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Где только люди не живут – вот и говори после этого об идеале – но мы все равно будем говорить об идеале!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Что за проблемы – идите и берите!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Держитесь – вы это можете!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

О чем это мы с вами – над нами ведь все смеются! – но это же наша миссия в этом мире! – будем же благодарны друг другу!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Что нам печься о крыльях наших – при особой нужде ангел нас и за волосы вытащит!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Как нас губят частности, даже, подлые, и не пытаясь обрести обличие какого-нибудь целого – просто губят и все, как демоны какие!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Человека легко обидеть – отчего же эта легкость, как не от истинной виновности его, если можно так выразиться!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вы думаете, что ваши права на небесах записаны! нет, они записаны в сердцах нас любящих, дозволяющим вам иметь их, даже виду о своей власти над вами не подавая!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Оставьте все – оно не на пользу, а коли даже и на пользу, таки польза останется!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Это же тайна, что природа в соответствии с нашей возможностью погубить ее спланирована!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Сколько стоит наша жизнь? – назначайте цену! – нет, опять не угадали!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Мой вам совет: живите счастливо!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Иногда я забываю о вас, и следом чувство вины одолевает меня!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Ведь нету никаких истинных доказательств ничего на свете – надо просто верить!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вы знаете, что я прав, но все не подтвердите, а я буквально гибну без подтверждения вашего!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Птица летит, летит – и ведь не упадет! – откуда у нее такая уверенность в себе?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Иногда говорите дому вашему: Люблю тебя! Не оставь меня! – не то ослабнет в нем привычка понимать вас как избранника своего!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Счастья желать мало – его надо очень желать!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Чтобы вас утешить: герой, прежде всего – фигура трагическая, а потом уже – героическая!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Заботы наши – дело третье! а первое и второе уж и припомнить не могу – так что все прекрасно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Все, все вокруг порушилось – а что же собственно быть-то должно было? – может, все правильно?

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

По утрам голос какой-то зовет нас из дома и только к вечеру мы понимаем, что это был голос искушения!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вот сосед ваш не любит вас, а вы все равно любите его – ему же будет хуже!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Ведь это удивительно – опять приходит день, а не что-нибудь другое, омерзительное какое-нибудь!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Еще один неосторожный шаг, и вы окажетесь за чертой оседлости духовной – я вас предостерег!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Ночью воздух гораздо гуще, а воля наша как бы ослабевает – оттого только самые мужественные ночью могут добежать до леса!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Осмотритесь, прежде чем сделать шаг, – вы прокладываете, возможно, путь для несчастий, хорошо бы только своих!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Чужой человек приходит и говорит нам все как есть – что это? может, стоит стать чужим в мире ради этого?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Все-таки неизъяснимая прелесть в понимании всего!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Сев уже кончился – что дальше делать-то будем?

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Встаньте на четвереньки, представьте себе, что вы насекомое, ну, что? – то-то же!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Дорожки в саду заросли, а я погулять хотел – жалко!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

От вас многое зависит, просто вам об этом не говорят!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Нехорошо как-то все получается, я не хотел и говорить вам!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Разные мысли приходят в голову, не все могут быть поняты – оттого и смута выходит!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Жизнь многое прощает нам, мы же со своей стороны не столь великодушны, мы в некотором смысле – гады!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Честность читается на челе вашем – ах, как бы жить с челом вашим, извините!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Зверь сзади трогает вас лапой мягкой, вы оборачиваетесь и от ужаса обмираете – зачем вам это? – ан, не миновать!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не давайте мне в руки камней – они все равно их не принимают, они даже и не обидчивые, просто не принимают – и все!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Фудзи колышется в каждом сердце, а объектно является лишь японцу за какие-то отдельные его заслуги!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Это дано не вам одному – так что подождите, может, кто достойней найдется!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Думать надо быстро, а то от долгого думанья голова устает и начинает подсовывать легко порождаемые фантомы – это еще полбеды!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Скажите себе – или лучше нет, не говорите!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Птица летит над Влтавой, смотрит – а это Москва-река! – что это?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Гражданеееее! Граааждааанеее! да вы и так все понимаете, черти вы драповые!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Чистота помыслов ваших ложится на замутненную поверхность жизни и тут же сходит – лучше все-таки умеренное соответствие одного другому, не в смысле, конечно, жертвования высокими идеалами!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Уже и постель расстелена, а вас все нет – это же катастрофа!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Уже все и кончилось – а не верится!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Все-таки какая прелесть в тихом летнем утре, улыбке ребенка, вовремя сделанной работе!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вы не обманулись друг в друге – позаботьтесь теперь о чем-нибудь другом!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Сердце среди дня вдруг сжимается – где-то что-то происходит!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Отодвиньте занавеску – вон, уже день занимается, и так всегда!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Как дом наш тих! – он как глубина этого мира восторженно-шумного!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Как страх выгнать из наших пор? – пусть, пусть живет там, но как существо дружественное!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Стены стоят и не падают – диво дивное! а мы все о мелочах каких-то!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Каждый раз удивляюсь вам – до чего же вы живые!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Хочется верить, что все вокруг целенаправленно, а мелочи всякие суть наше искривление масштаба событий посредством энергии пристального внимания!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Огромное количество листвы покрыло все деревья лесов и парков – сколько их!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Как земля под ногами упруга – знать, что-то в ней все время кипит-напирает, даже ходить по ней боязно (это я так)!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не печальтесь – все равно уже поздно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Кто это нас одолевает? – ведь они одолеть нас не могут по определению!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Уже солнце садится, и длинные тени бегают вокруг нее – а почему это они длиннее нас, что это значит? Может, просто так? а? – нет, ничего просто так не бывает!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вот ключ от дома вашего – вы вздрогнули? ничего, вы просто поменяете замок!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Нету никаких причин считать все это недействительным, что ли!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не бегите решений – скорость их приближения к вам равна квадрату времени погубления их в душе вашей!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вы плачете? – да, вы плачете!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Есть некая зона слабости за спиной нашей, этим они и пользуются!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Иногда кто-то плачет за дверью нашей квартиры, а открыть дверь нету сил – страшно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Насекомое вплотную подползает к нам и смотрит на нас глазами полными доверия – неужто ли это нам?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вы чувствуете какую-то необыкновенную силу – отпустите ее, силу, она хочет использовать вас себе на пользу! – зачем это вам?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Как лампочка пристально смотрит на нас, что даже вся светится словно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Непросто оказаться в нужном месте в нужное время – а мы можем!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Что-то не то, а вот что то – кто знает!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Быстро закрывайте дверь, и они не поспеют пролезть, а уж как они хотят!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Где, в какой точке рождаются враги наши? – вот бы узнать! хотя, зачем?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Как же мы сильны, коли стремительно накапливаем слабости свои, а все – непобедимы!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не берите это все в голову, оно уж найдет, где пристроиться!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Что вы мне?! ххххх?! ххххх, должно быть, ххххх ххххх я охладел!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не я, вы сами себя выдали! а что вам этого стыдиться? – так и говорите: это я!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Хочу верить!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Слон бродит весь день возле дома вашего, а вас все нет, уехали, что ли!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Где-то кто-то поет – имеет ли он нас в виду? – вряд ли!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Когда вам ххххх ххххх, но оно само прекрасно ххххх сомневающихся!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Легко человека обидеть, но так же легко и спасти – просто подойти и сказать: я был неправ! – да, ты был неправ!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Поглядите в глаза друг другу! – поглядели? – вот и хорошо!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Орел садится на подоконник ваш и смотрит прямо в глаза вам – а что вы можете ему в ответ сказать такое же?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Труба стонет по ночам! – а наши трубы души внимают ей, как дети испуганные внимают страданиям соседнего ребенка!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Спешим-убегаем, а лопатки чувствуют, что он не отстает, словно прилип к нам – а может он и есть часть нас!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Тяготы души прекрасны – они делают ее грузоподъемной, что ли!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Все стены дома вашего знакомы вам, но какая-то из них по неизвестной причине сегодня вам ближе – идите к ней!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Собака подбегает к вам и лижет руку вашу – сколько же в ней благородства пренебрежения к возможным опасностям нестоящим!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

До чего же трогательна и прекрасна наша русская береза, Боже мой!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Все дожди и дожди! – а почему бы и нет?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Все одежды мокрые от росы ночной – это диво мирной жизни невоспроизводимой!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Словно чьи-то лапы обнимают нас на бегу, хотя и нет вещественных доказательств его присутствия – что еще ужасней!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Сил накоплено немало – это ли не свидетельство подспудной нашей здоровости!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Сердце радуется вам, а вы – сердцу моему радуетесь!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Нам нетрудно понять друг друга в пределах понимаемости – а большего-то и не надо!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Слово наше крепко, но тело слабо – так ведь телу все равно погибать!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Кто-то что-то сказал, но не слышно, что – отвечать ли?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Уже лето наступило, значит, уже нельзя мечтать о его наступлении!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Робость украшает решительного человека – но это бывает так редко, что и говорить об этом не стоит!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Один перечень предметов, вами используемых, делает вас титанами!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не будем заманивать к нам непредуготовленных, они подумают, что все дело в них, или в нас в деле – обычные людские иллюзии!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Как прекрасно спуститься в станцию метро и доехать до пункта назначения – почти божественная согласованность!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Крот вдруг выроет ямку ровно посреди квартиры вашей – она и ему кажется уютной и привлекательной!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Когда приходят ко мне плохие мысли – я просто отворачиваюсь от них – а они ведь сопереживание обожают, впрочем, как и мы все!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

У кого нам защиты просить? – давайте вот у этого попросим!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Много ли вы знаете о счастье? – вы знаете только, что оно бывает!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Уже за порогом квартиры вашей начинается природа в широком смысле этого слова!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Глазки умных животных следят за нами – они надеются на нас!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Наша одинаковая кожа, волосы, ногти одинаковые – все равно что некий мундир свойства взаимоподчиняющегося!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Они нам говорят: смиритесь! – а мы и так смиренные, мы их обманули!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Речь ведь идет не о чем-то необыкновенном, нет – все мы говорим о простом и доступном, но уже и это – чудо!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

И мы хороши, но и они тоже, только они не хотят признаться!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Взаимоуважение – это не просто норма отношений – это бывает, что и спасение, и погибель!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

А мы с вами разве не герои? – это просто надо увидеть, а мы уже увидели!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Дважды не приходят на одно место преступления, чтобы совершать одно и то же преступление!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Песня рвется из груди – о чем она будет, эта песня? – может, еще и не обрадуемся!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Разве наши ххххх в пределах ххххх ххххх, что важно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вам ли укорять дом ваш! – он вас терпит – у него судьба такая!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Каждое слово знает себе цену, и нечего его опекать!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вы же все можете, но все ли надо?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Откуда это все повелось?

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

У нас нету возможности гарантировать что-либо – это суровая правда!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Иногда несколько граммов кофе могут вернуть нас к жизни и оживленному разговору!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Чем бы нам таким поразвлечься, но чтобы и от дела надолго не отвлекаться, чтобы гармония была!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Сколько тайных уголков мы ежедневно проходим мимо – а ведь в каждом своя немыслимая жизнь!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Чему мы других научить можем, коли сами на каждом шагу от ужаса замираем!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Сумрак даже сквозь стены проникает и в квартиру нашу – и она от него не защита!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Все, что я говорил вам раньше, конечно, справедливо, но с некой поправкой на нынешнее время!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Когда в ясный день из вашего окна видна Африка, какие мысли приходят вам в голову? – не о бренности ли всего живущего?

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Легче выдумать сотни чудес, чем одно посмотреть!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Мы им гораздо больше подходим, чем они нам, но они этого не понимают!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Как приятно встретить умытое, сияющее лицо младенца!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Отвернемся от этого – это не нашего ума дело!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Летом мы все как-то легкомысленнее – а что пользы от глубокомыслия-то, коли и так все видно на поверхности!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вот самолет блестящей точечкой виден на небе – а ведь только что был рядом! можно было и не пускать его так высоко, да!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Так вы же сами умнее меня – что же вы все совета моего ждете? – действуйте!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Какой восторг вокруг! как прекрасно! – это же наша жизнь неотменяемая!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Когда в одной точке сойдутся время, сердце, ум и минута свободного времени – тогда рождается шедевр!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вы не виновны в своем неведении! – но было ли у вас желание узнать? – то-то!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Змей приподнимает паркет пола в квартире вашей и высовывает мудрую голову – вы заслужили это!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

По вечерам с ближайшего озера доносится крик птицы – идите туда! она ждет вас!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Белье выстирано, пол выметен – теперь вы брат дому своему!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не всякому можно доверить эти строки – но вам я доверяю!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Пробегая ххххх видишь лишь некий очерк, подходишь – видишь морщины и страдания!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Если взобраться на вершину московских гор, то увидишь дали нереальные!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Ласка делает человека сиюминутным, как бы вечности лишает, хотя и приятно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Солнце легким дыханием проходит сквозь кисейные занавески в комнату вашу – это и есть счастье!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Котенок мурлычет на руках ваших – теперь они (руки ваши) никогда не станут руками убийцы, если только они наделены памятью!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Сколько же долготерпения в холодильнике вашем!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Чайник кипит на газовой плите – значит можно и чайку попить в удовольствие!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вы все не доверяете времени – так ведь другого все равно у вас не будет!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Если подняться ххххх ххххх ххххх, какие-то неопределенные ххххх не всегда!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Все как-то пробегает мимо – а ведь не прикажешь: стоять! смирно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Мы знаем-то малую толику – а уже бессильно воображение наше!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вот мы все говорим: этого не может быть! – да даже если и не может – так что?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Теплый воздух облегает тело – он словно по его форме изготовлен!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Откуда эта смелость, после поступка ужасного ходить как ни в чем не бывало?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Когда садится солнце, и вертикально разворачиваются листья деревьев – что нам-то делать?

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Если они нас не простят, а мы их тоже – как же жить-то дальше будем?

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Мне больно говорить вам эти слова – но я говорю! мне больно, но я говорю!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Талант – это редкость, правда, далеко не обязательная!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не в том дело, чтобы забыть, а в том, чтобы помня не чувствовать!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Собака подходит к вам и спрашивает о цели милосердия невознаграждаемого – а почему она спрашивает? – видимо, разуверилась во всем!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Во многих знаниях – многая печаль! – но лучше все-таки знать!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Они нас по-своему любят, но дело совсем не в этом!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Столько мыслей набегает в голову, что порой кажется: если их столько, что в них цены!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Жизнь – это очень сложная вещь, чтобы пытаться разрешить ее в разговорах, хотя, конечно, разговоры ведь тоже для чего-то придуманы!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Выйдешь на балкон – даль тянет, а сзади дом руками вцепился, плачет, не пускает – кому верить?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Теория все это давно уже предсказывала, но перестрадать это может только практика!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Непонятно, это время еще длится, или уже кончается? – где граница?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вы сами неоднократно ххххх ххххх ххххх, было бы лучше ххххх ххххх в определенном смысле!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вечер как бы парит на крыльях серых, и поначалу непонятно, к чему склоняется!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Кто это все время рвет нити, нас с домом связующие? – кто! кто! – мы же сами и рвем, отчаянные!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Входя в дом, оглянитесь – не вносите ли вы нечто чуждое и страшное на спине своей!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Все-таки как весело и приятно жить бывает – вот сейчас как раз такой случай!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Я вышел вчера в лес и снова поразился силе его воздействия – невероятно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

На все мелкое смотреть не менее страшно, чем на огромное!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Дерево не глупее нас, когда к солнцу тянется – а почему оно должно быть глупее нас? – нипочему!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Рука руку понимает – это понятно! но как она ногу понимает? или голову? или чужую голову? или что еще?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Скажите: вот идет брат мой – и он сразу же станет вам понятен и близок!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Только вчера мы думали, что все уже позади, а сегодня видим, что позади вроде ничего и нет!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Загляните другу за спину – может быть, он просто не замечает нечто, налепившееся ему на лопатки!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Ох, ох, ох уж эти поносители наши! – мы сами себе поносители! – или нет?

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Как это все случилось? – узнаем!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Что-то чуждое во всех делах наших – но мы терпим, терпим – это есть наше жизненное мужество!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Какой прелестью вся наша окрестность обволочена – не может быть, чтобы это только обман глаз!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Что мы можем сказать друг другу? – но хоть что-то ведь можем!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Птица просится в окно наше – но нет, нельзя! – равновесие назначенного одновременно-раздельного пребывания в этом мире нарушится!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Тополь по полю топал и плыл – что за дивное звучание, покой предвещающее!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Уже с подъезда нашего нас охватывает волна опережающей любви дома нашего, не могущего сдерживать себя в границах жилплощади нашей!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Приглядитесь внимательней – это займет у вас немного времени, но взамен откроет целый мир!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Все забываю вас спросить: что вы без меня-то делаете?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Каждое утро всматривайтесь в небо и решайте – что делать!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

А не катануть ли нам на пароходе за город – может, без нас там уже страдают?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Отключили горячую воду – но разве от этого дом наш становится нам менее мил?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Докричусь ли я до вас?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Дети немногого от нас хотят – ласки и любви! – но как это много!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вот и пришло к нам лето с грозами и счастьем, так долго ожидаемым!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Утром вы думаете о дневных заботах и о вечерних забавах – думайте об утре!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

В нас любви и ласки хватит на целый мир – вот только отверстие истечения их узки и неразработаны!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вы все рвете нити, вас опутывающие – а это не нити, а нервы чувствилища вашего внаружу духоты внутренние вылезшие!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Заяц сзади трогает вас за ногу – не оборачивайтесь – он испытывает вас на знание правил таинства!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Смотрите на все просто – и оно тоже на вас просто взглянет!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вы мне обещали быть лучше – правда, может быть, кому-нибудь другому вы обещали что-нибудь другое?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Подождите, может быть это еще не то, но и далеко не отпускайте; может быть, это все-таки есть то самое!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

По утрам воздух поет у окна раскрытого – бежим! бежим в лес! – и убегает, а мы не поспеваем!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Оденьте белое платье, и идите в лес – он уже плачет от переизбытка волнения, вас ожидая!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Мы многое умеем – а многого-то и не надо! – но это для маневренности, нас не обмануть призывами к скудности!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Все равно ведь это случится – так пусть хоть знание наше отравит ему торжество неотвратимости!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Чем черт не шутит – может, вот этим? – очень может быть!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Как же я вас люблю! Боже мой, как я люблю вас!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Я вас порадую ххххх, и не похоже, ххххх ххххх ххххх так лучше!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

И мы это могли бы, но нам совесть не позволяет!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Возле дома и воздух как-то попластичнее, что ли – то есть, в него проще входить!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

И к лучшему! – все, что происходит – к лучшему!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Когда мы с вами ххххх неописуемых по причине ххххх ххххх все-таки лучше бы!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вот дождь целый день сыплет – эка же сила!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вы себя обманываете, а не меня – я уж как-нибудь вас вижу насквозь!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Что-то на сердце неспокойно – знать, внимательнее надо быть!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Обернитесь быстро – и вы увидите то, чего в мире замедленных движений и просто не существует!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Перемены, как голубые крылья, шелестят над нами, а у нас крылья розовые!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Какие великие события вокруг происходят – все-таки нам повезло!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

А задумывались ли вы над тем, что вас можно двумя пальцами вынуть из любой ситуации, где вы, казалось, задействованы единственно и неотъемлемо!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Доверяйте сердцу своему – оно и ошибется, да страданием все искупит!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вы приходите в чужой дом и говорите себе: Нет, это не мой дом! – правильно, но не забывайте, что он в любой момент может стать вашим!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Подойдите к ребенку, возьмите его за руку – это чудо вам руку протянуло в наиболее неунизительной для вас форме!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Уж и никого нету вокруг, а мы все руками машем – как все-таки нами страсть владеет!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Дома и опасность – как бы своя опасность!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Когда медведь во дворе вашем по ночам плачет – что вы ему можете предложить?! – ведь не дом же свой!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Стремительность вашего бега за счастьем таит опасность – бег становится единственной целью!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Они пользуются нашей слабостью и доверчивостью!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Кошка прыгает вам сзади на спину – а может, это и не кошка, а?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Что-то пол в квартире коробится, словно кто-то головой его пробить тщится – кто он?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Кто нам хозяин в доме нашем – только совесть и великодушие!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Нету нам оправдания, кроме суда и наказания, в фигуральном смысле!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Нету виноватых – вы сами виноваты, что они пред вами виноватыми ходят!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Я видел вас в минуту вашей слабости – это очень трудно, отделаться от ощущения неловкости, но надо!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Хоть мы и не обещались, но словно кто-то за нас дал обещание!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Каждое утро, просыпаясь, с удивлением обнаруживаешь себя дома – чудо! ведь мог бы оказаться черт-те где!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Утром запах кофе доносится с кухни – это жена жарит зерна! – вот, вот он момент счастья, Господи!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Споем что ли! – оно многого стоит, пенье наше свободное!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Когда, бывает, идешь по лесу и все ожидаешь чего-то, а оно не наступает, тогда кажется, что в яму какую-то бездонную проваливаешься, что ли!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Замечали ли вы, возвращаясь из зоны отдыха, как сквозь деревья блестят городские огни – чудо!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не мне вас учить, но вижу, что учить вас надо – больно уж безумеете от мелочей!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Дом наш долготерпелив, но и он рушится в итоге!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Счастливое детство весьма опасно – за него приходится расплачиваться!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Осмотритесь – все вокруг только ждет вашего внимания, чтобы ответно улыбнуться как бы!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не лучше ли остановиться и снова все пересмотреть?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Когда вы становитесь на пути чего-то большого – достаточно ли вы сами больши, или хотя бы достаточно ли вы все продумали?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

А не бывало ли у вас такого, что просто счастье – и все!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Каждому чуду – свой черед!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Птицы так похожи на девушек, по утрам от беззаботности поющих!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вот и осень золотая – это наше золото!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Будущее уже было, просто мы его не заметили! – придется за ним возвращаться!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Кто нам скажет: ты неправ! – мы ему сами скажем! – но только кто от этого в выигрыше останется?

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

И крыша не течет, из углов не дует, пол теплый и чистый – это все дом ваш, малая родина ваша, многим и неведомая! – берегите ее!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Как раньше бывало ххххх, потому что ххххх все для этого ххххх иными силами!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Все дело в нас, а не в наших ошибках!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Душа наша рвется навстречу всему, не замечая даже явных опасностей – они этим и пользуются!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Прекрасный человек истинно прекрасен в истинно прекрасные моменты свои, но не постоянно – это утомляет прекрасное!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Кто-то в сторону метнулся – это хорошо – это, значит, он нас боится, даже если и замышляет что-то!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не в красоте дело – она очень уж утомляема, красота!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Иногда вот так вздохнешь – до чего же все-таки хорошо!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Честность не унижает человека, хотя иногда и губит!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вы подходите к дому своему, и словно какая-то волна, вас поджидающая, возносит вас на седьмой этаж ваш!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Ошибка наша часто заключается в нелюбви!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Ох, еще немного – и отоспимся всласть!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Остановите злодея!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вот и родители наши состарились – пойдем к ним, и не будем отходить от них ни на шаг!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Если враги наши сильны, возьмем врага послабее, чтобы объявить свое существование наличное!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не проходите мимо ребенка плачущего – это он скорее для нас плачет, для нашей пользы, в результате!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Только сильный понимает своих врагов!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Если дух этого места не любит вас – о чем может быть речь?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Любо это, любо то – иначе вы-то все понимаете, а другие могут ошибиться!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Останемся просто друзьями как бы!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Нет, не сердце вам это подсказало! – кто-то из посторонних подсказал!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Ребенок всегда прав, так как он еще не накопил опыта взаимоотменяющих истин!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Каждая былинка с завистью смотрит на вас – не обманите ее ожидание!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Красота человека идет впереди его, как ангел с мечом охраняющим!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не чуждайтесь слабости душевной – она есть сила в смысле полноты целокупной заполнения всех ниш человеческих возможностей!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Листок во сто крат сложнее, чем наши представления о нем, как о некоем чрезмерно сложном!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Тибет сияет в восточных окнах вашей квартиры – в других квартирах такого нету!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Я много думаю о вас, и вам от этого гораздо яснее жить, хотя вы и не хотите этого признать!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Возьмите зверька на руки, скажите ему: Зверек мой! – и тишина разольется вокруг!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Уже зима на пороге – а мы и не в обиде, мы это знали наперед!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Чистые окна как бы создают впечатление беззащитности перед внешним пространством, но это не так!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Нету запрета на любовь, кроме нашего собственного!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Войдите в лес, и покой охватит вас – так что и тонкую границу бесчувствия перейти можно – следите за этим!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Нету такого правила, чтобы по утрам рано вставать, но это просто приятно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Разве зверь нам сообщил о нашем превосходстве над ним – мы сами это знаем!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не ракеты ли над нами летят? – вот ведь!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Когда ночью идешь домой, то словно кто-то податливый все время хочет прилепиться к спине вашей – не позволяйте, а то потом не отлипнет!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Любимые нас любят, и так страшно стать нелюбимым ими!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Бабочка влетает к вам под вечер – ее беспокойство есть мерило устойчивости и крепости быта вашего!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Человек опасен в минуты его предельной слабости – она освобождает его неуправляемую силу!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Что-то я вас хотел спросить? – да ладно, вы все равно бы мне не ответили, вам этого не нужно знать!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

От нас можно многого ждать!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Они еще не знают нас!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Во всем, что ххххх какая-то неизъяснимая ххххх ххххх, обещайте мне!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Граждане! Граждане вы мои, как я вас люблю! – это главное!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Как часто дома бывает грустно и одиноко – но приходит друг, он тоже одинок!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Нога легко ступает по привычной земле – эта сородственность всего нас окружающего томит сердце!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Сколько же все-таки грибов в наших лесах подмосковных!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Простим друг другу – еще столько впереди и позаковыристее!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Куда влечет нас это время? – туда, где ему же с нами и дело иметь!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Оглянитесь внимательно – и что же вы видите?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Солнце касается лица и рук ваших, в этот момент оно словно бы ваше!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Как бы нам научиться любить без оглядки, как говорится!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Тень входит по пятам вашим в дом ваш и становится как бы родной, если принимает условия существования дома вашего!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Возьмите ребенка на руки и спойте ему песенку – и вы спасены!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Где видимые знаки правильности наших поступков? – эти поступки сами и есть знаки!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Резко похолодало, а мы еще по привычке в легкой одежонке бегаем – и даже не холодно поначалу!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Я не думаю, чтобы вам все это было неизвестно, я просто напоминаю!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Одевайтесь в праздничные одежды! – время уже!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Птица влетает в окно ваше – это страшно, но выгоните ли вы ее, только на том основании, что вам страшно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

И Эверест в чьих-то глазах – пылинка! так что же? – убиться что ли из-за этого?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Где она, Африка, где в нашем быту видимые следы непременности ее?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

И светло, и тепло – и это неземное что-то!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Мы и сами ведь не думали, что так получится! – но коли уж получилось, то должны нести полную меру ответственности!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Что есть более историческое, чем решительный поступок в данное конкретное время!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Порою в окне возникают видения каких-то неведомых стран – запоминайте их, они суть метафора возможностей ваших!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Если это – все, то как же назвать все остальное?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Дом наш! – вот что нам никогда не изменит!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Нету лучше утешения, чем убедиться в неизбежности!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Набежали тучи – так ведь мы и не предполагали прожить вовсе без них!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Мелкий зверь прибивается к ногам нашим – он чует нашу силу и наши возможности!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Какой восторг! Какие муки счастья дарит жизнь!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Кто нам укажет: вот оно! бери его! – возьми сам сначала, а мы посмотрим!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Я не узнаю вас! – вы ли это?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не полагайтесь на что-нибудь одно – оно может сломаться, а чем же тогда утешаться будете!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Нету лучше ххххх ххххх, живущая поблизости, ххххх ххххх, если нельзя иначе!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Узнать мельчайшую былинку в лицо и улыбнуться именно ей, а не вообще былинкам – вот высшая мудрость!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Стоит ли так нервничать, если нету никаких гарантий? – кто это может так искушать нас?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Из множества троп выбирайте ту, которая кажется как бы уже заранее знакомой!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

В западное окно видно солнце заходящее, а восточное – тьма набегающая! – и так каждый день!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

О том ли думаете, когда ребенок сзади трогает вас за рукав и заглядывает в глаза ваши?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Никому этого не пожелаем, но сами со смирением снесем это – это наше!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вместе с домом нашим обретем покой, если не в доме нашем – то где еще обретем его?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Где вы найдете себе детей, если в муках не родите их сами!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Как только созреет в вас зверь – отпускайте его на волю, а то перетомившись внутри, он станет своих поедать!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Любовь овладевает нами при малейшем ослаблении внимания – это ли не прекрасно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Когда я думаю ххххх неимоверным и разрушающим, ххххх забыть все к черту!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Кто только не подслушивает нас! – изредка и враг! – да мы не против! – что нам скрывать, решительно нечего!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

И почему это все происходит? – ведь не по слабости же провидения? а по чьей?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

И книги нас не выдерживают – каких романов мы герои? – то-то!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Как приятно выйти на улицу, всю золотом осенним залитую – будем чувствительны к красоте природы!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Отчего бы и не возгордиться? – это так естественно – мы же не перекладываем ни на кого все последствия!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Лианы оплетают окна ваши, вы их раздвигаете, чтобы разглядеть Килиманджаро – дивные картины, что никуда переезжать не хочется!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Где мы только не теряем любимых наших! а находим только в местах редких и определенных – кто возместит нам разницу?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Порой нам кажется, что мы по-прежнему дети! – ан нет, не дети!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Нас губит радость своей конкретной неприменимостью и жаждой овладеть нами полностью!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Как это мучительно – все вокруг все уже знают, а мы все не можем решить – знать или не знать!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Птица на лету заглядывает вам в лицо – это значит что-то необычное, наверное!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Какое это счастье, ласкать в руках ребенка, или зверька пушистого, или еще какую-нибудь маленькую тварь!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Внутри вас не вы живете, но вы его знаете, а он только вас знает!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Кто вам вручил дом ваш? – он сам из вашего дыхания отвердевшего как бы образовался!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Разве не мы сами обязали себя быть честными?! – причем тут чужие претензии?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Мы не уезжаем ведь только потому, что мы там уже и так есть, как бы!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Все желательное, собственно, уже реально, просто ждет как бы своего конкретного оформления, – кстати, необязательного!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Какая чистота в воздухе! – только бы и дышать им!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Скоро все кончится! – даже и неясно, к добру это или нет!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Тьма, как шкура, на ваших плечах входит в дом ваш – стряхните ее у дверей! – сможете?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Уже снежинки чуются в осеннем воздухе – чудо! чудо! это же чистое чудо!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Как трудно взять камень в руку! – получить его от кого-нибудь куда проще!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Если правильно занять место – то весь мир есть как бы продолжение ваше – и это не только вы, но и он чувствует!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

От всего этого не просто радость, но чистая радость – и это уже не свойство предмета, а наша привилегия!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Что жизнь есть игра – это ясно, это и неплохо даже!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Это им все неясно, а нам все давно ясно, но мы просто притворяемся, чтобы их не огорчать!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

К вам подходят и говорят: Укажи, кого бы еще обидеть! – Никого не надо обижать – это действует разрушающе! – отвечаем мы!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Чем-то ведь мы приглянулись друг другу, что в результате живем в одно время!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Наше стремительное бегство от трудностей порождает в них страсть настичь нас сей момент, и они превышают нашу скорость, и уже навсегда!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

А что, собственно, такого особенного происходит – всегда так было!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Они к нам ххххх ххххх, хотя в случае ххххх ххххх как не было!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Часто ли вы берете за руку прохожего и говорите: Брат мой! – то-то и оно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Происходи это все в доме нашем – все сразу бы обрело вид устойчивости и достоверности!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

И зверь уши имеет, и глаза, и сердце понимающее – так что никого здесь не обманешь!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

А видели ли вы японца – какая красота!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Где присядем – там и след останется наш, но где пролетим – там ничего нашего не останется!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

К чему призовем соседа нашего? – вот-вот: только призадумаешься и сразу чувствуешь невозможность – призывайте не задумываясь!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

У всех была в свое время кошка – значит, у всех сейчас есть хотя бы память о ней!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Родители вас не осудят – но ведь они сами за это судимы, правда, со снисхождением!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Когда и дом ваш от вас откажется – тогда действительно беда! – сейчас же просто мелкие неприятности!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Все-таки все мы рождены, чтобы любить друг друга, и когда это получается – такая гордость охватывает, право!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не думайте, что вы правы, даже когда вы действительно правы – так мало в этом мире действительного!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Ночью не страшнее, чем днем, просто ночью мы сами на себя больше страхов нагоняем почему-то!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Друг к вам подходит, и вы чувствуете, как вокруг свершается что-то!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вот и погода испортилась – а относительно чего порчу ее измерять будем? – может, относительно нашей испорченности?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

О чем мы только ни говорим – только не о любви! – ужас!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Осень ли отмечается по падающим листьям, падающие листья ли отмечаются осенью? – как посмотреть!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Художнику труднее, чем простому человеку – художник как-то специально обострен, что ли!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Выходишь в лес – и ничего больше не надо, хоть это и банально!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Есть ли разница между просто жизнью и жизнью ради идеи? – для кого есть – тот просто счастлив должен быть!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

А не дом ли ваш есть разумная пространственная форма метущейся витальности вашей?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Редко бывает совпадение места и времени – они словно всегда противоречат друг другу, на нас все неувязки скидывая!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

В воздухе прямо чувствуется, что речь не о нас идет, а о чем-то большем, о глобальном прямо!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Оставим в себе место для неожиданного, а то оно придет – а ему примоститься в нас негде!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Уважайте старых людей, они сделали почти невозможное – дожили до наших дней!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вчера еще говорили: нет! нет! никогда! – а сегодня все это простая обыденность! – даже обидно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Кто из нас не восходил на Джомолунгму! – все там были! – но многие ли хотят туда снова?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Дети нас любят ни за что – они просто без нас вообще не могут! – это ужас просто, если вдуматься!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Река разве спрашивает: течь ли мне? стоять ли мне? – что хочешь, то и делай! – ответят ей в любом случае!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Если мы сами не урезоним себя – то кому же интересно заниматься этим? им даже интересно, чтобы мы от своих рук гибли!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Почему на природе как-то и душе спокойнее, а? – а жить уже в ней не можем!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не делайте себе послаблений, а то они ведь размывают вас не снизу, а сверху!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Хороший обед стоит иногда обедни!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Уподобьтесь птицам – они летают свободно, а садятся точно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Чем море спокойнее, тем труднее узнать его издали!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Раз обманули, два обманули – а потом мы и сами вас обманем по вашим же правилам!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Что можно противопоставить красоте? – только красоту большую, себя уже превосходящую, и посему не красоту уже!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Кто нам воздаст за чистоту помыслов наших?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Приятно приходить в пустой дом – он единственный нас всегда ждущий!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Они думают, что облагодетельствовали нас! – оставим их так думать, чтобы не осложнять отношений!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Среди дома вдруг пол вспучивается и чудище выползает – что-то в доме нашем не то, и давно достаточно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вы уж и совсем забыли своих родителей, все своих современников охаживаете!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вот телевизор распахивает навстречу нам свои объятия – а мы все поносим его!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Сколько же в книге всего, но какого-то невесомого, что ли!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Подойдите к прохожему, спросите, как ему живется – учитесь сочувствовать!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Редко что предлагается дважды, но и редко что с первого взгляда угадывается – где же тот полуторный взгляд? – это чистый дар!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Зверь пробегает мимо и заглядывает вам в лицо – и приятно, и страшно! – это тайна!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Глядишь из окна на дикие степи монгольские и понимаешь их, монголов!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Ребенок издали следит за нами и только потом подходит – какая же страшная сила в нас накопилась!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Как все-таки прекрасна осень подмосковная – в ней вся Русь, и все за пределами ее тоже!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Кому любовь зло принесла? – просто она не достучалась до него, а он на нее свои неудачи списывает!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Приходит друг к вам, и вы уже все неприятности позабыли – краткий миг, но зато какой интенсивный!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Кто хочет судить нас по делам нашим – пусть свои сначала предъявит, вот так!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Журавли кличут тебя с собой – но ты лишь киваешь им головой, в идее соглашаясь с ними, другим жизненным путем подтверждая то же самое!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Где граница между своим и чужим? – она прикосновением сердца проверяется!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Я не укоряю вас, но умоляю: любите друг друга! – это малость! прочей грандиозностью ххххх уж и не отягощаю вас – сам справляюсь!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Ребенок смотрит доверчиво нам в глаза – обманем ли?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Ладно бы другие, а то сами уж себе доверять не можем – это не мелочь уже!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Какие ххххх ххххх попятятся, и как ххххх ххххх ххххх, условно говоря!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Если не мы – то кто же? не они же? – а если они – то что же мы станем делать-то при них!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Все-таки дом наш – это наше!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Выходишь во двор, а навстречу тебе японец со львом идет – это величие мира персонифицированное тебе, заслужившему, явилось!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Отчего это слезы стоят у порога глаз и от счастья этого в вечность не отпускают?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Что-то невиданное в воздухе чувствуется! – свершится ли? – как захотим – так и будет!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Ладно уж, идите! Сам сделаю! Ладно уж, идите!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Птица глядит на нас недоверчиво – а что ей доверять нам!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Чем отблагодарим друга нашего – разве что воскликнув: Друг наш!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Какие мелочи вокруг – но как вдруг вылепится из них такое огромное, что пожалеешь – вот недосмотрел, пока мелочью были!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Им все кажется, что мы ничего не знаем, а мы просто знать не хотим, да!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Осмотритесь вокруг – нету ни малейшего признака нашего преимущества – это непросто понять!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Простота все-таки не самое простое в утверждении простоты: видите ли!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Откуда эта красота, как не из нашего глаза! – ведь только вчера то же самое было скучно и утомительно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Как все-таки все прекрасно вокруг! – это и наша заслуга, хотя бы в умении ждать!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Кто-то трогает вас сзади за плечо, вы оглядываетесь – это красота мира окружающего! – вы сподобились!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Достучусь ли я до сердца вашего? или кто другой? – лишь бы достучались!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Это уже не дело нашей выдержки, но совести!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вот вы на кухне сидите, рядом – жена, еще рядом – детишки – о, какая гармония! дано ли нам сберечь это!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Еще мало что можно сказать, время еще не пришло, терпите еще!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Искусство должно быть так до конца и непонятным – иначе оно не ровня нам! – мы ведь так до конца и не разгаданные!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не подходите к другу, пока не очистите сердце свое от мелочного сравнения его с собой, любимым!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Подайте друг другу руку и скажите: Забудем все! Отныне мы друзья и счастливы!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Разве же ххххх, впрочем, это ххххх, как оказалось!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Наши границы не нами определены – ну и что?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

К вам приходит друг – каким чудесным способом мы каждый раз распознаем его?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Когда цветет ветка сакуры, так и хочется обнять ее и сказать: тадзеки суинсай!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Свежий ветер обвевает нам лицо – это природа дарит нам свою нежность!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Нет ничего глупее, чем обида на друга – обидьтесь лучше на кого-нибудь другого, постороннего!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не древние ли греки входят к нам ежедневно в виде белого облегающего света дневного?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Они думали удивить нас, а мы это сами давным-давно знали, просто ждать надоело!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Чужой станет родным, а родной – изменит – вот так-то!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Это чудо просто, что за мир вокруг! – радуйтесь!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Кошка в темноте вдруг прыгает вам на спину – хорошо бы она одна, а то у нее самой на спине кто-то!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

До следующего лета 7 месяцев – а могло бы быть и гораздо больше!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Как легко обмануть! и как трудно этого не делать!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Душа трепещет, ожидая будущего – а оно каждый миг настает, и душа трепещет ежесекундно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Сколько лет я вас наблюдаю – и то радуюсь, то скорблю, но все не успокоюсь!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

И так было, и эдак! а я все равно вам говорю: удивляйтесь!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не страдайте над чем-то одним – оно само еще не знает, что ему нужно от вас!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Если что-то неподвластно разуму нашему – еще не значит, что вообще нам неподвластно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Чем отблагодарить телевизор за одно его желание хотя бы сделать нам приятное!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Ребенок ждет от нас ласки – он знает нас лучше, чем мы сами себя знаем! – спасибо ему, маленькому мудрецу жизни!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Белым снегом запорошило поля – эта чистота – напоминание нам о чистоте души нашей – вспомним ли?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Дорожите любимыми – они как бы знак качества наш!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Все гораздо проще, чем вы себе это представляете, просто вы стараетесь забежать за спину, а не встретить лицо в лицо!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вы любимы хотя бы мной – знайте это!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Из ничего возникают вполне реальные вещи – и мы это можем!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Трудности жизни! – где их нет!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Теплое дыхание дома своего мы чувствуем за километры!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Ведь мы же не пленники дела своего! – сегодня оно наше, а завтра мы бездельники, Господи!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Внутри каждого из нас сидит зверь – только чей он работник в нас?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Еще вчера верилось – а сегодня не верится, зато верится в то, во что вчера не верилось!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Свет врывается в окна нашего дома – и почему он так всегда хочет ворваться к нам?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вышел я на улицу – а там такая красота, что стало за себя просто стыдно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Если вы ххххх ххххх это просто так, ххххх!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Если расслабленность наша совпадает с временем мужества природы, зимой – это ничего хорошего нам не сулит!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Тепло квартиры вашей словно обнимает каждого входящего и окутывает флером родства, пусть даже незаслуженного – мы и сами в чужих домах этим пользуемся!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Когда грустно, когда весело! – какая прелесть наблюдать все это!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Седьмой этаж не ниже восьмого – он просто в центре отсчета во все стороны!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

От вас никто не просит и не ждет чрезмерного – ведь ждущие не глупее вас!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Все делайте чуть погодя, чтобы жуть каждого места успела отбежать, вашим намерением упрежденная!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не многое нас трогает в этом мире до слез – это улыбка ребенка, первый цветок и собственная слабость!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Быстро взгляните в глаза друг другу – и вы заметите робость, не успевшую спрятаться!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Запоминайте минуты жизни – никаким иным способом они не употребимы на пользу вашу!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Все ли можно высказать словом? – все! – поскольку то, что нельзя высказать впрямую, выскажется в том, что может – а знающий поймет!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Он думал, что он навечно, но мы-то его предупреждали – а вот теперь уж он навечно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Кошка прыгает вам на плечо, и словно тяжесть неимоверная! – просто в этот миг она не успела освободиться от жути своей!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Ххххх иногда на поверку ххххх, чтобы ххххх правда, не совсем!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

До чего же все-таки прекрасно жить, несмотря ни на что!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Никто нам ничто не гарантирует, но и мы им в ответ ничем не обязаны – но кто мы друг другу!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Нам-то что? – мы привыкли себя утешать!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Рука дома нашего за километры тянется за нами и греет сердце нам, Господи!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Рим светит нам на закате, Китай глядит в лицо нам на восходе – все нас знают, уважают – это счастье!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Разве нам надо больше, чем любой пылинке русской! – правда, пылинке китайской, говорят, надо еще меньше!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Радости нам не обещано, да и мы в ответ ничего ведь не обещаем!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Какая вам разница – собака ли к вам подходит, лев ли, слон – все заведомые друзья ваши!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Я обижен на вас – пишу, пишу – и никакого результата!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Ах, бросьте все это – живите просто!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Где любимые наши, если не в сердце нашем, как я люблю говорить!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Чем отплатить за тепло и доброту окружающих – они и вредят нам лишь по высшей необходимости, им самим неведомой и не ощущаемой – объясним им, бедным!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Оглянитесь – кто-то плачет сзади! он не знает, что у вас тоже глаза полны слез!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Очнитесь! – жизнь кругом бурлит! – вас ожидает, честное слово!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Разве эти ххххх по поводу ххххх нами самими!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Если бы я знал, как вам помочь! – разве бы я эти бумажки писал!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Разнообразие предметов еще не обеспечивает разнообразие мира – его нужно еще воспринимать адекватно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Мы не имеем прав – права нас имеют – но что они без нас!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Они нас не слышат – но будем терпеливо повторять им, если получится!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Отчего же такая погода скверная – да ладно, погода души нашей внутренней всегда ясна, как Индия внутренняя!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Граждане! Граждане вы мои любимые! Я же всегда говорил, что все хорошо кончится, через некоторое время, правда!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Словно крик древних индейцев вырывается из нас при просыпании – просто мы не успеваем его услышать – но мир его слышит!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Если вам мало этого – то просто мера ваша сбита!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Холодильник полн, телевизор мягко мерцает, отопление теплое среди суровых морозов – ну куда еще хотеть и стремиться?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Как мягок снег в зимнем лесу – какое из наших рукотворных чудес сравнится в простоте объявления!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вся квартира вымыта, весь мусор выброшен – а помнит нас квартира наша! прямо плакать хочется!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

А не вы ли только вчера это сами делали? – что же от других-то ожидать да в такие короткие сроки, можно сказать!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Со всех сторон живые существа облегают нас, словно в лесу перенаселенном – надо быть готовым к этому!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Какая красота вокруг – прямо в пределах досягаемости!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Прямо среди дома вдруг фонтан неких струй счастья начинает бить – это заслуга дома вашего!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Наша совесть как бы двойного подчинения в нас – нашего и некой высшей инстанции – служит у нас, но деньги не от нас получает!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

С балкона вашего видно то, что можно было бы назвать Китаем духовным!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вы только подумали, а вокруг уже возможности этого носятся!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

В природе как бы все есть, но нас нет – мы в стороне стоим и на все это смотрим!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Звери даны нам не для того, чтобы они за нас думали – они этого не умеют!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Кто как не мы так глубоко и искренне чувствуем – да все что-то мешает воплотиться в чувствование исключительно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Сбежишь вниз с седьмого этажа – и жизнь видишь!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Они, чужие, всегда норовят не понять нас – им это легче! – что же, и мы их не поймем в ответ!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Только вчера они праздновали – а сегодня не то, чтобы мы, но ближайшие друзья наши!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Нам нету преград там, где мы их сами себе не воздвигнем, – а все другое нам просто неведомо!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Чем мы хуже всех их? – да мы только себе явны, а они уже повсюду известны!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Ни в чем нет злого умысла, есть простое отсутствия нас в месте благоденствия нынешнего!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Минута осторожности – и все еще в самом начале! – да это не про нас! – мы спешим!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Птицы уже запели – пора! пора и нам с песней к месту свершения нашего долга идти!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Дома свет как-то ровнее освещает наши лица!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Как будто ветер с востока нежную песню японскую доносит: Окадзи! окуйя!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Крепче! крепче к себе привязывайте друзей! а то они ведь тоже просто люди!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Ночной телефонный звонок – ведь это же ужас! – но он же бывает! и мы живы остаемся! – что это?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Я так за вас беспокоюсь, когда вас долго нет дома, а вы даже и не позвоните!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Что гнетет вас среди прекрасной природы – учитесь чувствовать заново!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Раз уж мы здесь, так уж будем здесь! – это будет честно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Ребенок подходит к вам и смотрит в глаза – вынесете ли вы эту бездну доверия?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Небо с утра ясно, жарко и легко дышится – как ни смешно, в этом наша заслуга тоже!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Каким это способом сказка жизни обращается в прозу поступка, в смысле!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Протяните друг другу руку, даже не простив друг друга, – тепло прикосновения может разбудить застывшее тепло вашей души!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Частица чего-то живет в нас мелкой тварью – а там она, может, королева? – вот и поди разгадай!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Улыбнитесь друг другу – это так просто, а словно все расцветает вокруг!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Раньше нам говорили: вот так! – а сейчас нам говорят: вот так вот! – чувствуете разницу?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

У каждого дома со временем рога вырастают, но в каждом случае они разное означают – умейте понять, в каком они смысле!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Немногим можно смутить нас – только тем, чем мы сами смутимся и тут же упадем бездыханны, от непривычки!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Осторожность повредит лишь уж совсем осторожному, а нам – еще надо долго жить до положенного срока!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Чаша терпения нашего вряд ли когда переполнится, так как ох как глубока чаша терпения нашего!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Страх, нами порожденный, когда бросается на страх, не нами порожденный, а когда они объединяются – тут уж не угадаешь!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

А замечали ли вы, что нечто, сзади к нам подходящее, чуя бесстрашие наше, – заходит спереди и протягивает руку!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Разве же этими ххххх ххххх в моменты их ххххх, но не так ххххх ххххх, лучше уж!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Как же надо быть готовыми к разлуке, чтобы спокойно улыбаться провожающим нас, право!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Все, чего они нам не обещали, – случилось!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Рабство порой возвышает человека над уровнем обыденности свободы, но это опасный опыт – он только для умеющих!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Риск ради ххххх ххххх ххххх желанная по двум ххххх, разве!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Непредсказуемое начинается сразу за порогом дома нашего!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Все произносите вслух, все непроизнесенное – начинает гнить в наших душах! – сколько уже накопилось!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Выметенной дорожкой идти не менее приятно, чем заваленной листьями тропинкой!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Дома уже все готово, а мы все где-то пропадаем!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Кто не ждет каждую минуту чего-то неожиданного – тот счастливец и педант!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Пичужка малая – и та без нас прожить может! – невероятно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Где провести границу между Пекином и не-Пекином, и Москвой, и Тибетом, и всем прочим?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Если есть чем радоваться – радуйтесь не откладывая!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Спешите поделиться радостью своей – завтра, может, и не найдете уж никого!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Когда бывает ххххх ххххх разными чувствами ххххх прежде чем ххххх ххххх, да!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Как приятно пройтись по лесной тропинке, не зная ее конца, забыв начало, чуя лишь шелест листвы и собственного сердца стук!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Всего не упомнить, но только то, что как бы заранее есть в нас, и узнается по смутно знакомым чертам!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Отвернувшись, тут же обернитесь – и вы узнаете все!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Выйдя в сад как же можно не издать клич предка нашего древнего, что-то вроде: Ио-о-о-о-йя!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Риск вещь настолько привычная, что мы уж риском называем безрассудство!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Они что-то предполагают о нас, но ведь и мы что-то предполагаем – а что бы нам не собраться, да и не предположить вместе!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Ведь это же мы есть соль земли нашей, если вдуматься!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Что есть мужество? – это не отклоняться от пути, неведомым способом в небесах угаданного!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Я ничего вам не предлагаю, я только испытываю вас на адекватность реакции, и то не обязательно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

А замечали ли вы, каким особым способом розовеет горизонт во время восхода в день солнцестояния?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Кошка или собака такие же властители дома вашего и могут переманить на себя его любовь, так что будьте внимательны!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Приласкайте соседа вашего – если он недостоин этого – он сам это знает – и этим уже достоин ласки вашей!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

И раньше люди любили эти же глупости, которые, населенные любовью стольких поколений, как бы уже и не глупости!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Ущерб чужого жилища есть живая метафора и преддверие опасное гибели жилища вашего – сердцем поймите это!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Когда китаец смотрит в сторону Запада, ведь не нас же он имеет в виду, а?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Весь мир провожает вас до порога дома вашего и остается ждать до утра, если дом вас отпустит поутру!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не думайте ни о чем с предельным напряжением – завтра появится иное, о чем надо будет подумать – ан сил уже нет!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Они думают, что мы на пользу их стараться будем, а мы будем просто стараться на пользу!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Положим, вы обманете ребенка, – но в конечном итоге ведь все же он вас окончательно обманет, если уж на то пошло!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Все пишу, пишу, а ответа вашего не слышу – да, в общем, я сам это выбрал!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Резвость нашего ума просто спасительна, что ни говори!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Темный лес ведь не страшнее темной улицы, но просто жутче, если можно так выразиться!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Какая же эта милость высших сил, что они не напоминают нам о себе ежеминутно – мы бы не вынесли этого!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Все вокруг как бы предпоследнее, поскольку последнее – не нашего ума дело – и это спасительно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Предпочитайте делать доброе – вам и самим приятнее будет!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Где же вы ищете любовь?! – ищите ее в сердце своем, бедные вы мои!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Глянешь в окно – и как поверх всего летишь, летишь, и остановиться не можешь – прямо жуть какая-то!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вы всегда правы, я просто завидую правоте вашей, так как, обращаясь к вам, я отделяюсь от вас и не могу уже участвовать в вашей правоте.

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не стыдитесь ответить на вопрос, не к вам обращенный – все вопросы к нам обращены как бы!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Уже дом наш вдалеке стонет, а мы все по чужим мотаемся, Боже!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Зверь бежит за нами, все пытаясь обогнать нас и в лицо нам заглянуть – дать ему это сделать, или не дать? – это сложно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Как приятно глянуть в глаза другу и в который раз сказать: Душа моя! – и это совпадение счастливое долга и любви!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Как зимний лес напоминает предпраздничное сновидение, даже страшно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не все так просто, как представляется им, но и сложно совсем по другим причинам, чем им представляется!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Дверь закрытая не пускает нас из дома – и так каждый раз!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Ведь не о нас речь идет, просто нашими именами для удобства пользуются!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Коли есть только это – и этого достаточно, важно с толком распорядиться!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Лес заснежен, солнце сияет – а душа наша все мятежна и обеспокоена, сил нету!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Кто вас полюбит кроме вас самих – так и любите!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

А замечали ли вы, что слово долго бурлит в груди, прежде чем выйти внаружу – я имею в виду истинное слово!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вот ребенок ххххх из принципа ххххх хотя бы!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вы живете прямо в центре Китая прямо, как бы!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не говорите: Я этого не заметил! – вы видели это, и это зафиксировано!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Иногда по утрам душа поет: Прилетайте птицы счастьяяяя!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Где мы? а где они? будем к ним снисходительны, но и бдительны в то же время!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не в каждой точке дома своего при всем доброжелательном отношении можно почувствовать полноту этого понятия – дом!!!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Любовь и ласка – они с лихвой окупаются чистотой души и покоем сердечным, что ли!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Геройство есть гибель идеи постепенности ласкового вживания в предметы мира сего!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Наша последовательность нас и губит – как войти в ее плотный ряд неожиданности спасительной, может быть – то-то и оно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Солнце утром входит в дом ваш – это ли не чудо! а следом другое чудо! а следом другое! – даже страшно: не много ли?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Словно кто-то все время сидит на плечах наших – но и это наше!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

И чего они хотят от нас? – кто их знает!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Может быть, это место есть истинное пространство размещения данных вещей единственным способом, а может быть и нет – это дело тонкое!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Нужно как бы порхать над любой истиной, дабы ни одна новая не осталась вне возможности перепорхнуть на нее!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

О снисхождении, попустительстве и речи не идет! – но ведь не в этом дело, жизнь-то кратка и неоднозначно понимаема!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

А все-таки японцы мудрее нас и, может быть, Ямомото Сан – это ваше имя в области мудрости, но как достоверно узнать?

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Ведь коли речь уже об этом идет, значит, оно как бы уже присутствует между нами, ласкается с интеллигибельным телом мысли нашей!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Море плещется у порога квартиры вашей – какая тонкая полоска разделяет их – и так во всем!

Дмитрий Алексаныч

Из первого каталога обращений Дмитрия Алексаныча

1986

Предуведомление

Это первый каталог обращений Дмитрия Алексаныча Пригова к различным гражданам, врученных лично, либо оставленных в соответствующих местах для последующего ознакомления.

Спасибо.

Граждане!

Любите птиц, любите зверей-белок, они достойны этого!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Нас много – почти 5 миллиардов, но травинок еще больше! А пылинок – несть числа!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Прислушайтесь к рыку львов Аравийских, к клекоту орлов-кондоров, к плачу мартышек и пению какаду – это мир цельный и неразделенный поет!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Как все-таки приятно выйти погулять в зону отдыха нашу милую!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Жизнь проходит не только через сердца наши, но и по тропинкам этим – присмотритесь!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Сохраняя эти деревья зеленые и эти травы пушистые, мы сохраняем добрую память о себе! А что может быть в этом мире дороже?!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Порою загрустит что-то сердце, душа затоскует что-то, но придет друг и руку на плечо положит – это счастье ведь!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Водите детишек на природу, она, природа, любит играться с ними, она их лучше воспитывает, чем мы!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Входя в храм леса, прислушайтесь к нему, старайтесь понять язык его, он иной, чем язык наших свар и перебранок!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Воздух поет, голос неведомый взывает к нам – берегите жизнь!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Простите меня, что я заставляю вас читать листки эти глупые, но я хочу того же, что и вы сами – счастья!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

С кем, с кем поделюсь я радостью моей! с кем! с кем!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Что за рука извлекает нас из пропастей нас обстоящих, не рука ли… но молчу! молчу!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не вы ль сперва так гнали его свободный дар! но потом все-таки приняли и полюбили его – за это я уважаю вас и люблю! люблю!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Солнце светит в любой былинке, воздух дышит свежестью, одни мы все чего-то печалимся!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не жалейте усилий жизненных – они окупаются сполна! я это знаю!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Улыбнитесь и словно лучи солнца озарят стены эти невзрачные!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Немногим более года прошло, а как уже все изменилось!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Сложность взаимоотношений порой есть просто нежелание понять друг друга, так поймите же, поймите же друг друга!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Чувствуйте, чувствуйте природу, и она в ответ откроется вам!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не за всяким ли словом произнесенным скрывается что-то более значительное, не вмещающееся в словесную оболочку!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Я спокоен и строг, потому что я знаю, что все преходяще!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не забывайте, что этот мир не только место, арена наших амбиций, но и поле, поприще посевов наших добрых!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Никто не лишен места в этом мире!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Я люблю вас и поэтому строг, даже чрезмерно иногда!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Разве не простой взгляд глаз доверчивых, теплое пожатие руки подрагивающей снимают проблемы взаимонеприятия и настороженности ментальной!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Отдадим же друг другу должное, даже недолжное, коли это необходимо для покоя душевного, взаимного!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Отринем же все тяготы прошлого во имя будущего!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Оглянитесь, всмотритесь, вдумайтесь во все окружающее – каждая пора пространства заселена родственниками вашими!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не многого ли мы требуем от себя, перенапрягая силы свои жизненные, в мрачность впадая, бессилием одолеваемы!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Я тоже немало томился порывами души праздной! и помогло мне сочувствие людское!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Недолго, недолго длятся минуты тоски и горечи! мы сами их продлеваем!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Глаза человека много скажут вам сверх его возможности даже осмыслить самого себя!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вслушайтесь! Этот звук тонкий вибрирующий есть зов будущего!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Солнце пробивается к нам сквозь ветви – оно любит нас такими, какие мы есть!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Болезни даются нам, чтобы выздоравливать!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Полюбите друг друга – это спасет вас и весь мир!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вот он мир, где живем мы все вместе!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Прислушайтесь – голоса подземные взывают к вам! голоса небесные взывают к вам! голоса окружающие называют вас!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не бойтесь этой тишины, не кричите так громко! все и так слышно во все стороны света!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Слабости наши дают нам отдохновение от силы нашей!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

А не затеплить ли нам свечку, да не усесться ли рядком, да не посмотреть ли в глаза друг другу – что за прелесть!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Счастье соседа и ваше есть счастье – храните его!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Слезы – это влага божественного в нас!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Небо то светится, то затянется тучами, то снова сияет голубым, недосягаемым светом – это прекрасно! мучительно прекрасно!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Восход солнца не наполняет ли сердце ваше восторгом неизъяснимым!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Потянуло теплом домашним, блеснула слеза на нежной реснице – и снова на душе покой, а в памяти – забвение!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Всякая тропинка лесная куда-нибудь да выводит – доверьтесь ей!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Слушайте птиц – это дар слуху нашему!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Если воздух чист, трава не истоптана, то и сердце не подвигнется на злодейство и пакость!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Мягкий свет вечерний окружает нас кольцом покоя и безопасности!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Вы входите в дом свой, и волна благодарности к нему пьянит вас!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Темнота, как и свет, только украшает все истинное и действительное!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не искушайте долготерпение природы – она не выдержит и уйдет!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Не каждый день солнце светит!

Дмитрий Алексаныч

Граждане!

Что ты сказал другу своему – то и будет мерилом тебе в минуты слабости твоей!

Дмитрий Алексаныч

Из шестого каталога обращений Дмитрия Алексаныча

1986

Предуведомление

С большим удовлетворением отмечаю, что количество людей, сочувственно воспринявших как сами обращения, так и направление Новой Искренности, в некоторой степени возросло. Это для меня весьма приятно. Но, должен отметить, если бы количество подобных людей упало бы, скажем, до нуля, к моему великому прискорбию, я все равно бы, исполненный скорбной уверенности в правоте своего занятия, продолжал бы нести людям слова искренности, привета и философско-лирических размышлений над феноменами протекающей жизни

№ 285[12]

Граждане!

Все-таки какие мы все чудаки с вами!

Дмитрий Алексаныч

№ 286

Граждане!

Отдадимся благородному порыву овладевающему!

Дмитрий Алексаныч

№ 287

Граждане

Чистота намерений порождает и чистоту окружения нашего!

Дмитрий Алексаныч

№ 288

Граждане!

Дерево невинно и чисто, у него даже нет предчувствия зла!

Дмитрий Алексаныч

№ 289

Граждане!

Граждане! граждане вы мои любимые!

Дмитрий Алексаныч

№ 291

Граждане!

Вот вы вывесили белье на улице, и оно высохло – а вы и не удивляетесь даже!

Дмитрий Алексаныч

№ 292

Граждане!

По вечерам сидите вы за столом освещенным, а за спиной словно тени какие-то шуршащие спины вашей пальцами касаются!

Дмитрий Алексаныч

№ 293

Граждане!

Сделайте изгородь вокруг сада своего, но калитку оставьте открытой!

Дмитрий Алексаныч

№ 294

Граждане!

Спиной ощутите несокрушимость стен жилища вашего и распахивайте все окна и двери!

Дмитрий Алексаныч

№ 295

Граждане!

Солнце скрылось за облаком, а вы уже и поверили!

Дмитрий Алексаныч

№ 296

Граждане!

Счастье, как ребеночек, тянет к нам руки свои из былинки каждой – неужели обманем ожидания его?!

Дмитрий Алексаныч

№ 297

Граждане!

Окликните человека, и он с удовольствием обернется на зов ваш!

Дмитрий Алексаныч

№ 298

Граждане!

Страсти наши нарушают иерархию последовательностей и словно вихри какие вздымаются!

Дмитрий Алексаныч

№ 299

Граждане!

Я часто гуляю по улицам этим, но каждый раз нахожу для себя что-то новое!

Дмитрий Алексаныч

№ 300

Граждане!

Обождите, я скоро вернусь!

Дмитрий Алексаныч

№ 301

Граждане!

Подумайте, что бы вы сказали человеку, повстречавшемуся вам в час заката!

Дмитрий Алексаныч

№ 302

Граждане!

Отчего так слеза быстро высыхает под дуновением ветра постороннего!

Дмитрий Алексаныч

№ 303

Граждане!

И самовар исчез из быта нашего, и печка и многое другое, но все равно пьем чай мы и едим вареное и жареное!

Дмитрий Алексаныч

№ 304

Граждане!

Прошлое число занимает не то место в пространстве жизни нашей, оттого и бередит, колется, упирается в грудь нашу!

Дмитрий Алексаныч

№ 305

Граждане!

Как мало мы можем сказать друг другу!

Дмитрий Алексаныч

№ 308

Граждане!

Выходите на улицу осторожно, а то природа имеет привычку убегать и прятаться!

Дмитрий Алексаныч

№ 309

Граждане!

Столб золотой горит посредине жилища вашего!

Дмитрий Алексаныч

№ 310

Граждане!

Не убоимся чуда, чтобы оградить его от коварных покушений!

Дмитрий Алексаныч

№ 311

Граждане!

Уже и птицы улетают, и словно рвутся нити кроткой любви нашей!

Дмитрий Алексаныч

№ 312

Граждане!

Теплое белье обнимает с лаской тело – чему уподобим его?!

Дмитрий Алексаныч

№ 313

Граждане!

Сквозь прозрачное окно мир как бы и виден точнее, чем в натуре!

Дмитрий Алексаныч

№ 314

Граждане!

Не поддадимся чувству естественности всего происходящего!

Дмитрий Алексаныч

№ 315

Граждане!

Какая сила выманивает нас из дома уютного и гонит в поля эти открытые, кругом безопасности неокаймленные!

Дмитрий Алексаныч

№ 316

Граждане!

Птица садится на подоконник наш и, словно пламенем каким неведомым, поджигает всю эту обыденность – скажем ей спасибо!

Дмитрий Алексаныч

№ 317

Граждане!

Не томите себя примерами чужих достоинств, перелетев на плечи ваши, они могут обратиться в вампиров!

Дмитрий Алексаныч

№ 318

Граждане!

Успокойтесь и войдите в калитку сада!

Дмитрий Алексаныч

№ 319

Граждане!

Синие горы вырисовываются на горизонте, шум моря достигает седьмого этажа вашего – и вы стойте на своем!

Дмитрий Алексаныч

№ 320

Граждане!

Обойдите цветок, попавшийся на пути вашем – пусть это станет нормой вашего поведения!

Дмитрий Алексаныч

№ 321

Граждане!

Омойте глаза свои потоком света и любви, идущих от детей природы!

Дмитрий Алексаныч

№ 322

Граждане!

Дети лучше нас все это чувствуют, если мы им не мешаем!

Дмитрий Алексаныч

№ 324

Граждане!

У порога дома своего вы сбиваете пыль мира внешнего, но память его входит в дом ваш вместе с вами!

Дмитрий Алексаныч

№ 325

Граждане!

Кошка в доме никогда не помеха!

Дмитрий Алексаныч

№ 326

Граждане!

Глаз радуется чистоте дома вашего!

Дмитрий Алексаныч

№ 327

Граждане!

Не многое умение, но многие страдания приводят нас к истине!

Дмитрий Алексаныч

№ 328

Граждане!

Как ярко светит солнце по утрам, особенно в наших широтах!

Дмитрий Алексаныч

№ 329

Граждане!

Сможем ли описать все причины, приведшие нас к этому моменту?!

Дмитрий Алексаныч

№ 330

Граждане!

Простая привычка поднимает нас каждый день с постели, но чудо позволяет этой привычке торжествовать!

Дмитрий Алексаныч

№ 331

Граждане!

Не уподобимся ветру, стремительно мимо места этого дорогого проносящемуся!

Дмитрий Алексаныч

№ 332

Граждане!

Чует, чует сердце мое нечто такое!

Дмитрий Алексаныч

№ 333

Граждане!

Простота ваша болью проникает в сердце мое!

Дмитрий Алексаныч

№ 334

Граждане!

Голос поет нам по вечерам – что за имя ему?!

Дмитрий Алексаныч

№ 336

Граждане!

Я лелею мечту о скором возвращении всех ушедших!

Дмитрий Алексаныч

№ 337

Граждане!

Кто на глаз оценит тяжесть ноши душевной!

Дмитрий Алексаныч

№ 338

Граждане!

Глаза ваши счастьем истекают немыслимым!

Дмитрий Алексаныч

№ 339

Граждане!

Уже природа к осени повернула, и мы смотрим в растворяющееся лицо ее!

Дмитрий Алексаныч

№ 340

Граждане!

Прикоснитесь к руке возлюбленных ваших – и словно ток электрический пробежит между вами!

Дмитрий Алексаныч

№ 341

Граждане!

Не торопитесь, ваше – всегда ваше!

Дмитрий Алексаныч

Из седьмого каталога обращений Дмитрия Алексаныча

1986

Предуведомление

Многие ко мне обращаются, спрашивая: что это? насмешка ли? искренние излияния? благоглупость?

Да как и все в жизни: для одних это – насмешка, для других – искренние излияния, для третьих – благоглупость.

А для меня, как и в жизни, – то насмешка, то искренние излияния, то благоглупость.

№ 342

Граждане!

Жизнь и житие – не одно и то же!

Дмитрий Алексаныч

№ 343

Граждане!

Когда тяжко вам – очертите себя мысленным кругом светящимся – легче станет!

Дмитрий Алексаныч

№ 344

Граждане!

Немота наша перед лицом многоголосия мира сего порой спасительна!

Дмитрий Алексаныч

№ 345

Граждане!

Правда и истина – не одно и то же!

Дмитрий Алексаныч

№ 346

Граждане!

Солнце обычно восходит по левую руку от меня, а заходит по правую!

Дмитрий Алексаныч

№ 347

Граждане!

Я возвращаюсь к вам, и все будет хорошо!

Дмитрий Алексаныч

№ 348

Граждане!

Как порою необходимо слово ласки и утешения – так вот оно!

Дмитрий Алексаныч

№ 349

Граждане!

Навещайте природу как близкого друга, по первому зову сердца!

Дмитрий Алексаныч

№ 350

Граждане!

В бабочке столько женственности, что замирает порой сердце от восторга!

Дмитрий Алексаныч

№ 351

Граждане!

Деревья молчаливы с каким-то высшим значением, что ли!

Дмитрий Алексаныч

№ 352

Граждане!

Солнце утреннее и солнце вечернее – не одно и то же!

Дмитрий Алексаныч

№ 354

Граждане!

Вы идете по улице, навстречу попадаются люди, а вы не замечаете их; вы мыслями своими обременены – так и вся жизнь проходит – очнитесь!

Дмитрий Алексаныч

№ 355

Граждане!

Число семь значит полноту всего происходящего, но, конечно, в самом общем смысле!

Дмитрий Алексаныч

№ 356

Граждане!

Воздух прижимается к нам и словно шепчет: Граница проходит не между нами, а вовне!

Дмитрий Алексаныч

№ 357

Граждане!

Не надо вытаптывать траву, для этого, как и для всего в жизни, тропинки есть!

Дмитрий Алексаныч

№ 358

Граждане!

Если вам хочется чуда – выйдите во двор дома вашего – вот и чудо!

Дмитрий Алексаныч

№ 359

Граждане!

Идете вы по полю, и вдруг мышь дорогу вам перебежала!

Дмитрий Алексаныч

№ 360

Граждане!

Протяните руку навстречу вам идущему, а то он минует вас и вы, возможно, никогда больше не встретитесь!

Дмитрий Алексаныч

№ 361

Граждане!

Деревья не убегают при виде вашем – это большая честь для вас!

Дмитрий Алексаныч

№ 362

Граждане!

Выйдите часом раньше, чем вы задумали, и вы увидите неожидаемое!

Дмитрий Алексаныч

№ 363

Граждане!

Не удерживайте слез своих!

Дмитрий Алексаныч

№ 364

Граждане!

Я иногда задумываюсь: а слышите ли вы меня!

Дмитрий Алексаныч

№ 365

Граждане!

Дождик пошел – иной прогневится, но мы-то понимаем его смысл и значение!

Дмитрий Алексаныч

№ 368

Граждане!

Не всякой погоде потакать следует, иную и проклясть можно!

Дмитрий Алексаныч

№ 369

Граждане!

Страдания наши – есть непонимание границы сущности и проявлений!

Дмитрий Алексаныч

№ 370

Граждане!

В поле холод гуляет, в лесу – темнота, а дом наш озарен светом и узнаванием мгновенным!

Дмитрий Алексаныч

№ 371

Граждане!

Откройте окно, и осторожная природа войдет в дом ваш благоустроенный!

Дмитрий Алексаныч

№ 372

Граждане!

Белое платье маленькой девочки мелькает меж деревьев – как это трогательно и тревожно в то же время!

Дмитрий Алексаныч

№ 373

Граждане!

Медведь не тронет вас, и волк не тронет – лишь улыбнитесь им!

Дмитрий Алексаныч

№ 374

Граждане!

Уничтожение природы – это наш общий, как бы это сказать, грех!

Дмитрий Алексаныч

№ 375

Граждане!

Лист поворачивается обратной стороной и падает медленно на землю – осень! осень уже!

Дмитрий Алексаныч

№ 376

Граждане!

Тишина, тишина вокруг, и мы, и мы затихаем!

Дмитрий Алексаныч

№ 378

Граждане!

Тень вдруг не сворачивает за нами, а идет к прежде намеченной нами цели!

Дмитрий Алексаныч

№ 379

Граждане!

Проказы детей предусмотрены смыслом природы, а преступления взрослых – нарушение его!

Дмитрий Алексаныч

№ 380

Граждане!

Деревья налились цветом красным, – какая богатая палитра у осени!

Дмитрий Алексаныч

№ 381

Граждане!

Вот так и продолжаем мы не первую уже осень жизни нашей!

Дмитрий Алексаныч

№ 382

Граждане!

Что думает тигр, мимо нас в чаще березовой мелькнувший!

Дмитрий Алексаныч

№ 383

Граждане!

В этом году совсем немного грибов в лесах наших подмосковных!

Дмитрий Алексаныч

№ 384

Граждане!

Не понуждайте друг друга к поступкам противоестественным!

Дмитрий Алексаныч

№ 385

Граждане!

Мы уже многого и не замечаем вокруг себя!

Дмитрий Алексаныч

№ 386

Граждане!

Заметим ли мы, если на небе убрать навсегда одну из звезд!

Дмитрий Алексаныч

№ 387

Граждане!

Уже намного тише вокруг, чем было в самые яркие дни лета!

Дмитрий Алексаныч

№ 389

Граждане!

Я останавливаю вас на этом месте и говорю вам: Опомнитесь!

Дмитрий Алексаныч

№ 390

Граждане!

Воды подземные стоят под самым низом жилища нашего!

Дмитрий Алексаныч

№ 391

Граждане!

Вы все мне не верите? – ну, ладно, ладно!

Дмитрий Алексаныч

№ 392

Граждане!

Что-то ничего на ум не приходит сейчас!

Дмитрий Алексаныч

№ 393

Граждане!

Взгляд любимой женщины – лучший врач от всех болезней наших!

Дмитрий Алексаныч

№ 394

Граждане!

Чистота человеческих отношений – самое дорогое, что можно встретить в этой жизни!

Дмитрий Алексаныч

№ 395

Граждане!

Не нам ли облака своей переменчивостью подражают!

Дмитрий Алексаныч

№ 396

Граждане!

Не рука, а душа преступление совершает!

Дмитрий Алексаныч

№ 397

Граждане!

Подберите птенца, выпавшего из гнезда – он дитя наше всеобщее!

Дмитрий Алексаныч

№ 398

Граждане!

Летом даже зима представляется мирной и приветливой!

Дмитрий Алексаныч

№ 399

Граждане!

У каждого из нас своя околица, свой причал!

Дмитрий Алексаныч

№ 401

Граждане!

Кто за спиной нашей бормочет?!

Дмитрий Алексаныч

№ 402

Граждане!

Еда поспела на плите, щи дымятся, сердце забыло заботы внешние!

Дмитрий Алексаныч

№ 403

Граждане!

Слеза смягчает не только ваше сердце, но и сердце наблюдающего!

Дмитрий Алексаныч

№ 405

Граждане!

Слон, встреченный вами в лесу, есть такое же порождение природы, как и вы сами, ему в лесу встретившиеся!

Дмитрий Алексаныч

№ 406

Граждане!

Труба по утрам поет, кому не внятен голос ее – не делайте преждевременных и опасных движений!

Дмитрий Алексаныч

№ 407

Граждане!

Чего я могу желать от вас – только чистосердечия!

Дмитрий Алексаныч

№ 408

Граждане!

Я много чего наговорил вам, запомнили ли вы хоть что-нибудь?!

Дмитрий Алексаныч

№ 409

Граждане!

Первая капля тьмы – и мы расходимся!

Дмитрий Алексаныч

№ 410

Граждане!

Я часто гляжу с седьмого этажа своего и не вижу ничего, только чувствую силу зрения своего!

Дмитрий Алексаныч

Ночь над столицей

1989

Предуведомление

Нелегко ночь прожить! Нелегко! И в столице тоже! Конечно, там этот свет электрический, шум, нервозность спасающая! Но и в столице нелегко! нелегко – поскольку страх! ужас! ужас! что-то такое непонятное – тебя касается, хочет схватить! что? – неясно! Хотя, конечно, ясно, сказать просто страшно.

Утром проснуться – все равно что заново родиться.

И так каждое утро!

И эта ночь! – Баммм!

И эта ночь! – Баммм!

И эта ночь плыву… – Баммм! Баммм! Баммм!

И эта ночь плывущая над древнею столицей! – Баммм! Баммм! Баммм (три часа ночи бьет)

И мертвецы – Баммм!

И мертвецы – Баммм!

И мертвецы встаю… – Баммм! Баммм!

И мертвецы встающие из ласковой гробницы! – Баммм! Баммм! Баммм! Баммм! (вот и четыре уже бьет)

Хррррпппркррр – (откуда-то)

(ну, ладно)

И тя… – Баммм!

И тя… – Баммм!

И тянущие к нам – Баммм! Баммм! Баммм!

И тянущие к нам немыслимые руки! – Баммм! Баммм! Баммм! Баммм! Дзинннь! (полпятого, Господи)

(так, дальше)

За все свои – Воммм! Воммм!

За все свои – Воммм! Воммм!

За все свои и наши прожитые муки!

(уже пять, пять часов)

Ххххррракккррр – опять откуда-то (и вот)

Баммм! – Не надо! не надо! – но ночь! ночь ведь – Баммм! Баммм! Баммм! Ночь! Ноччччь!! – не надо! не надо! – Баммм! Баммм! Баммм! Дзинннь – полшестого! Баммм! (хххрррркррргтттввв – непонятно что! да и не надо! не надо!) – и мертвецов протянутые руки! Боже! Боже! и эта ночь! – Бамм! – не надо! не надо! – надо! надо! Бамм! надо! Баммм-Баммм-Баммм! иди, иди сюда, милый мой!! – я не хочу! – отчего же, милый мой! иди! – я не хочу! – нет, иди, иди, милый! – не надо! – Бамм! Баммм! (хххррркккрррупппцццтц! – очень трудно произнести!) Баммм! Баммм! вот руки мои нежные! вот губы мои сладкие! – нет! – да! – нет! нет! – и эта ночь плывущая над нашей древней, древней, но и прекрасной столицей! Баммм! плывущая над древнею! Баммм! столи..! Бамм! цей!!! Бамм! Баммм! плывущая над древнею столицей! Баммм! плывущая над древнею столицей! Баммм! Баммм! плывущая над древнею столицей (хурррикрррраптц – изнутри) Баммм! Баммм! Баммм! Баммм! Баммм! Баммм! – шесть часов уже! – Бамм! – ведь шесть часов уже! – ну и что! – но ведь шесть! шесть часов уже! – но мертвецы встающие из ласкового гроба! Бамм! – но ведь шесть! шесть! шесть уже! – Бамм! но мертвецы встающие из ласковой нашей общей гробницы! Боже! Баммм! Бамм! Бамм – А-а-а-а (так тихо еще) Баммм! и тянущие к нам! – А-а-а-а-! (чуть погромче) (хххррркрррхрптц! – напоминает о себе) Баммм! и тянущие к нам немыслимые! Баммм! А-а-а-! (громко) – и тянущие к нааааммм немыыыслииимые руууукиии! Баммм! Хрррптцкхр! Иди к нааамммм! Иди к нааааммм! Идииии! Баммм! Баммм! Хххрптцкхрррпт! Иди к наммм! Аа-а-а-а (совсем громко) Бамм! Баммм! Иди к намммм! Боже! А-а-а-а-а! (ужас как громко!) – Баммм! Баммм! Бамм! Хххркккрррптттцкрхпт (ужас! ужас!) Боже! Иди к наммм! Иди к ниммм! Иди! Иду к ваммм! Баммм! Бамм! Баммм! А-а-а-а-! Бамм! Баммм! Хрптц! Баммм! Баммм! Баммм! Баммм! Баммм! Баммм! Бамммм! Баммм! А-а-а-а-а-! – вот и семь часов!

Все, Господи!

Пронесло!

И эта ночь плывууущая над древнею столииицей

Заглядывающаяяя в немыыыые наааши лицааааа

(все)

Первый московский сборник

1993

Предуведомление

Почему московский? – да потому, что надо же как-то называть сборник. Все возможные (в моем частном случае) названия уже поиспользованы для более чем 22 000 стихов, разбросанных (дай-ка подсчитаю: в каждом сборнике стихотворений в среднем по 25, значит 22 000: 25 = примерно 4400) в, примерно, нескольких тысячах сборников. К тому же, действительно, если эти стихи и не были все написаны в Москве, то вот сейчас печатаются и оформляются в этот сборник в Москве. А в-третьих, есть надежда, что что-то в этом сборнике, если и не по постфактуму, по факту обзывания и по причине прочитывания этого названия, прежде всего остального в него впихнутого, будет прочитано и понято как специфически московское. Хотя, что это конкретно значит, я не знаю.

11  | 01350 Был генерал, а стал упырь! —

Как это?

Да обнаружил он пупырь

Какой-то

Его он сдуру сковырнул

И через это сразу стал

Упырем! —

Не верится как-то! —

Да это все в переносном смысле! Он генерал? —

Генерал! —

Вот и упырь в том же смысле

11 | 01351 Вот котеночек бежал

Поскользнулся и упал

Носик мягкий и разбил

В кровь

Ан, глядите, что за черт —

Кровь-то, кровь-то не течет!

Э-э-э, котеночек

Непрост ты!

11 | 01352 Учитель меня понимал

Так тихо и грустно смотрел

На меня, почему-то готового

Разразиться безумно слезами

Он медленно уходил

Но вспомнив как будто о чем-то

Стремительно возвращался

Гладил меня по короткостриженной головке

И уходил насовсем

11 | 01353 Сияет солнце поздней осени

Германия скользит ко сну

И в тихой седине и просини

Изольда смотрит на сосну

Снизу

И говорит ей: О, сосна

Вот ты уснешь, а там со сна

И не признаешь меня! —

Так и случилось.

11 | 01354 Лиса головкой хитрой острой

Вертит, затягивая шарф

Затягиваясь пахитоской

Распространяя тонкий шарм

Вокруг

Кто она есть в сей миг божественный

Она, конечно же, есть женственность

Вечная

В изображении чуть ироничного,

но изысканно-безупречного малого художника позднего модерна

11 | 01355 Он идет из туалета

И назад-то не глядит

А там какашечка сидит

А она ему ведь – это!

Ведь почти дитя родное

Ан, нет

Не глядит – совсем иное

Она ему

Знать

Прогулки

1997

Предуведомление

Понятно, что ни у кого нет иллюзий, что наши прогулки, как и любые другие действия и манипуляции на этой планете, в пределах этой жизни, в этой вселенной, представляют собой простые и ни с чем не связанные единичные поступки и события. Уже давно доказано, что все связано со всем. Важно найти модуль перевода.

* * *

Одна прогулка по Москве равна, пожалуй, 2-м прогулкам по Ростову, если добавить еще к тому чашечку дымящегося кофе

* * *

А вот повторная прогулка по современной Москве с ее новостройками и чудесами равна, пожалуй, 2-м с половиной прогулкам по старой Москве, хотя и в том было некое специальное обаяние, примерно, в 1,35 прогулки по новой Москве

* * *

Рассматривание по телевизору чужой прогулки по Мадагаскару равно, пожалуй, одной быстрой пробежке по Беляеву и, пожалуй, в дождливую погоду

* * *

Чьи-то пересказы бывают порой столь завлекательны, что могут иногда заместить, например, одно вальяжное прогуливание по Никитскому бульвару с некой случайно забредшей в голову фразой: Куда, куда несет нас поток неостановимой жизни?!

* * *

И много, много всяческих подобных прогулок, пробежек, гуляний, рассматриваний или воспоминаний о подобном же взаимопереводимом, взаимозаменяемом, взаимообращающемся, взаимонеподозревающем и потому и через то условно оцениваемом и понимаемом

Родимое Беляево

2007

Предуведомление

В истории литературы известны многочисленные примеры изображения неких топосов, а попросту – как бы реальных мест проживания автора. Те же фолкнеровские или джойсовские местности. Но, как правило, в каждом из подобных случаев этим описываемым местам придавались многочисленные высокие и мифологические смыслы и многозначительные детали. В моем же случае все просто. Все есть как есть. Вот вам простое Беляево – берите его, если можете. Пользуйтесь. Мне не жалко.

11 | 01356 Я видел как образуется 248

Из 135 и 113

Но гораздо более удручающее впечатление

Производило монотонное пересечение

Стритов и авеню Нью-Йорка

Один Бродвей вносил хоть какое-то разнообразие

Чем-то, кстати, напоминая

Прихотливость и необязательность

Обаятельного поселения Беляево

С его трогательными обитателями

Почему-то всегда напоминающими мне

Полуурбанических зайчиков

11 | 01357 Стою у памятника Пушкина

Мимо проходят люди

Видимо, с высшим образованием

Но ничто не утешает меня

Нет, нет, скорее в Беляево

Где тихое распространение природы

Утишает и утешает душу

И смиряет амбиции

11 | 01358 Он гладит ее по узкой спине

Я вижу его темнокрашенные ногти

Хочется что-то спросить

Но я не спрашиваю

Просто вспоминаю

Что в Беляево

В зоне отдыха

Вода вскрывается

Как темно-бордовые массы

Но это в Беляево

11 | 01359 А что, и мумия ведь

Была когда-то молодая

Обладая мягким обольстительным мясом

Ног, живота, груди

В Беляево и поныне так

Выходят женщины под вечер в зону отдыха

Встречают меня

В приветствии наклоняют гибкие

Все еще лебединые шеи

11 | 01360 Я не видел

Как полосуют друг друга ножами

В Кейптауне

И про Гайд-Парк мне рассказывали

С его словесными препирательствами

Но я видел

Подобное около метро Беляево

От которого некий анестезирующий дух успокоения

Прохладно уносился в заветную зону отдыха

Устланную уже золотыми листьями

Не помнящими ничего подобного

Из встречаемого во всех иных места

11 | 01361 Захожу в бар

Беру большую кружку пива

Долго и упрямо

Почти яростно гляжу на нее

И ухожу не тронув

Думаю, в Беляево меня не осудили бы за это

На его раскинутом пространстве

Полно места

Для любого проявления

Неоднозначной человеческой натуры

11 | 01362 Что за глупая мамаша

Вон, расплакалось дитя

Дай-ка мне его сюда

Вот я грудью накормлю

И успокоится

Я это умею

Я к этому привык

У нас в Беляево такое часто

11 | 01363 Пока он ходил в туалет

Его девушку кто-то увел

Я видел такое

А и не ходи

А как не ходить? —

Вот у нас в Беляево знают

11 | 01364 Красив! красив —

Сознаюсь я сам себе

Поглаживая по гладкой коже

Почти детски-нежной щеки

У нас в Беляево так принято

Это привычный обиход

А в других, чужих местах

Прямо в отчаянье приходишь

Приходится приходить

11 | 01365 Она набирает номер

В дальнем углу ресторана

За столиком он отвечает по мобильнику:

Привет. —

Привет. Вот, на работе задержался. —

А разве ты в ресторане работаешь? —

В каком ресторане? —

Ну, за столиком в углу. —

Это я… – в некотором смятении оглядывается, – решил перекусить. —

А девушка с тобой тоже перекусывает? —

Какая девушка? —

В розовом платье и с крестиком на шее. —

Ты откуда звонишь? —

Замечает ее, сидящую в дальнем углу за столиком и пристально глядящую на него

Это у нас, в Беляево

А в общем-то везде

Но в Беляево по преимуществу

11 | 01366 Пошептались мы тут с некоторыми

И произошло Беляево

Впрочем, оно вполне наличествовало и до того

Но без самосознания

Без отдельно выделенной на то

Сознающе-самосозерцающей сущности

В виде меня

А тут мы посоветовались

И решили – пора

11 | 01367 Чего нету в Беляево —

Так это отсутствия Беляева

Вернее, и оно есть

Поскольку без него

Не было бы наличия полноты

А без нее и Беляево

Во всяком случае, нет описания Беляево

И, соответственно, меня

11 | 01368 Я брел по берегу моря

Все время себя вспоминая —

Ведь это же Италия!

Страна великих откровений!

Страна титанов и гигантов!

Странно, в Беляево никогда не приходится насиловать себя

Все само сразу же приходит на ум

11 | 01369 В предместье Лондона

Пропала девочка

Сотни энтузиастов разыскивают ее

Пресса полна недоумений и негодования

И все-таки, и все-таки

В моем Беляево

Бывает

По утрам в зоне отдыха

Валяются некие неловко разбросанные

Никем не востребованные

Тела

Но это в Беляево

11 | 01370 Надо быть очень аккуратным с атомами

Вот я собрал их в себе

Прошедших через разных там

Шекспиров, Платонов, Ньютонов

Дантов и Микельанжелов —

А пользы-то?

Вот у моего соседа по беляевской квартире

Почти все прошли через динозавров

Змей, кувшинок, летучих мышей, червей

Торфяные залежи и каменноугольные пласты

А вон – на удивление изобретателен

Жучок в общий телефонный провод вставил

Да и пользуется бесплатно

Вот так!

Такое даже у нас

В Беляево

Все-таки нечасто случается

11 | 01371 В самолете

В очереди в туалет

Разговорился с милейшей японкой

Она, оказывается

Бывала в Беляево

И премного высокого мнения о нем

С чем я мог только согласиться

При должной скромности и смирении истинного беляевца

И пропустил ее вперед себя

Выходя из туалета

Она одарила меня всемирно известной ласковой улыбкой

азиатской женщины

11 | 01372 Как умирают вокруг!

Вот так откроешь поутру газету

И увидишь некролог, посвященный себе

И подумаешь: Такой молодой!

Как бы он еще мог пройтись по Беляево!

Летом, в белой распахнутой на груди рубашечке

По легендарной зоне отдыха… —

Чудо, что такое!

Исторические и героические песни

Исторические и героические песни

1974

Предуведомление

Мой недолгий опыт жизни (всего 36 лет) в Советском Союзе привел меня к одному верному заключению, что нынешние люди, берясь за перо или вешая свои уши на гвоздь внимания при слушании написанного творческой частью населения, говорят (или слушают) с пушкинско-достоевско-толстовским акцентом. В лучших случаях с зощинковско-хармсовским. Наиболее губительным я считаю здесь хармсовское персоналистическо-волюнтаристское отношение к этой, слава Богу, не нежной стороне народной души.

Вот был со мной случай. В бытность свою студентом московского художественного института предпринял я как-то поездку в Узбекистан при содействии уроженца тех мест, а потом моего соученика по художеству, скульптора Александра Александровича Волкова, и попал там в город Фергану, а там (по причине уважения к всяческой столичности) – на худсовет. И вот в череде многих входит человек-художник, весело и добродушно полупьян, полузасыпан табачным пеплом, полупомятый в лице и костюме, с полуполным зубами ртом, и вносит огромный портрет вождя Карла Маркса, списанного с крохотулечной черно-белой фотографии, отысканной в какой-нибудь местной газетенке или в чьем-нибудь семейном архиве. Ну, дело у нас, художников, привычное. Все идет хорошо – и похож, и краски для глаза нераспознаваемы, чтобы прицепиться к чему-нибудь – все хорошо. И тут в голову одному из членов совета приходит в нелепый вопрос, поразивший меня наличием в этом, далеко не интеллигентского образа, человеке интеллигентского непонимания сути жизни в народе образов событий, образов людей и образов идей. «А почему, – спрашивает он – глаза голубые?» – «Как почему? – естественно удивляется творец. – Ведь он же ариец!»

В дополнение к этому хочется вспомнить, что меня всегда интересовали кандидатуры на замещение вакантных должностей чина народных героев. Например, пластичное и милое сращение Георгия Победоносца и Аники-Воина в лице Василия Ивановича Чапаева. Интересен и образ страдальца за правду и народ. Масса интересного.

Вот тут-то и хочется избежать опасности сугубо горизонтального среза времени, который порождает либо чистую иронию, либо стилизаторство, типа неоклассицизма. Нужен вертикальный, честно взятый и прослеженный и искренне воспринятый срез времени от вершков до корней.

Что касается тех возражений, которые я слышал от некоторых серьезных, но не в ту сторону, читателей, о назойливости и так надоевшей темы – то это и есть свидетельство еще юношеского (не их лично, но социально-культурного возраста целого слоя населения) максималистского отношения к данному моменту, как некоему фантому который можно изжить, преодолеть одной силой желания, страстью волевой идеи. Но все ценно только жизнью, облепляющей мясом всякую когтистость, прирастающей к цельному организму вечности и не могущею быть переносимой с места на место, подобно некому бумажному макетику. От этого происходит и другой, не менее опасный, способ восприятия этой жизни и ее оттиска на листе как предмета для юмора. Причем способ восприятия приписывается принципу воспроизведения.

Это не так. Я предельно серьезен и жизнелюбив.

СТАЛИН И ДЕВОЧКА

11 | 01373 В этой жизни растаковской

Что-то понял Маяковский,

Что-то понял и Желтовский,

И, конечно, Дунаевский —

Все мы живы не острасткой,

Все мы живы башней Спасской.

Кстати, в этой башне Спасской

Сталин жил,

С трубочкой дружил.

Трубку ложит в отдаленье

Смотрит в чистое стекло —

А народ уже в движенье,

И на улице светло.

И светлым-светло во взгляде,

Вспоминается ему,

Как на майском на параде

Девочка букет ему

Подарила красный-красный,

Он в ответ ей —

Он в ответ ей – шоколад,

Это было так прекрасно!

Она рада, и он рад!

И страна вся рада

Букету с шоколадом

СЕМЕН ЕФИМЫЧ ЗОРИН

11 | 01374 Жил Семен Ефимыч Зорин

Ни пред кем не опозорен.

Он имел жену и сына,

Внук его был пионер —

Мальчик честный и красивый,

Для ребят он был пример.

И когда в трамвае кто-то

Зорину порвал рукав,

Он ответил очень просто:

«Нет, товарищ, ты не прав.

Есть у нас порядок строгий,

Если не знакомы с ним —

Мы вам это не позволим,

Мы вам это объясним».

КАЛИНИН И ДЕВОЧКА

11 | 01375 Здесь Михал Иваныч жил,

С одной девочкой дружил.

До восхода солнца, загодя,

Шли гулять в соседний лес,

Находил Калинин ягодку

И кричал: «Тебе подарок здесь!»

И бежал вприпрыжку к девочке,

А у ней в ответ

Из стебельков и венчиков

Собран для него букет.

ДОМИК МАКСИМА ГОРЬКОГО

11 | 01376 Вот домик Горького Максима,

Где великий наш писатель

Вместе с дочерью и сыном

Жил, покуда медициной

Не сгубил его предатель.

Любил он с палочкой гулять

По улице Алексея Толстого,

И своего романа Мать

Обдумывать каждое слово.

А навстречу вечный город,

Как большой передовик

Распахнув спецовки ворот,

Шел и говорил: Твори!

РУССКИЕ ПОЛКОВОДЦЫ

Петр I

11 | 01377 Когда Великий Первый Петр

Со шведом бился под Полтавой,

Он говорил: о, как я сперт!

Окно бы прорубить на славу!

С тех пор и днями и ночами,

Где соберется больше двух,

Вращая грозными очами,

Проносится Петровый дух.

Суворов

11 | 01378 Когда Суворов Александр

Бродил по Альпам вместе с войском,

Уже бессмертия скафандр

Его охватывал по-свойски.

И горный кряж был осиян

Чужбинным светом нелюбезным,

И страшно пустовали бездны

Перед глазами россиян.

Домой уже звала Церера,

Озимых запах, яровых…

И нынешнего офицера

Черты проглядывали в них.

Кутузов

11 | 01379 Когда Кутузов Михаил

Заманивал Наполеона,

Сама история за ним

Следила от горы Поклонной.

И одноглазый чудодей

Знал странность русского народа,

Провидел все до наших дней,

До наших фабрик и заводов.

Адмирал Ушаков

11 | 01380 Когда наш Ушаков Федор

По морю Черному носился,

То турок падал на покор,

И бритт заранее постился.

Сквозь Дарданелл и Гибралтар

Плыл с войском в направленье Рима,

Куда послала на удар

Их матушка-Екатерина.

Он видел как темная сила

Проклятого Наполеона

Болотным огнем проносила

Промежду фрегатов заслона.

Затем брал Корфу он и Рим

И плыл назад в одеждах славы,

Он с днями нашими сравним —

Вот так он прост был величавый.

АЛЬПИЙСКИЙ РАЗГОВОР

11 | 01381 Суровых Альп дымились скаты,

Был узок гребень древних гор,

Суворова с простым солдатом

На нем случился разговор.

«Скажи-ка, ваше благородье,

Куда мы тяжкий держим путь?

Нигде не видно ни угодья,

И телу негде отдохнуть».

Генералиссимус великий

Обнял простого мужика

И говорит ему: «Гляди-ка!

Во, как Европа велика!

Внизу лежат народы, страны,

Созвездья и материки,

И надо всем ты – русский! – встанешь!

Вы – русские! Вы – мужики!

И будут петь тебе фанфары,

И будут памятники вам

Лепить потомки благодарно!» —

Все сбылось по его словам.

И самою тому приметой,

Что в нашу кровь, как в водоем,

Суворов с неприметным этим

Солдатиком вошли вдвоем.

МАРИНА МНИШЕК

11 | 01382 Она до белого румянца

Любила самозванца.

А он все – деньги да червонцы,

Он все – престолы да венцы,

Все литовцы да ливонцы,

Все оборванцы да сорванцы!

Она страдала, как хотела —

Он ей не мешал,

Он лежал, раздельным телом

Глядя на пожар.

ЦАРЕВИЧ ДИМИТРИЙ

11 | 01383 Печален образ Годунова,

Убившего Димитрия.

Пред каждым годом новым

В великолепной митре он

Являлся с грозными очами,

С следами крови явными,

И царь бежал, бежал, кричал он

И был похож на пьяного.

Обыкновенно ж приходил

Зарезанным младенцем,

И царь его в слезах молил:

«Не я! Куда ж мне деться?!»

Таков закон и царств и дел:

Где нет порядков твердых,

Там учит царственных людей

Младенец, только мертвый.

ПОЛКОВОДЕЦ

11 | 01384 Огромного роста, суровый,

По верху очищенных Альп

Шел видный отвсюду Суворов,

Готовясь с французов снять скальп.

И слуги коня вороного

Подводят ему под седлом,

Не слышит ни звука, ни слова

И дальше шагает пешком.

Движеньем руки величавой

Он бросил войска в Сен-Готард,

И люди по снегам курчавым

Ползли на коварный удар.

Все должное уж совершилось,

Не значил он сам ничего,

И сердце истории билось

У самого сердца его.

СВЕТЛЕЙШИЙ

11 | 01385 Князь Потемкин говорит:

Чтой-то левый глаз болит,

Чтой-то турка мне не видно,

Кто мне в этом пособит.

А и вправду турок

Спрятался проклятый —

Ни усов, ни политуры,

Ни заплаты, ни зарплаты.

Не видать нигде ни немца,

Ни какого там француза,

Ни любого иноземца,

Чтоб потешиться от пуза.

Ничего! – Потемкин браво

Говорит – У нас зато

Крепостное, братцы, право,

Мужики у нас зато.

ПАВЕЛ КОРЧАГИН

11 | 01386 Я пью, но еще не придумал —

Когда бы их два или три,

Когда бы дурак иль придурок,

А то ведь герои – смотри!

Вот Павел, Корчагин который,

Под пули, под взрывов ба-бах

Летит на кобыле каурой

И яблочко держит в зубах.

Вот руку, вот саблю заносит,

Вот р-р-раз – и летит голова!

И ветер несет и относит,

Ее от живого ствола.

И время ли мучиться дурью?

По ветру лети и смотри!

Я пью, но еще не придумал —

Когда бы их два или три…

СОКРАТ

11 | 01387 Хитер был древний грек Сократ,

Хитрее древних всех стократ.

Был у него один секрет:

Пресимпатичнейший, как крот,

Был черт внутри его сокрыт,

Был черт с соперниками крут,

За что и пострадал Сократ.

Но слава никуда не денется —

Прелестнейшее из мерил!

Гордится вся интеллигенция

Всем умным, что он говорил.

ЧАПАЕВ

11 | 01388 Чапаев в огненной папахе

Был на Урале, как гроза,

И беляки лежали в страхе,

Закрыв примерзшие глаза.

«Орлы! Подымем сабли дружно!» —

Так восклицал наш командарм.

«Не посрамим сваво оружья!»

«Не посрамим!» – шло по рядам.

«Не посрамим мы славы руссов,

Над нашим знаменем родным

Суворов реет и Кутузов!»

Шло по рядам: «Не посрамим!»

От Цезаря и до сипаев —

Все в пролетарском кулаке!» —

Так с войском говорил Чапаев

И вскорости потоп в реке.

КАНТ

11 | 01389 У Эммануила Канта

Теменной тот родничок

Так до смерти обскуранта

Зарасти никак не мог.

Оттого такой зловещий

В зренье был его дефект:

Внутри каждой вещи вещь он

Скрытно знал – и это факт.

Только ничего не выйдет,

Господин хороший Кант!

Голова в прекрасном виде

У рабочих и крестьянт.

СТАЛИН И АЛЛИЛУЕВА

11 | 01390 Был душный день и близилась гроза,

Могучий луч сребрил его седины,

И маршальская на груди его звезда,

Дыханьем вздета, вспыхивала дивно.

И площадь Красная внизу была видна,

Где пел народ в веселье простодушном,

Не больше муравья… Вошла она,

И запах вплыл духов за нею душный.

Он весь напрягся, чтоб не выдать стон,

Рука сжимала холод пистолета

В прикрытом ящике стола. «Кто он?» —

Но рассмеялася она ответно.

Он руку резко выкинул – как гром,

Помчалась по пурпурному паркету

Литая пуговица с лепленным гербом.

Раздался выстрел. Труп осел заметно.

И он рыдал над нею, как дитя,

Скупые слезы на усах лежали.

Готов расплакаться был – но нельзя! —

Его дела, его народы ждали!

ФРАНЦИСК АССИЗСКИЙ

11 | 01391 Все мы в этой жизни склизкой —

Сестры, братья с чувством, с толком,

Так что и Франциск Ассизский

Позавидовал бы только.

Сколько кошек и собак!

Сколько твари разной!

Мир прекрасен – это факт,

Хоть и безобразен.

Но на эту тему – ой! —

Трудно объясниться.

Здравствуй, месяц – братец мой!

Здравствуй, смерть – сестрица!

ПЕСНЬ О ЛИХОМ КРАСНОМ КОМАНДАРМЕ

11 | 01392 В степях Украины на статном коне

Буденный сидел, словно влитый.

Лежали пред ним беляки на земле,

И конь попирал их копытом.

И с близкою смертью на темном лице

В веревках весь, как в паутине,

Один из них крикнул: «Покуда ты цел,

Но примешь ты смерть от скотины!»

И был неподвижен лихой командарм,

Лишь громоподобно смеялся,

Потом за ударом готовя удар,

За Мамонтовым помчался.

И раз возвращаяся из одного

Похода, он вспомнил: О, други!

Здесь конь мой погиб, я б хотел на него

Посмертно взглянуть на досуге!»

Его ординарцы проводят тогда

Печальными глазу местами,

И видит он кость белоснежную лба,

И ногу на череп он ставит.

«Прощай, мой товарищ! Опора моя!

Мы вместе гуляли немало!»

Из кости меж тем гробовая змея

Шипя между тем выползала.

И вскрикнул внезапно Буденный и враз

Он выхватив саблю из ножен,

Ей голову рубит – ну, как напоказ! —

И та упадает к подножью.

«Так головы будем рубить мы всегда

И гидре империализма!»

И слову был верен лихой командарм

Вплоть до социализма

ЮРИЙ ГАГАРИН

11 | 01393 Гагарин с детства был красивый

И очень странный человек.

Сама космическая сила

Взяла его к себе наверх.

И он без удивленья видел,

Как мелкой травкой по земле

Людей носило в разном виде

И прятало назад во мгле.

С тех пор, как тень шурша крылами,

Приняв летучие черты,

Он возникает между нами

И молча смотрит с высоты.

ПАВЛИК МОРОЗОВ

11 | 01394 Сегодня снова я героев славлю!

Пою о том, как родину любил,

Как несгибаемой рукой – о, Павлик! —

Ты своего родителя сгубил!

Твой русый чуб, твой взгляд невинно-честный

И пионерское: Всегда готов! —

Не эта ль сила бросила Ореста

На Агамемновую кровь?!

Но враг коварный долго ждал с обрезом

Но образ твой живет в сердцах детей!

Нам и родитель не помеха, если

Святых стоит он поперек идей.

ИВАН СУСАНИН

11 | 01395 Когда Сусанин наш Иван

Кружил поляков по сугробам,

Он знал, что к этому призван

Самой историей сугубой.

Смерть – перебежчивая тварь —

Садилась на плечо героя,

Шепча бесчестные слова,

Что отдых, мол, не за горою.

Манить врага и за собой,

Молясь, вести его в болото —

Что за воинственный настрой

И правда русского народа!

Л.П. БЕРИЯ

11 | 01396 Всем памятны злодейства эти,

Которые творил Лаврентий.

Явный нравственный урод

Без креста без малого,

Он обманывал народ,

Партию обманывал.

Кровопийца и стервец,

Словно хунта в Чили,

Но пришел его конец —

Его разоблачили.

Рада, рада вся земля,

В небе снова светятся

Звезды древнего Кремля

Красною Медведицей.

НИКИТА СЕРГЕЕВИЧ ХРУЩЕВ

11 | 01397 Когда Никита наш Хрущев

Со сталинизмом расправлялся,

Он Бруту брат был, а еще

Он новым Прометеем звался.

И ликовал могучим хором

Демократический народ,

В Большом театре Терпсихора

Сама водила хоровод.

Порублен, как тростник на взлете,

Безжалостною смертью он,

Но в верной памяти живет он

Освобожденных им племен.

ВОРОШИЛОВ И КОНЬ

11 | 01398 Вот Кремль золотой,

Где Клим Ворошилов

Жил словно святой,

Дела ворошил он.

Однажды средь дня

С задумчивым видом

Он шел и коня

Больного увидел.

Неистовый зверь,

Могучий, прекрасный

Был жалок теперь

С раненьем опасным.

Под стройной ногой

Из порванной вены

Кровище и гной

Текли откровенно.

Ворошилов в момент —

Грудь нараспашку!

И рвет позумент

С нательной рубашки.

И ногу коня

Обнимает несильно,

И шепчет: Меня

Не раз выносил ты

Из всяческих бед,

Из-под пуль пистолета

И ногу тебе

Первяжу я за это.

И конь на Кремле

Запел благодарно,

И стало светлей

Лицо командарма.

КЛЕОПАТРА

11 | 01399 Прекрасны древние, но эта падла —

Из всех прекрасней Клеопарда!

И Цезарь, и Антоний стройный

Ласкали грудь и плечи ей,

Ласкали пламя мест потайных,

Точащих сладостный елей.

Забывши жизнь, пурпур и славу,

Сенат и Рим, и власти хруст,

Глотали темную отраву

Из тонких египтянских уст.

И померла она прекрасно,

Змеей укушенная в грудь,

Чтоб на нее плебейской лаской

Никто не смел бы посягнуть.

ДЗЕРЖИНСКИЙ

11 | 01400 Когда волна страстей народных

Взошла в трагическом венце,

Он вышел, рыцарь благородный

С бородкой острой на лице.

Он вышел и сказал устами:

«Пусть розовый сосуд души

Дрожит, во имя счастья стану

Карать и праведно душить!»

Вот так и жил, судьбе покорен,

От сует жизни отрешен.

Не помню только, как он помер —

Но тоже, видно, хорошо.

ПАТРИОТ

11 | 014010 Когда Наполеон ярясь

У Александра пол-России,

Уже оттяпал, Дмитрий-князь

В Москве жил – юноша красивый.

Он говорил: «Россия-мать!

С поляками, с другим дружа с кем,

Куда идешь?» – стал поджигать

Дома, и прозван был Пожарским.

СЛУГА ОТЕЧЕСТВА

11 | 01402 Когда поляк неблагодарный

Поднялся вновь христомучитель,

Екатерина проучить их

Послала лучших командармов.

И чуждый всяких разговоров,

Один из них был самый лучший,

Поляков он сурово жучил,

За что и прозван был – Суворов!

ЕКАТЕРИНА И ПУГАЧЕВ

11 | 01403 Служил он гусаром гвардейским,

Она же царицей была,

Он нес караул свой гвардейский,

Она же поблизости шла.

Чиста, молода и прекрасна,

Красотка – ни дать и ни взять!

А ножки! – ну, в общем – прекрасна,

И Екатериною звать.

А он молодой и красивый —

Разбойник – ни дать и ни взять!

С такой бородою красивой,

И Емельяшкою звать.

Он глаза не сводит с царицы,

Почти что он сходит с ума,

Но мимо проходит царица,

Идет к себе в спальню одна.

И ночи не спит Емельяшка,

Не знает, куда себя деть,

Пьет водку… И вот Емельяшка

Царицей решил овладеть.

Сменившися раз с караула,

Бочком он, бочком, повдоль стен,

Ползет мимо он караула

К ней в спальню и видит постель.

А там – что за дивное диво!

Власы разметав, словно снег,

Лежит как заморское диво,

Царица нагая во сне.

Бела, словно мрамор паросский,

Две розы цветут на груди,

И этот вот мрамор паросский

Ни минуть, ни обойти.

Рукой Емельяшка дрожащей

Царицу пытается взять,

Но слышит от гнева дрожащий

Он голос: «Ах… твою мать!»

И вдруг из-за ейной постели

В мундире, огромен, суров,

Встает из-за ейной постели

Суворов – охранник царев.

Он саблю на грудь наставляет,

Грозит Емельяшке рукой,

А после его наставляет:

«Катился б ты, братец, домой».

Решил отомстить Емельяшка,

Народ на Руси замутил,

Но с бандою Емельяшка

Настигнут Суворовым был.

За этот свой подвиг народный,

Ночной свой испуг и изъян

Суворов был прозван суровым

И Пугачем – Емельян.

ДМИТРИЙ ДОНСКОЙ

11 | 01404 Тоской гонимый прочь от дома

И неприкаян, как беглец,

Батый с печальною ордою

Пришел в Россию наконец.

В стране полуночного пенья,

Где жил загадочный народ,

Хотел найти успокоенье

Восточный этот Чайльд-Гарольд.

Но здесь он тоже не остался —

Чрез две недолгих сотни лет

Князь Дмитрий с силами собрался

И выгнал странника на ветр.

Культурные песни

1974

Предуведомление

Выпуская этот сборник в общество посторонних людей, я, естественно, задумался, как это я всегда делаю. В особенности это делаю по окончании каждого сборника, в отличие от тех, кто задумывается пред написанием. И задумался я, естественно, о тех естественных возражениях и недопониманиях, которые, вполне естественно, могут возникнуть.

Вот первые два: что здесь своего? – здесь все чужое, и второе: не кощунство ли это?

Но самое неприятное, что может быть возражено: это же все сплошная разрушительная ирония.

Итак, опережая возражателей, возражу сам. Что же здесь чужого? Здесь все свое. Читатель может обнаружить знакомые слова (а где их не обнаружишь?), очень знакомые фразы (а кто их не употребляет?) и даже целые, где-то знакомые отрывки (так для чего же они существуют?). Но они обитают сами по себе в своих собственных книгах. Я же имею дела с некими образами их, объемами налипшей на них жизни, вдохнутым и выдохнутым ими воздухом и временем.

Как бы это объяснить попроще? В некоторых случаях я просто перевожу их на современный язык. А что? Труд переводчиков у нас в стране вполне уважаем. Говорят даже, что они способствуют сближению культур. Иногда, говорят, они настолько быстро сближают культуры, что переводят еще не существующий оригинал. Ну, это ладно. В других же случаях, как, напрмер, в стихотворении «Бородино», выходит наружу единым организмом сродство времен, оказавшихся на одной вертикали спирального хода развития истории (по Гегелю). В третьем случае, в стихотворении «Широка страна моя родная», например, я прослеживаю возможности, открывающиеся перед простой, даже несколько простоватой, дидактической поэзией, данные в сжатом до уровня ядра оригинале этого произведения. В четвертом случае я просто люблю Пушкина, но не до самозабвения, то есть при этом я успеваю любить и себя. Вот часто хожу и бормочу: «Мой дядя самых честных правил…». Люблю напевать это на мотив «Когда б имел златые горы…». Несколько раз вкладывал в гаерские уста героев моих пьес, неизвестных в широких кругах читательской публики, но ценимых в кругу моих почитателей. Так где же Пушкин? – он простой герой моей длящейся пьесы.

Теперь о кощунстве. Нет, о кощунстве – в конце. Я придумал хорошую концовку для сего предуведомления с использованием образа Герострата.

Теперь лучше об иронии. Уверяю вас, что все это было писано с абсолютнейшей серьезностью. Этот вопрос мог бы встать, если бы не существовало моего вышеприведенного объяснения о содержании сборника.

Хотя что я все время оправдываюсь? Вот уж, действительно, вошел в роль поэта! Собственно, что есть позорного в иронии, даже не в иронии, а в веселости и естественности? Почему поэт острит, гаерничает, прыгает, пляшет, веселится, блюет, матерится в гостях, дома, в транспорте, на улице, в вытрезвителе, но как только берется за перо, сразу напоминает балерину, которая с известной всему миру балетной выправкой балетного училища Большого театра вошла в кабинет директора этого же театра: «Вам нужны балерины?» – «Нет.» – «Ну я пошла», – сказала якобы балерина, и тут сразу стало заметно, что она никакая не выпускница знаменитьго училища, а простая, милая, сутуловатая, косолаповатая советская женщина. Вот и все.

А теперь обещанный финал с кощунством, хотя вопрос о нем сам собой отпадает ввиду всего вышесказанного. Но если уж я все-таки, по требованию читателя, хочу сравнить себя с Геростратом, то все же не могу отдать себе некоторой дани справедливости. Все тексты всех очерненных мной поэтов спокойно по-прежнему лежат на своих прохладных и доступных читателю местах. Могут возразить, что просто не в моих физических силах, но в моих зломысленно-неисполнимых намерениях собрать и сжечь все издания всех поэтов, чтобы они остались только в обугленном виде в трудах поэтоведов. Не будем говорить о физических возможностях, но такого я, действительно, не имел в виду, хотя бы по простому для зрелого человека опасению натолкнуть личным примером на подобный род действия какого-либо из последующих творческих деятелей, решившегося бы уничтожить все предыдущие кладези поэзии, включая и мой собственный. Нет, пришла мне эта мысль на ум только сейчас, когда я стал описывать вышеописанного читателя, требовавшего от меня поступков непременно вандалистского характера. Сам бы я до этого не додумался, что опять-таки подтверждает совершеннейшую чистоту моих намерений и принадлежность к славной плеяде современных поэтов, продолжателей традиции славной русской поэзии.

Что и требовалось доказать.

МОЙ ДЯДЯ

11 | 01405 Мой дядя прошел через две революции,

Но всегда придерживался самых честных правил,

И когда он не на шутку заболел,

Кажется, раком печени (врачи так и не установили)

(Сказались старые раны и тяжелая жизнь),

То и тогда он был достоин всяческого уважения,

И никогда ничего не выдумывал,

Молодежь многому могла бы у него научиться,

Он был прямо целая наука,

Но ей, нынешней молодежи, видите ли, скука

Учиться, участвовать в общественной жизни,

Или посидеть с больным там день или ночь.

Эх, молодежь, молодежь! – вздыхал старый ветеран. —

Когда кто-нибудь возьмет тебя в ежовые рукавицы

Я ВЕРНУЛСЯ В МОЙ ГОРОД

11 | 01406 Я вернулся в мой город,

В Петербург, до слез знакомый.

Ах, как горько, горько мне!

Невыносимо горько!

И с детства так – от слез-слезинок

Набухали у меня за ушами железки.

И вот я вернулся,

И глотаю рыбий жир столбов фонарных.

Ах, как горько, горько мне!

Невыносимо горько!

Я ведь помню еще все телефоны,

Да некому, некому позвонить,

Разве только вот – в свой звонок дверной!

Ах, как горько, горько мне!

Невыносимо горько!

ПОРА, МОЙ ДРУГ, ПОРА!

11 | 01407 Пора, мой друг, время уже.

Сердце покоя просит.

(Сердце – не камень, не растение же!)

И все уносятся, уносятся

Частицы бытия.

Жизни, значит, частицы.

И нету в жизни счастья, Боря!

Но есть много-много разного другого – покой, воля…

И давно завидная представляется мне вещь,

Событие, что ли.

Давно бы пора бежать куда-нибудь!

Но не в Израиль же!

ХОРОШО!

11 | 01408 И несмотря на то, что эта улица, проспект

академика Вернадского – моя,

И на то, что эти дома из сборного железобетона – мои,

И даже на то, что в нашей куче – боевой кипучей —

И того лучше,

Но так уж получилось, что я пережил свои желанья,

И так уж получилось, что я разлюбил свои мечты,

И теперь остались мне одни страданья

И нечто, вроде гения чистой красоты.

ВЧЕРАШНИЙ ДЕНЬ В ЧАСУ ШЕСТОМ

11 | 01409 Вчерашний день в часу восемнадцатом

Зашел я на Красную площадь,

Центр столицы нашей родины города-героя Москвы,

В свою очередь являющийся

Центром мирового рабочего,

Демократического и освободительного

Движения трудящихся всего мира.

Там били девушку кнутом,

Нет, нет! Это не отсюда! Я оговорился! —

никого там не били.

И ни звука ни из чьей груди,

Только все шепотом показывали на мою музу:

«Смотрите! Смотрите!

Сестричка наша родная!»

ЗВЕЗДА КРЕМЛЯ

11 | 01410 Гори, гори, моя звезда!

Звезда Кремля приветная!

Ты у меня одна заветная,

Другой не будет никогда.

Звезда Кремля, звезда вечерняя,

звезда давно ушедших дней,

Ты будешь вечно неизменная

В душе измученной моей.

Твоих лучей волшебной силою

Вся жизнь моя озарена,

Умру ли я – и над могилою

Гори, сияй, звезда Кремля.

СВЕЧА ГОРЕЛА НА СТОЛЕ

11 | 01411 Мело, мело по всей земле,

И свеча горела на столе,

И шуршала по крыше снеговая крупка,

На Спасской башне 12 часов ночи били часы,

И горела знакомая негаснущая трубка,

И ласково улыбались чуть тронутые проседью усы.

На свечку дуло из угла,

И шуршала сильнее по крыше снеговая крупка,

На Спасской башне 3 часа ночи били часы,

И сильнее разгоралась знакомая негаснущая трубка,

И суровели чуть тронутые проседью усы.

И опять мело, мело по всей земле,

И все горела, горела свеча на столе,

И все шуршала, шуршала по крыше снеговая крупка,

На Спасской башне 8 часов утра били часы,

И не угасала знакомая негаснущая трубка,

И чуть седели чуть тронутые проседью усы.

ВЫШЕЛ ЗАЙЧИК ПОГУЛЯТЬ

11 | 01412 Раз, два, три

Вышел зайчик погулять.

Вдруг охотник появляется

И в зайчика стреляет.

На горе ли, на счастье ли,

Охотник оказывается метким ли, удачливым ли

Но он ровнехонько в зайчика попадает,

И, поскольку тот обернулся поглядеть, что, мол, за гад такой,

То пуля входит прицельно в лоб,

Как раз над складками переносья.

Перво-наперво она рассекает кожицу,

И та не успевает еще засохнуть

И закрутиться белой корочкой или

Пропитаться сочной кровью,

Как пуля вдавливает ее и волоски шерсти

Прямо в упругую кость черепа,

Проламывает последний и вместе с волосками же

Вламывается в черепное пространство.

Тут голова зайчика не выдерживает напора

И разлетается на многие кусочки,

И разлетается при этом в разные стороны

Много всего скользкого, липкого, текучего, теплого,

Что даже и говорить неприятно.

Вот так вот.

Пиф-паф! Ой-ей-ей! Ей!

Умирает зайчик наш.

Принесли его домой,

А он оказался труп охладелый

БОРОДИНО

11 | 01413 Скажи-ка, дядя, ведь недаром

Не зазря, не просто так, не впустую

же, не коту под хвост, не за

понюшку табака, не интереса

ради,

Москва, спаленная пожаром

Французу отдана, и немцу отдана, и

поляку отдана, и шведу отдана,

и татарину?

Ведь были ж схватки боевые,

Боевые, то есть, отступления, окружения,

контрнаступления, мешки,

котлы, удары, маневры.

И говорят еще какие!

Пушкин говорил, Толстой говорил,

Ленин говорил, Левитан говорил.

Среди зноя и пыли

Мы с Буденным ходили

На рысях, на галопах, на иноходях,

на тачанках, на броневиках,

на бронепоездах, на танках,

На большие дела.

Помнят польские паны, помнят француз —

ские агрессоры, помнят татар —

ские поработители, помнят немец —

кие захватчики, помнят

Псы атаманы,

Недаром помнит вся Россия

Про день Бородина, и про Куликово день

и про день Бреста, и про день

Волочаевский, и про день Сталин —

града, и про Даманский день

Да были люди в наше время —

Невский, Донской, Пожарский, Минин,

Скопин-Шуйский, Суворов, Куту —

зов, Багратион, Ушаков,

Нахимов, Корнилов,

Скобелев, Фрунзе,

Колчак, Деникин, Бу —

денный, Чапаев, Ко —

товский, Тухачев —

ский, Жуков, Ста —

лин.

Не то, что нынешнее племя!

Ну, кто у вас там – Зиганшин? Поплавский?

Богатыри не вы!

Нет, позвольте – а Гагарин? а Титов?

а Быковский, а Николаева-Терешкова, а Николаев, а Попович, а Комаров, а Волков?

У нас в жизни всегда есть место для подвига!

Плохая им досталась доля —

Кто умер, кто выжил, кто ранен, кто кон —

тужен, кто сел, кто вышел,

не многие вернулись с поля,

Не будь на то Господня воля,

Божья воля, Высшая воля, Мировая воля,

мировой закон, объективная необ —

ходимость, историческая

закономерность

Мы бы не дрогнули в бою

За столицу свою,

Нам родная Москва дорога,

Нерушимой стеной,

Обороной стальной

Разгромили бы, уничтожили бы врага.

Не будь, значит, на то воля —

Не отдали б Москвы

Ни в 1200 каком-то там, ни в 1610, ни

в 1812, ни в 1917, ни в 1941.

ДРУЗЬЯМ

11 | 01414 Друзья мои, прекрасен, великолепен,

неподражаем (это что-то

неземное!) – наш союз,

Он как душа – не в религиозном,

а в этом, как его, смысле – неразделим и вечен,

Неколебим, свободен (это что-то незем —

ное!) и беспечен,

Срастался он – это тоже что-то незем —

ное! – под сенью дружных муз.

И куда бы нас отчизна ни послала,

Мы с честью слово выполним ее,

Все те же мы – простые ребята, нам

целый мир чужбина,

Отечество нам – Царское Село, под Ленинградом

В ДОЛИНЕ ДАГЕСТАНА

11 | 01415 В полдневный зной в долине Дагестана

С свинцом в груди лежал недвижим я,

Я! Я! Я! Не он! Я лежал – Пригов

Дмитрий Александрович!

Кровавая еще дымилась, блестела, сочилась рана

По капле кровь точилась – не его! не

его! – моя!

И снилась всем, а если не снилась —

приснится долина Дагестана,

Знакомый труп лежит в долине той.

Мой труп. А, может, его. Наш труп.

Кровавая еще дымится наша рана,

И кровь течет-течет-течет хладеющей струей.

ШИРОКА СТРАНА МОЯ РОДНАЯ

11 | 01416 Широка страна моя родная – от 20° долготы

к востоку от Гринвича

до 80° долготы к западу от Гринвича

Много в ней лесов – 25  млн га,

полей – 36,5  млн га,

и рек – 23653 шт.,

Я другой такой страны среди 82 стран Европы,

67 стран Африки, 92

стран Азии и 121 страны Южной

и Северной Америк я не знаю,

Где так вольно – сказывается свежий

воздух и наличие большого числа курортов на побережьях Крыма,

Кавказа и Прибалтики —

дышит человек.

От Москвы – столицы нашей Родины и всего

мирового пролетариата, а также центра мирового революционного

и освободительного движений,

порта пяти морей до окраин —

Кушка, Чоп, Сахалин, Камчатка,

С южных гор – Кавказ, Памир,

до северных морей – Белое море,

Баренцево море, Карское море,

море Лаптевых и т. д.

Человек проходит как хозяин – смотрит

где что как лежит,

По просторам Родины своей, включающей

в себя 15 союзных республик

и граничащей с 40 иностранными государствами,

из них – 6 социалистических,

Всюду жизнь привольна – без эксплуатации

человека человеком,

без национального,

расового и религиозного гнета,

и широка

Словно Волга, Дон, Днепр, Днестр, Лена,

Кама, Ока, Индигирка, Нева,

Москва-река, Терек, Заравшан, Кура,

Ангара, Сев. Двина, Нижняя и Верхняя Тунгуски, Обь, Иртыш, Витим, Алехма, Алдан, Истра, Нерль, Амур, Байкал,

Гильменд, Амударья, Сырдарья и др.

течет,

Молодым – 35 лет – везде – в университеты,

институты, техникумы,

профессиональные училища,

вечерние школы и институты, аспирантуры, профессуры и т. д.

у нас дорога,

Старикам – женщинам после 50, а мужчинам

после 55 лет – везде у нас почет

и бесплатные пенсии от 60  руб.

и выше, вплоть до персональных

пенсий для особо заслуживших

большевиков, и все это не считая

бесплатного лечения, образования,

низкой квартирной платы и платы

за коммунальные услуги, и т. п.

Над Москвой весенний в конце марта, весь

апрель и начало мая ветер веет,

С каждым днем, начиная с 7 ноября (по

новому стилю) и 25 октября

(по старому стилю) 1917 года

все радостнее

жить,

И никто на свете – ни немцы, ни китайцы, ни американцы, ни англичане, ни французы, ни итальянцы, ни испанцы, ни австрийцы, ни шведы, ни финны, ни норвежцы, ни швейцарцы, ни евреи, ни арабы, ни турки, ни эфиопы, ни народы Африки, ни народы Океании, ни народы Арктики, ни народы Антарктики, ни канадцы, ни индусы, ни вьетнамцы, ни индонезийцы, ни австралийцы, ни чехи, ни поляки, ни югославы, ни шотландцы, ни ирландцы, ни корейцы не умеют

Лучше нас смеяться и любить людей, животных, насекомых, птиц, рыб, микробов, вирусов, фагов, клетки, гены, ДНК, РНК, китов, тюленей, стрикозавров, динозавров, коров, собак, кур, индюшек, бекон, вырезку, филе, рыбное филе, морков-ного зайца, природу, еду, питье, закуски, сладкое, морс, лимонад, Кока-колу, Пепси-колу, Оранжад, Байкал, томатный сок, виноградный сок, персиковый сок, тоник, музыку, театр, изобразительное искусство, прикладное искусство, реализм, натурализм, классицизм, романтизм, реакционный романтизм, сюрреализм, кубизм, лучизм, фовизм, имперессионизм, экспрессионизм, дада, неореализм, абстракционизм, футуризм, минимализм, поп-арт, оп-арт, концептуализм, мовизм, кич, маринизм, пленеризм, планеризм, альпинизм, скалолазание, подводное плавание, Пушкина, Лермонтова, Маяковского, Горького, Гомера, Феокрита, Сафо, Катулла, Проперция, Вергилия, Горация, Гюго, Бальзака, Золя, Антониони, Бергмана, Хичкока, Элиота, Десноса, Аполлинера, Сандрара, Клее, Миро, Хейердала, Шостаковича, Битлз, Ролинг стоунз, Пола Анка, Нила Даймонда, Питера, Пола и Мэри, Паркера, поэзию, кино, танец, жонглирование, балансирование, дрессировку, клоунаду, вольтижирование, акробатику, гимнастику, художественную гимнастику, фигурное катание, рыбную ловлю, охоту, кулинарию, кондитерию, дегустацию, шампуни, лосьоны, парики, вставные зубы, накладные ресницы, пудру, румяна, порошки, пилюли, лекарства, капли, порошки, клизму, презервативы, аспирин, стрептоцид, энтеросептол, капли Зеленина, эффект Лебедева, закон Менделеева, теорию Эйнштейна, преобразование Лоренца, геометрию Лобачевского, симфонию Моцарта, реформу Столыпина, кодекс Наполеона, речи Кони, скрипку Страдивариуса, паровоз Черепанова, проход Харламова, веление совести, крик души, боль сердца, одежду, обувь, нижнее белье, чулки, колготки, носки, трусы, бюстгальтеры, свитера, джинсы, Леви-Страусс, Ли, Сьюпер райфл, Кент, Лайки Страйк, Кемелл, Фемина, Форд Кадиллак, Ролс Ройс, Пежо, Фиат, Панасоник, Цейс, Шпрингера, диваны, стулья, столы, бары, жоржетки, окна, двери, мебель, унитазы, ванны, линолеум, паркет, плитку, обои, шифер, рубероид, кофемолки, кофеварки, пылесосы, телевизоры, радио, хоккей, футбол, баскетбол, легкую атлетику, бадминтон, регби, теннис, шахматы, шашки, карты, домино, кости, спорт, зиму, весну, лето, осень, январь, февраль, март, апрель, май, июнь, июль, август, сентябрь, октябрь, ноябрь, декабрь, дни недели, часы дня, минуты жизни, секунды счастья, космос, солнце, луну, Юпитер, планеты, звезды, созвездия, пульсары, звездную пыль, химию, физику, атомы, электроны, протоны, элементарные частицы, кванты, Кюри, Шредингера, Бора, Борна, Ландау, науку, Суворова, Кутузова, Александра Македонского, Цезаря, Велесария, Ганнибала, Наполеона, Валентшейна, Фрунзе, Чапаева, Жукова, Маркса, Энгельса, Ленина, историю, историю Рима, историю средних веков, новую историю, новейшую историю, географию, экономику, экономию, деньги, рубли, копейки, доллары, центы, фунты, пфенниги, драхмы, франки, экю, марки, шиллинги, левы, форинты, золото, серебро, платину, алмазы, жемчуг, аквамарин, топазы, кораллы, раковины, солдат, старшин, ефрейторов, сержантов, корнетов, поручиков, лейтенантов, капитанов, боцманов, майоров, подполковников, колонелей, полковников, генералов, генерал-майоров, командующих, командармов, главкомверхов, маршалов, фельдмаршалов, адмиралов, контр-адмиралов, вице-адмиралов, флигель-адъютантов, генералиссимусов, арехологию, нумизматику, зарубежные страны, социалистические страны, освободившиеся страны, капиталистические страны, виски, водку, джин, херес, чачу, вино, сигареты, наркотики, марихуану, ЛСД, гашиш, чифирь, материки, острова, полуострова, моря, океаны, реки, топи, болота, вулканы, гейзеры, паровозы, тепловозы, метро, трамваи, автобусы, кары, ракеты, самолеты, коктейли, камни, цветы и т. д.,

Но сурово брови и дула, и ножи, и штыки, и сабли, и рапиры, и секиры, и палицы, и тачанки, и броневики, и бронепоезда, и пушки, и пулеметы, и автоматы, и пистолеты, и танки, и кавалерию, и катюши, и самолеты, и ракеты, и атомные бомбы, и водородные бомбы, и подводные лодки, и крейсера, и линкоры

мы насупим

Если враг – Германия, Китай, США, Британия, Япония, Израиль, Албания, Чили, Греция, Индонезия, Гаити, Доминиканская Республика, Франция, ЮАР, Панама, ОАР, Саудовская Аравия, Индия, Камбоджа, Аргентина, Куба, Тайвань, Люксембург, Швеция, Дания, Канада, Италия, Эфиопия, Марокко, Алжир и др.

захочет нас сломать

Как невесту – незамужнюю женщину —

Родину мы любим,

Бережем как ласковую, заботящуюся о

нашем физическом, умственном, моральном, душевном, духовном, общественно-политическом и идейном здоровье, мать

Три битвы

1976

КУЛИКОВО ПОЛЕ

11 | 01417 Вот всех я по местам расставил

1 |00017 Вот этих справа я поставил

Вот этих слева я поставил

Всех прочих на потом оставил

Поляков на потом оставил

Французов на потом оставил

И немцев на потом оставил

И сверху воронов поставил

И прочих птиц вверху поставил

А снизу поле предоставил

Для битвы поле предоставил

Его деревьями обставил

Дубами, елками обставил

Кустами кое-где уставил

Травою мягкой устелил

Букашкой мелкой населил

Пусть все живут как я представил

Пусть все умрут как я заставил

Пусть будет все как я представил

Пусть победят сегодня русские

Ведь неплохие парни русские

И девки неплохие русские

Они страдали много русские

Терпели ужасы нерусские

Так победят сегодня русские

Что будет здесь, коль уж сейчас

Земля крошится уж сейчас

И небо пыльно уж сейчас

Породы рушатся подземные

И воды мечутся подземные

И звери мечутся подземные

И люди бегают наземные

Туда-сюда бегут приземные

И птицы собрались надземные

Все птицы-вороны надземные

А все ж татары поприятней

И лица мне их поприятней

И голоса их поприятней

Хоть русские и поопрятней

А все ж татары поприятней

Так пусть татары победят

Отсюда все мне будет видно

Татары, значит, победят

А, впрочем, завтра будет видно

БОРОДИНО

11 | 01418 Вот ты не отдалась Наполеону!

Ты села на семи холмах раскинув ноги

Раскрыв большое, как пещера, лоно

Уселась посреди ведущей в Рим дороги

С прекрасными и вялыми ногами

С прекрасными и круглыми руками

С прекрасными округлыми грудями

Посредь, посредь ведущей в Рим дороги

Запели умными красивыми словами

Те мудрецы с большими бородами

И мудрецы с большими головами

С большими и насупленными лбами

Трубя большими медными трубами

И зашагали стройными рядами в лоно…

Вот ты не отдалась Наполеону!

А нация культурная ведь все-тки —

Как говорил один слуга-убийца верткий

Не отдалась Наполеону все-тки!

А что ни говори – культурный все-тки

Другие принесли подарки-свертки

И ты блудила, отдалась ты все-тки

По мелочам, но отдалась ты все-тки

Сидела на холмах раскинув ноги

Блудила посреди ведущей в Рим дороги

И неба низкого касалась головою

И поводила в стороны ты головою

И улыбалась пьяной головою

И шли наружу лысой головою

Сыночки из тваво большого лона!

Вот ты не отдалась Наполеону!

Какая умница, что ты Наполеону

Не отдалась!

Все б ничего, но дети твоего блудного лона

Пошли кусать твои большие ноги

И все это посредь ведущей в Рим дороги

Пошли кусать твои красивы руки

Округлые твои большие груди

И ты сидишь покусанная ими

И ославленная ими

И ты сидишь прославленная ими

И кормишь их и кормишься ты ими

Вот так и запустело твое лоно…

Но вот грядет замест Наполеона

Иной чужак, он со спины грядет

Он по-другому, страшно он грядет

И ты не сможешь обернуться телом вялым

Не сможешь ты взмахнуть рукою вялой

Пошевелить ногой прекрасной вялой

Вот ты не отдалась Наполеону!

А этот твоего не жаждет лона

Твое он тело страшно разорвет

По косточкам тебя он разберет

По жилочкам тебя он расплетет

Землей и всяким смрадом занесет

И только так. И через сотню лет

Ты вынешь отдохнувшие большие ноги

И встанешь посередь ведущей в Рим дороги

Забывши имя, стать, забывши все за сотню лет

Ты встанешь из земли… А может – нет

И проклянешь свое былое лоно

Вот ты не отдалась Наполеону

СТАЛИНГРАДСКАЯ БИТВА [13]

11 | 01419 Что-то очень мне не спится

Что-то, что-то мне не спится

Слышу голос над собой:

«Вот тебе сейчас не спится

Оглянися за собой

В небе вон на водопой

Зверь идет воды напиться

Так прекрасен он собой

Весь прекрасен он собой

Женским обликом святится

А навстречу зверь другой

Зверь совсем, совсем другой

Он ужасен так собой

Он рыгает и ярится

Он идет сейчас на бой

С первым зверем здесь сразиться

Вот сейчас польется кровь

Вот она – твоя любовь».

И на землю каплет кровь

В месте том, где упадает

Что-то тихо подрастает

Все растет и подрастает

Злак какой

Росток какой

Зверь неведомый какой

Я хочу достать рукой

Только сплю и только снится:

Зверь идет на водопой

11 | 01420 Что я видел и что я знаю

В мире растений и мире бездетном

Жизни растений и смерти растений

Я не видел и не знаю

Что я видел и что я знаю

В мире животных в мире раздетом

Жизни животных и смерти животных

Я не видел и я не знаю

Что я видел и что я знаю

В мире людей в мире пославленном

Жизни людей и смерти людей

Я не видел и я не знаю

Связи времен

1979

Предуведомление

В наше время широкое распространение приобрел стиль документальной прозы; прозы, где язык времени, минуя лукавый и пристрастный голос автора, пытающегося притвориться рупором времени, говорит сам за себя, за людей, за эпоху. Единственное, что требуется в данном случае от честного писателя, вернее, составителя – это найти документы, выражающие самую суть времени, как содержательно, так и стилистически, и нанизать их на некий стержень последовательности, который дает этим документам раскрыться во взаимообогащающей полноте.

В данном случае, как мне кажется, документы, нами представленные, если и не станут литературным событием, то все-таки явятся ярким общественно-политическим портретом времени, отражая основные его тенденции и пафос борьбы Добра и Зла, Человеческого и Антигуманного, Правды и Лжи, Прогресса и Реакции, Прошлого и Будущего.

ДОКУМЕНТ № 1

Открытое письмо

Мы, великие деятели русской культуры, поднимаем свой голос протеста против незаконных преследователей П. Робсона – великого американского певца, мужественного гражданина, смелого борца за права человека, за равноправие, мир и разоружение, против расовой и классовой несправедливости, замечательного мыслителя и человека – и требуем немедленного его освобождения и предоставления права выезда на родину. Искусство принадлежит народу!

Пушкин А.С.

Гоголь Н.В.

Лермонтов М.Ю.

Некрасов Н.А.

ДОКУМЕНТ № 2

Открытое письмо

Мы, деятели советской культуры, поднимаем свой гневный голос протеста против незаконной и наглой деятельности группы Дантес – Гончарова и К° и травли великого русского поэта, гордости русской и мировой литературы, А.С. Пушкина, и требуем немедленного прекращения их антинародной деятельности. Мы обращаемся к нашему правительству с просьбой о скорейшем пресечении деятельности подобных антинародных элементов и принять возможные меры к срочной высылке их за пределы нашей Родины. Руки прочь от Пушкина!

Союз советских писателей

Союз советских художников

Союз советских композиторов

Союз советских архитекторов

Союз советских журналистов

Союз советских кинематографистов

ДОКУМЕНТ № 3

Открытое письмо

Мы, деятели русской и советской культуры и весь советский народ, поднимаем свой гневный голос протеста против политики геноцида, захвата и аннексии территорий независимых государств мидианитян, моавитян, аморритян, галаадитян, ханаанетян, иерихонитян и др., проводимой империалистическими кругами Израиля, и требуем немедленного ухода агрессора с временно захваченных территорий к границам, исторически сложившимся ко времени начала агрессии. В противном случае мы считаем своим правом и долгом принять соответствующие меры. Смерть агрессору!

Достоевский

Фет

Флоренский

Чаковский

Михалков

Грибачев

и др.

Высказывания

1981

Предуведомление

Каждое время по-новому осмысляет непреходящие культурные ценности, выискивая и выдвигая на первый план те стороны и аспекты, которые наиболее созвучны основным вопросам современности.

И наиболее яркое, тонкое и адекватное подтверждение этому находим мы в высказываниях деятелей культуры, так как они являются наиболее чувствующими и прямыми наследниками титанов прошлого, культурных традиций и культуры целиком.

Пригов о Пушкине

«…Пушкин и сейчас является соучастником наших сегодняшних свершений, живым собеседником, мудрым и лукавым ответчиком и учителем».

Д. Пригов

Пригов о Достоевском

«…Его образ, образ страдальца и прозорливца, певца взлетов человеческого духа и его чудовищных падений, образ творца, сострадающего твари, навеки запечатлелся в сердце каждого русского человека».

Д. Пригов

Пригов о Толстом

«…Титаническая натура, несравненный литературный талант и мастерство Толстого наложили неизгладимую печать на всю русскую литературу, незримо присутствуя в ней и проступая в ее лучших образцах».

Д. Пригов

Пригов о Блоке

«…Имя Блока – это не просто имя человека, это не просто имя поэта, это имя эпохи, его объявившей и через него объявившейся, это имя Поэта с большой буквы».

Д. Пригов

Пригов о Маяковском

«…Вечный дух бунтарства и новаторства, являющийся свидетельством неукротимости человеческой личности, нашедший в Маяковском свое яркое воплощение, призывает нас не следовать слепо его формальным приемам и конкретным результатам, но самой сути пребывания его в этом мире».

Д. Пригов

Пригов о Мандельштаме

«…Его гордая и горькая муза бессменно стоит перед нами и смотрит нам в глаза, испытывая нашу совесть, честь и мужество».

Д. Пригов

Пригов о Пригове

«…Сын своего времени, впитавший в себя все его ужасы, парадоксы и вдохновения, он останется всегдашним примером честной и нечужеродной жизни в современном ему языке».

Д. Пригов

Образ Рейгана в советской литературе

1983

Предуведомительная беседа

РЕЙГАН Почто тревожите прах мой?

МИЛИЦАНЕР По то, что хотим оценку дать!

РЕЙГАН То дело Божье, но не человечье!

МИЛИЦАНЕР А Бог на то нас здесь и поставил!

РЕЙГАН Не губите бедную душу!

МИЛИЦАНЕР Ты сам ее загубил!

РЕЙГАН Спасите, научите!

МИЛИЦАНЕР Нет! Ты от века таким замыслен! А мы лишь оценку даем.

11  | 01421 Что же так Рейган нас мучит

Жить не дает нам и спать

Сгинь же ты пидор вонючий

И мериканская блядь

Вот он в коросте и в кале

В гное, в крови и в парше

А что же иного-то же

Вы от него ожидали

11 | 01422 Трудно с Рейганом нам жить

Хочет все нас победить

Безумный! Победи себя!

А не то так обернется

С нашей помощью придется

Побеждать тебе себя

11 | 01423 Вот избран новый Президент

Соединенных Штатов

Поруган старый Президент

Соединенных Штатов

А нам-то что – ну, Президент

Ну, Съединенных Штатов

А интересно все ж – Президент

Соединенных Штатов

11 | 01072 Я с Картером свыкся, хоть он и наш враг

И рифма уж есть – провокатор

Тут Рейган откуда-то взялся вчера —

Насмарку пошел весь мой Картер

Когда бы чудной мериканский народ

задумался хоть бы над этим:

Ему ведь без разницы – этот иль тот

А тут гибнет четырехлетний

Серьезный труд

11 | 01424 Вот Китай на вьетнамцев напал

Осуждает его наша пресса

Только я осуждать бы не стал

Они тоже ведь – бедные люди

Они просто орудье в руках

Исторических сил объективных

Ревзьянистами Бог наказал

Им случиться – самим хоть противно

11 | 01425 На этого бы Годунова

Да тот бы старый Годунов

Не в смысле, чтобы Сталин снова

А в смысле, чтобы ясность вновь

А то разъездились балеты —

Какие славные мы здесь!

Давно пора бы кончить это

Какие есть – такие есть

11 | 01426 Наш Анатолий Карпов разгромил врага

Коварно мыслящего тупо

Так славный воин Карацупа

С собакой на границе бил врага

Так Карповым разгромлен подлый враг

Весомо, окончательно и зримо

Японскую эскадру под Цусимой

Так легендарный потопил Варяг

На Бородинском так и Куликовом

Полях так поднималась Русь

И в страхе падал иностранный трус

Всходило солнце вслед

И вслед всходил враг новый

11 | 01427 В людях совести уж нет

Она где-то там гуляет

Да цветочки собирает

А тут меркнет белый свет

Боже! Боже! Боже! Боже!

Что творится там в Камбодже! —

Негров вешают, стреляют

По Дунаю вниз сплавляют

И плывут они в Шираз…

То ли дело здесь у нас

Среди снегов

11 | 01428 Лебедь, лебедь пролетает

Над советской стороной

Но и ворон пролетает

Над советской стороной

Ой ты, лебедь-Ворошилов

Ой ты, ворон-Берия

Ой, страна моя, невеста

Вечного доверия!

11 | 01429 Вдали Афганистан многострадальный

Вблизи – многострадальный мой народ

От одного многострадального к другому

Летит в виде подарка самолет

И в самолете – воинские части

А в воинских частях сидит народ

Народ – ведь он всегда ленив отчасти

Не повезут – так сам не побежит

11 | 01430 Он жил как пламенный орел

Тито

Иосиф Броз

Что даже Сталин-тигр

Своей клешней его не поборол

Среди взаимообразных игр

Но старость – ведь она не тигр

Не посмотрела, что орел

Жизнь отняла без всяких игр

И он рухнул как подрубленная на лету топором

под корень птица

11  | 01431 Они нас так уже не любят

Как Сталин нас любил

Они нас так уже не губят

Как Сталин нас губил

Без ласки его почти женской

Жестокости его мужской

Мы скоро скуки от блаженства

Как какой-нибудь мериканец

Не сможем отличить с тобой

11 | 01432 Вот американский Президент

Жаждет он душой второго срока

А простой советский диссидент

Он и первого не жаждет срока

Что же к сроку так влечет его

Как ни странно – что и Президента

Всякий в мире на своем посту

И не в наших силах преодолеть это

11 | 01433 Так они сидели

На той ветке самой

Один Ленин – Ленин

Другой Ленин – Сталин

Тихую беседу

Ото всех вели

Крыльями повеивали

На краю земли

Той земли Восточной

В Западном краю

Мира посередке

Ветки на краю

11 | 01434 Люди доброй воли: соберитесь!

И людей недоброй воли проклянем

Вот они стоят кругом – фашисты

Полыхают атомным огнем

Среди них есть и кто поневоле

Кто обманут, кто не видит свет

Они думают, что они люди доброй воли

А на самом деле они – нет

11 | 01435 Вот у Грузии есть Руставели

У нас же – Пушкин супротив

Кто победит, коли свести?

Пожалуй что и Руставели

Да нет, пожалуй. Все же Пушкин

За ним огромный ведь народ

Да все мы братья! лучше-ка вот

Поворотим-ка наши пушки

Против общего врага

11 | 01436 Опять поляки метят на Москву

Понять их можно – ведь столица мира

Сначала Солидарность там и хунта

А после – прямым ходом на Москву

Как в сорок первом, но не оттягать

Теперь земель им исконных российских

Нет, дорогой товарищ Ярузельский

Москвы вам покоренной не видать!

11 |01073 А вот Цзян Цзинь – боярыня Морозова

Китайской современной стороны

Ее поступки на суде странны

И пена на губах почти что розовая

И что-то доказать пытается

Но уж смеются добрые китайцы

Над тем, чему недавно были так верны

Какой по сути ужас бепримерный

Для тех, кто жив одной идеей, хоть и скверной

Вот так тайфун свирепый пронесется

Оглянется – ах, вон не догубил

А воротиться нету высших сил

Во власти низших гибнуть остается

Вот так вот и человек

11 | 01437 Так во всяком безобразье

Что-то есть хорошее

Вот герой народный Разин

Со княжною брошенной

В Волгу бросил ее Разин

Дочь живую Персии

Так посмотришь – безобразье

А красиво, песенно

11 | 01080 Штатские – они все в Штатах

А в мундирах – в СССР

Если там у них по штату

Есть в мундирах, например

Так это одно названье

Снял мундир – не различить

А у нас – не совлачить

Как и всякое призванье

Сладкое, мучительное

11 | 01082 По сообщеньям иностранной прессы

И сообщению агентства ТАСС

В столице мусульманского Ирана

Воинствующие реакционные студенты

В международных нарушение законов

И двусторонних соглашений захватили

Советского посольства персонал

Попытки все дипломатическим путем

Освобождения советских граждан

Добиться оказались безуспешны

Тогда чуть слышимый из вражеского стана

Морзянки голос долетел из Тегерана

Он ликуя летел и скорбя:

Вызываем огонь на себя!

11 | 01438 Вот Достоевский Пушкина признал

Лети, мол, пташка в наш-ка окоем

А дальше я скажу, что делать

Что веселей на каторгу вдвоем

А Пушкин отвечал: Уйди, проклятый

Поэт свободен! Сраму он неймет!

Что ему ваши нудные страданья!

Его Господь где хочет – там пасет!

11 | 01439 Шостакович наш Максим

Убежал в страну Германию

Господи, ну что за мания

Убегать не к нам, а к ним

Да к тому же и в Германию

И подумать если правильно

То симфония отца

Ленинградская, направлена

Против сына-подлеца

Теперь выходит что

11 | 01440 Он не китаец, вроде

Не мериканец, вроде

И не еврей он, вроде

Но и не советский, вроде

А кто ж такой он будет?

А Жискар Д’Эстен он, вроде

Или Миттеран он, вроде

В общем, что-то в этом роде

Во французском во народе

11 | 01441 Вот мериканцы не хотят

С нами согласье заключить

Они, понятно, что хотят

Нас обмануть и заключить

Все кажется им: поднатужатся

И нас железом перегнут

Да все они внаружу тужатся

А надо тужиться вовнутрь

11 | 01442 Вот у них там, у французов —

Миттеран, Наполеон

А у нас зато – Кутузов

Жалко только помер он

С чьей же помощью придется

Их заманивать опять

Не хотят они – а жаль!

Знать, самим идти придется

11 | 01443 Вот так всегда вначале

У этих самых ляхов

Вот выдвинули Леха

Валенсу для начала

А там Шопены разные

Мицкевичи суровые

И Пушкины-Суворовы

И братья Карамазовы —

С нашей стороны

11 | 01444 Чтобы режим военный утвердить

То надо б отключать канализацью

И не одна не устоит

Цивилизованная нацья

Когда фекальи потекут вовне

Ведь дух борьбы – он гордый по природе

Он задохнется в этаком говне

И полностью умрет в народе

11 | 01445 Внимательно коль приглядеться сегодня

Увидишь, что Пушкин, который певец

Пожалуй скорее что бог плодородья

И стад охранитель, и народам отец

Во всех деревнях, в уголках ничтожных

Я бюсты везде бы поставил ему

А вот бы стихи я его уничтожил

Ведь образ они принижают его

11 | 01446 Кто очень хочет – тот увидит

Народ российский – что он есть

Все дело в том – уж кто увидит

Его каким – такой и есть

Вот скажем Ленин – тот увидел

Коммунистическим его

А Солженицын – тот увидел

Богоспасительным его

Ну что же – так оно и есть

Все дело только в том – чья власть

11 | 01447 Вот порушен в Польше мир

А вослед американцы

С ними ну давай тягаться

Словно мы им здесь детишки

А у нас варенье там

Нет вот, будьте-ка любезны —

Мир как две великих бездны

Где ни ступишь – всюду смерть!

11 | 01448 Кто это полуголый

Стоит среди ветвей

И мощно распевает

Как зимний соловей

Да вы не обращайте!

У нас тут есть один

То Александр Пушкин —

Российский андрогин

11 | 01449 Не хочет Рейган нас кормить

Ну что же – сам и просчитается

Ведь это там у них считается

Что надо кушать, чтобы жить

А нам не нужен хлеб его

Мы будем жить своей идеею

Он вдруг спохватится: А где они

А мы уж в сердце у него!

11 | 01450 Клевещет Рейган распроклятый

На нас без всякой там стеснительности

Давно пора привлечь бы по семидесятой

Статье его к ответственности

Он веселится там на расстоянии

Да тесен мир – как все тут задрожит

Что и без нашего прямого настояния

Сам за статьею прибежит

11 | 01451 Китайцы, скажем, нападут

На нас войной – что будет-то?

Кто в этом деле победит? —

Китайцы, верно, победят

А, может, наши победят

А в общем – дружба победит

Ведь братские народы-то

11 | 01452 Хочу за мир бороться против США

И против Чили и против Китая

В Париже на конгрессе выступая

Их обличать, величием дыша

И довод выдвигать коммунистический

Неодолимый и почти мистический

Который и доказывать не надо

Он в сердце уж у них, у гадов

Сам

11 | 01055 Дело мира в основе проиграно

Потому что не хочет нас Бог

Со врагами селить в отдалении

Все в соседстве их селит от нас

Скажем, дружим мы вот с аргентинцами

Чтобы рядышком нас поселить

Ан вот, селит нас рядом с китайцами —

Где уж миру и счастию быть

11 | 01056 Вот ходим, выбираем малость

В суды, в районные советы

Так как же тогда оказалось

Что Рейган президентом

Как будто все предусмотрели

Да вот в системе нашей значит

Какая-то вот есть слабинка

Куда он вот и пролезает

11 | 01453 Они живут не думая

Реакционны что

ну что ж, понять их можно

А вот простить – никак

Верней, простить их можно

А вот понять – никак:

Ведь реакционеры —

А с легкостью живут

11 | 01059 Не хочет Рейган свои трубы

Нам дать, чтобы советский газ

Бежал как представитель нас

На Запад через эти трубы

Ну что ж

Пусть эта ниточка порвется

Но в сути он непобедим

Как жизнь, как свет, как песня к ним

Он сам, без этих труб прорвется

Наш газ

11 | 01063 Вот могут скажем ли литовцы

Латышцы разные эстонцы

Россию как родную мать

Глубоко в сердце воспринять

Чтобы любовь была большая

Конечно могут – кто мешает

11 | 01454 Ну, Рейган ясно – зверь безумный

Но он ведь тоже не изъят

Из истины – в нем тих и свят

Идеи нашей объективной

Есть маленький росток, когда же

Росток в сознанье прорастет

То сердце розой расцветет

И этот зверь ягненком ляжет

И не укусит

11 | 01455 Вот евреи на Ливан

А чего им нужно там? —

А им бедным кровопийцам

Арафатинки хотится

Дело ясно, дело ясно

Дело – вылитый табак!

Ах ты, Ясер! ах ты, Ясер! —

Глупо быть желанным так

11 | 01456 Когда идеи славные Чучхе

Помножены на принципы Чхолимо

Превысят скорость славного Чхолимо

И превзойдут великое Чучхе

Но ветхой силой нашего ума

И слабостью души дрожащей

Нам их не удержать слепящих

Они свободные уйдут – и тьма

Настанет

11 | 01457 Вот он Рейган к себе их манил

Завлекал золотыми объятьями

Но Бог этого не попустил

Потому что с китайцами братья мы

Породнились мы плотью и мифами

Породил нас родимый шамбал

Потому что с китайцами – скифы мы

А вы – бляди и злой интеграл

11 | 01458 А что? – вот такие ребята рождаются

Чего захотят – от того не отступят

Канадцев побьют и Корчного отлупят —

От них уж другого и не ожидается

Повсюду с народом! а если побьют кого

Из наших – тот сразу в народ и вминается

Как не был! У них же побьют кого —

Тот долго один на дороге валяется

11 | 01459 Друзья – они ведь люди сложные

Вот скажем тот же взять Китай

Уж как вредил нам невозможно он

А все ведь друг, а все ведь свой

Да и враги ведь люди сложные

Вот тех же мериканцев взять —

Продукты шлют нам всевозможные

А все – враги, едри их мать

11 | 01460 Поляки все не образумятся

Все с демонстрациями ходят

А жизнь тем временем проходит

Себе как тихая безумица

Все неприкаянная ходит

И к нам бывает что заходит

Но уж как полная безумица

11 | 01461 Я жил в года, когда свистали пули

Холодной атомной войны

Когда ветра с Востока дули

И гибли лучшие сыны

Но содрогался враг безумный

В преддверье смерти неизбежной

Когда с высокой мировой трибуны

Его разоблачил товарищ Брежнев

Леонид Ильич

11 | 01462 Своими Рейган подлый трубами

До смерти нашего сгубил

Потом эмбарго отменил

Да уже поздно – не воротишь уже

Наука будет наперед

Ему, да вот ему не скажем мы

А то неправильно поймет

И всех по одному нас сгубит здесь

11 | 01463 Вот говорят, что наши люди

Хотели Папу подстрелить

Так этого ж не может быть —

Они мертвы для нас заране

Священнослужители, стало быть

Хотя вот их и подстрелить

Не преступленье, стало быть

В этом узком смысле

11 | 01464 Когда один в виде Небесной Силы

Иосиф Сталин над страной летал

То кто бы его снизу подстрелил? —

Против небесных снизу нету силы

Но все же его сверху подстрелили! —

Не ушел!

11 | 01465 Мы – Миттераны

Мучат нас раны

Соцьяльные мучат

Мы соцьялисты

Мы коммунисты

Пусть нас научат

А коммунисты

Соцьялистам в ответ:

Да, вас научишь! —

В вас совести нет

Классовой

11 | 01466 Вот представитель наш в ООН

Опять в Америке остался

И ясно представляет он

С чем он теперь навек расстался

Впрочем, и раньше представлял

Когда достойно представлял

Нас в ООН

11 | 01467 Безумц Иван – безумец первый

Безумец Петр – безумц второй

А там и третий и четвертый

А там и мы как есть с тобой

И дальше дальше поскакали

Энергья все-таки какая

Во всем

11 | 01468 В железном бункере своем

С какой-то норной тварью схожий

С экземою покрытой кожей

Сидел он с Евою вдвоем

Германский рухнувший Адам

И изгнанный уже из рая

Он говорил ей: Дорогая

Сейчас вот яду тебе дам

И мы пойдем в поту кровавом

Возделывать поля небес

Кто нас возьмет – не знаю, право

Возможно Бог, возможно бес

На этот труд кровавый

Без

Гарантий

11 | 01469 Петр Первый как злодей

Своего сыночечка

Посреди России всей

Мучил что есть мочи сам

Тот терпел, терпел, терпел

И в краю березовом

Через двести страшных лет

Павликом Морозовым

Отомстил

11 | 01470 Я женщин не люблю, хотя вот

Мне плутни их порой милы —

То Фурцева министром станет

То Тэтчер – лидером страны

А то бегут, бегут – куда вы?

Раскрепощенные, куда? —

А мы как у Акутагавы

Читал Расёмон? – вот куда

11 | 01471 Видением Москвы прекрасной

Он был в Нью-Йорке поражен

Забыв детей, оставив жен

Бежал с единым к Богу гласом:

В Москву! В Москву! О, Боже мой!

И голос был ему от выси:

Москва везде, где ты помыслил

Москвой

11 | 01472 На Хисена на Хабре

Да Гуккуни Уэддей

Там Кадаффи-Миттеран

Рейган-Картер – кто храбрей

Я храбрей всех, лам-ца-ца

Вот пишу я черт-те что

Пострадаю д’ ни за что

Так

Ради красного словца

11 | 01473 Скажем, вот она – Японья

Ничего уже не помнит

Где Варяг, а где Цусима

А мы просто объясним ей.

Накося-ка выкуси-ка

А то сику всяка сука

Будет здесь

11 | 01474 Домик вот в Ростове есть

Среди маленького сада

Что же Рейгану здесь надо?

Что порушит мир он здесь?

Что порушит мир он весь?

Этот домик, этот садик

Просто так – за злобы ради

Иррациональной

11 | 01475 Вот опять они в Гренаде

Друг друга перестреляли

Токмо революцьи ради

А иначе бы едва ли

Стали бы стрелять – поди ж ты! —

Может быть товарищ Бишоп

Жил бы, в садике копался

Да кто знает-предрекает

Может, все равно б стрелялся

Может быть судьба такая

У них

У ревлюцьонеров

11 | 01476 Вашингтон он покинул

Ушел воевать

Чтоб землю в Гренаде

Американцам отдать

И видел – над Кубой

Всходила луна

И бородатые губы

Шептали: Хрена

Вам!

11 | 01477 На Западе есть коммунисты

И у нас тоже полно коммунистов

На Западе есть соцьялисты

И у нас тоже полно коммунистов

На Западе есть христиане

И у нас тоже полно коммунистов

На Западе вот черт-те что есть

И у нас тоже полно коммунистов

11 | 01478 Бедные южные корейцы

Мы им подбили самолет

А следом их министров вот

Взорвали с Севера корейцы

Почто на бедных-то набросились

Своих министров что ли нет

Иль свой сбивайте самолет

Коли вы умные такие

Ан нет вот – умные, да не такие

Другие умные

11 | 01479 Вот взять того же Рейгана —

Он мелкий президент

Последний прецедент

Вздыхания истории

Над глыбой коммунизма бьется

Средь мировой тоски

Да и совсем он, Рейган, сгинь —

А сердце и не всколыхнется

Даже

11 | 01480 Вот он, вот он – конец света

Завтра встанем в неглиже

Встанем-вскочим – света нету

Правды нету! денег нету!

Ничего святого нету! —

Рейган в Сирии уже

11 | 01481 Дядя Рейган, помоги!

Вот они здесь – коммунисты

Я же маленький-несчастный

Даже пикнуть не могу

Подожди, дитя мое

Бомбу вот возьму нейтронную

Все здесь к черту, е-мое

Разнесу я, и не тронут они

Тебя

Мертвенького

Премии

1985

Предуведомление

Совет Министров, рассмотрев предложения Комитета по Ленинским и Государственным премиям в области литературы, искусства, архитектуры и других областях эстетической и духовно-мистической деятельности, постановляет присудить премии за 1985 г.

1. Пушкину Александру Сергеевичу, поэту (посмертно), за выдающийся памятник русской и мировой литературы, являющийся буквально энциклопедией русской жизни конца XVIII-го начала XIX-го веков, роман в стихах «Евгений Онегин».

2. Гоголю Николаю Васильевичу, писателю (посмертно), за 2-ю часть романа «Мертвые души» (утрачена), явившуюся бы значительным вкладом в культурную и духовную жизнь России середины XIX века.

3. Авторскому коллективу архитекторов и художников (посмертно) за архитектурный комплекс «Храм Христа Спасителя» (снесен), являвшийся в свое время значительным вкладом в культурную и духовно-мистическую жизнь русского народа-победителя.

4. Ансамбль «Среднерусская возвышенность» в составе Гундлах Свен (автор песен и вокал), Стакетти Никола (гитара-соло), Пригов Дмитрий Александрович (чтение стихов, саксофон и крик Киким[o]ры), тов. Беломедведь (клавишные), Воронцов С. (бас-гитара), тов. Петр (ударные), Бакштейн И. (кандидат философских наук) за серию будущих выступлений, которые, возможно, окажут неодолимое влияние на все музыкальные и авангардные сферы жизни народов СССР и всего мира.

Председатель Совета Министров

И. Сталин, В. Молотов, Н. Булганин,

Н. Хрущев, А. Косыгин, Н. Тихонов, Д.А. Пригов

Опера всех времен

1991

Поет во тьме Спарафучиле

Чтоб Джильду бедную убить

Бедную! Бедную! Беднууууююю!

(Как Сталин, кстати, Бухарина! – Кто? – неважно! —

кого? Бухарина? – неважно пока!)

А Джильда бледная, а Джильда

Удара не бежит судьбы!

(Как Бухарин, но не совсем! – не совсем? – нет, нет,

не совсем!)

Вот нож заносится кровавый! кровавый! кровавый! кровавый!

Она ж поет: О, Боже Правый! О, Боже! Бооооже! Оооо! Боооже! Правый!

А Бухарин: О, вожди будущего! О, молодое, молодое! молодое! молодое поколение вождей!

А Спарафучиле поет: Смерть! Смееерть! Смеееееерть!

А Сталин так гнусно пришепетывает: шмееерть, шмееерть! шмееерть слезливой гааадине!

А Джильда: О Боооже! Боооже!

А Сталин: Га-аа-ааааа-ааадина!

А Бухарин рыдает, на своих коленях остреньких стоя:

О, вы, вы, вы, будущие светлые, невозможные, невообразимые в своей светлости, все темное и тяжкое здесь превозмогающие, все ошибки наши просветляющие, все чаяния наши исполняющие, всех друзей наших очищающие, всех врагов наших изничтожающие, о поколение! поколение! поколение! поколение юных светлых, смотрите, вот стою я на коленях – (Уууууууу – отвечают они!) о поколение новых, неведомых, прекрасных (Ууууууууу – снова они) вождей будущего! о, Горбачев неведомый! Ельцин невообразимый! Шеварднадзе, Собчак, Попов! о, светлые, светлые и невозбранные еще моим темным настоящим! (Уууууу – отвечают они из будущего Уууууу-ыыыыы-уууу), о, Собчак! Собчак! Собчак! Соб-собсоб! Уууу-ыыыы! Собчакчакчак! Ыыыыы-уууу-ээээээ-юююю! Соб-соб-чакакакакака! Ооооооо! Ииииииии-уууууу-ээээ-ыыы!

А Спарафучиле и Сталин: Смеееерть! Смеееерть! Смеееерть!

А Джильда и Бухарин: Оооо! Оооо! Оооо! Божее Прааавый!

Уууу-ээээ-ыыыы-иииииииииии-ююююююю

Смерть! Смееееерть! Смееееерть!

Боооже! Ооооо! смерть-смерть-смерть!

Ууууу-яяяяяя-ыыыыыы! да, да, смерть ужасная, бесчестная, от рук палача с толстыми черными ногтями и усами тараканьими!

о, смерть моя невинная! Нет, нет, – говорит Сталин – смерть гадины! слезливой гадины! Ууууууу-ээээээээ-ююююююю-иииииии-ыыыыыыы!

Нет, нет, смерть, смерть чистая и высокая!

Нет, нет, гадины, гадины смерть!

Нет, нееееет свееетлаяяяя!

Уууууу-ыыыыыыы-ээээээ-ююююююю!

Смерть гааааадиииныыыыыы!

О, вожди будущего, о, скажите ему, что смерть моя колоколом предупреждения и надежды прозвучит в сердцах ваших!

А Джильда: Ооооо! Ооооо (выше)! Ооооооооо

(совсем высоко)

Уууууууу-ыыыыыыыы-эээээээ-юююююю-ааааааааа-ыыыыыыыыыыыыыыыыыы

Смерть!

Неяркие подобообразияэкзистенциальных частушек

1992

Предуведомление

Надо сказать, что эта затея в самой основе неудачна, обречена на провал. Попытка повязать, вплести в чистый, почти геральдически жесткий и определенный стиль частушки некие мелкие миазмы экзистенциальной мягкости, смутности и милости изначально обречена. Обречена, естественно, на провал. Я пытался, пытался справиться с ложно сформулированной и поставленной задачей. Да куда там! Неудача явила свое лицо уже изначально, даже доизначально. Я не хотел себе в этом признаваться. Сам факт, что из 130 опусов в сборник вошли всего где-то около 25–27, говорит за себя. А все-таки, все-таки, как говорят, в науке и отрицательный результат есть результат, то есть, в определенном смысле, результат положительный, квазиположительный. А поскольку я все-таки не искусством прямым занимаюсь, но и (к сожалению) не прямой наукой, то результат нерезультата есть тоже результат – только это и заставляет меня, скрепив сердце, явить свою неудачу постороннему глазу, притворяясь, что так и надо, что так и хотели, что это вроде бы даже и удача некая.

Как это, в общем-то, и есть на деле.

11  | 01482 Сбоку – полоз, сверху – жесть

Снизу – ластоногое

Такое

Но для девчат поныне честь

Значит очень многое

Порой

11 | 01483 Даже в мерзостном клопе

Сколько понамешано

Всего

Не говоря уж

Как прекрасно в прошлом пел

Русский тенор Лемешев

В сороковых

11 | 01484 Маршал старше адмирала

А адмирал – полковника

Маша платье замарала

Кровью

Да тихо так, толковенько

Застирала

Никто и не заметил

Да и не удивительно – ей лет уж за 40

Вдовица

11 | 01485 Ой ты, дитятко мое

Птичечка колибри

Все кругом хуе-муе

Но страшного калибра

Несоразмерно, в смысле, ни с чем

11 | 01486 Подхожу я к мандавошке:

Ваше превсходительство

Отпечатай на гармошке

Официальное свидетельство

Про меня

В этом мире

11 | 01487 Гармонист, а, гармонист

Сыграй про гениталии

Солнце светит, воздух чист

Господи – в Италии

Никак

11 | 01488 Вася, Васенька, пойдем

Не то вовсе пропадем! —

А чего нам пропадать

Ведь мы не ебена мать

Какая-нибудь

11 | 01489 Подлый враг пришел к врагу

И сказала вражина:

Все, я больше не могу! —

Что же, и уважим его! —

Отвечал враг

Здравствуй Здравствуй

1993

Предуведомление

Ну, «Здравствуй» здесь означает примерно то же, что в русской традиции метафизической и эротической сопричастности почти всем модификациям (вплоть до мельчайших, сливающихся с ограниченно мелко персональными, с ними идентифицирующихся полностью) коммунального тела русской метаантропоморфности. Как у Блока: О Русь моя, жена моя, здравствуй! Или у Пастернака! Или у Есенина, у Достоевского, Федорова, Горького, Хлебникова, Шолохова, Исаковского, Мусоргского, Пахмутовой, Шеллинга, Новалиса, Вагнера, Ницше, Кришнамурти, Рамакришны, Вивекананды, Тейяра де Шардена, Пудовкина, Уитмена, Папюса, Леви-Стросса, Сталина… Хотя нет, Сталина – нет! А может, да? – Нет, все-таки, нет! Да и некоторые из вышеперечисленных, пожалуй, нет. Даже большинство из них. Вот так всегда.

11 | 01490 Здравствуй, здравствуй, хуй

Экий ты плохой

А он мне: Нехай! —

Говорит лихой

Ишь ты

Лихость-то в нем вся видна

Еле-еле —

Двадцать сантиметров роста

Господи, на мне короста

Времени, поди, одна

Метра два

11 | 01491 Здравствуй, здравствуй, дивный Рейн

Здесь, я помню, третий рейх

Среди вымпелов и рей

Восходил, да ты не дрейфь

Батюшка

Я никому не скажу —

Это все уже в прошедшем

Разве только сумасшедший

Старик

Вон, кивает мне:

Помню, мол, помню! —

Ну, помни, помни

11 | 01492 Здравствуй, здравствуй, всяко

Тако иль инако

Блока-Пастернака

Дай-ка, простирну-ка

Простыночки подкровавленные

Потому что, братцы, кровь

То и значит – что любовь

Произошла на этом месте

Сама собой

11 | 01493 Здравствуй, здравствуй, жопа с маслом

Вернее, с ручкой

Да тебе с такой массой

Дивной

Регулярную бы мессу

Посреди большого места

Служить

А нам худеньким да малым

Как-нибудь уж маргиналом

С краешку

Незаметно прожить.

11 | 01494 Здравствуй, здравствуй, колобок

У тебя такой лобок! —

Какой у меня лобок? —

Ну, какой у колобков! —

Но у колобков нет лобков! —

Да, но ведь отсутствие лобка – совсем не то, что скажем, – ничего; отсутствие лобка ведь специфическое его качество как именно лобка, и в этом смысле – вот такой лобок! —

Согласен!

Но пасаран

1993

Предуведомление

Эй, кто там? – А кто там? – Ты кто? – А ты кто? – Гаврош, ты слышишь, скажи, клич: Но пасаран! но пасаран! но пасаран! – Слышу! – Так вставай! – Не могу! – Можешь! – Не могу! – Но клич слышишь: но пасаран! но пасаран! но пасаран! – Слышу, слышу! – Так вставай: но пасаран! – Не могу! – Можешь! – Холод сковал члены мои! Холод? – Да, да, лютый холод! – Как это? – Я их просто не чувствую! – Не чувствуешь? – Да! да! смертельный холод сковал их! – Но ведь: но пасаран! но пасаран! но пасаран!! – Не могу! не могу! – Гаврош, но пасаран! – Я в могиле, в могиле лежу. – В могиле? Гаврош! – Да, да, черви съели все во мне, что могло бы откликнуться! – Но: но пасаран! но пасаран! но пасаран! (тут вступает в поддержку и радио как мощная энергетическая подпитка живого времени) но пасаран! но пасаран! но пасаран! – Но ведь черви, черви все съели во мне и то, что могло бы откликнуться: но пасаранннн! но пасараннн! (звучит действительно как-то мертвовато) но пасаранннн! – Черви, говоришь? – Да! да! нету, нету мне радости в кличе твоем! – Но Гаврош! но пасаран! но пасаран! но пасаран! – Нету, нету меня! нет! – Гаврош! – Меня нет! нет! нет! – Гаврош! но пасаран! но пасаран! но пасаран! – Меня нету! – Гаврош, а кто же мне ответит? – Червь, червь, заместитель мой! – Ох, хорош Гаврош! ничего не скажешь, даже: но пасаран!

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

Гаврош, Гаврош, ты слышишь?

Гаврош, Гаврош, мальчик мой

Ты слышишь?

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Гаврош! Гаврош! мальчик

Ты слышишь?

Ты слышишь?

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Назад ни шагу

Назад ни шагу

Назад ни шагу

или

Назад ни шагу

Назад ни шагу

Назад ни шагу

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Назад ни шагу

Назад ни шагу

Назад ни шагу

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

Гаврош! Гаврош!

Ты слышишь ли, мальчик?

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Если враг не сдается – его уничтожают

Если враг не сдается – его уничтожают

Если враг не сдается – его уничтожают

Гаврош! Гаврош!

или

Если враг не сдается – его уничтожают

Если враг не сдается – его уничтожают

Если враг не сдается – его уничтожают

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Если враг не сдается – его уничтожают

Гаврош!

Если враг не сдается – его уничтожают

Если враг не сдается – его уничтожают

Гаврош!

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

Гаврош! Гаврош, мальчик

Ты слышишь?

Дранг нах остен

Дранг нах остен

Дранг нах остен

или

Дранг нах остен

Дранг нах остен

Дранг нах остен

или

Дранг нах остен

Дранг нах остен

Дранг нах остен

или

Дранг нах остен

Дранг нах остен

Дранг нах остен

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

Гаврош, Гаврош!

Ты слышишь? —

Нет, нет, меня нееееет!

Гаврош! —

Меня нет, нет, нет!

нет, нет! нет!

Гаврош! —

Меня нет! нееет!

Гаврош! —

Меня нееееет!

Гаврош! Гаврош! Гаврош!

Меня нет, нет, нет, нет!

Нееееет!

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

Гаврош! Гаврош!

Меня нееееет!

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Дранг нах остен

Дранг нах остен

Дранг нах остен

или

Дранг нах остен

Дранг нах остен

Дранг нах остен

Гаврош!

Меня нет, нет, нет, нет!

Нет, нет, нет, нет, нееееет!

Но Гаврош!

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Дранг нах остен

Дранг нах остен

Дранг нах остен

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Дранг нах остен

Дранг нах остен

Дранг нах остен

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

Гаврош! Гаврош! где ты? где ты?

Меня нет, меня нет!

нет, нет, нет, нет, неееет!

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Если враг не сдается – его уничтожают

Если враг не сдается – его уничтожают

Если враг не сдается – его уничтожают

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

Гаврош! Гаврош!

Меня неееетуууу!

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Дранг нах остен

Дранг нах остен

Дранг нах остен

или

Дранг нах остен

Дранг нах остен

Дранг нах остен

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Дранг нах остен

Дранг нах остен

Дранг нах остен

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Уна фуртива лакримаааа

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

или

Уна фуртива лакрима

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

Или

или

или

Уна фуртива лакримааа

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или-или-или-или-или

Ти-ра-ра-ри-рари-рарам

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Ти-ра-рар-рари-рам

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

(пауза, долгая пауза, тишина)

Был какой-то день, да, да, я помню, был какой-то день! я шел куда-то, вроде, со всеми! да, да, я шел со всеми на демонстрацию и что-то случилось, не помню! ах, да – я же ребенок! ребенок я был! (Гаврош! Гаврош! – меня несет! меня несет!) я же ребенок был! все понятно! все понятно! а я потерялся! все понятно! (Гаврош! – меня несет! неееее!) я потерялся и смотрел по сторонам! все понятно! смотрел и почти плакал, ах да, я же ребенок был – все понятно! – что понятно? – ну, я был ребенок, потерялся, это понятно? – это понятно! – потерялся и понял, это как вроде: Гаврооош! Меня нееету! и тут подошел он и спросил: Мальчик, ты кого ищешь? – я не знаю! – ты потерялся? – я не знаю! – пойдем со мной! – я не знаю! – я люблю мальчиков! (Гаврооош! – меня нееет!) – я, я не знаю! – пойдем! (твердым голосом и чуть посуровел!) я люблю мальчиков! – я, я, я, я не знаю! – пойдем! (повысил он голос и несколько почернел!) – я не знаю! не знаю! не знаю! – пойдем! (закричал он и черный весь! черный!) – я не знаю! не знаю! не знаю! меня неееет! – пойдемммм! (а сам весь волосом порос, глаза блещут, зубы сверкают!) пойдеммм! – меня неет – пойдеммм! – меняя нееееет! – пойдеммммм! – меняя неееееет! (тишина, тихо начинается радио бедное, одно, одно, долго одно!)

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Пойдем! пойдем! —

Меня неееет! —

Пойдем, пойдем, я люблю мальчиков

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Я люблю, люблю мальчиков! —

Меняя нееееет! —

Пойдем, пойдем!

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Меняяяя нееееет!

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Меняяяя неееет! —

Пойдееееем! —

Меняяяя нееееет!

или

Пойдеееем! пойдеееем!

Меняяяя неееет!

или

Пойдеееем! пойдееееем! —

Меняяяя нееееет!

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Меняяя неееет! —

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Меня нееееет!

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Пойдем! пойдем! —

Меня неееет!

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Меня нееееет!

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Меня нееееет!

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Меня нееееет!

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Меня нееееет!

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Меня неееет!

Меня неееет!

Меня неееет!

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

или

Но пасаран

Но пасаран

Но пасаран

НО ПАСАРАН

Победа с минимальным преимуществом

1999

Предуведомление

Скажи, назови на одну лишь единицу больше – и ты победил. Да, но на ту существенную, основополагающую, онтологическую единицу! А то мы тут все время обмениваемся всякими незначащими, ускользающими, взаимоопорочивающими и взаимопревращающимися единичками. Вглядись, различи, сделай усилие, найди способ, произнести ту, которая и есть единственно жизнеспособна и победительна!

* * *

Самсон приходит к Далиле и говорит: Один!

Два! – говорит Далила – Я победила!

И, действительно, победила

* * *

Наполеон приходит в Москву и говорит: 1812!

1813! – отвечают русские – Мы победили!

Да, вы победили! – сумрачно соглашается Наполеон

* * *

Гитлер подкатывает к Москве и вопиет: 1941! —

Сталин хмурит брови, но, посмеиваясь в усы, отвечает: 1945! На 4 больше! – Я выиграл! —

Он выиграл

* * *

Приходит Маяковский к Мандельштаму и говорит: 21! —

22! – нервно и невпопад отвечает Мандельштам

И, знаете ли, выиграл

* * *

Коммунисты восклицают: 1917!

1956! – отвечают антикоммунисты

Тогда 1968! – настаивают коммунисты

Но 1987 все равно больше! – говорят антикоммунисты

Да, больше! но лучше ли? – скрипят зубами коммунисты

* * *

Приходит ко мне злодей и говорит: 5! —

6! – отвечаю я

Тогда восемь! – говорит злодей

Тогда девять! – отвечаю я

Тогда 12! —

Тогда 13! —

Тогда 14! —

Тогда 15! —

Тогда 288! – вскрикивает он

Тогда 289! – спокойно отвечаю я

Да, выходит, ты в выигрыше всегда – сокрушается он

Но в выигрыше ли?

* * *

Пушкин выкладывает: 37! —

38! – отвечает кто-то посторонний

И что же, значит, – он победил?

* * *

Один с половиной! – говорит Ельцин

Один и три четверти! – отвечает у нас уже почти любой – Я победил! —

Как это ты победил? – удивляется Ельцин

Бедный, бедный Ельцин

* * *

Две параллельные! – четко говорит Эвклид

Геометрия искривленного пространства! – отвечает Лобачевский

Кто прав? кто победил? оба уже и умерли давно

* * *

Один! – говорит Маргарита и падает

Два! – говорит Фауст и качается

Три! – говорит Мефистофель и смеется

Три с половиной! – говорит Гете и сам выбирает победителя

* * *

67! – говорю я

Почему 67? —

А потому, что П плюс Р плюс И плюс Г плюс О плюс В = 17 + 18 + 10 + 14 + 16 + 3 = 67!

Тогда 1 + 23 + 14 + 1 + 20 + 16 + 3 + 1 = 79! Я победила! – говорит Ахматова

Но у тебя на две буквы больше. Если я за каждую из двух дополнительных букв накину всего лишь по каких-то 7, то получится 81! Я победил

Продолжение рутины

Продолжение рутины

2002

Предуведомление

Всякие стихи после завершения моего проекта являются как бы посмертными и суть материализация рутины, которая является в данном случае неким метастихом, уже обращая мало внимания на сами стихи с их конкретным содержанием.

11  | 01495 Я видел замок за прудом

С надвратным львом, пространством сжатым

Там рота целая с сержантом

Жила, я им махал рукой

По берегу противлежащему

Прогуливаясь, лев изящною

Головою

Кивал в ответ

11 | 01496 Если бы мне быть рожденным женщиной

Или чуть позднее юным гомосексуалистом

Я бы жил на содержании

Вырабатывая высокий профессионализм

Сожительства, собазнительности и нарциссизма

Правда, в отличие от прочих холодных профессионализмов

Столь тесно повязанный с естественностью телесных проявлений

Что, понятно, слабеет вместе с естественным угасанием организма

Переходя в простую эксплуатацию нажитых связей

Что, впрочем, не позорнее ничего другого

Подобного

Резко от этого отличающегося

Того же героизма, к примеру

11 | 01497 Если бы мне вырасти в семье коммунистов

И самому коммунистом

Не испорченному слабостью государственной

И исторической невозможностью

Я имел бы дальнее орлиное зрение

И принимал бы все случившееся за должное

Выстраивая все в суровую систему жестких взаимозависимостей

Сам встраиваясь в них

Слабея и сходя на нет

Принимая конечность своей жизни

Все-таки, как случайность

Нехотя нарушая чистый закон должного и вечного существования

11 | 01498 Коврик, на котором умирала моя собачка

На неведомой подмосковной дачке

До сих пор меня посещает

И ничего мне не прощает

Ни тогдашней слабости, ни поздних славных дат

И говорит: Ты виноват! ты виноват! ты виноват! —

И я соглашаюсь

11 | 01499 Скользит таинственный обходчик

Вблизи сохранности путей

Он быстр, стремителен, находчив

Он полон неземных затей

Вот он оглядывается в оба

Как рысь свисающая с ветвей

И быстро зарывает бомбу —

Это одна вот из затей

Его

11 | 01500 Посадили мы цветы

Многие на то труды

И духовные гимнастики

Положили, смотрим – свастики

Маленькие изо всех тычинок

Лезут! – по какой причине? —

Не понять

11 | 01501 Посыпал снег, выходит дворник

На это чудо посмотреть

Он месяц прожил как затворник

В сторожке созерцая смерть

И завораживая жало

Ее – да вот, не удержала

Сторожка

Дворника

11 | 01502 Что будет, если сложить Аз и я? – будет Азия

Что будет, если сложить индуса и три я? – будет Индустрия

Что будет, если сложить город Грац и я? – будет Грация

Что будет, если сложить философа и меня? —

будет Философия

Что будет, если сложить негра и меня? – будет Нигерия

Что будет, если сложить Бер (медведь по-немецки) и меня —

будет Берия

Что будет, если сложить некоего, который очень сер и меня —

будет Серия

Что будет, если сложить аномал

(такое взрывчатое вещество) и меня?

– будет Аномалия

И хватит

11 | 01503 Круто кверху забирает

Досточтимый самолет —

Ваш стремительный полет

Беспримерно поражает! —

Да кого тут поражать

Просто вот летаю, блядь! —

Профессия такая

11 | 01504 Приходит женщина-солдат

Американский

К живому мусульманину

Он женщине-то, может, рад

Но не в военном звании

И качестве

И статусе

Он говорит ей: Женщина!

Знай свое место! —

А американская военщина

В ее образе ему в ответ:

Лежать!

Руки на голову!

Молчать!

11 | 01505 Глядишь на фотографию

Старинную —

А там они стоят

Засмотришься – вбегут

Стремительною мафией

Холодных мертвецов —

Лицо, скорей лицо

Закрой!

А то худо будет

11 | 01506 Подрались женщины ножами

Из гладких рук струится кровь

Мне их не жаль, меня не жаль им

Причиной вовсе не любовь

А дырка, скажем, на чулке

Или зажатая в руке

Утаенная

Сотня

11 | 01507 Сижу с тарелкой творога

Проходит некто – вроде, родственник

Во лбу сияют, соответственно

Посеребренные рога

Ты родственник ли мне? А рог

Зачем? – А ты на свой творог

Посмотри! —

Гляжу – действительно – вспухает и весь посеребрен

творог мой

11 | 01508 Котлетки – милые котятки

Лежат у едока в тарелке

Он их сейчас порежет мелко

И в обозначенном порядке

Поедать будет

Едок лишь открывает рот

А они ему и говорят:

Безумный

Опомнись!

11 | 01509 Кто видел воду Гераклита

Бегущую – та не про нас

А наша вечная налитая

Стоит здесь не пошевелясь

На колыханья не размениваясь

Даже

И с нами, вечными, обмениваясь

Значительными словами

11 | 01510 Какой неудобоваримый

Роскошный день, как падишах

Прошла собака, путаясь в ушах

Протяжный, дальний, аварийный

Сигнал донесся и погас

Пожар, наверно – в самый раз

Быть пожару

11 | 01511 Набежали люди в масках

И лупцуют – вот беда!

А вы пробовали лаской? —

Пробовали, он тогда

Нас

Лупцует

11 | 01512 Вот вхожу я в воду черную

Погружаю в воду пальцы

И веду кота ученого

За собой веду купаться

Уж я тянул, что было мочи

Бил я его палкой

А кот воды не хочет

Кот взял, да и заплакал

11 | 01513 Как-то советский маршал Градов

Да им числа подобным несть

Вернее, не было

Явился к Сталину и отдал честь

А честь-то отдавать не надо

Она – самое дорогое, что у человека есть

Хотя, конечно, как и все остальные, он отдал ее задолго

до получения своего маршальского звания

и визита к Сталину

11 | 01514 Суровый герцог Каганович

В Кремле сидел вторую ночь

И мрачно думал: Третья ночь ведь

Уже не в силах мне помочь!

Пойду к великому я горцу

И голову склоню на плаху

А, может, все и обойдется

А, может, меня просто на хуй

Пошлет —

И все!

И, действительно, обошлось

11 | 01515 Какая прелесть – старичком

Сидеть и лапкою паучьей

Тянуться и упасть ничком

И вслед забыться… или лучше

Сидеть и вовсе никуда

Там не тянуться, иногда

Вскидываясь

Слабенькой головкой

Вернее, маленькой головкой на слабенькой шейке

11 | 01516 Мальчик с маленькой пипиской

Воду писает в фонтанчик

Вечереет, солнце низко

Обезлюдело, а мальчик

Не уходит… Мальчик, мальчик!

Думается, что фонтанчик

Проходит сквозь тебя, не отпуская

Как жизнь, как возраст детства или юности

А отпустит – так и упадешь

Так и смерть сразу

11 | 01517 Захожу в пустой сарай

Ничего и вправду нету —

Тихо, сухо, словно рай

А не как у этого

Достоевского учителя —

Такой темной и мучительной

Банькой с пауками

Он представлен

11 | 01518 Кирасир

Насрал

В керосин

Не ради славы, сир

Красиво, сир —

Согласен, согласен, красиво

1

11 | 01519 Двое видят из машины

Как подолы подобрав

В небе плавают вершины

Белоснежных горных глав

Их восторженные взоры

Притомились красотой

Да – один вздыхает – горы!

А второй уж пустотой

Залит

По горло

2

11 | 01520 Двое, выглядывая из машины

Видят высоко над собой

Плавающие вершины белоснежных гор

Их восхищенные глаза

Утомляются от вида этих красот

Да – говорит один – горы!

А второй уже весь полностью по самое горло заполнен пустотой

11 | 01521 Что в память бедную запало?

Мышей и крыс ночные тушки

Венецья вдоль своих каналов

Развешенная для просушки

Далеких голосов глиссандо

И Сильвьи лик оливковатый

При поминаньи Алессандро

Мгновенно, словно белой ватой

Некой

Укутываемый

11 | 01522 Как прекрасны два чистых мужчины

В белых свободных рубашках

Сидящие друг напротив друга

За небольшим столиком открытого кафе

Откинувшись на круглые спинки плетеных кресел

Рассеянно глядящие друг на друга

Долгим прохладным взглядом

11 | 01523 А подтянем-ка ракеты

Да и бомбы всевозможные

И ударим-ка по Питеру! —

А зачем? —

А чтобы была одна Москва

Исчисленные стихи

1983

Предуведомление

Уже давно, не знаю, откуда (да и никто, к кому я ни обращался, не дал мне сколько-нибудь вразумительного ответа на сей вопрос), пришла мне в голову идея написания десяти тысяч стихов. Поскольку пришла она откуда-то, следовательно, там предусмотрели и возможность исполнения подобного предприятия посредством меня. По моим подсчетам (соответственно темпам моего писания), это будет исполнено к году, примерно, 90-му. Следовательно, и войны не будет года до 90-го. Мне представляется, что сей аргумент гораздо основательней всех прочих на этот предмет.

Подобно, как в известной истории про путешественника, застигнутого в горах проливными дождями и пережидавшего непогоду у берега вздувшейся реки. На его вопрос о возможных сроках окончания непогоды один местный горец отвечал, что скоро кончится. Когда же путешественник полюбопытствовал об основаниях подобного оптимизма, горец ответствовал: «А то река переполнится».

Конечно, будучи заинтересованным более делом спасения мира, чем исполнением поэтического долга, я мог бы сознательно оттягивать написание последнего катастрофического стихотворения, с целью продлить мирный период на нескончаемый срок, определяемый только моими способностями прожить нескончаемо долго. Но это было бы нарушением правды моих взаимоотношений с Судьбой, и я был бы незамедлительно наказан, и через то непонятным (и, может быть, гораздо более ужасным) способом пострадало бы и все человечество.

Для того чтобы читатели и просто люди, заинтересованные делом мира, могли следить за драматургией моих (а через это и их собственных) отношений с Провидением, решил я нумеровать каждый опус порядковым его номером по мере написания.

Некоторые лакуны в нумерации объясняются просто тем, что у меня есть норма отсева стихотворений – примерно 30 % (или больше, но ни в коем случае не меньше). К тому же я распределяю стихи по разным сборникам, и внутри сборников могут быть перестановки, диктуемые композиционными и сюжетными соображениями.

Так что – будем следить.

11 | 01524 Мне нелегко в моей стране

5864 И вправду ведь – страна нелегкая

Вот климат, скажем, портит легкие

Она же губит сердце мне

Да ведь и я ей, между прочим

Наверно тоже что-то порчу

Но что? – неясно вот вполне

11 | 01525 Красавица взирает страстно

5883 Сочася телом молодым

И что ей смерть и Государство —

Лишь некий невесомый дым

Но годы быстрые минуют

Мой след уж в небесах увял

А она только понимает

О чем я мудрый толковал

11 | 01526 Пушкин, Пушкин, ты могуч

5864 Ты гоняешь стаи туч

Безутешных, всенародных

Уходи, меня не мучь!

11 | 01334 Вот милицанер стоит на месте

5889 Наблюдает все, запоминает

Все вокруг, а вот его невеста

Помощь скорая вся в белом подлетает

Брызг весенних веер поднимает

Взявшись за руки, они шагают вместе

Небеса вверху над ними тают

Почва пропадает в этом месте

11 | 01479 Безумец Иван – безумец первый

5906 Безумец Петр – безумец второй

А там и третий, и четвертый

А там и мы как есть с тобой

И дальше, дальше поскакали

Энергья все-таки какая

Во всем

11 | 01527 Вот у Горького Максима

5938 Дочки две да и два сына

Но врагом отравлены

Умерли все пятеро

Вот ведь – не коварен ли

Мало и распять его

Врага

11 | 01528 Я люблю хоккей канадский

5983 Хоть и человек советский

Но люблю хоккей канадский

Я как человек советский

Не как человек канадский

Любит свой хоккей канадский

Или наш хоккей советский

Или наш народ советский

Любит человек советский

Не канадский

11 | 01529 Когда в Наталью Гончарову

6020 Влюбился памятный Дантес

Им явно верховодил бес

Готовя явно подоснову

Погибели России всей

И близок к цели был злодей

Но его Пушкин подстерег

И добровольной жертвой лег

За нас за всех

11 | 01530 Вот жара вонзает жало

6048 Землю сушит нагишом

Да бляха-муха пробежала

А и следом дождь прошел

Хорошо вот – бляха-муха

А то быть голодным всем

Потому что власть совсем

Невозможная старуха

Ничего уже не может

11 | 01531 Люблю я Пепси-колу

6054 И Фанту я люблю

Когда ходил я в школу

Их не было тогда

Была же газ-вода

Ее солдаты пили

И генералы тоже

А ведь все это были

Войны герои – Боже!

11 | 01532 В кружок, товарищи, собьемся

6059 И скажем, словно глядя в воду:

О дайте, дайте нам свободу!

А нет – и так мы перебьемся,

А может быть, и перебьем

Своим терпеньем небывалым

Им кажется – что вот нас мало

А нас и вправду – мало

11 | 01533 Вот и забыли председателя

6081 По имени Мао Дзе-дун

А был уж как властитель дум

И в качестве даров подателя

А щас с протянутой рукой

Летит к нам сам: О, помяните!

Ведь был я многих знаменитей

А мы в ответ его – ногой!

11 | 01534 Вот советский патриарх

6086 Президенту мериканскому

Говорит слова прекрасные:

Поимей, проклятый, страх!

Мериканский ж президент

Смотрит в очи патриаршие

А они совсем не страшные

Где ж тут страху поиметь

11 | 01535 Когда советский человек

6096 Вдруг замечает, что нечайно

Он несоветский человек —

Какой же род тогда отчайнья

Вдруг посетит его – но нет

Он глубже, чем его мы числим

Он знает в постиженье чистом

Что несоветского-то нет

В природе, даже темной шибко

А если есть – то как ошибка

Суждения

11 | 01536 Вот она какая

6102 Саблями сверкая

Доблестью сверкая

С посвистом, да с риском

С выправкой небрежною

Ой, кавалерийская

Ой, донская

Ой, левобережная

С поймами-озерами

Густо-заливная

Ой, краснознаменная

Ой, да продувная

Сзади вся в оборочку

Гладко впереди

Ой, да с поллитровочкой

Приходи

11 | 01472 Петор Первый как злодей

6103 Своего сыночка

Посреди России всей

Мучил что есть мочи сам

Тот терпел, терпел, терпел

И в краю березовом

Через двести страшных лет

Павликом Морозовым

Отомстил

11 | 01537 Помню: этой ночью именно

6114 Помню звезды и луну

Повстречал я там одну

Уж не помню даже имени

Может, имени Калинина

Или имени там Ленина

В общем, ясно – академия

В тихом шелесте знамен

Неприступная на вид

Шел, смотрю – она стоит

Был приятно удивлен

11 | 01538 Ужас весь цивилизацьи

6120 Эта теплая вода

Отключают вот когда —

Некуда куда деваться

Или вот канализацью

Отключают вот когда

Деревенский, скажем, житель

В огород к себе бежит он

Ну, а скажем городскому

Безутешному какому

Так куда ж бежать скорбя

Разве что вовнутрь себя

Во внутреннюю жизнь

11 | 01539 Все хорошо у нас в стране

6124 Лишь с мертвецами неизвестно —

Куда это они вовне

Уходят построений местных

Хоть что-нибудь для них придумали б

Ведь жизнь сложна, прости Господь

Оттель полюбоваться хоть

А то зачем все это строили

11 | 01540 Когда б Цветаевой Марине

6126 Ивановне дожить до нас

Ее тотчас бы уморили

Все эти, скажем без прикрас

Ужасные произведенья

Анальных дырок изведенья

Да что Цветаева – Ахматова

И та нас всех покрыла матом бы

Как будто приговор устами

Ложноклассический над нами

Произнесла

11 | 01541 Голос слышен на частотах

6135 Полный разных нечистотов

Идеологических

Да и политических

Но навстречу свежим ветром

Наш несется чистый шум

Уши глушит, но при этом

Вычищает ум

11 | 01542 Мои мускулы железные

6160 Атлетическая стать

Вовсе ведь не бесполезные

Позволяя гордым стать

Позволяют быть прекрасным

Вечно юным в молодежь

Даже в смерти час ужасный

Грозно крикнуть: не пройдешь!

11 | 01339 Полюбил я от детства Милицию

6176 И не мог ее не полюбить

Я постиг ее тайную суть —

Совпадать с человечьими лицами

Человеку же с нею совпасть —

Все равно что в безумие впасть

Потому что конкретные лица мы

По сравненью с идеей Милиции

11 | 01543 Несметных туч пылают хоры

6177 Гром с яростью грохочет всей

Словно Президиум Верховный

Небес и высших областей

Избрать собрался Председателя

Числа собравшимся им несть

Зиждителя избрать, Создателя

А Председатель-то уж есть

И без них

11 | 01544 Когда б товарищ Кириленко —

6186 Один товарищ говорил —

Когда бы горькую не пил

А сладкую какую пил

То как товарищ был Черненко

Да вот товарищ Кириленко

Не захотел быть как Черненко

Товарищ, и все пил и пил

И что ж товарищ Кириленко? —

Он выгнат из Политбюры

Там стало пусто бы, кабы

Не оставался там Черненко

Товарищ

11 | 01545 Вот раз они меня обидели

6186 И тут же холод наступил

А я все на своем стоял

И холода не отменял

И они ясно это видели

Но после я подумал просто:

А люди-то за что страдают

Работы сельские и просто

Простой народ за что страдает

И отменил

11 | 01546 Вот купил свининки

6191 На колхозном рынке

А свининка неплохая

Только очень дорогая

И картошка дорогая

Да и свекла дорогая

Жизнь уж очень дорогая

Хоть и дорогая

А каб дешевая была

Всякая бы дура

Знай себе жила

В ус не дула

А тут надо сильным быть

Надо хитрым быть

Умным, умным надо быть

Чтобы жизнь прожить

Дорогую

11 | 01547 Ах, сгубила меня политика

6194 В смысле внутреннем и вовне

Ах, кабы сгубила меня эстетика

Или в крайнем случае этика

Иль какая там кибернетика

А то вот сгубила меня политика

И пожрала меня во мне

11 | 01548 Арафат – он был нам друг

6203 А теперь не то чтоб враг

Но так повернулось вдруг

Что вот вроде и не друг

Хотя еще и не враг

Да не в этом дело ведь

Всюду прах и всюду смерть

Веют

Жизнь поэта

1984

Предуведомление

Что есть жизнь поэта? Думают: поел, попил, смахнул слезу – и пошел, в смысле – жил, жил, да и помер.

Нет. Поэт живет, он как все ест, пьет, смахивает с дрожащих ресниц горькую слезу, выходит за порог и уходит. Может, что и не так, – я сужу только по себе.

11 | 01549 Будто бы яркая жизнь протекает

6920 Якобы красочная во весь рост

А вот возьмешь ее, скажем, за хвост —

Вся-то водичка с нее и стекает

Глянешь в крысиное личко ее

Да ничего – вроде, личко свое

Знакомое

11 | 01550 О, как давно все это было

1  | 00058Как я в матросочке своей

6988 Скакал младенцем меж людей

И сверху солнышко светило

А щас прохожих за рукав

Хватаю: Помните ли, гады

Как я в матросочке нарядной

Скакал! ведь было же! ведь правда! —

Не помнят

11 | 01551 Чем я, скажем, не медведь

6995 Слева приглядеться если —

Моюсь редко и со смыслом

Силу чтоб не потерять

Молча у окна сижу

Только веки поднимаю

Потому что понимаю:

Коли что в ответ скажу —

Так и выйдет

11 | 01552 Я верю, мне жизнь улыбнется

7040 Румяным голландским лицом

Не щас – так когда там придется

Хотя бы уж перед концом

И взявши под ручку как дусю

С седьмого сведет этажа

А там уже сам не спеша

На семь этажей углублюся

В землю

11 | 01553 Я растворил окно, и вдруг

7074 Весь мир упал в мои объятья

Так сразу, даже страшно так

Вот – не обиделись собратья б —

Некрасов, Рубинштейн, Орлов —

Но им я не подам и виду

Я с ними как обычно буду

Наедине же – словно Бог

Буду

11 | 01554 В те времена певал им Дант

7098 И рассуждал им умный Кант

Это потом уже Дантес

На Пушкина с ножом полез

А щас уж все развращены

Настолько среди многих книгов

Что равноразвращенный Пригов

Их развращенные умы

Растрогает лишь, может

11 | 01555 Какое счастье, боже мой!

7118 Пока еще в квартире светлой

Курю я с фильтром сигареты

Пока еще вполне живой

А мог бы в ватнике ходить

И лес ненужный мне валить

Преступником в народе слыть

А после в том же во народе

Героем может быть прослыть

Посмертным

11 | 01556 Что-то вот рука болит

7129 Современник мой не охнет

Скажет лишь: У гада вот

По делам рука и сохнет

Я потрогаю рукав

И отвечу: Что ж, ты прав —

За грехи наши общие

11 | 01557 Растите умными-здоровыми

7206 А то вот мы в военны годы

Больными были от природы

Да и войной были подорваны

Вот поглядите-ка на нас —

Один на ножку припадает

Другой стихи как зверь кропает —

Да это я один и есть

Все это

11 | 01558 Куда несет волна клозета

7232 Мои родные испражненья

В какую даль, в какую Лету

Они бегут в опереженье

Моей не мене смрадной плоти

Души зловонной от грехов

Родные, вы меня найдете ль

В том, самом лучшем из миров

Нам всем обещанном

11 | 01559 Это что же там светится, няня? —

7389 Это светится имя Москва

Мы с тобой вот живем в Петербурге

А Москва нам пока неясна

Это в будущем там еще будет

Все вокруг будут рушить-крошить

Мы с тобой вот живем в Петербурге

А потом уж не будут здесь жить

И Москва станет родиной нашей

Златоглавою, мать их ети

Да ты спи, непоседливый Саша

Нам поутру на площадь идти

Сенатскую

11 | 01560 Вот жаркая, словно Освенцима печь,

7485 Любовью меня хочет женщина сжечь

Я голый стою перед нею и плачу

Рукою являя стыдливость девичью

Она же, покручивая черный ус:

не бойся – смеясь говорит мне – мит унс

Бог

11 | 01561 Вся жизнь исполнена опасностей

7493 Средь мелких повседневных частностей:

Вот я на днях услышал зуммер

Я трубку взял и в то ж мгновенье

Услышал, что я чистый гений,

Я чуть от ужаса не умер —

Что это?

11 | 01562 И твари, ползущей из разных щелей,

7515 Тайком самовольно шепчу: Благоденствуй

И тут же оглядываюсь – а не действую ль

Несчастный, противу я воли там чьей

Которая гонит их всех на меня

Меня ж на пути им поставила вещего

С большими зубами, с глазами горящими

Чтоб всех загубил, так и не замоля

Себе прощения

11 | 01563 Вот дождь идет, мы с тараканом

7524 Сидим у мокрого окна

И вдаль глядим, где из тумана

Встает желанная страна

Как некий запредельный дым

Я говорю с какой-то негой:

Что, волосатый, улетим! —

Я не могу, я только бегать

Умею —

Ну, бегай, бегай

11 | 01564 Отойдите на пять метров

1  | 00073А особенно девицы

7622 Я щас буду материться

Воздуха пускать до ветру

Отчего? – да просто так

Как бы некий жизни акт

Спасительный

11 | 01565 Причинно-следственный отдел

7631 Совсем меня замучил

Вот выхожу я между дел

Иду куда получше

Они ж под рученьки берут

И говорят: Пройдемте!

А я кричу: Пустите, дяди! —

Да кто ж поверит, кто поймет

11 | 01566 Обрыв обрывался и вниз уходил

7642 Где с ложечки я таракана кормил

Он сил набирался и молча твердил:

Постой, наберуся положенных сил

Добром отплачу! – А на что мне добро?

Подкормишься, значит, чуток – и добро

И прикончу

Продолжение

1993

Предуведомление

И вправду – продолжение. Никак кончить писать не могу – вот и продолжение. И, видимо, еще не одно. А в то же самое время некий знак, метка, мол, вот главное случилось, а дальше – то же самое. Ну, как: Ждите ответа! Поезд дальше не пойдет! Вот и продолжение – оно как бы и продолжение, и как бы уже и все. Конец. Дальше можно и не читать.

11 | 01567 Присядет дитя на пенек

И вынет из старой котомки

Обычного хлеба кусок

Серого

И голосом скажет негромким

Детским, ломающимся:

Спасибо, Господь, за кусочек! —

Ты кушай, ты кушай, сыночек

У меня еще есть для тебя кое-что

11 | 01568 Приезжаю я к кузине

Загород – святое время

У нее полны корзины

Ягод и грибов, варенье

Немыслимое

Варится

Здравствуй, милая кузина!

Она смотрит светло-светло

Но молчит

И вдруг – дивная картина:

Исчезает все бесследно

И понятно —

Год-то нынче 1993

И ее уже на свете-то лет 10 как нет

Да и я сам вроде есть – а как тоже, наполовину нет

11 | 01569 Возле города Ростова

Возле города Орла

Для решения простого

Повстречались два орла

Российские

Для того, чтоб прокормиться

Порешили – и правы! —

Тушками объединиться

Но зато в две головы

Кушать

И были правы

11 | 01570 Прощай, родной, ты нас родил

От связи с слизею земною! —

Обращаюсь я к образу великого русского писателя —

Идешь! идешь! ушел! но мною

Инорожденный взговорил

Голос твой

В следующей уничтоженной инкарнации

За грехи наши кармические

11 | 01571 Ехал я к делянке дачной

Сокрушенный – не могу!

В сокрушенье прах сердечный

По вагонному окну

Размазывал

И вышел прочь, а кто там были

Прах-то и пососкребали

Себе

С окна

И питались

И питаются до сих пор

Им этого достаточно для мощной жизни

Кого я хотел убить в разные свои возраста

1997

Предуведомление

Этот сборник находится в ряду нескольких моих предыдущих, имеющих своей задачей почти каталогизирующим и позиционно-перечисленческим способом описать имена, события, мысли, мгновенные и протяженные, но не более чем на годичный-двухгодичный период, намерения, проекты и желания с упоминанием каких-то конкретных и выдумано-мифологизированных обстоятельств. Да, в общем-то, все это и неважно. Важна энергия потока реальных или вымышленных позиций поминания и употребления. Этот сборничек в ряду других может показаться как бы даже и наиболее кровожадным. Да ну вас! Во-первых, он не более кровожаден, чем все остальное бумажное кровожадение. Во-вторых, кто может правильно и достоверно каталогизировать детские и юношеские фантомы?! Так что не берите себе в ум все это. Расслабьтесь и следите за потоком, более или менее правильно и энергически выстроенным и канализированным.

* * *

В детстве я хотел убить Гитлера

Да не я один, все хотели убить

Еще хотел я убить Антонеску

Был такой

И еще хотел убить злую бабку из соседней квартиры

И ее кота хотел убить, чтобы она плакала

И соседа хотел убить, но понарошку

И Ли Сын Мана хотел убить

Хотя, нет, нет, я его хотел убить попозже

И еще многих, многих, многих других хотел убить, которые и сами уже померли

* * *

Подростком я хотел убить Трумэна, Аденауэра и Тито

И одного жлоба из нашего двора по прозвищу Жабахотел убить

Еще хотел убить директора школы за вредность

За вредность же хотел убить я и учителя химии

А потом и учительницу химии хотел убить

А еще хотел Чингисхана, Батыя, Наполеона и псов-рыцарей, что мучили Русь, убить

Еще Виталика Борисова хотел я убить, но в шутку, чтобы только проучить его, хотел убить

И еще хотел Бухарина, Троцкого, Каменева, Зиновьева, Рыкова, Тухачевского, Сланского, Крыленко, Радека, врачей, военных, технарей, писателей, евреев, грузин, немцев, американцев, японцев, и многих, многих, многих других, которые и сами уже померли, но я хотел их убить

* * *

В юности я хотел убить Сталина, Кагановича, Маленкова, Молотова, Жданова, Ежова, Берию, Поскребышева, Дзержинского, Менжинского и этого, забыл как его, хотел убить

И еще в юности хотел убить эту, как ее? нет, нет, я ее не хотел убить, я ее хотел убить гораздо позже

И еще хотел убить в юности Васюту из соседнего двора, и жаль, что не убил

И еще хотел убить Тюленя из нашего двора

И еще из нашего же двора Крысу хотел я убить в юности

И Толяна, но уже из дальнего двора, хотел в юности убить

И еще хотел убить Батисту, Сомосу, Мао Цзэдуна, Линь Бяо, Чомбе, Мобуту, Семичастного, Павлова и многих, многих других, которых уже и не припомню, которые сами уже умерли к этому времени, в юности хотел я убить

* * *

В поздних годах я хотел убить Вучетича, хотя нет, нет, я не хотел его убить

Хотел я убить Серова, хотя нет, нет, я не хотел его убивать

Хотел я убить Сурова, но нет, нет, нет, я не хотел, не хотел его убивать

Хотел я убить Брежнева, хотя нет, нет, нет, нет, нет, не хотел

Хотел убить Бродского, хотя нет, не хотел

Это другие хотели, а я не хотел, не хотел, не хотел

И Рубинштейна не хотел

И Некрасова не хотел

И Сорокина не хотел

А вот этого, как его – хотел

А вообще-то никого, никого, никого не хотел убивать, кроме некоторых

Это другие хотели меня убить, а я не хотел, не хотел, не хотел, не хотел, не хотел никого убивать

* * *

А в принципе, кого можно убить

Да, практически, любого можно убить

И этого можно? – можно

Ельцина можно убить? – а что, можно

Ампилова можно убить? – можно

Ерофеева, что, нельзя, что ли убить? – в принципе, не хотелось бы, но можно

А что, молодежь нельзя убить? – очень даже можно

Сына, сына, сына нельзя убить – отчего же нельзя? можно

Жену, жену, жену нельзя убить – отчего же? – а потому нельзя! нельзя! нельзя! можно! можно

А тебя нельзя? – отчего же? можно

Я вот подумал, что, может быть, патриарха нельзя убить? – отчего же, если Бога могли, то отчего же патриарха нельзя? – можно

Что останется

1998

Предуведомление

Этот сборник являет вековечную страсть и мечту человечества – дойти до самой сути всего. Ну, до сути, может быть, и никогда не дойти, но по мере попыток ее обнаружить, очистить вещи и явления от всего вроде бы им ненужного и наносного, обнаруживается в них неимоверное количество всего, досель и не подозреваемого даже. Вот это вот, может быть, и есть самое большое достижение всех попыток дойти до спрятанной сути.

* * *

Что останется, если из торжества исключить крики, вспышки, цветы, расширенные глаза, змею и лавры, уголь и алмаз, редукцию, гипертонию и слюноотделение? —

Пожалуй, что песок останется, но животочащий!

* * *

Что останется, если из варева изъять картофель, вздохи, самокопание, мясо, овощи, совпадение имен и дат, соль, кровопускание, грезы и десять родов определения всего? —

Пожалуй, легкое дуновение останется, но многообещающее

* * *

Что останется, если из душегуба изъять все черное, инертное, пионерское, уравнение Паули, суринамские зарницы, обманутые ожидания, кусты шиповника, ярость и грозовые раскаты? —

Пожалуй, некое пятно останется, но не без потенции возвращения всего потерянного

* * *

Что останется, если из очевидного изъять запах грязи, силовые министерства, сумасбродство, грибные дожди, тихое посапывание во сне, мышиный писк, аллергию, синхронность и убийственную силу? —

Пожалуй, что нечто смутное, но не без претензии самодостаточности

* * *

Что останется, если из паука изъять скелет, волос, гудение ветра, обманчивые сходства, штыковой удар, валоризацию, курс доллара, самоизоляцию, тонкую нить и рыбнадзор? —

Пожалуй, что подобие распластанной карты Гренландии, но в трехмерном изображении

* * *

Что останется, если из городничего изъять усы, монархию, черные дыры, дочерей, ранние морозы, огромный кулак, сопение озлобленной собаки, тривиальность и досократичность? —

Пожалуй, что простой пятак, но в дореволюционной котировке

* * *

Что останется, если из прыжка через пропасть изъять гул внизу, птиц, мелкие камушки, потерянную расческу, ботинки, кошелек, стихотворный размер пушкинского Памятника, клумбу цветов, страхи, пот и пассионарность? —

Пожалуй, что пунктир останется, прерывистый и непривлекательный

* * *

Что останется, если из художественного дара изъять стоны, гонор, густые волосы, почки, Гвадалквивир, путешествия, антрациты, дальнее сияние, носки, подошвы, кровать и изокефалию и денатурат? —

Пожалуй, что дурной пример останется, но не к ночи будет сказано

* * *

Что останется, если из табуретки изъять сучки, задоринки, равенство углов, прямую наводку, шкуру, три капли росы, легкое обхождение, идиотизм, вишню, газ и крупнозерность? —

Пожалуй, что четыре вертикали останутся, но не приписанные ни к чему

* * *

Что останется, если из песни выкинуть слова, крупинки гранита, свежесть, длительность, мелкие трещинки, Первую конную, вечера, серебро, верхние ноты, повышенное давление и увядание? —

Пожалуй, что стоны останутся, но без точного адреса

* * *

Что останется, если из профессора изъять зарплату, отсылки к предыстории, пуговицы, аэрозоль, реторту, Кению, принцип Силадьи, бритву Оккама, соль, пеллагру, бром и штык? —

Ну, разве что некая печать и легкое порождаемое звучание

* * *

Что останется, если из зонтика изъять металл, сферу, свечение, укус змеи и компромат? —

Пожалуй, что невнятная мешанина, но достаточно толстокожая

* * *

Что останется, если из Москвы изъять русских, траву, провиденцию, Подмосковье, двуручную пилу, фланговый охват, энциклопедию, высокую болезнь, слонов и верблюдов, катарсис, двуслойный пирог и самосознание? —

Пожалуй, что сложноуложенные веревочки останутся, но что-то ужасно напоминающие

* * *

Что останется, если из авокадо изъять мякоть, кожу, имя, преоккупированность, стоицизм, указательную стрелку, самшит, хлыст, траекторию, коров и свиней, корсиканца, новокаиновую блокаду, стиморол, танцы на снегу, музыку Берга, высокорослых патагонцев и черную смолу? —

Пожалуй, что легкий лепет, но услаждающий слух

* * *

Что останется, если из красавицы изъять улыбку, ауру, дыхание, съеденный спагетти, каракульчу, диету, распределение первооснов, бумеранг, копыта, напряжение и несколько киловатт, созвездие Лебедя, просто лебедя и генерала Лебедя? —

Да, пожалуй, тельце останется, но неподверженное тлению

* * *

Что останется, если из домкрата изъять скорость, круги, усилия, семь позиций, крутизну, аподактичность, легкомыслие, исправление ошибок, боевой заход, ископаемые остатки, иглоукалывание, металл, ржавчину, поворот винта и вегетарианство? —

Да, пожалуй, что сопение только останется, но без хрупкости и дурного запаха

* * *

Что останется, если из компьютера изъять всякие там примочки, проволочки, рычаги, свечение, промелькивание, пролетание над пропастью, ужас, слякоть, каверзы, удар прямой левой, рассыпчатость творога, полет шмеля, гаревую дорожку, пластмассу, стекло и крестовину? —

Пожалуй, что рамка останется, но легко проецируемая на все

* * *

Что останется, если из буддизма изъять молчание, краткость, параллелепипед, бинокль, бритву, рассеянный склероз, журавля, кесарево сечение, улыбчатость, полупроводимость, риторику, скрытность, камень, потеки и грацию? —

Да, пожалуй, что то же самое и останется, но с неким добавочным элементом даже

Первый последний сборник

2001

Предуведомление

Конечно, конечно, это совсем в другом смысле последний сборник, чем ожидает от меня общественность, если она чего-либо от меня ожидает вообще. Но мне приятно представлять, что она что-то все-таки от меня ожидает, и я как бы вынужден вступать с нею в сложные отношения, объясняя и оправдывая свои эгоистические поступки и опрометчивые замечания. Вот так вот и в этот раз.

11 | 01572 Старушка думает о счастье

И беспрерывно курит, курит

Почти испепеленной гурией

Так кашляет – прямо на части

Свой разрывает организм

Так что в грядущий парадиз

Рай, в смысле

Какая-нибудь из них непременно долетит

11 | 01573 Я видел мощные пожары

Повдоль калужского шоссе

Когда нехитрого размера

Дощато скроенные все

Дома вдруг запылали разом

Как будто некий мощный разум

Всемирный

Всеобнимающий

Схватил их, мысля ими всеми разом

И во всем объеме

11 | 01574 Судак развратный выходил

Манящим и роскошным телом

Соблазнительным

Разваливался так умело

На противне и говорил:

Вот, ешь меня, бери; кусай!

А я, а я как Хокусай

Наинежнейший

Буду

В его европейско-натюрмортно-голландской

транспонировке и панировке

11 | 01575 Знает ли Казань милость? —

Казань не знает милости!

Знает ли Ростов милость? —

Ростов не знает ни милости, ни совести!

Знает ли Москва милость? —

Москва не знает ни милости, ни совести, ни благости!

Знает ли Питер милость? —

Питер не знает ни милости, ни совести, ни благости,

ни слабости!

Знает ли Екатеринбург милость?

Екатеринбург не знает ни милости, ни совести, ни благости,

ни слабости, ни малости!

Знает ли Ермоловка милость?

Да, да, Ермоловка знает милость!

11 | 01576 Львица-женщина с ребенком

В парке на траву садится

В Беляево

С ним играется, он звонко

Плачет! – Женщина, ты – львица?

Что ребенок-то твой плачет? —

А вот это вот и значит

Что я женщина-львица

А он – ребенок-львенок

Он не плачет никогда

11 | 01577 Да, время безнаказней вора!

Все, все позабывали люди

Как легендарная Аврора

Из тысячи своих орудий

Взревела к небу: Где ты, Петр?!

Потом добавила: Бог мертв

Здесь

На этом месте

11 | 01578 Летит ворона над Кремлем

И каркает противно

Ворона-тварь, ты, ё-моё

Не видишь что ль, скотина

Где пролетаешь, где орешь?

Еще, того гляди, насрешь! —

И насрала

11 | 01579 Мне царь милей, чем коммунисты! —

Чем это мил тебе так царь? —

Ну, он хотя бы белый, чистый

Он в незапамятную старь

Явился! – Вот и разумей

Что коммунисты поновей

Будут! —

Поновей-то, поновей

А царь мне все-таки милей! —

Ишь ты, какой настырный

11 | 01580 Ехал я из Берлина

По дороге прямой

Всюду видел картины

Запредельно иной

Действительности

Видишь, милый товарищ! —

Конь ко мне взговорил —

Всюду диких пожарищ

И бесчисленных сил

Запредельных

Следы

Вижу, вижу, не скрою! —

Я ему отвечал —

Только нам уж с тобою

Это все нипочем

Мы уже мертвые с тобою? —

Да? а я и не заметил!

Ну, тогда ладно! —

Согласился конь

11 | 01581 Дитя бредет по мокрым лужам

Ботиночки все промочил

А дома-то его – о, ужас! —

Не то, чтоб чистый крокодил —

Отец с ремнем ждет сыромятным

Отец! Отец! – ну, все понятно

В общем

С отцом-то

11 | 01582 Вот я читаю: летчик

Во сне спас дочь царя

Я сплю и вижу: точно —

Вот только лишь заря

Над лугом рассветает

Как летчик прилетает

И спасает

Дочь царя

11 | 01583 Какое лето – скука, зной

Детей на дачах мучат тети

И шмель на бреющем полете

Неимоверный, черный, злой

Впивается мгновенно в бровь

И

Мертвецки леденеет кровь

Среди пылающего зноя

11 | 01584 Я шел, растеньями питаясь

Раскусывая их, пытаясь

Их внутреннюю суть на деле

Принять на вкус, они глядели

Глазами вспугнутых детей

Но я-то знал – среди затей

Их

Были и вполне злодейские

Надо писать

2002

Предуведомление

Надо, надо писать! Несмотря на всю кажущуюся бессмыслицу и усталость. Ну, бессмысленно практически все, так что это не аргумент. Если только, конечно, прекращать все – то конечно. А усталость? – да, есть, есть усталость. Но надо, надо писать, чтобы не иссякал тот жизненный героизм, коли мы уж решили на время не останавливаться и продолжать совершать все, здесь рутинно и благородно совершаемое.

11 | 01585 Мне припомнилась жизнь неспроста

В окружении утлых домов

Где я медленно подрастал

Посреди криминальных умов

Уголовников, попросту

Только мыслящих, как бы кого

Финкой пырнуть иль дубиной порушить

Как случилось же и отчего

Что я умный такой и хороший

Вырос

Посреди этого торжествующего немилосердия

11 | 01586 Гуляют люди в тихом парке

Но им уже пора домой

Поскольку чистый выходной

Заканчивается, под аркой

Входной

Они задерживают шаг

Оглядываются – душа

Их

Медленно и нехотя поспешает за ними

11 | 01587 Где ты, веселый и горький?!

Где твое жало и яд?!

Дай-ка, протру их вихоркой

Снова пускай заблестят

Как преломленные призмой

Разборчивого гуманизма

А не этих всяких, как их там – политкорректнесов

11 | 01588 В своей кипе идет еврей

За кошкой гонится буфетчик

И тот – злодей, и тот – злодей

А я за ним один ответчик

Невольный

А что, а что мне отвечать? —

А ты начни? – С чего начать? —

С чего хочешь! —

Вот, начал

11 | 01589 Едет рыцарь по болоту

Конь тяжелый утопает

Кто-то там его хватает

Обрывая позолоту

С изукрашенных доспехов

Вот и скрылся под водою

Рыцарь, неземных успехов

Тебе!

Там

В Неизведанных просторах

11 | 01590 Однажды непогожим днем

Катил себе в Женеву

И думал о вожде, о нем

Я думал ежедневно

До этого

Я думал:

Как в полузолотом дожде

Почти полууродом

Он жил – я думал о вожде

Немецкого народа

Как он почти умалишен

Сошел почти что с неба

И в прах обугленный ушел —

А тут как раз Женева

И подкатила

11 | 01591 По черепу он монтировкой

Его садил, что было сил

Когда ж тот тяжко и неловко

Осел, он молча закурил

Дымком затягиваясь приятным —

Такой вот нелицеприятный

Народец

У нас

11 | 01592 Робко кушает котлету

А сам, быть может, террорист —

Сзади хвост, внизу копыта

Щас раздастся страшный свист

И вот взлетит кровавой кашей!

Он посмотрит, скажет: Страшно!

Страшно ты все это описал

Пойду-ка лучше отсюда подобру-поздорову

11 | 01593 С божественной улыбкой лисьей

Там на балконе я сидел

У себя

Народ бесчисленный, как листья

Шумел и счастия хотел

И даже требовал участья

Моего

Ко мне ладони воздымая —

Вам будет, будет ваше счастье

Но поначалу Оздым Ая

Будет

Приуготовительная! —

Отвечал я устало

Так себе сборник

2007

Предуведомление

Писать надо много. А то как узнаешь, что могло быть написанным? Никак не узнаешь.

11 | 01594 Блестит блестящая селедка

Блестит блестящий самовар

Скажи мне, это ты серьезно?

О чем весь этот разговор?

Какая в этом мысль сквозная? —

Да я не знаю, я не знаю

Не знаю я! —

А я знаю

11 | 01595 Вижу реаниматолог

С чемоданчиком бежит

Человек в траве лежит

Бледный-бледный, видно долог

День его лежанья был

Да я мимо проходил

Просто

Вот и прошел

Вот и прошло

11 | 01596 Старушечьи мелкие слезы

Неслышная осень крошит

На бело-пятнистой березе

Оставленный листик дрожит

На небе не видно просвета

И женская чья-то нога

В резиновый ботик одета

Как будто в раствор творога

Местного

Уходит

По щиколотку

11 | 01597 Эти мелкие домишки

За заборами впритирку

Лето, жарко, варка, стирка

Старикашки и детишки

Рядом танки с полигона

Я так глянул из вагона

Проезжая

И проехал

11 | 01598 Обнаружить конокрадов

Помогло мычание

Милиционеры уже было растерялись

А тут из ближнего леса

И раздалось мычание

Да как тут не замычишь

11 | 01599 Кругом убогие селенья

Немытые малокрасивые

И нету в том увеселенья

Сердцу

Даже в том

Что плыл я вовсе не Россией

А древне-каменным Египтом

С серо-песчаным колоритом

Его

Ветхим

11 | 01600 Вот моя Индия – северный край

Сизые домики возле ограды

Сядь на крылечко – вот Будда-Майтрай

Тихо бредет из соседнего сада

Так поглядит тебе молча в лицо

Чем это, братцы, заподлицо

Эдаким

Упакованы? —

Известно, чем

Всем местным! —

Понятно! —

И побрел дальше

11 | 01601 Как понять

Что из нежных существ

Трогательно жмущих пухлыми ручонками к груди

Плюшевых зайчиков и мишек

Вырастают

Вонючие мужики

Убийцы! сатрапы и извращенцы

Как понять?! —

А никак!

Надо просто не понимать

Это вам в Беляево любой скажет

11 | 01602 Над опустевшею пустыней

Летает некий Юп Устыней

Глядит – она еще пустей

И только одиноко стынет

Предтечи меловой скелет

Глядит – а его тоже нет

И еще пустее

11 | 01603 Сидел известный пианист

С оркестром в оркестровой яме

И траурный известный Лист

Звучал, и в черном гробе прямо

Над ними вождь лежал почивший

Усатый – это вам почище

Фауста

Гете —

Пианист сам рассказывал

11 | 01604 Я иду тропинкой узкой

Вдруг навстречу мне медведь:

Русский ты, или не русский! —

Русский! – А я думал ведь

Что какой-то немец горный

Дай-ка, думаю, его я

И прихлопну

А, выходит, ты – русский

11 | 01605 Я прохожу по бывшей Красной Пресне

И вспоминаю, как там в старой песне

Пелось:

Все выше и выше, и выше

Стремим мы полет наших крыл

И в каждом пропеллере дышит

Спокойствие наших могил

11 | 01606 Проходил я вдоль Оби

Думал: мать твою еби! —

Что за ширь и что за глыбь!

Слышу, стонет в пойме выпь

Что же, милая, вопи

Экая ж – Лаяв Опи

Местная

Неподдельная

11 | 01607 Живой декабрьский снежок

Бежит детишка, как зайчишка

Прыжок, прыжок, еще прыжок

Из ранца выпадает книжка

Вдруг раскрываясь на странице

Где черным по белу: Тран Ице!

Предупреждающе

11 | 01608 Стояла теплая зима

Безумно теплая

Цвели цветы, росли растенья

Средь них, вторичного ума

Исполнены, бродили тени

Лишь изредка давая сбой

Премного гордый сам собой

Среди них

Бродил и я

11 | 01609 Стою у края электрички

Со мною рядом некий тип

Стоит, отыскивает спички

Закуривает и глядит

В глаза так пристально и долго

Я понимаю: Ноид Олго

Это —

Дух местный

11 | 01610 Я – маменькин сынок

Крадущийся на цыпочках

Теряю свою тапочку

А кто-то сзади – скок!

И нету моей тапочки

Вот так вся жизнь – Ейт Апочки

Необъяснимая

11 | 01611 Сиротливо бродит кошка

В саду

Тронет лапкою цветок

Мне все видно из окошка

Я безумно одинок

И кошка

Сад

Цветок

Окно

Одинок

11 | 01612 Лечу на электричке тряской

Гляжу: среди полей пустых

Вдруг – инвалидная коляска

А инвалид где? – да простыл

След

Иль взяли бедного его

На небеса, иль как зерно в землю ушел

Для будущих всходов

11 | 01613 Припомнится заросший пруд

И одинокая корова

И пьяненький, как будто пуд

На каждом сапоге кирзовом

Тащит

И рок тяжелый на селе

Там, в центре – там повеселей

Наверное

11 | 01614 Отпечатались копыта —

Вижу – легких лошадей

Эка, память не забыта

Тех брусчатых площадей

Ловко саблями блистая

Конница идет в волненье

А на мавзолее – Сталин

А под мавзолеем – Ленин

А поодаль мавзолея

Публика стоит родная

В отдаленье же – позлее

Там своя, совсем иная

Жизнь

Идет

11 | 01615 Равнинной местностью, по пояс

Заросшей травами-лугами

Прохаживается наш поезд

Упорен, словно моногамен

На тяжком многотонном лике

Слегка настраивая ушки

И рожки

Лишь на холме, как будто вскрики

Расставлены вдали церквушки

Многочисленные

11 | 01616 Я плакал, целовал кронштейн

Железный, ржавый, на котором

Уже петля была готова

Я умолял, но Рубинштейн

Был ласков и неумолим

Увы, я знал – это за ним

Водится

11 | 01617 Вот наш шустрый мэр Лужков

Крестит лоб в огромной церкви

Бог ему и на ушко

Шепчет: Выйдем-ка из церкви

По-мужски поговорим! —

Страшен, страшен Элоим

Не так его себе представлял Лужков

Когда начинал креститься

11 | 01618 Черный страшный брадобрей

Напрягается и корчится

Тоненько взрезая кожицу

У клиента, а под ней

А под ней – Лиужасн Улся —

Я взглянул и ужаснулся

Действительно, страшно

11 | 01619 Бывало, что зима в разгуле

Бывало, помню, только тронь

Едва прошепчешь: гули-гули! —

Метель слетает на ладонь

Бывало, никуда не деться

Вот так бывало в пору детства

Моего

Имя отчество

Имя отчество

1993

Предуведомление

Всем, понятно, известно, что угадывать истинное, тайное имя и называть его – значит заставлять себе служить носителя этого имени. Но называть по отчеству (которое, опять-таки понятно, сохранилось только в русской культуре как единственно магической в современном европейско сконструированном мире) – значит всколыхнуть и заставить служить себе области и вовсе уж тайные, укрытые, глубинные, окрайные, которые в наш мир, бывало, выходили и обнаруживались родовой повязанностью либо кровной местью.

Вот так.

11 | 01620 Ты, главное, смотри, как мочится

Он

Прозрачно поперек иль вдоль

И, соответственно – Адольф

По имени он, а по отчеству

Алоисович! —

Но бритва чистого Оккама! —

Да бритва ладно, вот такая

За ним водилась особенность

Вычленяющая и овладевающая

11 | 01621 Скажи-ка твое имя-отчество! —

А что такое? – Да боюсь

Как бы вот древнее пророчество

Да на тебе бы не сошлось! —

Так ведь уже оно сошлось

На нем! —

Э-э-э, так оно ведь словно ось

Наводящаяся

Не единожды сходится

11 | 01622 Оно играет и щекочется

Внутри:

Отдай! отдай мне имя-отчество

Твое! —

Но я убийца и злодей! —

Да, но заради некоторых идей

Специфических

Отдай! —

На!

Вот ты – убийца и злодей

Теперь! —

Да, но заради некоторых идей

Исключительно! —

Вот-вот, оно и есть

11 | 01623 Гляжу – а он в подвале корчится

И быстро кости ест мышиные

Рассыпающиеся

Фаллообразною машиною

Стремительно вдруг оборачивается

И шар прозрачный имя-отчества

Выплевывает

И он летит живой мишенею

Незасекаемой

Пока опять не достигает

Подвал и косточки мышиные

Кармическим ли растягаем

Раскинулись

Ожидая еще

11 | 01624 Вот бьется девушка-змея

А как тебя звать будет, милая? —

Не знаю! не знаю! помилуй меня! —

Да как же тебя я помилую

Если не знаю по имени —

Отчеству! —

Ну, назови как-нибудь! —

Э-э-э, так нельзя! для тебя помереть будет лучше,

чем абы как названной быть

Опасный опыт

1977

Предуведомление

Читателя может поразить несоразмерность этого, вроде бы ненужного, судя по практике большинства, даже подавляющего большинства поэтов, предуведомления и смехотворно малого (всего четыре) количества стихотворений, этой мыши, породившей огромную и клочковатую гору сомнительного предуведомления. Единственное, что я могу посоветовать читателю, коли уж он взялся читать, воспринимать это предуведомление совместно с предшествующими ему во времени, но последующими по месторасположению в этом сборнике, стихами как единое целое.

Среди поэтов бытует мнение, что все, кроме стихов, в жизни поэта для читателя не имеет значения и не имеет право быть востребовано для суда и оценки. Я и сам так думаю, вернее, думал, нет, нет – все-таки думаю, но только в отношении читателя, воспринимающего поэта как писателя стихов. Но в данном случае речь идет о поэзии не только как о сочинительстве, но и как о судьбе. Можно сложить голову на поприще славы (социальное функционирование поэзии), на поприще писания (личностно-экзистенциальная сущность поэзии) и на поприще языка (мистическое поле поэзии). Ни один из этих аспектов не имеет видимого преимущества перед другим, и каждый достоин быть описанным, выведенным из тайников переживательной души поэта и туманного бытия поэзии на люди и быть представленным к награде. Я, конечно, сознательно усугубляю и абстрагирую эти три аспекта бытия поэта в поэзии, которые в действительности сосуществуют, перемешиваются и наличествуют в различных пропорциях и степенях интенсивности у различных реально существующих или существовавших людских поэтов.

В данном предуведомлении я остановлюсь на третьем аспекте-поприще не потому, что он для меня основной, но потому, что стихи, породившие сие предуведомление, не дают повода для разговора о первых двух. Еще одной побудительной причиной к выделению третьего поприща явилось мое недавнее знакомство с творчеством некоторого числа нынешних поэтов, работающих в этой области, оказавшейся непочатым краем для работы и обнажившей при реальном соприкосновении с нею всю сложность введения этого рода поэтического творчества в судьбу, в поэтическую судьбу.

Начну издалека. Начну, собственно, с чего началось. А началось все с написания четырех стихотворений, резко отличающихся по стилистике и содержанию от стихов моего нынешнего периода.

Объединенные в цикл, они называются «Имя Бога». Я, конечно, взял сразу крайний предел этого образа письма, но для начала это вполне естественно, особенно для людей пафосных (каковым я и являюсь), пытающихся сразу обозреть крайние границы области, ими постигаемой, а впоследствии обживающих ее.

Тут же объявилась и первая сложность, или, вернее, опасность. Имена Бога, взятые мной, – Отец, Сын, Дух – в христианстве не являются истинными Именами Бога, как, скажем, ОМ для индусов. Но для уровня поэзии уровень духовно-религиозных символов и Имен можно принять за таковой, а в данном случае – просто необходимо, чтобы стих не выродился в простое подобие акростиха или аранжировки.

За первой с непреложностью последовали и прочие проблемы. Поскольку истинного Имени Бога в человеческом языке быть не может (что с избыточностью показал Дионисий Ареопагит; даже если он и Псевдо-Дионисий – то все равно в нашем случае это ничего не меняет), то даже при наилучших благоприятствующих обстоятельствах времени, места, рода занятий, среды и степени личной проникновенности в эту проблему, не может быть в сфере языка истинного развертывания Имени. А стихи (и, соответственно, поэт), подвигнувшиеся на подобное, невольно претендуют на это. Они скрытно (если не лукаво) несут в себе отрицание какого-либо другого возможного развертывания Имени. И мы должны признать, что в плане поэтического языка (именно поэтического, в других я не судья) единственно истинное в них – это сама динамика развертывания, реализующаяся система порождения, которая может реально различновоплощаться, правда, если принять схему моих стихов (в верности которой я никого не убеждаю, если убедятся – хорошо), то возможностей, отличных от уже реализованных, остается совсем немного по причине единственности букв (я говорю, естественно, только об Именах, мной использованных, и только русского языка). Эта самая динамика отличает стихи от внешне похожих в смысле графического написания возможностей толкования и вечной темноты определенных частей текста, криптограмм, которые статичны и схематичны, хотя и динамика может в них быть обозначена, только обозначена, как, собственно, в диаграммах, графиках и схемах. В стихах же динамика существует как воплощенная жизнь, а графический момент является хоть и закономерным, но побочным моментом закономерностей иного порядка.

Эти стихи предназначены для чтения глазами, а не вслух, так как только в таком чтении можно проследить развертывание смысла букв и слогов, при восприятии же на слух остается только восклицательная часть, могущая быть воспринятой как заклинательная поэзия, но лишенная той ритмической структуры (вызывающей резонанс соответствующей глубинной ритмической структуры человека и даже, как утверждает наука и многовековой опыт, животных), или наделенная ею в слабой, но закономерно возникающей из закономерностей иного рода, степени, она вряд ли сможет навязать слушателю ритмику своего внутреннего пространства.

Будучи поэзией исключительно для глаз, этот тип поэтического творчества становится элитарным, то есть предполагает одиночного, если не конгениального поэту, то достаточно подготовленного читателя, в отличие от возможного совместного участия множества людей в действе и восприятии произносительного стиха простой синтаксической конструкции и несложной метафорической системы, так как стихи усложненно метафорические опять-таки требуют отдельного уединенного внимательного и, насколько это возможно, равного поэту читателя.

Так вот. Написав эти четыре стихотворения, я почувствовал, что нужно остановиться и подумать. Собственно, это никогда и ни в каком виде деятельности не вредно. Но в данном случае я почувствовал, что, в отличие от прочих, где, по обдумывании, не обязательно принятие какого-либо жесткого решения, это потребуется. Потребуется потому, что это есть шаг в область поэзии эзотерической, которая уже есть не поэзия собственно в попытке аннигиляции всех ее пластов (образно-содержательного, речевого, версификационного), кроме единственного – языка, трактуемого как последний, перед чистым созерцанием, способ касания тайн, уже не могущих быть материализованными (в смысле поэтическо-языковом), но лишь обозначаемыми. И, естественно, передо мной встал вопрос: насколько я поэтически, умозрительно, духоткрыто и жизнеустроительно подготовлен к этому. Нет большей опасности, чем впасть в прелесть.

Но было все же соблазнительно, отбросив себя лично как не предуготовленного пока для подобной миссии, проследить путь хотя бы некой гипотетической личности – поэта, вернее, ее возможности, приобретения, опасности, и реальность приобретений собственно поэзии в результате деятельности подобной личности в подобной области.

Как всякий род деятельности, это занятие имеет своим пределом чистое созерцание или молитву. В данном случае это облегчается еще и предельным возможным очищением сферы деятельности от следов материального мира. Можно только позавидовать человеку, сознательно вступившему на этот путь, осознающему все его последствия и чувствующему в себе силы на подобное предприятие.

Но нас здесь все-таки интересует, отвлекаясь от личностных целей и достижений в сфере духовидения и мистических откровений, что даст нам этот опыт в сфере поэзии, то есть на том материальном отрезке подступов к невыразимому.

Да, здесь я хочу сделать одну оговорку, которую, по сути дела, следовало бы сделать раньше. Что же, если раньше не удалось (не додумалось), то хотя бы здесь. Сейчас я вам расскажу, в чем она заключается, эта оговорка. Чтобы отвести от себя естественно возникающие у всех верных любителей и функционеров поэзии обвинения в мой разглагольствующий адрес по поводу чрезмерной в таких тонких и темных (почти ночных) делах рационализации и логизации творческого процесса и его загадочных плодов, спешу заметить, что рационализации и логизации подвергается только то, что может (и, соответственно, – почему бы и не должно быть?) подвергаться, хотя, вполне естественно, все выше вычлененные пласты поэзии в механической сумме не дадут ни единственного стиха. Все обживается, оживляется и воживляется только и исключительно необъяснимой интуицией творца, которой зачастую нет никакой надобности в разграничивании и определении материалов и сфер своей деятельности. Но эта истина настолько самоочевидна и банальна, что в данном рассуждении просто выносится за скобки. Так зачем же оно? А так – для красоты его истинности, или же стремления к истинности.

Теперь вернемся к нашему подвижнику и к поэзии, если не ради которой он будет таскать угли из печки, то которая спокойно и не брезгуя будет питаться объедками с его стола.

Очевидно, сузившись на кратком пределе возможности прикоснуться к первоименам до состояния узкой языковой иглы, по обратному ее собственным усилиям направлению, то есть по направлению от первоимен к речи, в некоем вычищенном виде выкажут себя строгие закономерности, сходящие из этой горней области во все сферы материального бытия. Очевидно, выявятся незыблемые структуры (хотя сложность здесь, в отличие от всеобщности глазного восприятия, заключается в множестве различающихся языков), подобные таким как правое-левое, верх-низ, темное-светлое. Очевидно, станет совершенно ясно, что именительный падеж – падеж онтологический, винительный – тварный падеж, родительный – падеж эманации, развертывания (по направлению вниз) и причастности (по направлению верх), творительный – падеж внешней, горизонтальной связанности, что существительные по отношению к трем глагольным формам времени есть форма вечности. Попытки, кстати, графического расположения стихов, стремятся свести язык к простому описанию вышеуказанных законов овладения и восприятия (соответственно, и самых фундаментальных законов, диктующих и воспитывающих в человеке более или менее адекватное их восприятие) плоскости и пространства. Возможно, на этом пути (не графическом, а языковом) откроется значение развертывания слогов и букв, срастания и сжатия слов, выпадения гласных и дублирование их, но не в плане хлебниковских исканий, которые в своей основе – отыскание антропологических (в лучшем случае – натурфилософских) корней языка.

И в этом для поэзии таится опасность такого рода. Я сейчас объясню. Чтобы поэзия функционировала как вид искусства, один из названныхвначале пластов ее должен быть явно и сразу распознаваем читателем, трактуем как игровой и этим противостоять остальным пластам (раскладка может быть и иной – 2 на 2, пропорция трех игровых к одному – уже опасна, так как игровой момент очень силен и, к тому же, обладает способностью увлекать за собой и соседние пласты, так что при такой массе игрового материала малой оставшейся части трудно будет удержаться в противостоянии). Поскольку вид поэзии, обсуждаемый здесь, как я уже говорил, однопластов (один пласт языка), то он целиком воспринимается как серьезный, либо, наоборот, преподносимый и афишируемый как поэзия и не поэзия (в ее специфическом понятии) – он воспринимается читателем как целиком игровой. Правда, некоторая пространственная содержательность возникает, но не за счет внутреннего пространства, собственного пространства, а за счет этих двух способов функционирования подобной поэзии в культуре, за счет взаимодействия их, правда, в том узком кругу рафинированных высоколобых любителей, которые смогут на пространстве культуры их реально сопрячь. Примером, кстати, может служить Крученых, который по причине бытования исключительно в сфере поэзии, воспринимается как голая игра, но который, приди это кому-нибудь на ум, мог быть воспринят и как умозритель абсолютнейшей серьезности.

Из всего этого следует, что поэзия как стихосложение, если ничего и не выиграет из всего этого, то ничего и не проиграет. Но если понимать поэзию шире (как я оговаривал в самом начале), включая в нее и понятие судьбы, то есть бытования поэта в поэзии, то приходится признать, что поэзия ничего, скажем, не выиграв, может проиграть одного из своих служителей и кормителей, если он, конечно, вступит в эту область всей своей сущностью и судьбой, а не будет просто играть в это в рабочие часы. Я не утверждаю, конечно, что поэзия есть высший образ служения в этом мире и что риск не есть ее право и даже обязанность, что утраты невосполнимы, и мы все равно, в любом случае приобретаем что-то. Нет, я просто констатирую факт.

Имея в виду все вышесказанное, и остановился я перед принятием решающего шага для вступления в область, из которой, возможно, нету уже хода назад в поэзию. Я страшусь брать на себя ответственность (не потому, что я считаю себя невосполнимой потерей для поэзии, а просто по природной всегдашней честности), я буду ждать явственного знака судьбы, который, если придет за этим первым, опережающим, предупреждающим, и побудит меня, забывши все, опуститься в это подземелье, или подняться на эту гору, которые, может быть, места одностороней пропускаемости, то есть только туда. А если нет (в смысле знака судьбы) – так нет. Нельзя насиловать судьбу. Я буду ждать.

ИМЯ БОГА

1

БОГ

БеОмГр

БезОмыГряд

БездОмытГряду

Бездна Омыта Грядущим

Бездна Осыпается Гулко

Безумцев Омыта Глава

Блеском Осанны Грядущего

Бездн Осып Гулк

Буде Омыт Глав

Блес Осан Гряду

Без Осы Гул

Буд Омы Гла

Бле Оса Гря

БеОсГу

БуОмГл

БлОсГр

БОГ

БОГ

БОГ

2

ОТЕЦ

ОтТрЕвЦа

ОткТреЕврЦар

ОткрыТребуЕвреЦарь

Открылся Требующий Евреям Царь

Открылся Тайный Единый Целый

Облаком Тьмою Едою Целью

Отцам Темных Евреев Цепких

Образа Творенья Евангелья Царь

Откры Тайн Един Целы

Облак Тьмо Едо Цель

Отца Темн Евре Цепк

Обра Творе Еванг Царь

Отк Тай Еди Цел

Обл Тьм Едо Цел

Отц Тем Евр Цеп

Обр Тво Ева Цар

ОтТаЕдЦе

ОбТьЕдЦе

ОбТеЕвЦе

ОбТвЕвЦа

ОТЕЦ

ОТЕЦ

ОТЕЦ

3

СЫН

СоИзНа

СошИзвНам

СошеИзвечНам

Сошел Извечный Нам

Сошел Известник Небес

Судим Извечный Неправедно

Спасенье Имел Нам

Соше Извест Небе

Суди Извеч Непра

Спасе Име Нам

Сош Изв Неб

Суд Изв Неп

Спа Име Нам

СоИзНе

СуИзНе

СпИмНа

СЫН

СЫН

СЫН

4

ДУХ

ДуУтХр

ДушУтеХра

ДушУтешиХрабр

Душ Утешитель Храбрых

Душ Удрученных Хранитель

Денно Утешитель Хвалебный

Деяний Учитель Храбрых

Душ Удруч Хранит

Денн Утешит Хвалеб

Деян Учит Храбр

Душ Удр Хран

Ден Утеш Хвал

Дея Учи Храб

ДуУдХр

ДеУтХв

ДеУчХр

ДУХ

ДУХ

ДУХ

Скульптору Орлову

1977

Посвящается скульптору

Борису Константиновичу Орлову

1

11 | 01625 Так скульптор брал простой кусочек праха

Своей широкоствольною рукой

И замышляя неземной покой

Уже стоял без мысли и без страха

Он обозрев вчера миры иные

Лишь вертикальную запомнил ось

Вокруг нее пошли другие вкось

И прилепились к ним придатки платяные

Пучок нехитрый мускулов костей

Где палец, где последствия страстей

И прочее – набор весь человечий

А дальше – слава, седина, почет

Или презренье, старость, боль – не в счет

Был день шестой. А дальше – отдых вечный.

2

11 | 01626 Вот скульптор взял простой кусочек глины

Из ванны где разжижена она

До состоянья жидкого говна

До первобытной слизи андрогинной

Он все стоит, все глина не ложится

На крест и сушит кожу рук ему

Еще вчера он помнил что к чему

И знал на что любая дрянь сгодится

А нынче – только пухлые лобки

Подмышки, складки, груди да пупки

Да кожа – без конца и без начала

А дальше – мастерская на замок

Метро, приятель, водка, кувырок

Наутро – боль. А дальше – все сначала

Изучение звучания «Кабаков»

1983

Первый звук «К» произошел от спонтанного столкновения затвердений верхних слоев эйдосов в предельно конденсированных объемах. В результате столкновения образовались параметрические искажения истинного прочтения звука новообразованного шестироида, правильно читаемого как «Гх». Вследствие указанного окормления звук резко опустился в средние слои эйдосов, именуемые зонами. От резкого опускания образовался звук «Ф», неправильно прочитываемый как «Б», что было бы верным в случае его спонтанного самозарождения в кремнистых пластах нижнего опускания. Затем звук «Гхф» под воздействием накопленной избыточности снова восстановительно поднялся в верхние слои эйдосов предельных обращений и обрел подтвердительно-равновесное эвфоидное «Гх». Завершив свое кремнистое телообразование, звучание «Гхфгх» начало медленное опускание в средние, а затем и нижние слои эйдосов, проходя последовательно зоны малого, среднего и губчатого осмысления, где приобрело подтвердительное «Ф», неверно читаемое снизу благодаря непросветленности интерференцирования как «В». При болезненном прохождении границ малого, среднего и губчатого основания, особенно в его темно-слоистых зонах, звучание «Гхфгхф» испытало два шоковых состояния и закричало в полный голос: «А-а-а-а! Мама! Не могу! Держите меня! Суки! Сволочи! Бляди! Больно, больно! Мамочка, родная, прилети за мной из Бердянска, возьми меня в нежные, охранительные руки твои, помнящие моипервые неверные движения и причмокивания губ, груди твоей ласковой и наполненной молоком сладким ищущих, слагающих первые нелепые, но дорогие сердцу твоему, обливающие его волнойласки и умиления звуки чудные: Ка-ка! Ба-ба! Ко-ко! Во-во!..» – отчего содрогнулся весь фисташковый организм жемчужно-палевый, и кровь медленно закапала алыми каплями из лиловатого протообразования сердцевидного сгустка, нервно пульсировавшего вдоль смещенной продольной оси гулкого внутреннего пространства. В результате образовалось две огласовки «А» и «А». И в конце своего транскодирования, выпав в виде алмазно-бирюзовой светящейся росы на мелкую желтоватую придорожную пыль, звучание Гхафагхф было наделено и последней огласовкой «О».

Итак, читаем: «Гхафагхоф»!

Знаменитые прибаутки нашего времени

1988

Предуведомление

Я искал их (и нашел!) в бескрайних просторах своего внутреннего Я, в самых отдаленных уголках, где сворачивается в тугую точечку мир гражданского твердого слова и прорастает навстречу трепетным ростком нежный голос укрытой нежности.

11 | 01627 Оскалом

Ласкала

Скала

Аксакала

11 | 01628 За нами

Низами

Миазм

Низами

11 | 00896 Изокефалия фекалий

На кафеле как фалл кефали

Как факел, как лекифа фалл

Фалликулезно кейфовал —

Вот такое вот сложилось

11 | 00914 Кацап поцапался с ЦК:

Цапон тебе на путц цикуты! —

ЦеКа тут: Цыц! – ему цитатой

И он как катцен ВеЦеКа

Но другого

Менее значительного

Совсем такого маленького-маленького

Как цаца какая

Цирлиховая

11 | 00916 Сувана Фуми фасовала

Фасоны Фуми Носавана

Пока Сафо у Персефоны

В сифон фасоли насовала —

Вот она, разница

Между Древней Грецией

И Лаосом нынешним

11 | 01629 Докучали Докучаеву

Чудики вочеловеченные

Хочется вот человечины!

Ну, не часто, но хоть к чаю!

Не средневековье, конечно, какое-нибудь, но 1937 все-таки!

11 | 01630 Гундлах нахально хаял Глаху

А хахель Глахи, лях – Гундлаха

Да на хуй! —

Не лезь, мол, друг не в свои дела

11 | 01631 Тля на Ялту налетела

Ялты блядовое тело

Таяло

Прямо на глазах

11 | 01632 Москиты осквернили московита

И высек московит в ответ москита

Средь москательной, сам мускат

Как сучий скат

Потягивая

11 | 01633 Химера в храме охерела

Как пиррихий: Какого хера! —

И на кхмера

И на Хаммера

Набросилась

Как харакири какая

11 | 01634 Комсомолец комсомолицу

Приласкал – а та все молится

Он уж так ее ласкал

Как моллюск – Ах ж ты москаль

– Она ему

Видать, националистка

11 | 01635 Рейган рыгает на герлу

Герла же в горло Рейгану

Плюет слюной ответной, презрительной, уничтожающей

11 | 01636 Кунст —

Мит унс

А Гот —

Мит тот

Ну, тот, в смысле, другой, не наш, плохой, нехороший, реакционер и фидеист

11 | 016377 Кирасира

С керосина

Куросавой

Перекосило

А потому что кирасир

Серит не за ксерокс, сир

А за совесть

11 | 01638 Гланды гладили лингам

А лингам им гадил гадам

Молодой не по годам

Как Мигдал из Ленинграда —

Нет, нет, не академик знаменитый —

Другой Мигдал

11 | 01639 О, Русь! —

Ты – рысь!

Посредь Руси

О, ороси! —

Берусь! —

Я за все берусь

11 | 01640 Ах ты, пизда-душка

Да на праздник опоздушка! —

Отъебались уже

11 | 01641 Лиепа лапала Пилата

И лепа плата за все это —

СПИД

11 | 01642 Один американец

Засунул в компьютер палец

И вытащил оттуда

Информации четыре пуда

Совай, родимый мой, совай

И чего хочешь доставай

У нас самих такого

Ну, может, чуть другого

Полно

11 | 01643 Антисемит пригрел семита

И возлюбил антисемита

Семит —

Се инт —

ернационализма

Обоюдного

Урок

11 | 01644 Пошла сарынь как-то на кичку

И видит маленькую птичку

И хвать ее промежду век

А птичка что? – не человек!

Ей – что?!

11 | 01645 Соки-воды

Суки-бляди

Буги-вуги

Буки-веди

Ужас! ужас!

Духи-ведьмы! —

Токмо ради

Красного словца

11 | 01646 Кекелка как коала

Все какала и клала

И квакала

И куковала

По-женски нежно и грустно

11 | 01647 Прудон —

Пердун

Пардон

И при том

Пар экселенс

Но за прудом —

Как в старые добрые времена

11 | 01648 Желябов жабу обложил

А жаба, бля: Ля-ля! – да – бжжжик!

По горлышку —

Боже!

11 | 01649 Улисс взялся за ус зулуса

Зулусы же за ус Улисса

Да всем улусом

Взялись

И слезы сильные лились —

По слухам

11 | 01650 Инсект посек инспектора

В парсеке сектора

Кассиопеи —

Что неправильно

11 | 01651 Орясина в рясе

На Русь разъяряясь

Насерила в ясли

А Ося-то: Ась? —

А еврей потому что

11 | 01652 Летчик летчику

Глаз не выклюет

А вертолетчик вертолетчику

Бывает всякое

За это не скажу

Врать не буду

Кто их знает

11 | 01653 Гардемарин гардемарину

Что мандарину мандарин —

Уважает

А то и задарма дерьма

Мерде, то есть

Навалит —

Непонятен гардемарин и прихотлив

11 | 01654 Дуче

Давеча

По-девичьи

Как закричит:

Ебаааться хочу! —

Чудо!

11 | 01655 Верю —

Воры и авары

У Варвары авуары

Уворовали —

Варвары

Да и только

Нету слов

11 | 01656 Тетя Мотя, наш отряд

Хочет видеть поросят! —

Прочь отсюда! изверги вы розовые!

Отцеубийцы вы! Павлики вы Морозовы!

Не доверю вам своих поросяток родимых розовых!

Пять палиндромов или Николай Васильевич и Анна Андреевна

1991

Предуведомление

Муде – репа на пере дум! – как, например, Николай видит Анну и говорит:

Ах!

Ахххх! – хочет вымолвить он.

И тут же засыпает, уткнувшись острым носом в мягкую белую податливую подушку, услужливо кем-то ему подмахнутую.

Спит Николай и видит будто большую серую прекрасно сложенную крысу, которая шмыгает носом, смотрит внимательно и нюхает запах чего-то как бы подгнивающего. Шевелит она жесткими усиками и Николай вздергивается, ударяясь о верхние доски – «Еб рога на горбе!» – слышится откуда-то издалека, из Элизиума какого-то и превращается все это во множество уже серых крыс, которые, кажется, кричат: «Ха-ха!» Они бегут, бегут и утыкаются в некое полупальто, вернее, даже пальто вполне казенного типа с меховым, что ли, воротником, потертое, правда, в шубку такую полуклассическую, в пелеринку даже, как, например: А ну пизда ад зипуна – и крысы разражаются страшным-страшным чихом, раздается громовой голос, и земля сотрясается, трещины землю во все стороны перебегают, город абсолютно пустой от одного шпиля до другого прозрачный возникает. Белый рой северной моли вылетает из пеньюара – «Ого! ого!» – несется вослед. Они летят, летят, выстраиваясь то кольцом, то треугольником, то крестом, то двойным крестом и кажется, что как бы: Уд ебли попил беду! – и вправду, огромная бабочка сероглазая кружит над замерзшим зеркалом Невы, садится на белую мраморную челку Сфинкс и видит во сне черную мокрую Анну, которая бродит с закрытыми глазами, шаря руками по стенам и:

«Го!» – хочет вымолвить она.

«Го-го!» – хочет она вымолвить.

«Го-гогогогого!» – пытается, пытается она, а получается: «Хуй особо босой, ух!» – и Николай просыпается.

Поименно

1992

Предуведомление

Ясно дело, что имена в данном сборнике являются не просто именами, но некими отмеченными, маркированными точками в опознанном и расчисленном мифоисторическом национальном пространстве. Любая точка этого пространства чревата вспуханием имени, стягивающего на себя всю стратификационную и сигнификационную сетку окружающего. Конечно, количество одновременно вспухающих имен практически бесконечно (учитывая многообразие оптик), но нашей целью, конечно же, была не нудная и монотонная инвентаризация, но демонстрация некоего критического количества, запускающего и являющего самовоспроизводящуюся систему. После этого рутина воспроизведения, являя нарастание нумерического количества, не прибавляет иных значений, кроме самого количества.

11 | 01657 Ксения, Ксения

Нет тебе спасения

На этой земле

Вот придет на злой волчице

Ленин

Под землей тебя отыщет

Свой покажет острый Жишь

Ревлюционный

Вот ты и мертвая лежишь

Вот лежишь ты в мертвой силе! —

Да, да

Только я Анастасия

Анастасия я! —

Да, да!

Вспомнил

Прости

11 | 01658 Николай, Николай

Сиди дома, не гуляй

Там на улице дерутся

После с девками ебутся

Курят, курят, водку пьют

По ночам прохожих бьют

Убивают

Ленин, Троцкий и Ульянов —

Это шайка хулиганов

Известная

Только тихо

Полюбили их давно

Все

Может, правда, и говно

Но победившее

В свое время

11 | 01659 Афанасий, Афанасий

Хоть и был ты восемь на семь

В неких единицах

И хотя великий Лев

Над твоим стихом свой гнев

Великий

Умерял

Ягненком, практически, становился

Но:

Я не верю! я не верю!

Ни единому еврею! —

Мог бы вскричать в те времена какой-нибудь черносотенец,

и не было ему прелому

11 | 01660 Гавриил, Гавриил

Слышишь трепет страшных сил

Ах ж ты, ах ж ты, батюшка

Ах же ты медведюшка

Вот сырые катушки

Эти-то объедешь-ка

Нет, уже не объедешь

Мой список умерших

1994

Предуведомление

Все перечисленные имена – имена доподлинные. Я их часто произношу в глубокой тишине своей души. Произнесенные же вслух, я отдаю себе в этом отчет, становятся как бы уже фактом культуры, и тем самым невольно мною профанируемы в непреложно принадлежащей им суверенной собственности, их тишине и непотревожемости в тайне смерти. Простите, я проговорился, но я и, конечно, хотел проговориться.

* * *

Вот список моих хороших или просто знакомых

Умерших к этому времени

Увы!

Увы!

Художники: Володя Кербель, Володя Табакмахер, Игорь Арефьев, Володя Моргунов, Люся Сошинская, Юрий Дышленко, Федор Васильевич Семенов-Амурский, Петя Ермоленко – вот так вот! Пурыгин еще, Жилинская еще, наверняка, еще кто-то! ах, да – Буданов и Лазутин! кто-то еще, наверное, уж сразу и не припомнить

Литераторы и музыканты: Володя Полетаев, Евгений Харитонов, Кормер, Венедикт Ерофеев, Нина Искренко, кто еще? – ах, да Величанский, Сопровский, Карабчиевский! кто еще? – Арсений Тарковский – я знал старика немного! умер Курехин, Цой и Башлачев, Костя Сергиенко умер тоже, Губанов, Бродского видел, а он уже после умер! наверняка еще кто-то еще, кого сразу и не припомню, уж извините! но не припомнить, но все равно они здесь, здесь! они умерли!

И просто милые, приятные друзья, законно умершие, как и все другие – Володя Фельдман, Леня Березин, Саша Якубовский, Котик-Коля – сын моих дальних родственников, умерший в своем младенчестве! да и мои, не поминаемые здесь близкие родственники, и многие-многие-многие старые и пожилые, известные мне, жившие по соседству ли, встреченные ли, поминаемые ли в разговорах с другими, люди, которым подступил срок умирать раньше, чем мне – вот и умерли, что уж тут тревожить их неуместными поминаниями

Смещения

1997

Предуведомление

Конечно, предлагаемая нами система, практика, технология смещения некоего, условно логически вычленимого и определяемого объекта по какой-то условной шкале или вектору и попадание его в зону другого сходного объекта, наложение на него, но без утери начальной позиции, а также следа, траверса и суммированная общность (в нашем случае могущая быть названной историей) – все это вряд ли может охватить и осмыслить такое сложное и неоднозначное явление, как русская литература. Но с чего-то надо начинать, господа!

Тем более, что более-менее сходные опыты в сфере, правда, построения геометрически-пространственных многомерных объектов привели к созданию вполне корректной и перспективной теории фракталов.

* * *

Берем, к примеру, Гоголя

* * *

По какой-либо принятой закономерности сдвинем Гоголя на один шаг вдоль какой-либо назначенной оси и попадаем в зону Достоевского, т. е. получаем пару Гоголь + Достоевский, т. е. ГД

* * *

В той же закономерности сдвинем ГД на тот же шаг и войдем в зону Толстого, но получим (помня о неуничтожимости и постоянном присутствии начальных объектов как в преображенном, так и своем первоначальном виде в конечном результате) ГД + ГД + Т = ГДГДТ

* * *

Опять сдвинем все это и выйдем в зону… в зону… в зону – а сразу Чехова, Бунина, Лескова, Андреева и получим ГДГДТГДГДТЧБЛА или, преобразовав: (ГД х 2 + Т) х 2 + ЧБЛА

* * *

Снова сдвигаем в соответствии с принятыми правилами и получаем ((ГД х 2 + Т) х 2 + ЧБЛА) х 2 + ППЗЗВДШБ, что значит, что мы сдвинулись в зону Пильняка, Платонова, Замятина, Зощенко, Вагинова, Добычина, Шолохова, Булгакова

* * *

Надо заметить, что сдвигаясь в этом же направлении на тот же шаг, мы не оказываемся в зоне ЕЕБСП, по не объясненной пока причине, так что формула приобретает такое выражение:

((ГД х 2 + Т) х 2 + ЧБЛА) х 2 + ППЗЗВДШБ + ЕЕБСП

ЕЕБСП – это Ерофеев, Ерофеев, Битов, Сорокин, Попов

* * *

Однако же имея в запасе другой ряд, чуть смещенный кверху, следуя тому же шагу, мы имеем в запасе ПЛНТБББХМЕЦАМХХЗВ, т. е. мы имеем Пушкина, Лермонтова, Некрасова, Тютчева, Баратынского, Блока, Белого, Хлебникова, Маяковского, Есенина, Цветаеву, Ахматову, Мандельштама, Ходасевича, Хармса, Заболоцкого, Введенского и после серии операций получаем: (ПГЛД х 2 + ТН) х 2 + ЧТББЛБАБ) х 2 + ПХПМЗЕЗЦВАДМШХБХЗВ ++ ЕБЕАБРСППК т. е. сдвинутое еще и в зону Бродского, Айги, Рубинштейна, Пригова, Кибирова – это и есть почти полная, окончательная и чистая формула русской литературы на нынешний день

Номинация в узком смысле

1999

Предуведомление

Как ясно всякому понимающему, здесь речь идет, конечно же, о тайных магических именах, но не общих и общеупотребительных, а узких, почти, если можно так выразиться, о специфической сфере магии и запредельного, в профессиональном смысле. Т. е. называние этих имен приводит к специфическому частичному содроганию предмета – носителя данного тайного имени. Содрогание это почти незаметно со стороны и имеет значение в некоторых, почти научно узких, подсчетах, классификациях, стратификациях и взаимодействиях. Ну, конечно, все это нужно понимать соответствующим, а не прямым способом и образом.

* * *

Как можно назвать Россию в узком смысле, не вникая в ненужные подробности? – жизнь перед лицом самовоплощения, т. е. ЖПЛС

* * *

Как назвать человека в узком смысле, не ограничивая его потенциалитета? – исчезающий заяц в объятьях звериности, т. е. ИЗОЗ

* * *

Как можно назвать Беляево в узком смысле, не принимая во внимание возможные инвективы? – сердечная пульсация разбегающихся меток организма, т. е. СПРМО

* * *

Как в узком смысле можно назвать хлеб, не ограничиваясь только его прямой функцией? – простота, замыкающая себя в объятьях неосознаваемого, т. е. ПЗСОН

* * *

Как можно назвать женщину в узком смысле, не обинуясь всем уничижающим и возвышающим – перелет тонкого через тончайшее, т. е. ПТЧТ

* * *

Как можно в узком смысле назвать плюшевого медвежонка не за пределами антропоморфного? – забегание за взгляд узнавание, т. е. ЗЗВУ

* * *

Как можно назвать нечто неузнаваемое в узком смысле, не впадая в тавтологичность? – касание предметной мягкости бытия, т. е. КПМБ

* * *

Как можно назвать Все в узком смысле, не избегая необходимого различения? – чистота перед лицом собирания себя по кругу, т. е. ЧПЛССК

* * *

А что же получается в сумме всего

Хотя и не в исчерпывающей, но критической массе

ЖРЛСИЗОЗСПРКОПЗСОНПТЧТЗЗВУКПМБЧПЛССК

и получаем в приближении 1Ж, 6П, 5С, 1Л, 1И, 5З, 4О, 1Р, 3К, 1Н, 2Т, 2Ч, 1В, 1Б

или 35 (ЖПЛСИЗОРКНТЧВБ)

а в апофатической явленности эманационной преизбыточности, т. е.

конкретизируя, получаем

ЖЛИРНВЧБ

при повторном сокращении чуть-чуть исправляем

ЖИНУ

или УНИЖ

или ИНЖУ

и, естественно, в итоге

ИН-ЖУ

Имена образующиеся из чужой жизни

2005

Предуведомление

Собственно, ничего оригинального в этом собрании нет. Здесь представлена достаточно архаическая игра, бытовавшая во времена моего детства. Из различных слов нужно было образовать сочетание обычных имен и как бы фамилий. Типа: абажур – Аба Жур. В своей ранней юности, лишенной таких общеразвлекательных ныне развлечений – телевидение, видео, саунд-записи, интернет – мы развлекались, как могли. И до сих пор иногда на меня неожиданно набрасывается эта комбинаторная страсть, и я начинаю судорожно перебирать слова, отыскивая сочетания, которые не пришли мне в голову в моем далеком детстве.

Но в то же самое время в этом нехитром занятии неожиданно проглядывают архаические черты магических занятий отыскания подобия по сходству, рядоположенности и совпадению звучания. Интересно наблюдать, как в глубине сложных слов вдруг начинают шевелиться и вылезать совсем иные; доселе даже и не предполагаемые существа.

Естественно, возможности этого занятия не исчерпываются приводимым здесь кратким списком. Да ведь возможности всего в мире не могут быть исчерпаны никакой, даже самой интенсивной и отчаянной, человеческой активностью

* * *

11 | 01661 Начинаем:

Веня Ролог (венеролог)

Геня Колог (гинеколог)

Аба Жур (абажур)

Катя Кория (категория)

Сара Цинн (сарацин)

Коля Да (коляда)

Пол Овинка (половинка)

Дина Завр (динозавр)

Ира Кез (ирокез)

Дима Гог (демагог)

Билл Ярд (бильярд)

Руби Роид (рубероид)

Рут Инна (рутина)

Оля Гархия (олигархия)

Эка Номика (экономика)

Саня Тария (санитария)

Вася Лиск (василиск)

Галя Цинация (галлюцинация)

Сева Стополь (Севастополь)

Миша Нина (мешанина)

Кира Сир (кирасир)

Рубик Он (Рубикон)

Лида Кол (ледокол)

Ян Ычар (янычар)

Дарья Л (Дарьял)

Марья Хуана (марихуана)

Кока Ин (кокаин)

Толя Рантный (толерантный)

Поля Рник (полярник)

Маня Пуляция (манипуляция)

Варя Козный (варикозный)

Абрам Ление (обрамление)

Саид Инение (соединение)

Макар Оны (макароны)

Сима Фор (семафор)

Света Фор (светофор)

Петя Катроп (питекантроп)

Валя Рьянка (валерьянка)

Барри Када (баррикада)

Резо Люция (резолюция)

Карл Ик (карлик)

Лука Вый (лукавый)

Гарри Бальди (Гарибальди)

Криста Ллография (кристаллография)

Ира Н (Иран)

Уго Дия (угодья)

Саня Торий (санаторий)

Анна Биоз (анабиоз)

Сара Банда (сарабанда)

Лика Рство (лекарство)

Кира Син (керосин)

Поля Мер (полимер)

Фил Ология (филология)

Серж Ант (сержант)

Сурен Ам (Суринам)

Проня Сло (пронесло)

Веня Грет (винегрет)

Сеня Кура (синекура)

Родя На (родина)

Полина Зеец (полинезиец)

Лев Итация (левитация)

Женя Ва (Женева)

Рита Мика (ритмика)

Дуня Вение (дуновение)

И т. д.

и т. д.

и т. д.

Азбуки

Азбука

1980

Предуведомление

Азбука сия написана строго по весьма нехитрым и достаточно нестрогим правилам подобного жанра и имеет своими предшественниками букварные опусы всех времен русского народа, включая и знаменитую необщеобразовательную барковскую (дела нисколько не меняет то, что она псевдобарковская, как авторство Дионисия Ареопагита замененное на еще более таинственное Псевдо-Дионисия Ареопагита нисколько не отнимает у четырех знаменитых книг ни тонкости в тонких дефинициях, ни малой степени озаренности в тайных озарениях, ни строгости в строго логической системе построения). И если прославленная мной через прославление Псевдо-Дионисия Ареопагита псевдобарковская «Азбука» брала и раскрывала во всей сочности и неподражаемости несколько узкий пласт русского языка, то я попытался раскрыть, может быть, менее интенсивный, но зато несравненно более широкий пласт общественно-политико-идеологической лексики. И если некоторым может показаться, что эта «Азбука» предназначается скорее для взрослых, граждански осмысленных существ, и жанр азбуки, соответственно, взят как пародийный прием, то спешу их уверить (вернее, разуверить), что это не так, и убедительно прошу прочесть ее глазами мудрых родителей, предназначающих мое творение для своих многочисленных, малочисленных и еще никаких детей.

Дело в том, что мне представляется, что и общественно-политически-идеологическая лексика должна прививаться юному поколению нашей Родины с детства. Должна прививаться осмысленно, в правильном ее толковании, доступными средствами и в легком и занимательном оформлении, дабы не вышло потом у ребенка никаких кривотолков, недомолвок, извращений. Птички и цветочки, в каком бы возрасте он ни стал изучать их, в результате ребенок всегда научится распознавать и идентифицировать, точно так, как и завязывать шнурки и с «мамой мыть Милу мылом». Никто не ошибается в ромашках и синичках, но какая путаница у подрастающего поколения по поводу истинной и неистинной философии, наших и ненаших понятий, полезных и вредных определений.

И наша с вами задача вырастить достойную смену. Примите же мой скромный вклад в это серьезнейшее и не терпящее отлагательств дело

11 | 01662 Американец – это враг

Англичанин – тоже враг

Бедуин – уже не враг

Болгарин – друг и младший брат

Венгр живет забот не знает

ВЦСПС трудящихся защищает

ГОЭЛРО – гордость страны

Государство – это мы

Демократия – это тоже мы

Деспотизм – это не мы

Европа – не понять что это

Еврей – дитя добра и света

Жид – свободы торжество

Женщина – это божество

Зефир струит ночной эфир

Закон – это то, на чем держится мир

Италия – это страна Возрождения

Империализм переживает свое вырождение

Китаец готовит опять провокацию

Коммунизм – это полная электрификация

Ленин так сказал исторически

Личность – явление гармоническое

Монгол живет забот не знает

Моссовет в Москве хозяин

НАТО – это империалист

Нетто – это такой футболист

Овидий – это первый век

Онегин – лишний человек

Пушкин – это чистый гений

Пригов – это тоже гений

Пуришкевич – тот не гений

Родина – понятно, мать

Раз, два, три, четыре, пять

Самурай вспорол живот

СССР мечтой живет

СССР глядит вперед

СССР – мира оплот

Творчество – в СССР

Террорист – это эсер

Ультра – тоже террорист

Угандиец черн, но чист

ФИФА – всем футболом правит

Фуй – мужским народом правит

Хитлер – это зверь из тьмы

Хиросима – вот его плоды

Циммервальд и Гельсингфорс

Цинобер и Эдинторс

Человек – он слаб, и все же

Человек – вот, что нам всего дороже

Шведы – это под Полтавой

Шверник был в Политбюро составе

Щастье есть борьба и труд

Щастье собственными руками куют

Экономика – не шалость

Эллины войной собрались

ЮАР – апологет расизма

Юность – знамя коммунизма

Я – такого слова нет

Я на все здесь дал ответ

Азбука боя язык батарей

1980

Предуведомление

Наука побеждать – это наука. Но и искусство тоже. Будучи по роду своей деятельности весьма далек от всякого рода научных проявлений и научного обихода, в особенности такого специфического, я бы даже сказал, эзотерического, как военная наука, на что бы мог я опереться, обращаясь к подобной теме? Но когда я, тем не менее, обратился к ней через посредство доступных мне и доступных моему пониманию свидетельств искушенных в этом деле (не впример мне) моих предшественников по поэтическим занятиям (искушенных весьма и в этом деле), почувствовал я некий род одушевления, различимо отдельный от одушевления чисто поэтического, свидетельствующий о наличии в нас могучего и глубинного пласта, который дает любому смертному возможность и право в трагические и великие минуты жизни человеческой стать полноправным и полномочным участником военных действ. И понял я, что здесь налицо искусство, к которому я причастен не только потенциально, но и актуально, по причине причастности к другому роду искусства, а значит, и искусству вообще. И не только понял, но и почувствовал, когда порыв поэтического вдохновения прямо, неложно и неотвратимо вынес меня на стремительные великолепные волны батального экстаза. Этот порыв был столь могуч и всезахватывающ, что когда, по его минованию, обнаружил я серьезные нарушения в ясной и строгой, принятой мной добровольно, структуре Азбуки, соблюдение которой столь обязательно и неизбежно в науке побеждать как науке, и столь же необязательно в науке побеждать как искусстве, решил я не исправлять этих знаменательных оплошностей, дабы под холодным и рассудочным пером заднего ума не исчезло то искреннее и высокоценимое во всяком искусстве вышеупомянутое одушевление.

11 | 01663 Артиллеристы, Сталин дал приказ!

Авиация всего дороже для нас

Буденный! Чапаев! Наполеон!

Броневой, ударный батальон

Воинств небесных чудны размеры

Восторг, господа офицеры!

Господа офицеры, господа!

Гори, гори моя звезда!

До свиданья, родные поля и погосты

Дранг, – господа, нах остен!

Если завтра война, если завтра в поход

Если враг не сдается, если враг не сдает

Железом проучим, огнем вразумим

Женева и Цюрих, Вена и Рим

Запад, Восток, вовеки, отныне

Знамя, господа – это святыня!

Искусство побеждать – это наука!

История – это поучительная штука!

Коли! руби! гони!

Ко мне, гренадеры мои!

Лейб-гусары! гоплиты! илоты!

Летят самолеты! сидят в них пилоты!

Маневром хитрым! энтузиазмом масс

Меть в середину – попадешь в глаз

На этом стоит и стояла Русь

Назад ни шагу! русский, не трусь

О, массовые героизма примеры!

О, восторг, господа офицеры!

Победы раздавайся гром!

Смерть и ад со всех сторон

Руби! коли, гони!

Рази! топи! дави!

Свистай! играй! труби!

Сади! гони! дави!

Труби! руби! играй!

Тащи! дави! свистай!

Убей! коли! рази!

Узбек! таджик! грузин!

Француз! Китай! Иран!

Взрывы! бомбы! тарарам!

Громы! дымы! воды! зной!

Трупы! рвы! – давай, давай!

Вперед! на стены! на туры!

На фланги! на амбразуры!

На абордаж! за веру!

Восторг, господа офицеры!

По-ротно! по-батальонно!

По-штучно! по-миллионно!

По суше! по водам! в пыли!

Коли! руби! пали!

Эй, взвитай, взвитай!

Эй, кутай, кутай!

Юкатан! эвартнотц! цзура!

Ютк! ватруцбер! крцватхок – ура!

Янычары побежали!

Ядра им летят вослед!

Третья азбука

1983

Предуведомление

Третья Азбука, в отличие от первых двух, делавших упор на семантику и сюжетосложение (естественно, в пределах жестко заданной конструкции азбуки), так вот, третья Азбука выискала себе среди немыслимой тьмы серьезных, полезных и воспитательных задач, выискала себе задачку странную и мучительную – явить динамику буквенно-мыслительного процесса, процесса болезненного, выматывающего, имеющего своим концом, вернее, своей конечной целью артикуляцию, освобождение мысли от плоти, звука, переход ее на другой, внетекстовой уровень. Мысль изреченная есть ложь, но и свобода!

А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а

а-а-а-а-а-а-а-а-а-А на хуй!

Б-б-б-б-б-б-б-б-б-б-б-б-б-б

б-б-б-б-б-б-б-б-б-б-Бородино

В-в-в-в-в-в-в-в-в-в-в-в-в-в-в

в-в-в-в-в-в-в-в-в-в-Во поле березонька стояла

Г-г-г-г-г-г-г-г-г-г-г-г-г-г

г-г-г-г-г-г-г-г-г-г-Гоу хоум янки!

Д-д-д-д-д-д-д-д-д-д-д-д-д-д

д-д-д-д-д-д-д-д-д-д-Деушка

Е-е-е-е-е-е-е-е-е-е-е-е-е-е

е-е-е-е-е-е-е-е-е-е-Евгений Онегин

Ё-ё-ё-ё-ё-ё-ё-ё-ё-ё-ё-ё-ё-ё

ё-ё-ё-ё-ё-ё-ё-ё-ё-ё-ЁКЛМН

Ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж

ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-ж-Жопа

З-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з

з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-Замбези, Конго, Нигер, Нил

И-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и

и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-ИКЛМН

К-к-к-к-к-к-к-к-к-к-к-к-к-к

к-к-к-к-к-к-к-к-к-к-Категория качества

Л-л-л-л-л-л-л-л-л-л-л-л-л-л

л-л-л-л-л-л-л-л-л-л-Душа болит

М-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м

м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-Му-му

Н-н-н-н-н-н-н-н-н-н-н-н-н-н

н-н-н-н-н-н-н-н-н-н-Но пасаран

О-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о

о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-ООН

П-п-п-п-п-п-п-п-п-п-п-п-п-п

п-п-п-п-п-п-п-п-п-п-пу-пу-пу-Пушкин

Р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р

р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-ра-ра-ра-Рабинович

С-с-с-с-с-с-с-с-с-с-с-с-с-с

с-с-с-с-с-с-с-с-с-со-со-со-Содружество

Т-т-т-т-т-т-т-т-т-т-т-т-т-т

т-т-т-т-т-т-т-т-т-т-то-то-то-Товарищ

У-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у

у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-Учредительное собрание

Ф-ф-ф-ф-ф-ф-ф-ф-ф-ф-ф-ф-ф-ф-ф

ф-ф-ф-ф-ф-ф-ф-ф-ф-ф-Фройндшафт

Х-х-х-х-х-х-х-х-х-х-х-х-х-х-х

х-х-х-х-х-х-х-х-х-х-Хоум янки гоу!

Ц-ц-ц-ц-ц-ц-ц-ц-ц-ц-ц-ц-ц-ц

ц-ц-ц-ц-ц-ц-ц-ц-ц-ц-ц-ци-ци-ци-Цинцадзе

Ч-ч-ч-ч-ч-ч-ч-ч-ч-ч-ч-ч-ч-ч-ч

ч-ч-ч-ч-ч-ч-ч-ч-ч-ч-ч-Ча-ча-ча

Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш

ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-Ша

Щ-щ-щ-щ-щ-щ-щ-щ-щ-щ-щ-щ-щ-щ-щ

щ-щ-щ-щ-щ-щ-щ-щ-щ-щ-щ-Щас

Ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы

ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-Ы

Э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э

э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-Эй

Ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю

ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю-Ю

Я-я-я-я-я-я-я-я-я-я-я-я-я-я-я

я-я-я-я-я-я-я-я-я-я-я-Янки гоу хоум

Девятая азбука(значений)

1984

Предуведомление

Не я первый придумал приписывать буквам какие-либо смысловые значения.

Но я первый понял Азбуку как строгую последовательность этих значений, в целокупности своей представляющих грандиозную драматургию мироздания и бытия.

А – это первое и изначальное

Б – это страшное и безначальное

В – это что-то ненареченное

Г – это что-то уже нареченное

и Д – это тоже уже нареченное

Е – мы назначим метвым и синим

Ж – мы назначим живым и красивым

З – это будет волны лиризма

И – будет пакостный лик имперьялизма

К – это ласковый свет коммунизма

Л – это что-то безумное личное

М – это что-то такое безличное

Н – это что-то такое нейтральное

и О – нейтральное, но астральное

но П – это уже миллионов плечи

Р – друг к другу прижатые туго

С – это стройки в небо взмечены

Т – держа и вздымая друг друга

У – это что-то воет и гнет

Ф – это что-то ломит и рвет

Х – это сердце страдает-томится

и Ц – это сердце страдает-томится

и Ч – это сердце страдает как птица

а Ш – это сердце уже оттомилось

Щ – это сердце в алмаз превратилось

Ы – это Ю подземное душное

Э – это Ю неземное воздушное

Ю – это Ю подземное ясное

Я – это ясно – Я

Одинадцатая азбука(сакраментальных вопросов и ответов)

1984

Предуведомление

Что есть азбука, как не закодированный набор сакраментальных, но жгучих, извечных человеческих вопросов.

А ответ, последний и истинный, естественно, всегда один. —

Вот он!

А почему бы не спросить нам у Рубинштейна: Всякое ли искреннее изъявление есть изъявление искренности? – чтобы он нам ответил: А пошли вы на хуй!

Бывает нам также спросить у Рубинштейна Льва Семеновича: Всякий ли вопрос есть знак безысходности ситуации? – Чтобы он ответил: А пошли вы на хуй!

Вот почему и еще раз спросим Рубинштейна: Рубинштейн, а Рубинштейн, всякая ли безысходность ситуации обозначается знаком вопроса? – чтобы он ответил: А пошли вы на хуй!

Глянь-ка – Некрасов Всеволод Николаевич, почему бы намне спросить у него: Что есть норма, суть и предел человеческих проявлений? – чтобы он ответил: А пошли вы на хуй!

Давайте-ка еще раз спросим Некрасова: Что есть норма, суть и предел человеческого проявления? – Чтобы он ответил: А пошли вы на хуй!

Ежели еще раз спросить Некрасова: Всеволод Николаевич, что есть норма, суть и предел человеческого проявления? – все равно ведь ответит: А пошли вы на хуй!

Женщину, женщину почему бы не спросить нам: Что есть любовь возвышенная, неземная? – чтобы она ответила нам: А пошли вы на хуй!

Зверя, зверя почему бы не спросить нам: Что есть жизнь жаркая, дремучая? – чтобы он ответил: А пошли вы на хуй!

И гада, и гада ползучего почему бы не спросить нам: Гад, а гад, где таится премудрость страшная? – чтобы он ответил: А пошли вы на хуй!

Кабакова почему бы не спросить нам: А что дальше, уважаемый маэстро? – чтобы он ответил: А пошли вы на хуй!

Лучше уж Булатова Эрика Владимировича тогда бы спросить: А что дальше, уважаемый маэстро? – чтобы он ответил: А пошли вы на хуй!

Милицанера, Милицанера спросить бы: А что дальше, уважаемый? – чтобы он ответил: А пошли вы на хуй!

Но и Сорокина почему бы не спросить нам: Товарищ Сорокин, что есть любовь возвышенная, неземная? – чтобы он ответил: А пошли вы на хуй!

Орлова почему бы не спросить нам: Что, брат Орлов, пошаливает молодёжь? – чтобы он ответил: А пошли вы на хуй!

Пригова почему бы не спросить нам: Доколе? Доколе? Доколе? – чтобы он ответил: А пошли вы на хуй!

Рейган, вот с кого спросить бы нам: Что же за тварь ты есть злоебучая? – чтобы он ответил: А пошли вы на хуй!

С ним бы и весь империализм, колониализм и неоколониализм призвать бы к ответу: Трепещите, гады! – чтобы они ответили нам: А пошли вы на хуй!

Так спросим же горы Африканские: Где вы, где вы, горы Африканские? – чтобы они ответили нам: А пошли вы на хуй!

У морей океанских спросим: Где вы, где вы, моря океанские? – чтобы они ответили нам: А пошли вы на хуй!

Финикию древнюю спросим: Где ты, где ты, Финикия древняя? – чтобы она ответила нам: А пошли вы на хуй!

Хайли Селасия незабвенного почему бы не спросить нам: Хайли, дорогой, всяка ли кровь невинная на нас падет? – чтобы он ответил: А пошли вы на хуй!

Цокот и топот земной спросить бы: Что вы значите порою сумеречною смутною? – чтобы они ответили: А пошли вы на хуй!

Чавканье и рявканье утробное спросить бы нам: Что вы значите порою полуночной неправедной? – чтобы они ответили: А пошли вы на хуй!

Шепот и ропот еле слышимые спросить бы нам: Что вы значите порою рассветной обманчивой? – чтобы они ответили: А пошли вы на хуй!

Щебет и лепет сладостный спросить бы нам: Что значите вы порою полуденной нестерпимою? – чтобы они ответили: А пошли вы на хуй!

Твердый знак почему бы не спросить нам: Знак твердый, где, в какой точке укреплен ты в небесах? – чтобы он ответил: А пошли вы на хуй!

Ы-букву почему бы не спросить нам: Ы-буква, где, в какой точке в небесах укреплена ты? – чтобы она ответила: А пошли вы на хуй!

Мягкий знак спросить бы, да пошлет ведь на хуй

Эй, Пушкин, где так долго пропадал? – А пошли вы на хуй!

Южный Бог! кого, кого бы здесь спросить, чтобы не послал на хуй!

Я бы сам себя спросил: Чего же ты страждешь, несчастный? – чтобы ответить: А пошли они все, бляди, на хуй!

Тридцать четвертая азбука(разговоры об искусстве)

1985

Предуведомление

Давайте хоть раз поговорим об искусстве серьезно, беспристрастно, всеобъемлюще, как единственно и позволяет нам простая русская азбука.

АВТОР предлагает вам шутки ради забавные разговоры людей разных и различных, известных и неизвестных, правильных и неправильных, злых даже, злодеев неисправимых, убийц хладнокровных, совратителей, но все это с веселыми шутками и счастливым концом.

БОРИС: А все-таки, по-моему, искусство должно принадлежать народу, что скажешь, Владимир?

ВЛАДИМИР: Я, Борис, на это скажу, что в искусстве не все так просто и прямолинейно, а главное, не все с первого взгляда человеком неприуготовленным схвачено быть может, хотя, конечно, в основном ты прав, если Григорий не возражает.

ГРИГОРИЙ: Нет, Владимир, я не возражу, но в разные времена основная, как бы ведущая культурная тенденция объявлялась в разных местах и слоях культурного пространства, поначалу не угадываемая даже как искусство вообще, принимаемая за шутку, глупость, благоглупость, идиотизм, насмешку, глумление и прочие проявления бессмысленности и безрассудства подлой человечьей натуры в ее моральном непотребстве, или я не то что-то сказал, Дарья?

ДАРЬЯ: Я не знаю, конечно, Григорий, но современное искусство представляется мне какими-то консервными банками на дне затхлого пруда, искусство сегодня потеряло что-то главное, основное – искренность, заразительность, гуманность, лиричность, присущие великим образцам искусства прошлого, ты не согласен со мной, Евгений?

ЕВГЕНИЙ: Я думаю, Дарья, что ты несправедлива к современному искусству, все те качества, которые ты бесспорно назвала как неотъемлемые качества любого искусства, возможно, проявляются в современных произведениях, выявляясь просто в другом, преображенном виде, на другом уровне, просто надо чуть сместить фокус зрения и избавиться от въевшейся в нас, ставшей почти автоматической, этикетной привычки опознавания принятых знаков искусства в принятых пределах, или я что-то не то сказал, Женя?

ЖЕНЯ: Мне кажется, Евгений, что, принимая определение искусства как установление меняющихся правил во все меняющихся играх, не рискуем ли мы вообще вынести феномен искусства за пределы возможности суждения, отдавая его на произвол любого авантюриста, пожелавшего бы по своей прихоти назначить произведениями искусства любой акт своего жизнепроявления, такие как деторождение, испражнение, убийство либо государственный переворот.

ЗАМЕЧАНИЕ: про государственный переворот это они зря, зря, не к месту, не к месту, а вообще-то это все происходит в наше время, в 80-х годах 20-го столетия, в городе Москве, ну там, понятно, кулис немного, освещение, суфлер, народ разный, но зал, зал маленький.

И еще одно замечание: самое удивительное, что это правда, одна правда, и только правда, сами посудите.

КАБАКОВ: Это все как большая такая помойка, или как вот идешь в сортир, а он уже переполнен, фонтанирует, внаружу выливается, на дорожке по говну шлепаешь, по щиколотку, по колени там, а вот уж и по горлышко.

ЛЕВ СЕМЕНОВИЧ РУБИНШТЕЙН: Ты, Илья, конечно, прав, но зачем уж так драматизировать?

МОНАСТЫРСКИЙ: Я чувствую, что время как бы сошлось в одну точку; уперлось само в себя, какая-то вокруг неясность разлита, какое-то безвременье, ожидание чего-то.

НЕКРАСОВ: Мне кажется, Андрей, ты это, хватанул немножко.

НЕКРАСОВ (ДРУГОЙ): Мне борьба мешала быть поэтом

Мне стихи мешали быть борцом

ОНЕГИН: Я мало чего во всем этом понимаю, ямб от хорея-то отличу с трудом, но скучно что-то, скучно.

ПРИГОВ: Они все неправы; весь мой жизненный и творческий опыт это доказывает, если бы мне только была предоставлена возможность высказаться в конце самом этого разговора.

РЕМАРКА: кстати, Пригову уже дана была возможность высказаться в самом начале в качестве Автора, тем более, что он, в отличие от всех прочих, будет иметь такую же возможность и в конце в качестве авторского неистребимого Я.

СТАЛИН: Это в каком таком смыслэ все это тут говорится, жаль, что слэдующая за мной буква Т, а то бы еще раз послушал этого, как его, Кабакова, жаль, что нельзя – Отчего же

ТОЛИК КАБАКОВ: Да, да, вы правы, абсолютно правы, а кто это меня спрашивает?

УНИВЕРСАЛЬНЫЙ ГЕНИЙ СТАЛИН: Я, я, тебя, падлэца, спрашиваю!

ФРАЕР КАБАКОВ: А я что? Я ничего, я вот только…

ХАРМС: Эй, вы, гении, не одни здесь.

ЦИТАТА ИЗ ХАРМСА: У Пушкина было три сына и все идиоты, что скажешь, Чапаев?

ЧАПАЕВ: Да чего говорить, блядь, они даже за столом, ебеныть, сидеть не умели, что скажешь, Шлюхер?

ШЛЮХЕР: Да вот, блядь, умора, ебись они в рот, один раз рубанешь – они, суки, разом все и падают, что скажешь, Щуначарский?

ЩУНАЧАРСКИЙ: Хули говорить-то. Первого для простоты звали Ы, второго – Э, третьего – Ю.

Ы: ы-ы-ы-ы

Э: э-э-э-э

Ю: ю-ю-ю-ю

Я: вот видите.

Девяносто третья азбука(напримитивнейшая)

1998

Предуведомление

Это даже и не азбука. Вернее, даже только исключительно азбука, и ничего-то больше. То есть, вернее, конечно, не азбука в общепринятом литературно-дидактическом смысле. Она просто пробегание по буквам. Ну, пробегание, конечно, несколько специфичное, но не настолько неординарное, чтобы поражать, отталкивать, или, скажем, привлекать. Это просто так. Так это и надо принимать. Или не принимать.

Аааааа. аа

Бвгд

Ееееееее

Жз

Ииииииии

Клмн

Оооооооо

Прст

Уууууууу

Фхцчшщ

Ыыыыыыыы

Ээээээээ

Юююююююю

Яяяяяяяяяяяяяяяяяяяяяяяяяяяяяяяяяяя

Девяносто четвертая азбука(памяти и посыланий)

1998

Предуведомление

Есть наука расставаний. Есть азбука воспоминаний. Собственно, столь распространенные сейчас разного рода воспоминания и мемуары при всем их разнообразии строятся по нижеприводимой азбучной и содержательной схеме. Собственно, всякое воспоминание есть ячейка в последовательности событий, либо посылание в некую нишу огромного пространства разработанной, темперированной памяти с определенным (в данном случае) буквенным индексом, зачастую иллюзорно принимающим вид инициалов как бы воспоминаемого персонажа.

памяти А.А

Пошла ты на хуй!

памяти Б.Б

Пошел ты на хуй!

памяти В.В. и Г.Г

Пошли вы на хуй!

памяти У.У

(трудно припоминаю, кто это, но тоже, тоже пошел на хуй!)

памяти Ж.Ж

О, Господи, сколько можно! но тоже – на хуй! на хуй!

памяти Е.Е

Ну и что? Ну и помню! Ну и пошла ты на хуй!

памяти Н.О

Стой! Стой! Запамятовал, посылал я тебя на хуй или нет?! Тогда на всякий случай еще раз посылаю

памяти П.Р. и С.Т

Друзья мои! Где же вы?! Ах да, я же послал вас на хуй!

памяти Э.Ю

Это я! Помнишь, послал тебя на хуй? Не помнишь? Ну, тогда посылаю снова!

памяти Ч.Ш

Я устал уже посылать вас всех на хуй! Но все равно, все равно, напрягая последние силы, и тебя посылаю на хуй!

памяти Ф.Ф

И не помню! И не знаю! И не хочу помнить и знать! И не хочу, а придется послать на хуй!

памяти К.К

Что, думаешь, не пошлю тебя на хуй?

памяти Л.М

Да ведь ты же сама все понимаешь и идешь на хуй!

памяти Х.Ц

Не надо! Вот этого вот не надо!

Не надо посылать меня на хуй!

Это ведь я тебя послал на хуй!

памяти Я

Где-то я встречал это! Постой, не там ли, куда я посылала всех, т. е. в области трансгрессивного принятия посылания на хуй?

Я: Да, да, там

Девяносто девятая азбука

1998

Предуведомление

Странно, но столь лежащая на поверхности идея – наложить на позиции русского алфавита имена или фамилии великих людей русской истории и культуры, не приходила мне в голову. Но если воспринять глубоко серьезно и промыслительно не только временные позиции и значения букв алфавита, но временную последовательность овладения всеми глубинами и нюансами алфавита, явленного мне, медиатору и специально избранному их транслятору, т. е. поняв и смысл, и процесс его раскрытия-явления в мир как глубоко предумысленные, можно просто и естественно оценить эту азбуку. Значит, к явлению имен русской культуры в столь симптоматичной азбуке под номером 99, т. е. предпоследней в назначенном количестве 100, нужно было пройти путь приуготовления в долгих 98 предыдущих.

А Александр Сергеевич Пушкин – по-простому

Б Борис Леонидович Пастернак – тоже по-простому

В Василий Иванович Чапаев – по-нашему

Г Георгий Константинович Жуков – это уже по большому, очень большому счету

Д Дмитрий Александрович Пригов – что, нельзя? – можно!

Е Екатерина Великая – тоже вещь немалая

Ж такого нет, да и не надо

З Зинаида Николаевна Гиппиус – так нужно

И Иван Андреевич Крылов, как и следовало ожидать

К Кирилл и Мефодий – это уже из святого

Л Лев Николаевич Толстой – по-другому и не скажешь

М Михаил Юрьевич Лермонтов – это уже и по-мучительному, по-больному и ранимому, по-нежному и открытому, но и по-возвышенному, взывающему к состраданию, но и по-таинственному и по-мистическому

Н Надежда Константиновна Крупская – это по-бессмысленному! хотя отчего же, не очень-то и по-бессмысленному

О Ольга Николаевна Бранд – это по-личному

П Петр Первый – знамо дело, куда денешься? – никуда

Р Раиса Максимовна Горбачева – это по-постсоветски, по-перестроечному, но без ехидства, столь ныне переплетающегося со злостью и злорадством! нет, без ехидства

С Сергей Александрович Есенин – это по-русски, по-народному

Т Трофим Денисович Лысенко – это забудем! забудем! а? или не забудем? это по-забудем?

У Ульяна Громова – это по-советски, как бы возвышенно-лирически-советски

Ф Федор Михайлович Достоевский или Федор Иванович Шаляпин – это да! уж это – да! это уж да – так да! это уж такое да, что всем другим да – да!

Х Хуй Хуевич Хуев – это уж, извините, по-неизбежному, по-необходимому

Ц на Ц нет и не надо, даже если и есть

Ч на Ч тоже нет и не надо

Ш и Щ на это у нас ничего нет и не предполагается

Ъ и Ь и на это у нас не наблюдается, при всем нашем кажущемся богатстве и неисчерпаемости

Э, Ю есть некоторые, но про них не будем

А на Я – это Я, это по-свойски

Сто первая азбука(прямых имен)

1999

Предуведомление

Данная азбука написана по вполне известному и весьма распространенному принципу: тут же зарифмовать все, на глаза попадающееся. Очевидно, это восходит к древнейшей магической традиции овладевать всем посредством специальных словесных операций, подбиранию всему специфических словесно-формульных ловушек и через то овладеванию предметами и явлениями. В наше время это в наиболее чистой форме сохранилось в детских дразнилках, т. е. кто быстрее и точнее обозвал – тот и победил. Не менее ярко это обзывание как побеждение выступает и в творчестве В.Н. Некрасова. Помните анекдот. Девочка говорит: Дядя, дядя, скажи три! – Три! – Нос подотри! – Дядя, дядя, скажи пять! – Пять! – Дурак опять! – Дядя, дядя, скажи семь. – Семь! – Дурак совсем! – Девочка, девочка, скажи десять! – Десять! – Дура ты, еб твою мать!

АННА лезет в ванну (сам придумал)

БОРИС – председатель дохлых крыс (в детстве так говорили)

ВАДИМ духом водим (это известно)

ГРИГОРИЙ – всем на горе (русская пословица)

ДМИТРИЙ – в огромной митре (это я по себе знаю)

ЕЛЕНА – в говне по колено (народное)

ЖЕНЯ – тоже по колено

ЗИНА – сидит в корзине (детские штучки)

ИРИНА – она припадает на пятку (это из жизни одной Ирины)

КОСТЯ – гложет кости (правда, неплохо?)

ЛАРИСА – дохлая крыса (детская дразнилка)

МАРИНА – нюхает урину (это я придумал!)

ОЛЬГА – и она нюхает урину

ПЕТЯ – и он, и он нюхает урину

РИТА – а та уже нюхает кал (вот так-то! – да, непросто все! – а то!)

СВИРИД – в носу сверлит (я знал такого Свирида)

ТАМАРА – дура (действительно ведь, дура)

УЛЬЯНА – с утра пьяна, и дура тоже

ФЕДОТ – не тот, потому что тоже дурак

ХАРИТОН – недоумок какой-то

ЦИЛЯ – вообще идиотка

ЧАШНУТА – это кто? неаполитанка, что ли? тоже кретинка!

ШУРА – что-то такого не припомню! да вас всех в голове не удержишь

ЩУРА – и такого не помню

ЫУРА – а вот этого, вроде, припоминаю, но кто он точно – сказать не могу

ЭДУАРД – ну полный мудак, однако умный, умный, ничего не скажешь

ЮРА – это чистый гений, но что-то в нем не то

Я – это, понятно, я, нормальный, как все

Проза

Человек без имени (из судебной хроники спец. пользования)

Он объявился летом.

Первые его обнаружившие и не знавшие, как его назвать, хотели сообщить, куда надо, но не знали, как его назвать. Потом, позже, было уже поздно. Боялись, как бы чего не вышло.

И все же он был задержан.

Теплым вечером дежурный, обходя участок, обнаружил в телефонной будке человека. Это показалось ему подозрительным. Он прослушал весь разговор, и ни разу незнакомец не назвал своего имени. Дежурный был вынужден задержать его.

Доставив подозрительного в отделение, он скромно стоял в стороне и редко моргал карповидными глазами. Шел первый опрос. Человек без имени оказался пожилым мужчиной с огромным количеством морщинок и складочек на лице. Он сутулился и явно что-то скрывал. На вопрос, как его зовут, ответил, что никак. Не было обнаружено у него какого-либо отчества или фамилии. Обыск тоже ничего не дал.

Человека заперли. Завели дело.

Подходил к концу месяц, а имени у задержанного не обнаруживалось. Было непонятно, на кого заведено дело. Месячный план отделения был под угрозой.

Начальник отделения страдал одышкой. Он по-рыбьи выпячивал нижнюю губу и делал вялые попытки что-нибудь придумать.

К счастью, один из его знакомых имел дальнее родственное знакомство с кем-то из Управления. Договорились, что задержанного переведут, и там ему что-нибудь подыщут.

Когда его спросили, что он думает насчет имени, он ответил, что в детстве его кто-то звал курочкой. Срок приближался, могла нагрянуть ревизия, тогда начали отыскивать незанятые имена.

На неделе скончался заключенный, просидевший что-то около 20-ти лет, Питер Пауль Рубенс. Решили, что двух имен для одного много, и одно конфисковали.

Итак, имя было – Питер. Но вот с отчеством никак не выходило. Шли дни, но никто не умирал, хотя был усилен надзор.

Наконец, в предпоследний день от чьих-то побоев скончалась заключенная Варвара Иванова.

Так у человека без имени, точнее, человека только с именем, прибавилось отчество – Питер Варварович.

А за 2 часа до истечения срока пожилая машинистка из тюремной бухгалтерии пожертвовала несчастному свою девичью фамилию. Она долго колебалась и даже всплакнула, вспоминая такие же теплые, но совсем другие, дореволюционные дни, порхавшие, как бабочки, себя веселую и тоненькую, и как-то осунулась, отдавая вместе с фамилией милые сердцу воспоминания.

Итак, на допрос был вызван Питер Варварович Затонская. До этого, утром, приезжал некто, молчаливый, как засушенный кузнечик, по поводу человека без имени. Ему сказали, что имя нашлось, он записал и на всякий случай захватил с собой маленького субъекта, который, по причине смертельного опьянения, не называл своего имени, фамилии, ни даже отчества.

Итак, был допрос.

«Имя?» – «Питер».

«Отчество?» – «Варварович».

«Фамилия?» – «Затонская».

«Зачем же вы скрывали?» – спросил следователь, мужчина с длинными и узкими ушами. Питер Варварович собрал все складки лица в один узел и ничего не ответил.

Анкета была заполнена, а состава преступления не оказалось. Но тут оказалось, что толстая и чувствительная Варвара Ивановна не отсидела еще три года. К тому же фамилия Затонская внушала сомнения. Единственным смягчающим обстоятельством был Питер Пауль Рубенс. Оказывается, художником можно было быть, и его собирались выпустить.

Решили, что Затонская отсидит 2 года. Его перевели в общую женскую камеру, и он было воспрянул духом, как опять приехали люди и под секретом изъяли его из объятий камеры.

Потом, как все узнали, он оказался гораздо более опасным преступником

Совы (Советские тексты)

ДЕЛЕГАТ С ВАСИЛЬЕВСКОГО ОСТРОВА

Однажды закончилось одно из заседаний съезда РСДРП в Цюрихе. Все уже разошлись, только группа товарищей из ЦК задержалась. Был ясный летний день, яркое солнце заливало комнату и освещало молодые порывистые лица.

Тут Владимир Ильич заметил в дальнем углу девушку, которая что-то быстро записывала в блокнот. Девушка была прекрасна: высокая, стройная, огромные голубые глаза, правильные и мягкие черты лица, хорошо очерченный подбородок, огромная русая коса до пояса.

Владимир Ильич спросил кого-то из товарищей, и ему ответили, что это делегат от Васильевского острова. Владимир Ильич подошел к девушке, добро и внимательно посмотрел на нее и сказал: «А товарищи с Васильевского острова не лишены чувства прекрасного».

Девушка зарделась, потупила глаза и отвечает: «Прекрасное – это наша борьба за светлое будущее».

Владимир Ильич отвечал: «Товарищи с Васильевского острова не лишены чувства разумного».

Девушка отвечала: «Разумное это то, за чем будущее».

Ленин обернулся к товарищу Сталину и сказал: «Вы представляете, Иосиф Виссарионович, какую жизнь мы построим с этакой молодежью!» Сталин отвечал: «У нас на Кавказе говорят: если девушка красива – честь ее родителям, если умна – честь ее народу».

Девушка потупилась, провела рукой по волосам и отвечала: «Честь моим родителям, что вырастили меня честной и скромной, честь моему народу, что вырастил меня с чувством правды и справедливости».

Владимир Ильич улыбнулся и спрашивает Сталина: «Что у вас говорят в этом случае?» Иосиф Виссарионович улыбнулся, ласково сощурил глаза и отвечает: «У нас на Кавказе в этом случае не говорят, а влюбляются».

В это время подошли сзади Мартов и Плеханов. Оба они давно уже сватали своих дочерей за Ленина. Посмотрели они с презрением на делегата с Васильевского острова и говорят: «У наших дочерей партийный стаж перевалил за десяток лет, сами мы в партии с юности, прошли каторги и ссылки, когда она еще пешком под стол ходила. Да и родители у нее еще неизвестно кто».

Владимир Ильич посмотрел на Сталина и говорит: «А ведь товарищи правы». Улыбнулся Сталин лукаво в усы и отвечает: «Давайте устроим проверку. Кто пройдет, тот и прав».

Велели позвать дочерей Мартова и Плеханова. Пришли они, толстые, старые, с недовольными лицами.

Владимир Ильич говорит: «Вот первый вопрос: кто такие большевики и кто такие меньшевики?»

Ничего не смогли ответить дочери Мартова и Плеханова. А девушка, делегат с Васильевского острова, откинула русую косу за спину, посмотрела открытым взором прямо в глаза Владимиру Ильичу и отвечает: «Меньшевики – это те, которых сейчас больше, но потом будет меньше. А большевики – это те, которых сейчас меньше, но потом будет больше».

Подивились все товарищи из ЦК мудрому ответу, а Владимир Ильич от удовольствия даже правой рукой по правой коленке ударил.

Вторым заданием было пронести листовку на завод. Дочерей Мартова и Плеханова сразу же поймала полиция, потом их выпустили с большим трудом. А девушка, делегат от Васильевского острова, не только пронесла листовку на завод, но сумела и стачку организовать, и довести ее до победного конца.

Подивились все товарищи из ЦК на такую зрелую работу, а Владимир Ильич прищурил глаза и по-другому взглянул на девушку.

«Хорошо, хорошо, – говорит Владимир Ильич, – вот вам последнее задание. Поступили к нам сведения, что завелся в наших рядах предатель. Выявите его».

Как ни старались дочери Мартова и Плеханова, но так и не смогли выявить предателя.

А девушка, делегат с Васильевского острова, посмотрела в толпу людей, и вышел из толпы Зиновьев и говорит: «Не могу больше выносить этого честного пронзительного взора. Я предатель». С тех пор немало предателей выявила таким образом девушка.

Подивились все товарищи из ЦК такой прозорливости, а Владимир Ильич говорит Сталину: «Что скажешь?» Улыбнулся Иосиф Виссарионович, покачал головой и отвечает: «Прямо бы сейчас украл бы ее и увез к себе на Кавказ, если бы не была она нужна нам для партийной работы здесь».

А девушка сдержала улыбку, убрала волосы со лба и отвечает: «Если партия пошлет на Кавказ, поеду на Кавказ».

Анкетные данные у девушки оказались в порядке, характеристика хорошая, да и ЦК поддержал ее кандидатуру. Звали ее Надежда Константиновна Крупская.

С тех пор была она с Лениным везде. Вместе с ним коротала она долгие холодные ночи в Шушенском. Была она с ним и на памятном крейсере «Аврора», когда он из всех 40 своих легендарных орудий в щепки разнес Зимний дворец – оплот самодержавия. Была она и у смертного одра Ильича.

И родились у них три сына. Первый пошел в крестьяне, второй в рабочие. Третий – в солдаты. Растут сыновья, и все больше продуктов дает стране первый сын, все больше товаров дает стране второй сын, все зорче стережет страну третий сын.

ВЕЧНО ЖИВОЙ

Давно это было.

Однажды, ранним июньским утром 22 июня, тридцатимиллионная китайская орда без какого-либо предупреждения или объявления войны перешла воды седого Амура и коварно напала на мирную советскую Сибирь.

Советские войска мужественно приняли на себя удар подлого врага. Но слишком неравны были силы. К тому же была весна, стояла распутица, разлились великие сибирские реки Енисей, Иртыш, Лена, Ангара, и не могла по климатическим причинам вовремя прибыть подмога.

Окружили китайцы всеми тридцатью миллионами штаб советского главнокомандующего генерала Лазо и кричат: «Сдавайся, Лазо-герой! Ты один остался».

Но Лазо долго отстреливался из пулемета. Когда же закончились патроны и понял Лазо, что подвезти их ниоткуда нельзя, бросился он в воды Амура и поплыл. Установили китайцы на высоком берегу реки-Амура пулеметы и орудия и стали стрелять вослед Лазо, да все неточно – то недолет, то перелет. Только к середине дня шальная пуля попала в голову Лазо, и раненым его взяли в плен.

Стоит он, огромный, белокурый, голова вся в крови, глаза сверкают, а вокруг китайцы бегают, маленькие, желтенькие, проворные. Окружили его тридцатью миллионами, штыками от него отгораживаются. И кричат: «Переходи к нам, Лазо-герой. Озолотим. Откажись от московских ревизионистов!»

Лазо спокойно спрашивает их: «А Ленин за кого?»

«За Москву, за Москву!» – пищат китайцы.

«Значит, и я за Москву», – перекрыл их щебет громоподобным голосом Лазо.

Подпрыгнули китайцы от злости, лица их перекосились, слюна брызжет.

«Страшную смерть мы тебе придумаем, Лазо-герой», – шипят они.

Но спокойно, как статуя, стоял Лазо, только в глазах его горела жизнь.

Стояла в ту пору страшная зима. Деревья от холода переламывались, птицы мерзли на лету, не успев даже крылья раскрыть, все звери из лесов бежали на Урал, в Советскую Россию.

Раздели китайцы Лазо донага, вывели на мороз и водой из брандспойта стали поливать. Уже около тысячи китайцев, которые поливали Лазо, замерзли, как пташки, а сам Лазо стоит, и только в глазах его горит жизнь. И самое удивительное – стал подтаивать у ног его снег и трава пробиваться.

Испугались китайцы, застучали зубами. Бегают кругом, головки вверх задирают и кричат: «Почему ты, Лазо-герой, не умираешь?»

Лазо отвечает им: «Вся жизнь моя в Ленине!»

Заперли тогда китайцы его в камеру, а сами агента в Москву послали, Ленина убить. Притворился агент китайцем-торговцем из Китай-города и прошел первый заслон вокруг Москвы. Хотел он проникнуть в древний Кремль, но бдительный солдат из второго заслона кремлевской охраны задержал его. Владимир Ильич потом лично наградил этого бдительного солдата из второго заслона кремлевской охраны Геройской звездой, солдат же первого заслона вокруг Москвы сурово наказали.

Узнали китайцы про гибель своего агента, прибежали к Лазо, слюной брызжут, кричат ему: «Берегись, Лазо-герой, страшную смерть мы тебе придумали!» А Лазо стоит, сверху на них глазами сверкает.

Подогнали тогда китайцы паровоз, раскалили топку так, что весь паровоз розовым стал, дрожит от жара. Кинули китайцы в топку для пробы слиток тугоплавкого металла, и он в миг в жидкую каплю превратился. Столкнули тогда китайцы Лазо в топку, а сами кругом стоят, ручонки потирают, ножками от радости притоптывают.

Только проходит некоторое время, и видят китайцы, что ходит Лазо в топке туда-сюда невредимый, нагибается, что-то собирает и «Интернационал» поет. И вроде бы еще кто-то с ним там ходит и ему подпевает.

Испугались китайцы, застучали зубами, вынули Лазо из топки и кричат ему: «Почему ты, Лазо-герой, не умираешь?» Лазо отвечает им сверху: «Вся жизнь моя в Ленине!»

Заперли тогда его китайцы в камеру, а сами агента в Москву послали, Ленина убить. Притворился агент китайцем-торговцем из Китай-города и прошел первый заслон вокруг Москвы. Потом притворился агент солдатом из 8-й освободительной армии Китая под руководством товарища Мао Цзэдуна, прошел второй заслон кремлевской охраны и проник в древний Кремль. Хотел он проникнуть в кабинет Ленина, но бдительный солдат из третьего заслона личной охраны задержал его. Владимир Ильич потом лично наградил этого бдительного солдата из третьего заслона личной охраны Геройской звездой, солдат же из первого заслона вокруг Москвы и второго заслона кремлевской охраны сурово наказали.

Узнали китайцы про гибель своего агента, прибежали к Лазо, от злости подпрыгивают, кулачонки сжимают и кричат ему: «Берегись, Лазо-герой, страшную смерть мы тебе придумали!» А Лазо стоит, сверху на них глазами сверкает.

Соорудили тогда китайцы огромную виселицу, веревку особым китайским жиром намылили. Надели веревку на шею Лазо и трибуну из-под ног его выбили. Стоят кругом, хихикают, ручонки от удовольствия потирают. Да словно подхватил кто-то Лазо, и не затягивается на нем петля, и как будто парит он. Даже раскинул он в стороны свои огромные руки, развел в стороны свои громадные ноги и вместе с головой гигантскую пятиконечную звезду высоко висящую изображает.

Испугались китайцы, застучали зубами, вынули его из петли и кричат ему: «Почему ты, Лазо-герой, не умираешь?»

Лазо отвечает им сверху: «Вся жизнь моя в Ленине!»

Заперли тогда китайцы его в камеру, а сами агента в Москву послали, Ленина убить. Притворился агент китайцем-торговцем из Китай-города и прошел первый заслон вокруг Москвы. Потом притворился агент солдатом из 8-й Освободительной армии Китая под руководством товарища Мао Цзэдуна, прошел второй заслон кремлевской охраны и проник в древний Кремль. Потом притворился агент товарищем из Коминтерна, прошел третий заслон личной охраны и прошел в кабинет Ленина. Ленин увидел товарища из Коминтерна, приподнялся, ласково улыбнулся и пригласил сесть. Сел агент против Ленина в огромном кресле, а сам руку с ножом в кармане сжимает. Ленин спрашивает его с озабоченностью: «Как дела у красного пролетариата Китая?» Выхватил тут агент нож и прямо в ленинское сердце вонзил. Схватили его на месте преступления. Солдат же из первого заслона вокруг Москвы, второго заслона кремлевской охраны и третьего заслона личной охраны сурово наказали.

Узнали китайцы про смерть Ленина, обрадовались, побежали к Лазо, а сами на бегу от радости подпрыгивают, через голову перекувыркиваются и кричат: «Ну, Лазо-герой, страшную смерть мы тебе придумали!» Прибежали они к Лазо, а он лежит громадный, во всю длину камеры, но мертвый, глаза в синее небо устремлены. И на груди его вырезано: «Ленин – вечно живой!»

Испугались китайцы, застучали зубами, не знают, чего и делать. В это время подошли советские войска, подогнали катюши, крейсерами и линкорами отрезали китайцам путь отступления через воды седого Амура и все тридцать миллионов китайцев сожгли на месте.

С воинскими почестями похоронили Лазо и памятник ему поставили. А рядом поставили памятник Ленину. И как посмотрит Лазо на Ленина, так словно вспыхивает жизнь в его бронзовых глазах.

ЗВЕЗДА ПЛЕНИТЕЛЬНАЯ РУССКОЙ ПОЭЗИИ

Поэту нельзя без народа. Народные корни поэта в народе, а поэтические корни народа – опять-таки в народе. Все это понимал великий русский поэт Александр Сергеевич Пушкин.

Была в ту пору сложная внутренняя и внешнеполитическая ситуация. Обложил тогда Россию Наполеон, блокировал все порты и магистрали, готовился напасть на нашу Родину. А внутри страны, в самом ее сердце, в столице ее, в древнем Петербурге, при попустительстве и прямомсодействии царского двора и государственных чиновников французский посол Геккерен и его племянник вели разложение русского общества в пользу французского влияния. Уже весь высший свет говорит только по-французски с прекрасным, даже на французское ухо, прононсом, а сама императрица ведет переписку с одним из вдохновителей французской революции, позднее переросшей в диктатуру Наполеона, Вольтером, и тоже по-французски. Небольшая часть несознательной молодежи при попустительстве властей поддалась пропаганде и в этот сложный и опасный момент вышла на Сенатскую площадь с профранцузскими, антинародными лозунгами, рассчитанными на раскол русского общества перед лицом захватчика.

Один Пушкин понимал всю опасность, нависшую над Россией. Где мог, обличал он Наполеона, этого апокалиптического зверя, обличал трусость и разложение высшего общества, которое пыталось закрыть глаза на грозящую разразиться катастрофу мирового масштаба и глушило всех балами и приемами, на которых желанным гостем был наполеоновский ставленник и агент Геккерен, не жалевший сил на очернение всего русского, и особенно – великого русского поэта, видя в нем единственного, но могучего, благодаря поддержке низов общества, противника. Наполеоновский агент подбил Чаадаева на написание печально известных философических писем, где последний обливает грязью Пушкина и весь русский народ, говоря, что неплохо было бы попасть под французов, называя их передовой и культурной нацией.

А тут Наполеон без объявления войны перешел наши государственные границы и стал углубляться на территорию нашей Родины. Но Пушкин решил заманивать узурпатора в глубь российских снегов, справедливо рассчитывая на слабую выдержку и непривычку к страданиям французов по сравнению с русским мужиком. Решил Пушкин подпустить его поближе, а сам пока разъезжал по необъятным просторам Родины и призывал народ готовиться к борьбе с захватчиками: копать траншеи, собирать оружие и бутылки с зажигательной смесью, сжигать хлеб и не сдаваться в плен.

Тогда решили Геккерен с племянником действовать против поэта впрямую. Знали они огромную нетерпимость поэта ко всякого рода случаям недостойного поведения и низкого отношения к женщинам. Однажды собрался на балу весь высший свет. Только и разговору, что о последних парижских новинках, о художественных выставках, о журналах, как будто на Руси нет ничего достойного для предмета разговора и рассуждения. Входит тут Пушкин, высокий, светловолосый, с изящными руками, оглядел все это космополитическое общество и говорит зычным голосом: «Господа, на нас движется Наполеон».

Все смущенно посмотрели друг на друга, словно он какую глупость при иностранце сморозил. А племянник Геккерена, маленький, чернявенький, как обезьянка, с лицом не то негра, не то еврея, вдруг ловко подставил великому поэту ножку и ушмыгнул, как зверек, в толпу засмеявшихся великосветских бездельников. Поднялся Пушкин, кулаки стискивает, но понимает, что нарочно провоцирует его французский ставленник на скандал. Хочет на дуэли из-за угла как-нибудь убить его. Нет, не быть этому, – думает Пушкин, – я нужен народу, а честь народа выше личной.

А племянник Геккерена в толпе мелькает, всем что-то на ухо нашептывает. Вот около Потемкина мелькнул, а вот и около самой Императрицы. И отказали Пушкину от дома друзья Кюхельбекер и Баратынский.

Вышел тогда Пушкин из этой душной атмосферы на свежий воздух, а там простой народ собрался, узнал поэта, обрадовался и заговорил:

«Батюшка, не дают жить французы, все деньги и земли злодеи отобрали. Поборами донимают, побоями мучат. Нет житья русскому человеку от французов».

А Пушкин им и отвечает: «Мужайтесь, братья. Бог послал нам испытания. А раз послал – значит верит, что вытерпим его. Великое будущее ждет Россию, и мы должны быть достойны его».

«Спасибо, батюшка», – отвечал народ.

Тут пробился сквозь толпу гонец и сообщил, что уже англичане высадились в Мурманске. Перекрестил тогда великий поэт толпу, поставил во главе своего верного соратника, неистового Виссариона Белинского, обнял его, поцеловал трижды и послал против англичан. А Бонапарта все еще решил заманивать, подпустить поближе.

Вернулся снова Александр Сергеевич в зал. А там только и разговору, что не может русский человек против западного ни по культуре, ни по истории, что и новости там, на Западе, все происходят значительнее, и выводы из них выводятся глубже. Пушкин здесь и говорит звонким молодым голосом: «Господа, англичане на севере высадились».

Все переглянулись недоумевающее, а племянник Геккерена, чернявый, шустрый, как насекомое какое, подбежал к поэту, подпрыгнул, ударил ручкой по щеке и в толпу шмыгнул. Сжал Пушкин кулаки, но понимает, что опять нарочно его провоцирует французский агент на скандал, хочет на дуэли из-за угла как-нибудь убить его. Нет, не быть этому, – думает Пушкин, – я нужен народу, а честь народа выше личной.

А племянник Геккерена в толпе мелькает, на ухо всем что-то нашептывает. Вот около Аракчеева мелькнул, а вот и около самого Александра. И отказали Пушкину от дома друзья Жуковский и Вяземский.

Вышел тогда Александр Сергеевич из этой душной атмосферы на свежий воздух, а там простой народ собрался, узнал поэта, обрадовался и заговорил:

«Батюшка, не дают жить французы, все деньги и земли злодеи отобрали. Поборами донимают, побоями мучат. Нет житья русскому человеку от французов».

А Пушкин им отвечает: «Мужайтесь, братья. Бог послал нам испытания. А раз послал испытания – значит верит, что мы вытерпим их. Великое будущее ждет Россию, и мы должны быть достойны его».

«Спасибо, батюшка», – отвечал народ.

Тут пробился сквозь толпу гонец и сообщил, что уже японцы во Владивостоке высадились. Перекрестил тогда Пушкин толпу, поставил во главе своего верного соратника, сурового Николая Чернышевского, обнял его, поцеловал трижды и послал против японцев. А Бонапарта все решил дальше заманивать, подпустить еще поближе.

Вернулся снова Александр Сергеевич в зал. А там прямо гул стоит, все кричат, что любому русскому надо ехать на Запад, исправить свою породу и уже во втором или третьем там поколении, исправившимся и очистившимся от азиатчины, возвращаться на Русь и все с нуля начинать. Пушкин и говорит зычным и сильным голосом: «Господа, японцы на Востоке высадились». Все обернулись непонимающе, а племянник Геккерена вышел на середину зала; встал против великого поэта, вертлявый, как чертенок, и под одобрительный гул всего высшего общества стал рассказывать всякие неприличные и полностью выдуманные истории про жену великого поэта Наталью Гончарову, сопровождая все это непристойными жестами и телодвижениями. «И вообще, все русские женщины…» – сказал он и грязно выругался. Все кругом засмеялись и зааплодировали, даже Николай и Бенкендорф благосклонно склонили головы. Понял тут Пушкин, что дальше терпеть нельзя, что задета честь не только его жены, но и всех русских женщин. Поднял он тогда сверкающие глаза на врага и сказал: «За оскорбление чести женщин моей горячо любимой земли вызываю вас на дуэль, завтра у Черной речки».

Задрожал тут племянник Геккерена, как осиновый листок, и осел на пол. Вышел тогда сам импозантный Геккерен и сказал с улыбкой: «Мы принимаем ваш вызов». Взял своего ослабевшего племянника, как ребеночка, на руки и унес. И отказали Пушкину от дома друзья Тютчев и Тургенев.

Вышел тогда Александр Сергеевич из этой душной атмосферы на свежий воздух, а там простой народ собрался, узнал поэта, обрадовался и заговорил: «Батюшка, не дают жить французы, все деньги и земли злодеи отобрали. Поборами донимают, побоями мучат. Нет житья русскому человеку от французов».

А Пушкин им отвечает: «Мужайтесь, братья. Бог послал нам испытания. А раз послал испытания – значит верит, что вытерпим их. Великое будущее ждет Россию, и мы должны быть достойны его».

«Спасибо, батюшка», – отвечал народ.

Тут пробился сквозь толпу гонец и сообщил, что Бонапарт уже при Бородине, на Москву с Поклонной горы смотрит, как захватить ее соображает. Перекрестил тогда великий поэт толпу, резким движением накинул на плечи шинель, привязал шашку, подвели ему боевого коня, и повел он людей навстречу коварному врагу. Когда пришли все на Бородинское поле, был уже вечер. Александр Сергеевич распорядился, чтобы рыли окопы, водружали укрепления и огневые точки, наводили мосты и протягивали связь. Всю ночь работали люди и соорудили неприступную линию обороны. Распорядился великий поэт под утро, куда кому встать, какому маршалу кого возглавить, где батарею установить, где засаду спрятать, кому начинать, кому кончать, сказал, что скоро будет, чтобы, если чего, без него начинали, и поскакал к Черной речке.

Прискакал Пушкин на Черную речку, а там племянник Геккерена с сообщниками уже часа два что-то подстраивают. Сам племянник бледный, слабый, как ящерка, какие-то таблетки успокаивающие глотает, а под рубашкой у него поддет непробиваемый панцирь из какого-то тайного сплава. Посмотрел Пушкин на него даже с некоторой жалостью, взял свой револьвер, отошел и стал заряжать. И в то время, как он заряжал, стоя спиной к своим врагам, чтобы не смущать их, раздался выстрел, и пуля вошла прямо в сердце великого поэта. Упал он, а племянник Геккерена, петляя как заяц, начал убегать, а с ним и его приспешники. «Стой! – закричал Пушкин. – Стой!» Но те только пуще бросились бежать. Тогда прицелился Пушкин из последних сил и выстрелил. Пробила пушкинская пуля стальной панцирь племянника Геккерена и уложила его на месте. Оставшимися пулями уложил умирающий поэт и пособников французского агента.

А в это время русский народ, благодаря умелой диспозиции великого поэта, разгромил французов на Бородинском поле и праздновал полную и окончательную победу. Стали искать Пушкина, но не могли найти. Только на третий день один из спасательных отрядов наткнулся на недвижное тело великого русского поэта. Подняли его, уложили на лафет тяжелого орудия, покрыли пурпурным шелком, положили в изголовье щит, в ногах – меч, и под скорбные звуки духового оркестра повезли на Бородинское поле. Выстроились войска с приспущенными знаменами и под дружные залпы салюта опустили его в сырую могилу. И заплакали все, даже побежденный Бонапарт со своим генералитетом. А труп молодого и подлого племянника Геккерена остался в поле на растерзание воронам и волкам.

Нельзя поэту без своего народа, но и народу нельзя без своего поэта.

И СМЕРТЬЮ ВРАГОВ ПОПРАЛ

Жил давно на Руси великий русский писатель. Был он известен во всем мире, даже не умевшим читать по-русски, даже совсем не умевшим читать.

Происхождения он был самого знатного и чистого. По отцу он восходил к самим Рюрикам, а мать по прямой линии шла от Ивана Грозного. Не было фамилии знатнее, и не было в этой фамилии писателя талантливее.

Вел писатель жизнь, соответствующую его знатности, богатству и нормам его круга. Ездил на балы, кушал в ресторанах, играл в карты, дрался на дуэлях и писал книги. Все он пробовал и во всем был удачлив.

Поехал он как-то в загородный ресторан «Яр» с друзьями и цыганками. Проехали полпути и остановились. Ямщик говорит: «Барин, ось сломалась. Менять надо». Вышел писатель из кареты. Первый раз в жизни оказался он пеший вне своей усадьбы или английского клуба. А кругом стоит стон. Крестьяне на полях работают как рабы, женщины в плуг впряглись, детишки плачут и с голоду пухнут, скотина тощая ревет, низкие хлеба жалобно шелестят. Посмотрел писатель окрест себя, и душа его страданиями уязвлена стала.

Вскочил он в карету и велел домой скакать. Друзья и цыганки удивляются, а писатель молчит и лишь ямщика торопит. Прискакали домой. Тут же продал писатель свое имение Ясная Поляна какому-то приятелю, всю скотину, мебель, одежду, деньги и землю раздал бедным и ушел в народ.

Пришел он в народ, на Волгу, бурлаком нанялся. Был он огромного роста и силы непомерной, и везде отстаивал он права простых тружеников. Бригада, где он работал, и получала больше, и кормили ее вкуснее. Уважали писателя в народе и дивились: откуда такой грамотный и справедливый среди них завелся.

Наблюдал писатель народную жизнь и понял, что не может он работать сразу на всех фабриках и заводах, во всех бригадах и артелях, на всех полях и покосах, чтобы отстаивать правду народную. Понял он, что поможет только революция. Написал он песню про Буревестника, который гордо реет над седой пучиной моря и нисколько не боится бури, а всякие подлые пингвины и гагары прячут жирные тела куда потеплее. Разоблачил великий писатель в своей песне врагов и призвал народ к восстанию. Узнал народ про эту песню и поднялся.

Но недостаточно твердо взялся народ за оружие и был разгромлен.

Напали на великого писателя пингвины и гагары и кричат: «Не надо было браться за оружие». Выпрямился писатель и гордо отвечает: «Надо было, но только смелей и решительней». Но обманутый народ поверил гагарам и пингвинам, а за писателем установило слежку 3-е отделение.

Сказал писатель: «Когда-нибудь они поймут, что я был прав, что я был всей душой за них». После этого ускользнул он от сыщиков и бежал в Италию на необитаемый остров Капри. Построил он себе шалашик и стал жить, питаясь ягодами и грибами. На маленьком пеньке, заменявшем ему стол, начал писатель создавать величайшую книгу о рабочем классе, чтобы раскрыть народу глаза на обман.

Прослышали во всех странах, что живет в Италии, на необитаемом острове Капри, мудрец, питается он только грибами и ягодами и день и ночь напролет пишет что-то. Стали приезжать к нему за советами. Помог он итальянским железнодорожникам выиграть забастовку, англичанам тред-юнионы основать, немцам организовать II Интернационал. И с каждым он разговаривал на его родном языке, без малейшего акцента, это была его единственная слабость. У каждого справлялся он о здоровье, о жене, о детях, давал совет, наставлял и отпускал с миром. И шла слава о нем.

И вот однажды, как гром среди ясного неба, вышла в свет книга великого писателя, первая в мире книга о рабочем классе. Понял тут русский народ, какую непоправимую обиду нанес он великому писателю, и стал народ волноваться.

Прочел царь эту книгу и понял, что пришел ему конец. Послал он тогда на Капри агента 3-его отделения. Приехал агент и говорит великому русскому писателю: «Послал меня сам царь. Бери, писатель, всю власть на Руси и только одному царю подчиняйся. И народ сделаешь счастливым, и сам будешь у власти». Отвечал великий русский писатель: «Не хочу я с властью к народу. Хочу, чтобы он сам ко мне с любовью пришел». И уехал агент ни с чем.

Еще пуще волнуется народ. Посылает тогда царь второго агента 3-его отделения на Капри. Приехал агент и говорит великому русскому писателю: «Послал меня сам царь. Голодает народ. Бери, писатель, всю власть на Руси, накорми народ и только одному царю подчиняйся». Отвечал великий русский писатель: «Не хочу я хлебом заманивать народ. Хочу, чтобы он сам ко мне с любовью пришел». И уехал агент ни с чем.

Еще пуще волнуется народ. И приезжает к великому писателю депутация рабочих и говорит: «Мы обидели тебя, но теперь все поняли. Веди нас, писатель, сотворим мы небывалое, до сей поры не бывшее в мире. Становись во главе». Отвечает писатель: «Добро. Сейчас, только соберусь».

Приехал он в Россию и повел народ на штурм Зимнего, оплот самодержавия. Пушки кругом палят, пулеметы строчат, орудия бьют, бомбы рвутся, ад кромешный, но взял писатель Зимний. И, поразительная деталь, ни один из его людей не был убит, ни даже ранен.

И установилась советская власть. Настало счастье, все ходят по улице сытые, довольные, улыбаются. Идет писатель погулять, а ему все кланяются, благодарят, желают долгих лет жизни.

Но не успокоились враги, и подослали к великому русскому писателю шпионов под видом врачей. Убедили враги народ, что писателю лечиться надо. И до того любил народ писателя, что поверил врагам-врачам. И вот они насмерть залечили совершенно здорового великого русского писателя.

Когда узнал про это народ, то на клочки разорвал врачей-шпионов и других врагов, которых удалось обнаружить.

Но, благодаря смерти великого русского писателя, только усилилась советская власть. Понял народ, какое великое счастье им готовит писатель, коли так боятся его враги. И все до единого стали за советскую власть.

Так великий русский писатель и самою своею смертью врагов попрал.

БИТВА ЗА ОКЕАНОМ

Поспорили как-то Никсон, Президент американский, с первым секретарем ЦК КПСС и Председателем Совета Министров СССР товарищем Хрущевым, чей хоккей лучше. Никсон, Президент американский, и говорит: «Куда вам, советским, с нами тягаться. У нас все хоккеисты 2 метра росту. Они не работают, не учатся, всю жизнь только в хоккей играют. Профессионалы, одним словом. Главные среди них: Фил Эспозито – Мистер бронированный танк, Горди Хоу – Мистер большой локоть, Бобби Халл – Мистер страшная пушка. Били мы чехов, били шведов, били немцев и вас, советских, побьем». Велел Никсон, Президент американский, позвать Фила Эспозито – Мистера бронированный танк, Горди Хоу – Мистера большой локоть и Бобби Халла – Мистера страшная пушка. Вошли они в кабинет, каждый больше двух метров, даже без доспехов еле в дверь протиснулись, зубы железные, все время жуют что-то. Опечалился Первый секретарь ЦК КПСС и Председатель Совета Министров СССР товарищ Хрущев, а Никсон, Президент американский, засмеялся.

Прилетел первый секретарь ЦК КПСС и Председатель Совета Министров СССР товарищ Хрущев в Москву, а на Внуковском аэродроме его член Политбюро ЦК КПСС товарищ Шелепин встречает. Встречает он его и спрашивает: «Что тебя так печалит?» Первый секретарь ЦК КПСС и Председатель Совета Министров СССР товарищ Хрущев отвечает: «Поспорили мы с Никсоном, Президентом американским, чей хоккей лучше. Да, видать, у них лучше. Все по два метра и профессионалы. А самые главные у них Фил Эспозито – Мистер бронированный танк, Горди Хоу – Мистер большой локоть и Бобби Халл – Мистер страшная пушка. Не можем мы с ними тягаться». Задумался член Политбюро ЦК КПСС товарищ Шелепин и отвечает: «Не гоже, чтобы американец над советским торжествовал. Иди, спи, а я что-нибудь придумаю».

Собрал член Политбюро ЦК КПСС товарищ Шелепин своих заместителей, помощников и референтов и говорит: «Не привычны мы в хоккей играть, да не гоже, чтобы американец над русским торжествовал». И дал он сроку один день, отыскать добровольцев с американцами биться. В ту же ночь лежал на столе Первого секретаря ЦК КПСС и Председателя Совета Министров СССР товарища Хрущева список. Вот он: Борис Михайлов – Капитан, Владимир Петров – Комсорг, Валерий Харламов – Кудесник хоккея, Александр Якушев – Великолепный, Владимир Шадрин – Несгибаемый. Вячеслав Старшинов – Ударник пятачка, Борис Майоров – Передовик атаки, Владимир Лутченко – Непроходимый, Александр Гусев – Гвардеец льда, Валерий Васильев – Иван русский, Александр Рагулин – Иван Грозный и Владислав Третьяк – Член ЦК ВЛКСМ. Оставили они все кто учебу в высшем учебном заведении, кто родной завод, кто колхоз или совхоз, попрощались с женами, поцеловали малых детишек и улетели в Америку.

Прилетели советские хоккеисты в стан врага. Выходят на площадку. А американцев человек 50, все громадные, шлемы сверкают, клюшки об лед стучат. И говорят американцы: «Эй, русские, проигрывать приехали?» А наши отвечают: «Побеждают не словами, а делами». Говорят американцы: «Наши дела в наших клюшках». А советские отвечают: «Наши дела в наших сердцах». И начался матч. Наши каждый 5–6 врагов обыгрывает и шайбы в ворота закидывает. А американцы за спиной судьи подножки подставляют, бьют и убивают наших парней. Больше всех Фил Эспозито – Мистер бронированный танк старается. Да и судьи, подкупленные американцами, делают вид, что ничего не замечают. 6 советских хоккеистов унесли с поля. Но победа осталась за нами 10:0. Счет по периодам: первый период – 5:0, второй период – 3:0, третий период – 2:0. Шайбы забросили: Александр Якушев – Великолепный (4), Валерий Харламов – Кудесник хоккея (3), Вячеслав Старшинов – Ударник пятачка (2), Владимир Петров – Комсорг (1). А сколько шайб еще судьи не засчитали.

Вернулись наши хоккеисты в отель, а Борис Михайлов – Капитан, Владимир Шадрин – Несгибаемый, Александр Гусев – Гвардеец льда и Борис Михайлов – Передовик атаки, не приходя в себя, скончались. Валерий же Харламов – Кудесник хоккея и Владимир Лутченко – Непроходимый с тяжелыми ранениями лежат. Похоронили советские хоккеисты своих товарищей и собрались на собрание. А в стане врага веселье, пьют американцы виски и кричат: «Эй, советские, завтра мы вам покажем!» Встал член Политбюро ЦК КПСС товарищ Шелепин и говорит: «Не гоже, чтобы американец над советским торжествовал. Завтра надо выиграть». И постановили, что каждый будет играть за себя и за погибших товарищей.

Вышли на второй матч. Американцев человек 50, все громадные, шлемы блестят, клюшки об лед стучат. И говорят американцы: «Эй, русские, проигрывать приехали?» А наши отвечают: «Побеждают не словами, а делами». Говорят американцы: «Наши дела в наших клюшках». А советские отвечают: «Наши дела в наших сердцах». И начался матч. Наши каждый 7–8 врагов обыгрывает и шайбы в ворота закидывает. А американцы за спиной судьи подножки подставляют, бьют и убивают наших парней. Больше всех Горди Хоу – Мистер большой локоть старается. Да и судьи, подкупленные американцами, делают вид, что ничего не замечают. 6 советских хоккеистов унесли с поля. Но победа осталась за нами 8:3. Счет по периодам: первый период – 3:0, второй период – 2:1, третий период – 3:2. Шайбы забросили: Александр Якушев – Великолепный (4), Валерий Харламов – Кудесник хоккея (3), Вячеслав Старшинов – Ударник пятачка (1). А сколько шайб еще судьи не засчитали.

Вернулись наши хоккеисты в отель, а Владимир Петров – Комсорг, Вячеслав Старшинов – Ударник пятачка, Владимир Лутченко – Непроходимый, Валерий Васильев – Иван русский, не приходя в себя, скончались. Александр же Якушев – Великолепный и Александр Рагулин – Иван Грозный с тяжелыми травмами лежат. Похоронили советские хоккеисты своих товарищей и собрались на собрание, а в стане врага веселье, пьют американцы виски и кричат: «Эй, советские, завтра мы вам покажем!» Встал член Политбюро ЦК КПСС товарищ Шелепин и говорит: «Не гоже, чтобы американец над советским торжествовал. Завтра надо выиграть». И постановили, что каждый будет играть за себя и за погибших товарищей.

Вышли на третий матч. Американцев человек 50, все громадные, шлемы блестят, клюшки об лед стучат. И говорят американцы: «Эй, русские, проигрывать приехали?» А наши отвечают: «Побеждают не словами, а делами». Говорят американцы: «Наши дела в наших клюшках». А советские отвечают: «Наши дела в наших сердцах». И начался матч. Наши каждый 10–12 врагов обыгрывает и шайбы в ворота закидывает. А американцы за спиной судьи подножки подставляют, бьют и убивают наших парней. Больше всех Бобби Халл – Мистер страшная пушка старается. Да и судьи, подкупленные американцами, делают вид, что ничего не замечают. Вот уже троих советских хоккеистов унесли с поля, остался один Владислав Третьяк – Член ЦК ВЛКСМ, весь израненный, и только шепчет: «Не пройдут! Не пройдут!» Вот три секунды до конца матча осталось. Вот две секунды осталось. Вот одна секунда осталась. Вот и сирена. Упал окровавленный Владислав Третьяк – Член ЦК ВЛКСМ на лед, но победа осталась за нами 4:3. Счет по периодам: первый период – 1:0, второй период – 1:1, третий период – 2:2. Шайбы забросили: Александр Якушев – Великолепный (4). А сколько шайб еще судьи не засчитали.

Поднял член Политбюро ЦК КПСС товарищ Шелепин Владислава Третьяка – Члена ЦК ВЛКСМ, а враги и сами удивляются, шляпы сняли и говорят: «Сколько лет играем в хоккей, а такое видим первый раз». Сели член Политбюро ЦК КПСС товарищ Шелепин и Владислав Третьяк – Член ЦК ВЛКСМ в самолет и прилетели в Москву. А на внуковском аэродроме их народ встречает, родственники, женщины, дети с цветами.

Вышел Владислав Третьяк – Член ЦК ВЛКСМ из самолета, прошел по красной дорожке прямо к Первому секретарю ЦК КПСС и Председателю Совета Министров СССР товарищу Хрущеву и сказал: «Товарищ Первый Секретарь ЦК КПСС и Председатель Совета Министров СССР, задание Родины выполнено». Сказал – и упал замертво.

А в Америке с тех пор в хоккей не играют.

ПОВЕСТЬ О ТРИЖДЫ ГЕРОЕ СОВЕТСКОГО СОЮЗА АЛЕКСЕЕВЕ

1

Давно жил в Москве видный работник одного министерства по фамилии Алексеев. Был он человек заслуженный и член партии с 1905 года. Руководство доверяло ему самые ответственные задания, и выполнял он их с честью. Жена у него была тоже честная женщина и член партии. Жили они достойно, да только не было у них ребеночка. Лечились они самыми современными медицинскими средствами, и, наконец, родился у них сыночек.

2

Рос он у них, не поддался вредным сторонним влияниям и стал вести рассеянный образ жизни. Собирался даже поступать в театр оперетты, поскольку обнаружился в нем некоторый талант в этой области. Подыскали ему тогда достойную невесту, тоже дочку ответственных работников.

3

Идет брачный пир, почетные гости дают советы молодым. Наконец и время идти в брачную постель. Захотел жених выпить на прощанье, развернул бутылку, и упала на пол газета. Поднял он газету и видит статью Ленина о голоде в Сибири. Прочитал жених внимательно жгучие строки, и перевернулось в нем сердце. «Всю жизнь неправильно вел», – прошептал он и, не заходя в брачную комнату, незаметно покинул дом. Сел он в первый же поезд и уехал в Сибирь. Обнаружили пропажу, заплакала невеста и сказала: «Останусь я одинокой». Умерла с горя мать. А отец стал все позднее приходить с работы.

4

Приехал Алексеев в Сибирь и стал искать самое трудное место. Бросили его на узкоколейку. В лютый мороз, без сапог, без лопаты, голыми руками рыл он землю и отбивался от бандитов. Но однажды всех перебили, только ему удалось бежать. 10 суток полз он по тайге, питаясь кусочками, которые откусывал он от своего ремня. Подобрали его сочувствующие Советам нанайцы. Отмороженные ноги пришлось ампутировать. Алексеев сам попросил делать операцию без наркоза. Только срывалось с побелевших губ: «Врешь, не возьмешь». Дивились врачи подобному мужеству и говорили: «Сколько лет в медицине, а такое первый раз видим». Сделали Алексееву протезы, но уже через месяц он танцевал мазурку. Никто не мог даже догадаться о случившемся, разве только по ранней седине.

5

Разразилась Великая Отечественная война. Скрыл Алексеев от врачей, что у него не живые ноги, а протезные, и ушел на передовую. И попал он в дивизию своего отца, теперь генерала, и его жены, врача госпиталя. Трудно приходилось стране. Превосходивший ее по численности враг подошел к столице и бросил на нее танки. В этом месте как раз и стоял Алексеев. Три дня сдерживал он вражескиетанки, пока не подошло подкрепление. С тяжелым ранением привезли его в госпиталь. Положили на операционный стол, и жена взяла хирургический нож. Алексеев сам просил делать операцию без наркоза. Только срывалось с побелевших губ: «Врешь, не возьмешь». Дивились врачи подобному мужеству и говорили: «Сколько лет в медицине, а такое видим первый раз». Приехал сам генерал, отец, но не узнал сына и говорит: «Ты герой и достоин привилегий». Отвечает Алексеев: «Если я герой и достоин привилегий, товарищ генерал, то отпустите на передовую». Поскольку было у него ранение в голову, удалось ему скрыть от врачей, что ноги у него не живые, а протезные, и ушел он опять на фронт. Тут пришло ему награждение Геройской звездой, хотели вручить, искали, да не могли найти.

6

Стала страна одолевать врага и бить его на его же территории. И Алексеев перешел на вражескую территорию. Однажды шла битва за немецкий город Карлмарксштадт. Кругом взрывы, бомбы, и заметил Алексеев немецкую девочку в белом платьице на пыльной мостовой. И тогда пополз Алексеев и, заслоня сердцем, вынес ее из огня. С тяжелым ранением привезли его в госпиталь. Положили на операционный стол, и жена взяла хирургический нож. Алексеев сам просил делать операцию без наркоза. Только срывалось с побелевших губ: «Врешь, не возьмешь». Дивились врачи подобному мужеству и говорили: «Сколько лет в медицине, а такое видим первый раз». Приехал сам генерал, отец, не узнал сына и говорит: «Ты герой и достоин привилегий». Отвечает Алексеев: «Если я герой и достоин привилегий, товарищ генерал, то отпустите на передовую». Поскольку было у него ранение в руку, удалось ему опять скрыть от врачей, что ноги у него не живые, а протезные. Тут пришло ему награждение второй Геройской звездой, хотели вручить, искали, да не могли найти.

7

Загнали врага уже совсем в его логово советские воины, да не могут никак взять последний оплот. Стоит у врага на этом месте огромный страшный дот и не дает никому пройти. Вскочил тогда Алексеев, крикнул громовым голосом: «Ура!», побежал и закрыл дот собственной грудью. Взяли войска Берлин, а Алексеева с тяжелым ранением привезли в госпиталь. Положили на операционный стол, и жена взяла хирургический нож. Алексеев сам просил делать операцию без наркоза. Только срывалось с побледневших губ: «Врешь, не возьмешь». Дивились врачи подобному мужеству и говорили: «Сколько лет в медицине, а такое видим первый раз». Приехал сам генерал, отец, теперь уже маршал, но не узнал сына и говорит: «Ты герой и достоин привилегий». Отвечает Алексеев: «Если я герой и достоин привилегий, товарищ маршал, то дайте мне листок бумаги». Дали ему листок бумаги, и написал он на нем всю свою жизнь. Когда вошли к нему, чтобы сделать инъекцию, то он был уже мертв, но лицо его светилось. Прочла жена записку и зарыдала. Положил маршал руку ей на плечо и говорит: «Была ты жена без вести пропавшего, а стала вдовой героя. Ты должна этим гордиться. Был я отцом без вести пропавшего, а стал отцом героя. Мы отомстим за тебя, сынок».

8

Много приехало генералов и маршалов, и они лично несли гроб с телом товарища Алексеева. Под звуки артиллерийских стволов опустили маршалы и генералы его в сырую землю и похоронили уже трижды Героем Советского Союза.

А в Берлине до сих пор стоит бронзовый Алексеев и держит правой рукой бронзовый меч, а в левой – бронзовую немецкую девочку.

ДВАДЦАТЬ РАССКАЗОВ О СТАЛИНЕ

I

В детстве Иосиф Виссарионович тяжело болел и лет до 14 не ходил. Но благодаря силе воли и постоянным тренировкам он через полгода поднимал многопудовые гири. Однажды выходит он на улицу и видит, как здоровый детина избивает малыша. Сталин отогнал обидчика. Тот говорит: «Правда, силен ты». Посмотрел Сталин на него внимательно, посерьезнел и отвечает: «Не я, правда сильна».

II

Совсем стало плохо жить народу. Однажды приезжает к Иосифу Виссарионовичу Ленин и говорит: «Что делать?» Посмотрел Сталин на него внимательно, посерьезнел и отвечает: «Что делать? – Делать!»

III

Однажды поднял Иосиф Виссарионович народ и скинул царя. Наступило счастье. Приходит к Сталину великий князь Константин и говорит: «Мы вам предлагаем мир». Посмотрел Сталин на него внимательно, устало улыбнулся и отвечает: «Мир нам ни к чему, нам и России хватит».

IV

Однажды въезжает Иосиф Виссарионович на танке в Берлин. Кругом взрывы, снаряды рвутся. Навстречу немец бежит, узнал Сталина и кричит: «Сталин идет! Господи, помилуй меня!» Посмотрел Сталин на него внимательно, устало улыбнулся и отвечает: «Бог-то тебя не помилует, не заслужил. А Сталин помилует». И велел отпустить немца.

V

Однажды идет Иосиф Виссарионович по госпиталю и видит на постели худого израненного солдата, который говорит соседу: «Сталин – наша сила!» Посмотрел Сталин на него внимательно, посерьезнел и отвечает: «Если Сталин ваша сила – вот он я. Вставай и иди». Встал солдат, взял винтовку и пошел.

VI

Однажды, вернувшись из похода, слезает Иосиф Виссарионович с коня, вытирает шашку о полу шинели. Подбегает к нему Анка-пулеметчица и кричит: «Белого притаранили!» Посмотрел Сталин на нее внимательно, посерьезнел и отвечает: «Ах, Анка, Анка, сколько раз я тебе говорил, что нет такого слова: таранить. Надо уважать великий русский язык».

VII

Иосиф Виссарионович был гигантского роста, он даже как-то стеснялся своих огромных рук. Однажды входит он в комнату, а там сидят Троцкий, Зиновьев и Бухарин, тоже здоровенные мужчины, и подковы гнут. Сталин разорвал подкову на две части и выбросил. Потом посмотрел на них внимательно, посерьезнел и отвечает: «Работой надо силу мерить».

VIII

Однажды работал Иосиф Виссарионович всю ночь и придумывал план разгрома фашистских орд. Приходит он домой, а ему сообщают, что жена умерла. Посмотрел Сталин внимательно на труп жены, посерьезнел и отвечает: «Человек побеждает в великом, а жизнь мстит ему в мелочах».

IX

Однажды приходят к Иосифу Виссарионовичу Троцкий, Зиновьев и Бухарин и говорят: «Тебе пора уходить». Открыл Сталин окно, а там народ кричит: «Сталин! Сталин!» Посмотрел Сталин на них внимательно, посерьезнел и отвечает: «Я ухожу к ним, к народу». И ушел из Кремля.

X

Совсем плохо стало жить народу. Однажды приходят к Иосифу Виссарионовичу представители и говорят: «Вернитесь, мы повесили Троцкого, Зиновьева и Бухарина. Они были неправы». Посмотрел Сталин на них внимательно, посерьезнел и отвечает: «А повесили вы их зря. Как же они теперь узнают, что были неправы?»

XI

Однажды идет Иосиф Виссарионович по передовой. Маршалы, генералы, орденоносцы за ним не поспевают. Подбегает к Сталину солдат и говорит: «Вы под снаряд попасть можете». Посмотрел Сталин на него внимательно, устало улыбнулся и отвечает: «Могу, но не хочу».

XII

Любимой песней Иосифа Виссарионовича была «Вот умру я, умру я». Однажды Радек запел ее в присутствии Сталина. Сталин спрашивает его: «А вы выполнили мое поручение?» – «Нет». Посмотрел Сталин на него внимательно, посерьезнел и отвечает: «Право на песню надо заслужить».

XIII

Идет однажды заседание Верховного Совета, обеих палат сразу. Депутаты сидят, знаменитые люди, герои. А Иосиф Виссарионович входит через черный ход. Подбегает к нему Ворошилов и говорит: «Нас же важные дела ждут». Посмотрел Сталин на него внимательно, посерьезнел и отвечает: «А вам повезло. Вас дела ждут. Я вот важного дела сам всю жизнь жду».

XIV

Однажды в присутствии Иосифа Виссарионовича зашел разговор о Пушкине. Буденный сказал: «После Сталина мне стал понятнее Пушкин». Посмотрел Сталин на него внимательно, устало улыбнулся и отвечает: «Но и Сталина без Пушкина не понять».

XV

Однажды, дождливым вечером, идет Иосиф Виссарионович и видит старика, без плаща, насквозь мокрого. Снял Сталин с себя плащ и накинул на старика. Старик спрашивает Сталина: «Эй, товарищ, кем будешь?» Посмотрел Сталин на него внимательно, посерьезнел и отвечает: «Если смогу вот так всем людям помочь – человеком буду».

XVI

Однажды привели к Иосифу Виссарионовичу его сына и сказали, что он украл кошелек у бедной женщины. «Ничего, – успокаивает Берия, – мы кошелек уже вернули». Посмотрел Сталин на него внимательно, посерьезнел и отвечает: «Кошелек-то вы вернули, но сына мне уже не вернете». И на месте сам расстрелял его.

XVII

Однажды заработался Иосиф Виссарионович в Кремле до поздней ночи. Позвонил он жене и говорит: «Давай, погуляем». Гуляют они, и жена говорит: «Что же ты так себя мучаешь? Отдохнул бы. О детях бы позаботился». Посмотрел Сталин на нее внимательно, посерьезнел и отвечает: «А я о детях и забочусь».

XVIII

Однажды гуляет Иосиф Виссарионович по Красной площади. Подбегает к нему малыш и просит: «Дяденька, почини велосипед». Посмотрел Сталин на него внимательно, устало улыбнулся и починил велосипед. Малыш говорит: «Приходи завтра сюда, я тебя с мамой познакомлю, она у меня добрая». Посмотрел Сталин на него внимательно, посерьезнел и отвечает: «Не могу, малыш, помирать мне настала пора». И на следующий день умер.

XIX

Однажды захватили американцы предательским путем огромное множество русского народу. И условие поставили: если не выдадите Сталина, всех перережем. Жданов говорит Иосифу Виссарионовичу: «Не ходите, они вам готовят позорную смерть». Посмотрел Сталин на него внимательно, посерьезнел и отвечает: «Не смерть красит человека, а человек смерть». И на следующий день увезли его в Америку и там умертвили, а народ выпустили.

XX

Однажды прошел слух о смерти Иосифа Виссарионовича. Пришла к нему депутация и обрадовалась, увидев его живым. И говорит: «Мы бы жизнь отдали, только бы вы жили». Посмотрел Сталин на них внимательно, устало улыбнулся и отвечает: «И я вам всю свою жизнь отдаю».

ВЕЛИКОКАМЕННЫЙ МСТИТЕЛЬ

В небольшой деревушке, в глухой сибирской тайге, неподалеку от города Симбирска родился некий мальчик. Отец его был искони русский, но странный человек: где протягивал он руку – вырастало там дерево, где бросал он взгляд – загоралась там изба, кому говорил он недоброе слово – помирал тот.

Матери же мальчика не помнил никто. Говорили, что она пришла с какими-то смуглыми людьми. Вид их был чуден, да и говор невнятен, спешили они куда-то. Была среди них всего одна женщина, родила она мальчика и ушла со смуглыми людьми назад, на Восток ли, на Запад… Вышел мальчик в отца: роста непомерного, русоволосый, и только черные глаза достались ему от матери. И до того они были черными, что даже в детстве никто не мог выдержать его взгляда. А кто упорствовал, то несколько дней ходил после этого сам не свой. Имя мальчика было Евгений Вучетич.

И обнаружился у него необыкновенный дар: берет он камень в руки – и получается зверь как живой; берет он дерево в руки – и получается лицо как живое; берет он глину в руки – и получается человек как живой. Большое будущее прочили ему специалисты. Но достиг он возраста 18 лет, и что-то случилось в нем. Хочет он вылепить прекрасную женщину – оставляют его силы, руки висят как плети. Хочет он вырубить прекрасный торс, да руки резца поднять не могут, хотя только что ворочали здоровенные бревна. Хочет он вырезать прекрасную фигуру, да стамеска из рук падает и ранит ему палец, и кровь течет.

И ушел Вучетич из дома и не вернулся. Ушел в большой город, стал работать токарем на заводе. Хорошо работал. Ударником был. Грамоты получал. К наградам не раз был представлен. Казалось, совсем забыл он свой тайный дар. Только иногда в отпуск или с субботы на воскресенье исчезал он, и никто не знал, куда. Возвращался он молчаливый, с черным лицом. Кругом было счастье и мир, а он словно предчувствовал что-то.

Разразилась Великая Отечественная война. Напали на СССР немцы и сразу стали завоевывать его. Ничто не могло остановить их. Двигались они лавиной, и земля гудела от танков, пушек и сапогов немецких. Решил Вучетич пойти добровольцем на фронт. Подал заявление, вернулся домой собрать вещи и заснул неожиданно ранним сном. И приснилось ему бескрайнее снежное поле, но вот вдали появляется черная точка, она растет и растет, и слышится железный цокот – и появляется Петр Первый: весь черный, на черном коне, в черном сиянии. Поднимает он руку и говорит: «Слушай меня, иди в Сталинград!» Сказал – и снова превратился в точку среди бескрайнего снежного простора. И ушел Вучетич в Сталинград.

Захватил враг уже всю страну, один Сталинград остался. Согнал враг все войска к городу, обстреливает его каждый день, ни одного дома не осталось. Пришел Вучетич в Сталинград – и сразу направился на Малахов курган. Поднял он огромный камень, положил на самый центр кургана, и стал работать с утра до ночи: сооружать каменную статую. Стали помогать ему люди, тоже начали камни таскать. Потом райкомы, горкомы, обкомы стали посылать ему в помощь специальные отряды. Скоро работало под началом Вучетича 3 миллиона народу. Трудно приходилось стране: не хватало живой силы, техники, продовольствия, но ничего не жалела страна для Вучетича.

И стала подниматься огромная статуя Сталина, а кругом каменное воинство его. Каждый день с утра до ночи обстреливали немцы Сталинград из орудий, бомбили с самолетов, поливали напалмом – все уничтожили в городе, но странное дело: ни одна пуля, ни один снаряд, ни одна бомба не упала на Малаховом кургане, ни один человек не погиб там, не был ранен, не был даже контужен.

Уже сделал Вучетич сапоги и нижние полы шинели, сделал швы и складки – и стоят они, как живые. Смеются немцы, кричат: «Эй, Сталин, приходи, разбей нас!» Но только покачнулась в ответ статуя.

Совсем уж близко немцы, заняли весь Сталинград. Второй месяц работает Вучетич с утра до ночи, таскает, рубит камень. До пояса уже воздвиг статую. Сделал рукава, пояс, хлястик, карманы – и стоят они как живые. Смеются немцы, кричат: «Эй, Сталин, приходи, разбей нас!» Но только покачнулась в ответ статуя.

Окружили немцы Малахов курган, уже и защитников-то почти не осталось. А статуя готова до плечей. Сделал Вучетич воротник, погоны, ордена все выточил – и стоят они как живые. И воинство каменное выросло в бессчетном количестве. Смеются немцы и кричат: «Эй, Сталин, приходи, разбей нас!» Но только покачнулась в ответ статуя.

В последнюю ночь третьего месяца закончил Вучетич свой труд, уснули три миллиона его помощников прямо у ног статуи, вышла луна. Забрался Вучетич на леса к голове Сталина. Высоко они терялись в облаках. Провел Вучетич рукой по усам, по щекам, по глазам – и вдруг вспыхнул в зрачках статуи черный огонь. Испугался Вучетич, спустился к ногам статуи, упал на колени и говорит: «Вот он я! Я сделал все! Больше ничего не могу».

Раздался тут гром – и рухнули леса. Далеко за линией фронта в тылу немцев вспыхнул огонь. Закачалась земля, и вихрь пронесся с Востока на Запад. Вскочили немцы, закричали: «Сталин идет!» Бросились они бежать освещенные каким-то ярким светом. И двинулся Сталин со своим каменным войском. Где ступает его нога – лежат раздавленные немецкие дивизии; где проходит рука – разрушенные города дымятся; где упадет его взгляд – сожженные танки, самолеты, орудия.

И гнал он немцев до Берлина. Взял Берлин – и исчез. Не видали его больше нигде, но до сих пор на территории Польши и Германии, Чехословакии и Болгарии, Румынии и Албании находят огромные камни. Говорят, что это воины его победоносного войска.

А Вучетич и три миллиона его помощников были убиты первым же немецким ответным залпом. Оттого до сих пор и не может никто в мире создать ничего подобного.

Некрологи

1980

Предуведомление

Предуведомления нет и не будет.

* * *

Центральный Комитет КПСС, Верховный Совет СССР, Советское правительство с глубоким прискорбием сообщают, что 10 февраля (29 января) 1837 года на 38 году жизни в результате трагической дуэли оборвалась жизнь великого русского поэта Александра Сергеевича Пушкина.

Товарища Пушкина А.С. всегда отличали принципиальность, чувство ответственности, требовательное отношение к себе и окружающим. На всех постах, куда его посылали, он проявлял беззаветную преданность порученному делу, воинскую отвагу и героизм, высокие качества патриота, гражданина и поэта.

Он навсегда останется в сердцах друзей и близко знавших его как гуляка, балагур, бабник и охальник.

Имя Пушкина вечно будет жить в памяти народа как светоча русской поэзии.

* * *

Центральный Комитет КПСС, Верховный Совет СССР, Советское правительство с глубоким прискорбием сообщают, что 15 июля 1841 года в результате дуэли скончался замечательный русский поэт Лермонтов Михаил Юрьевич.

Товарища Лермонтова М.Ю. всегда отличали принципиальность, чувство ответственности, требовательное отношение к себе и окружающим.

На всех постах, куда его посылали, он проявлял беззаветную преданность порученному делу, воинскую отвагу и героизм, высокие качества патриота, гражданина и поэта.

Он навсегда останется в сердцах друзей и близко знавших его как человека тяжелого и вспыльчивого характера, бретер и визионер.

Имя Лермонтова вечно будет жить в памяти народа как мрачного гения эпохи.

* * *

Центральный Комитет КПСС, Верховный Совет СССР, Советское правительство с глубоким прискорбием сообщают, что в 1881 году ушел из жизни известный писатель Достоевский Федор Михайлович.

Товарища Достоевского Ф.М. всегда отличали принципиальность, чувство ответственности, требовательное отношение к себе и окружающим. На всех постах, куда его посылали, он проявлял беззаветную преданность порученному делу, воинскую отвагу и героизм, высокие качества патриота, гражданина и поэта.

Он навсегда останется в сердцах друзей и близко знавших его как человек желчный и подозрительный, наделенный тяжелым недугом и памятью острожных лет.

Имя Достоевского вечно будет жить в памяти народа как богоискателя и фидеиста.

* * *

Центральный Комитет КПСС, Верховный Совет СССР, Советское правительство с глубоким прискорбием сообщают, что не стало графа Льва Николаевича Толстого.

Товарища Толстого Л.Н. всегда отличали принципиальность, чувство ответственности, требовательное отношение к себе и окружающим. На всех постах, куда его посылали, он проявлял беззаветную преданность порученному делу, воинскую отвагу и героизм, высокие качества гражданина, патриота и поэта.

Он навсегда останется в сердцах друзей и близко знавших его как большой барин, увлекавшийся идеями буддизма, толстовства и опрощения.

Имя Толстого вечно будет жить в памяти народа как зеркало русской революции.

* * *

Центральный Комитет КПСС, Верховный Совет СССР, Советское правительство с глубоким прискорбием сообщают, что 30 июня 1980 года в городе Москва на 40-ом году жизни проживает Пригов Дмитрий Александрович.

Что можно еще сказать о Пригове

1989

Монодиалог

Смонтировано (с молчаливого согласия Дмитрия Александровича Пригова) из двух приговских текстов: «Что можно еще сказать» (сокр. ЧМЕС) и «О Пригове» (сокр. ОП).

ЧМЕС: Для понимания любого творческого акта важно уяснить, на какой контекст он проецируется – будь то контекст культурной традиции и экологии или контекст собственного творчества автора. Тем более возрастает значение фокусирующей процедуры в наше время, особенно – в отношении тех авторов, в творчестве которых большое значение имеет жест в культурном пространстве.

ОП: Пригов относится к поколению художников, вышедших на арену к концу 60-х – началу 70-х годов, когда в СССР окончательно конституализовалось неофициальное искусство со своими правилами жизни и поведения в сфере культуры. Две основные тенденции определили новую генерацию художников: осмысление всех стилей и направлений в рамках культуры как языков описаний и обращение к нынешнему советскому языку во всех его проявлениях как к материалу высокого искусства.

ЧМЕС: В 80-е годы на смену концептуальному явился «мерцательный» тип взаимоотношения автора с текстом, когда очень трудно определить (не только читателю, но и самому автору) степень искренности погружения в текст наряду с дистанционностью, т. е. мерой отстояния от него.

ОП: Контекст всего творчества Пригова – это тот основной драматургический конфликт, который обнаруживает метауровень существования автора в качестве уже даже не художника, а демиурга, создающего не отдельные работы, а целые пространства, миры. Зная Пригова по отдельным проявлениям, принимая каждое из них за единственную или доминантную творческую манифестацию, мы можем ошибочно идентифицировать его как социального поэта, или сатирика, или автора авангардных текстов, или художника босховской и брейгелевской традиции или участника рок-движения, или традиционного литератора и т. п. Пригов оперирует не картинами, не стилями, не полистилистикой, но имиджами, образами художников и поэтов. Именно поэтому социальная тема, доминирующая, скажем, в цикле «Газеты» или стихах определенного периода, может соседствовать с темой традиционного искусства в серии «Бестиарий», нисколько в ней не отражаясь и не проявляясь. Пригов сводит в своих произведениях языки быта, официальных документов, культуры, религиозно-духовных писаний не как фактурные пласты, а как героев идеологической драмы, выясняющих взаимные отношения и амбиции.

ЧМЕС: В преломленном виде комплекс этих проблем отразился и в обычном, регулярном стихосложении, которое, благодаря прямой имитации продукции привычной поэзии, зачастую вводит в заблуждение читателей, наивно реагирующих на подобные произведения как на «хорошие» или «плохие», «удачные» и «неудачные»… Это касается и многих циклов визуальных, объемных и манипулятивных текстов, включающих, например, Стихографии, Мини-буксы, Вертушки, Окна, Банки, Гробики отринутых стихов, Новые книги, Обращения. Параллельно с этим в приговскую графику вторглись слова и тексты, которые, благодаря специфике изобразительного пространства и его взаимоотношению со словами, стали как бы «именами», «логосами» (в платоновском смысле) этого пространства.

ОП: В серии «Газеты» слова, написанные при помощи мелкого рисовального штриха, т. е. – попросту – нарисованные на фоне регулярного текста газеты, смотрятся как слова живые, напоенные витальной силой, всплывающие изнутри конвенционального текста, как «Мене, текел, фарес» на стене вавилонского дворца. Именно поэтому, наверное, в произведениях Пригова столь ясно, почти наглядно, прослеживается, как древняя культура мифов, заклинаний и заговоров прорастает в современных лозунгах, словесных и знаковых клише, призывах, названиях и т. п., а вековечные герои сказок и эпосов объявляются в современных поп-героях. В серии экстатических кантат, рассчитанных на авторское исполнение (помимо воспроизведения образа сказителя-рапсода тех времен, когда еще не произошло разделение синкретического действа на поэзию, прозу, пение и театр), – выявляются черты нынешнего поп– и рок-движения в его связи с древними мистериально-шаманскими корнями.

ЧМЕС: Следует заметить, что многочисленные циклы в творчестве Пригова никогда не становились для него единственным «исповедальным» способом самоизъявления, но всегда сразу же оформлялись в жанры, имиджи, длящиеся и существующие параллельно, сумма которых образует (как предельная жизненная задача длиной в саму жизнь) некий фантомный образ автора.

ОП: При всем этом, конечно же, Пригов никогда полностью не «влипает», не пропадает ни в одном из используемых им стилей и образов, языков и ракурсов, но как бы парит над ними, мерцает, полностью определяемый как автор только на метауровне, откуда он то и дело совершает набеги во все вышеперечисленные сферы.

Живите в Москве

Предуведомление

Как бы хотелось мне самому прочитать все здесь нижеизложенное без того убийственного, увы, практически, неизбегаемого знания всего наперед. Можно, конечно, притвориться даже перед самим собой, что напрочь и безвозвратно забыл. Но моментально, конечно, моментально же узнается, вспоминается по каким-то там словечкам, выражениям, оговоркам и ошибочкам. Предуведомление и должно для меня в какой-то степени сыграть роль рефлективно анастезирующего средства против подобного болезненного узнавания.

Это-то понятно. Уж это как-нибудь понять можно. Однако для чего оно нужно (или не нужно) посторонним, без того сомневающимся, вступать ли вообще в какие-либо отношения с предложенным текстом. А тут еще слово диковинное – предуведомление. Да в сопровождении ненужной, обременительной, якобы научной будто бы терминологии. И вообще, как показывает мой собственный читательский опыт, все подобное вступительное должно бы заключать любое повествование, поскольку, предваряя нечто, пока неизвестное, оно удручает своим опережающим, несколько даже оскорбляющим знанием.

В данном же случае мне это, как автору, простительно. Может быть, несколько комичным с моей стороны выглядят попытки оперировать им заранее. К тому же буквально вслед за этим притворяться неведающим, как бы покорно и безвольно следующим за самостийно развертывающимся сюжетом. Ну, конечно, все эти «саморазвивающийся», «безвольно», «покорно» – условно-договорные жесты, позы, как говорится, лица. Добровольно принятые на себя правила взаимного поведения и этикета. В нынешний же этикет взаимоотношений автора и читателя входят и такие вот лукавые игры, взаимные договоренности относительно некоторых обаятельно обставленных частичных отходов от предыдущих договоренностей. Однако все здесь так ненужно усложнено. Признаю. Признаю. Все гораздо проще. Как, например:

– Рабинович, куда вы едете?

– В Бердичев.

– В Бердичев. Интересно. А зачем вы обманываете меня?

– Я? Обманываю вас?

– Да, обманываете. Зачем вы говорите, что едете в Бердичев, когда вы едете действительно в Бердичев.

Или о том же, но по-другому. Одно время я работал в некоем учреждении вместе с двумя милыми старичками. Они знали друг друга с незапамятных веков, называя по-свойски, почти по-родственному – Сеня и Маруся. Однако же в миру звались они Марьей Ивановной и Семеном Ефимовичем. Они были идейными партийцами. Даже, насколько припоминаю, принципиальными яростными секретарями каких-то там комитетов или других партийных образований. Однажды поутру, еще не приступив по-серьезному к работе, Семен Ефимович, задумчиво уставясь в большое весеннее промытое окно, начал:

– А ты знаешь, Маруся, какой сон я видел?

– Какой же, Сеня? – отвечала Марья Ивановна, не поднимая головы от важной бумаги.

– Вот, понимаешь, будто бы вхожу я в главный вход… – Семен Ефимович развернулся к собеседнице, усаживаясь поудобнее, – и мне навстречу Михаил Иванович. – А Михаил Иванович был нашим главным начальником, вызывавшим у моих законопослушных собеседников почти мистический страх и неимоверное уважение.

– Да? – оторвалась Марья Ивановна от бумаги.

– И понимаешь, Маруся, он прямо сам идет ко мне с протянутой рукой. Он так улыбается. Мне даже неудобно как-то стало.

– Интересно. Сеня, а ты не помнишь, я там была рядом?

– Не помню, Маруся.

– Нет, Сеня, ты припомни. Это очень важно. – Марья Ивановна решительно отодвинула документ и, взблеснув очками, всем корпусом обернулась к легкомысленному Семену Ефимовичу: – Это очень, очень важно.

– Не помню, Маруся. Я же смотрел на Михаила Ивановича.

Нет-нет, Сеня, это очень, очень важно. Вспомни.

Ну, Маруся, это же было во сне.

– Нет, Сеня, это очень важно. Вспомни. – Марья Ивановна уже теряла терпение

– Ну, я правда не помню, – растерянно бормотал Семен Ефимович. – Это же сон. Я не помню. Это же сон. Вот тут я стою, вот тут Михал Иванович. Может, ты за спиной была, я не помню.

– Экий ты, Сеня! – Марья Ивановна возмущенно отвернулась.

Так вот было. Правда, хотелось бы заметить коечто и по делу. По сути данного опуса. В истории литературы зачастую нечто значительное, даже принципиальное, в прозе создавалось, в жанре как бы воспоминаний, мемуаров. Легкомысленных личных заметок, никого ни к чему не обязывающих. Вот и я попытался. Тем более что вспоминать намного легче, чем что-то придумывать из ума, придавая этому вид жизнеподобия.

Еще, кстати, вспомнилось нечто анекдотичное, но вполне подходящее по теме. То есть как-то способствующее ее раскрытию, но менее наукообразным образом. Некий европеец прибывает в Африку и на двери отеля обнаруживает объявление: «Только для черных!» Он в укромном местечке перекрашивается, возвращается в отель, снимает номер и просит портье разбудить его завтра утром в 8 часов. Наутро разбуженный идет в ресторан, а там обнаруживает: «Только для белых!»

Он спешит назад в номер, начинает отмываться, но безуспешно. Яростно трет себя мочалкой. Вдруг в догадке хлопает себя ладонью по лбу:

– Господи! Портье не того разбудил!

А что, не бывает? Бывает.

И еще. Беспрерывное воспроизведение череды по чти равновеликих, равномощных катастрофических событий может вызвать если не удивление, то некоторое утомление. Согласен. Просто надо смириться (если вообще надо с чем-то смиряться). Надо просто попытаться попасть в ритм с этим монотонным ритмическим воспроизведением неких реальных или выдуманных катастроф (в моем случае они все, естественно, реальные). Подобным же образом в свое время смирился и я. Смирившись, восхищенный и умиротворенный, дочитал до последней страницы великую книгу «Путешествие на Запад». Совпав с ее ровным, монотонным пульсом, понимаешь, вернее ощущаешь, что и необозримая историческая жизнь есть постоянный перебор весьма однообразных событий перед неким отрешенным взглядом, глобально обозревающим все пространство большого исторического времени, пространство однообразных губительных событий. А чем Москва, собственно, не есть подобного рода зрение и пространство? Увеличительное стекло. Вернее, если уж принимать на вооружение оптические метафоры, – уменьшительное стекло, некая оптика, позволяющая разом охватить не короткий отрезок, но целиком всю мировую линию или мировое кольцо. Или мировые кольца. А что, нельзя? Можно.

Пусть будет так.

На этом – все. Переходим к сути дела.

МОСКВА-1

Вспоминать легко. Я, помнится, совсем недавно вспоминал про Ленинград, а припомнил ровно Москву. То есть буквально то, что приключилось со мной в Москве в разные годы. И все это, ну с небольшими различиями в виде названий улиц, некоторых имен, несущественных деталей, приключилось и в Ленинграде. И с Ленинградом. Но я подумал: что ж тут странного? Ведь я же вспоминаю, не кто другой.

А вот вспоминается как раз один случай по поводу воспоминаний. По поводу самого факта и процесса воспоминаний. Случай столь показательный, что стоит его привести здесь. Хотя, конечно, он из совсем другого времени, материи, из совсем-совсем других слов. Но очень уж показательный. Привожу его

Вхожу я как-то в метро. Становлюсь на эскалаторе. Внизу, ступенькой ниже меня, стоят молодые, правда, во второй уже, ну, в полуторной молодости, две дамы. Одеты неплохо. Неплохо даже по нашим роскошным временам – зимние меховые недешевые шубы. Обе в меру, но и достаточно накрашены. Одна другой с некоторой меланхолической ленцой в голосе говорит:

– Я сделала все, как ты сказала, но горечь все же осталась.

Я тут же навострил уши, ожидая до скончания эскалатора услышать если не всю, то хотя бы достаточную часть романтической истории, типа чеховской Дамы с собачкой. Или что-нибудь на манер Анны Карениной. Что-нибудь истинно щемительное, раздирающее душу до первобытных глубинных оснований.

– Да ты, видимо, лаврового листа не положила, – отвечала другая низким наставительным голосом.

Господи! Она, видите ли, всего лишь не положила какого-то подлого лаврового листа! Растерянность моя от несвершившегося ожидания, от идиотской литературной предзаданности была столь явна, что я поспешил отвернуться. Это было удивительно. Прямо неразрешимо. Потом я расспрашивал знакомых. Опытные женщины подсказали, что речь, видимо, шла о каком-либо рыбном блюде. Некоторые рыбы дают нестерпимую горечь, и лавровый лист действительно умеряет, способствует нейтрализации ее. А что? Нельзя? Можно! Нормальная жизненная ситуация. Ничто естественное не позорно.

После моего сообщения об этом характерном случае друзьям со всех сторон я стал слышать интереснейшие и убедительнейшие варианты, интерпретации той же истории. И все убеждали, были убеждены, что это приключилось с ними. Да я не против. Я сейчас уже и сам ни в чем не уверен.

Но вернемся к Ленинграду. Вернее, Москве. Города-то все одни и те же. Даже имена похожи до неразличения. Ну, сравните, к примеру, – Москва, Ленинград. Неразличимы. До ужаса неразличимы. Да и вообще, все – одно и то же. Ну с небольшими разницами: то там парик носят, то тунику, то тужурку с мережкой по краям, то фуражку с малиновым околышком да тем же лавровым листом. Однако же вот вспоминал намедни про Бохум – совсем иное вспоминается.

В общем, вспоминать легко. Верить сложнее. Поскольку надо либо верить, что все случилось не с тобой, не в этом месте, в иные времена, по непрослеживаемым причинам, с неразгадываемыми деталями, в соседстве с неведомыми людьми, с непредсказуемыми последствиями, осмыслениями и переживаниями. Или же, что гораздо труднее, ровно наоборот. Иного не дано. Есть, правда, некая, как я ее называю, гносеологическая уловка мерцания. Не принимать окончательного решения, а как бы мерцать между двумя полюсами, оставаясь в зоне неразрешимости. Неразрешаемости, неулавливаемости для постороннего – да и собственного в не меньшей степени – окончательного нелицеприятного суждения. Подобное вполне совпадает со всеми современными стратегиями, поведениями в наисовременнейших искусствах. Правда, они мало кому понятны в своей радикальности и пресловутой наисовременности. Но все же. Именно в них употребляя различнейшие способы говорения, говорящий не влипает ни в одну из стилистик, а, как блоха на горячей сковородке, прыгает из одной в другую. Не задерживаясь ни в какой из них на длительное время, чтобы не влипнуть. Но в то же время не отлетая очень уж далеко и надолго, чтобы совсем не вылететь в зону неразличения. Вот примерно в таком смысле и разрезе развивается, вернее станет развиваться, мое повествование.

Так вот.

Что же я помню? Помню кое-что. Помню, как одна небольшая, но достаточно известная московская улица Спиридониевка была Спиридониевкой еще до того, как она нынче опять стала Спиридониевкой. В промежутке же, как раз выпадающем на время моего пребывания в ее пределах, она успела побывать улицей имени Алексея Толстого. Но об это позже. И я там жил. Многие видели меня. Однако же видели в таком непрезентабельном, неузнаваемо-младенческом виде, что не признают уже. Я, бывает, посещаю место своего бывшего проживания. Иду вдоль улицы, заглядываю в бывшие наши окна, как раз после арки третьего дома от Садового кольца. Там кто-то живет. По вечерам я вижу горящие огни, чьи-то неведомые, мило по-русски взлохмаченные головы, склонившиеся над столом. Я хочу им крикнуть:

«Гады! Сволочи! Я же здесь жил! На этом самом месте, где вы сейчас незаконно занимаете пространство моего детства!»

«Где, какое твое детство? – оглядываются они. – Нету нигде твоего детства. Вы, гражданин, ошиблись».

«Нет-нет, я не ошибся. Здесь вот лежит растоптанное вашими бесчувственными ногами мое хрупкое, беззащитное детство! Ну, скажите им, подтвердите!» – бросаюсь я к случайным прохожим, хватая их за габардиновые рукава.

Они спокойно, но брезгливо отстраняют мои пальцы, как какого-нибудь пьяницы или проходимца, или еще хуже – скользкой слезливой гадины:

«Нет, не помним!» – и поспешают прочь.

«Гады! Гады!» – рыдаю я.

Никто не верит, что я там был и жил. Надо заметить, подобная амнезия – вполне обычное явление. Помнить да припоминать постоянно нарастающих, изменяющихся людей – труд неблагодарный. Обычно опознают по каким-то незыблемым посторонним приметам. По соседству с уже окончательно и почти полностью изменившимися, но все-таки узнаваемыми родителями, родственниками, сопровождающими, охранниками. Иногда вспоминают по постоянному месту пребывания. Иногда по какой-нибудь трогательной или отвратительной детальке – родинке, кулону или кольцу, выколотому в опасных играх глазу. Или вовсе – по оторванной во время забав с послевоенной гранатой ноге. Но в тогдашней Москве после стольких войн и передряг все так перепуталось, было столько пооторванных ног-рук, выколотых глаз и развороченных черепов. Все так напереезжались с места на место, все родственники так поумирали, что определить друг друга стало абсолютно невозможно. Ходили с места на место, не признавая никого, как горемыки отчаянные, такие перекатиполе. Дети бросались предполагаемым родителям на шею:

– Мамочка! Мамочка! Папочка! Бабуля!

Те в ужасе отталкивали их:

– Кто ты, оборотень?! Я не знаю тебя! – и в ужасе кидались прочь. Те бросались им вослед. Встречные дети и родители сталкивались, создавая кучу-малу. Сверху наваливались новые, в истерике не чувствительные уже ни к боли, ни к месту и времени происходящего. Залитые слезами, перекошенные в ужасе лица ползали вдоль мостовых, не в силах приподняться под громадной тяжестью навалившихся переживаний и верхних тел. Многие успокаивались таким образом в самом низу гигантской пирамиды, поглотившей всех насельников Москвы. Тогда власти пошли на необычное, просто грандиозное, не сопоставимое ни с чем увеличение количества разнообразной охраны и конвоя, чтобы как-то ввести страну в русло самоидентификации, памятливости, хоть какой-то действенности. Чтобы как-то, по виду, форме, опознавательным знакам охраны, по лагерным ли номерам или другим опознавательным знакам, граждане стали опознавать друг друга. Постепенно все пришло в порядок. Люди, как ни сопротивлялись, под настойчивым нажимом властей стали-таки вспоминать себя, свои привычки, окружение, офицерские погоны, кадетские училища. Даже вечерние наряды и целование дамских ручек. Стали припоминать имена славных русских героев – Суворова и Кутузова. Писателей – Толстого, Достоевского. Многое стали вспоминать позабытое. Один мой институтский приятель, высокий стройный красивый юноша, писал, например, непривычные изысканные декадентские стихи, за что был поощряем самим Борисом Леонидовичем Пастернаком. Он просиживал свободные вечера за рюмкой, второй, третьей, водки, слушал неведомо где добытого Вертинского, утирал сочившиеся слезами глаза и бормотал:

– Ребеночка! Убили ведь дитя совсем. Цесаревича. Убили! – и разражался пущими слезами.

Я не знал, как реагировать, воспринимая расстрел царской фамилии совсем еще по канонам большевизированной истории.

Потом навспоминали даже такое, что властям срочно пришлось вводить ограничения. Однако подобное сталось гораздо позднее. Но именно это образовало тогдашнюю жизнь с ее обаянием, страстями, трагедиями.

Вот тогда я и жил на ныне снова названной возвращенным именем улице Спиридониевке. Под окнами моей коммунальной комнатки в десятикомнатной коммунальной квартире ходил усатый милиционер дядя Петя. Собственно, он ходил не под моим окном, а под окнами вплотную примыкавшего к нашему дому здания какого-то американского представительства, которое потом сменило польское посольство. Потом сменило еще что-то. Потом еще что-то очередное. Сейчас уж не знаю, что там и есть. Никто не знает. Правда, никто не помнит и что там было. Даже не помнит, что там было что-то вообще. Но я помню – было нечто американское. Вернее, я вызвался и обязан помнить. Вот и помню.

Помню себя маленьким, бледненьким, болезненьким, послевоенным, почти совсем неприметным. С приволакиваемой ножкой, с другой вполне ходячей, но неимоверно тоненькой и напряженной. Помню, щурясь под ярким, но не жарким весенним солнцем, выползал я на задний внутренний двор, огороженный стенами других, тесно прилегавших друг к другу домов.

По странному стечению обстоятельств я оказался там во время одного из самых интереснейших, идеологически и патриотически окрашенных событий в моей жизни. На самом деле я не должен бы принимать в нем участие, поскольку на этот самый день был назначен мой исторический поход с отцом в Мавзолей, где покоился великий Ленин. Событие, конечно, тоже великое, вполне сравнимое по значению со случившимся в этот день в нашем дворе. Даже позначимее на шкале истинных ценностей. Поход на Красную площадь являлся одной из ожидаемых наград за мое примерное детское поведение. Его долго планировали, выбирая свободный отцовский день, совпадавший со временем работы Мавзолея. Предыдущие награды за мое примерное поведение бывали не столь впечатляющи – калоши, барабан и некое подобие паровоза в виде деревяшки с кругляшами, изображавшими колеса. А вот этого похода я ожидал несколько месяцев. Я мысленно представлял себе, как дедушка Ленин прям-прямехонек лежит на убранном ложе и легким прищуром доброжелательно провожает каждого посетителя. Я знал, что он там лежит мертвый, но в то же время и вечно живой. Это совмещение и придавало неодолимое совершенство воображаемому образу. Отец предупредил меня, что в Мавзолее надо вести себя исключительно тихо и спокойно. Но ведь никто не собирался орать или безобразничать. Охотно согласившись с ним, я стал ждать даты нашего похода. Так надо же тому случиться, что ровно за день со мной приключилось чудовищное несчастье. Беда. Просто затмение какое-то нашло. Ну что бы мне совершить поступок, разрушивший все мои планы и мечты, днем или двумя позже. Ан нет. Видимо, на небесах все события расставлены с удивительной хронометрической точностью. Прямотаки в неумолимой последовательности.

Случилось вот что. За день до того я заметил оставленные на столе огромные купюры бабушкиной пенсии. Я знал, конечно, что это деньги. Но взял их и пошел на улицу созывать друзей. Перед тем мой приятель Сашка хвастался, что может своровать дома пять рублей. Его прямо разрывало от гордости и предъявления якобы уже свершившегося реального геройства. Никто не видел воочью, но верили на слово. Слушали с уважением и завистью.

– Подумаешь, – завелся я, желая компенсировать некую свою физическую недостаточность, а также поставить на место очень уж зарвавшегося приятеля, – а я знаю, где у бабушки пенсия лежит. И могу принести.

Общее настороженное молчание было мне ответом. Пути назад не проглядывалось.

Так что я, конечно же, слукавил, сказав, что увидел деньги, случайно оставленные на столе. Нет, это было сознательное, подлое воровство. Когда бабушка вышла из дома по каким-то делам, я тихонечко приставил стул к буфету, наверху которого в чашке лежал ключ от дверцы. Открыл ее и выдвинул второй снизу ящик, где под бельем обычно пряталась пенсия. Взял деньги, задвинул ящик, запер дверь, положил обратно ключ, поставил на место стул и бросился во двор. Через минут пять мы всей оравой неслись уже на Патриаршие пруды к знакомой мороженщице. Я обещал каждому по неземному счастью и по безумному количеству мороженого. Все неожиданно оказалось вполне достижимым.

– Откуда это у тебя столько денег? – заподозрила неладное мороженщица.

– Бабушка дала, – солгал я.

– Так много? – уже соглашаясь, ворчала она, открывая крышку ящика.

– Да…

Отбросив сомнения, женщина начала раздавать по множеству ледяных пачек в дрожащие детские руки. Остаток денег я распределил между всеми по порядку и равенству. Естественно, в этот же вечер я был уличен и выдан моими соратниками под давлением родителей, подивившихся неожиданным суммам, оказавшимся в руках их чад. Так бесславно окончился, не начавшись, мой поход в Мавзолей.

Побитый, виновный, я вышел во двор. Там уже шебуршилась, шустрила знакомая орава разновозрастных приятелей. Я быстро оглядывался, дабы заприметить и упредить в самом начале всяческие возможные шутливые, иногда весьма язвительные замечания по поводу моей приволакиваемой ноги. Нынче же все, едва бросив взгляд в мою сторону, смолчали.

– Ну как? – спросил кто-то.

– Нормально, – ответил я нехотя и бодрясь.

Затем я оглядел знакомое пространство двора. Из города в ту пору в очередной раз повыбили каких-то иноземцев. Настроение у всех было бодрое и воинственное. Я тут же определял, что стояло на повестке дня. Отнюдь не вчерашнее. Весна нынче пришла стремительно. Огромные лужи, еще день назад буквально заполнявшие всю проезжую часть нашей относительно широкой улицы, повысохли. Совсем недавно мы стояли на обочине тротуара и кричали шоферу проезжавшего грузовика:

– Дяденька! Дяденька, бери правее, бери правее! Слева в центре яма!

– Что? – высовывался из открытого окна кабины перемазанный глуховатый шофер.

– Бери правее! Там яма!

– Понятно! – отвечал он, удовлетворенный.

И ровно в этот же момент передним правым колесом проваливался в глубочайшую рытвину, корежа радиатор и почти переламывая ось. Мы бросались врассыпную. Он, матерясь, с трудом выбравшись из вставшей дыбом машины, вымочившись по пояс, пытался угнаться за нами. Да куда там! Вот такие были наши нехитрые ежедневные веселья.

Нынче же предстояло нечто иное. Явно покруче. Нынче актуальной предстала защита российских грачей от американских захватчиков. Дело в том, что за забором, с одной стороны отгораживавшим наш двор от двора этого самого пресловутого как бы американского заведения, что-то происходило. Требовалось наше незамедлительное вмешательство, наш ответ. А тогда все, от мала до велика, были готовы дать отпор любому вражескому поползновению на вмешательство в наши суверенные прогрессивные дела. За забором же происходило следующее. Начиналась, как я уже упомянул, весна. Возвратившиеся грачи, сплетшие в ветвях высоченных деревьев американского двора гнезда, регулярно справляли свои естественные нужды, кстати, не менее естественные, чем человечьи, прямо на посольские машины, размещавшиеся внизу под деревьями. Вы знаете, сколь губительно влияние всяких там разъедающих веществ в составе птичьего гуано на полированные покрытия иноземного транспорта. Хитроумные, коварные американцы, взобравшись до середины деревьев и перекинув через ветки толстые канаты, перепиливали гнезда незадачливых птиц, которые кружили тут же с пронзительными криками. К ним присоединился и наш истошный вопль. С яростным, но все-таки наполовину циничным, как бы неожиданно пробудившимся патриотизмом, самовозбуждаясь на глазах, прямо заходясь в истерике, все более и более убеждаясь в своей искренности и правоте, мы орали истошными голосами:

– Не трогайте русских грачей!

– Американцы, оставьте русских грачей!

На этом бытовом материале мы пытались применить нашу недюжинную патриотическую закалку. Трудно, конечно, было сказать, чем прилетевшие из неведомых далей грачи были более русские, нежели достаточно долго проживающие на данной территории американцы. Но грачи были русскими по определению, в то время как произнести: русский американец – звучало бы диким нонсенсом. И мы это чувствовали. Мы стояли и орали:

– Не трогайте русских грачей!

– Американцы, оставьте русских грачей!

– Гады американцы, не трогайте русских грачей!

Снаружи, на улице Спиридониевская (тогда – улица Алексея Толстого) в больших металлических, крашенных немаркой зеленой краской воротах отворялась небольшая дверца, и невидимый нам со двора, рослый, достаточно диковинно, на простой советский взгляд, одетый американец выходил на улицу и заворачивал в наш двор. Он произносил что-то вроде:

– Эй!

Мы оборачивались и застывали. Он вынимал из карманов руки, полные замечательных, не виданных в те полуголодные времена конфет-тянучек «Коровка». Мы воровато и виновато приближались, внимательно глядя ему в лицо, – кто его знает, иноземец все-таки. Нужно было быть готовыми ко всему. Мы приближались, а он, также улыбаясь своей не меняющейся ни по ширине, ни по выразительности, ослепительной улыбкой, стоял, протягивая нам безоружные руки, полные конфет. Мы мгновенно разбирали их. Тут же торопливо разворачивая липкие фaнтики, засовывали по две-три в маленькие синеватые рты, не вмещавшие такого количества счастья разом. Американец, поулыбавшись, уходил к своему черному делу. Пока мы были сосредоточены на поедании конфет, отстаиванием дела грачей занимались сами бестолковые птицы. Потом, естественно, конфеты кончались, и мы вспоминали о долге. Вспоминали, что грачи ведь не какие иные, а русские. И снова начинали истошно вопить:

– Оставьте русских грачей!

– Американцы, оставьте русских грачей! Опять появлялся американец. Опять все повторялось. И повторялось. И повторялось.

Чем и когда кончалось, уж не припомню. Видимо, все стороны конфликта уставали, либо, благополучно завершив свои коварные дела, расходились по домам.

Тогда выходил я, щурясь, со двора и находил на улице упомянутого молодцеватого милиционера дядю Петю, медленно, вальяжно расхаживающего вдоль периметра обитания порученных ему к сохранности американцев. С усилием, приволакивая ногу, я начинал ковылять ему вослед, пытаясь хоть как-то изобразить его завидную молодцеватость в несении патрульной службы, что выглядело, конечно же, комично. Однако же, сама патрульная служба тех времен, которую сейчас мало кто припомнит, была невероятно ответственна. Прямо-таки исполнена немыслимых, здравым умом просто не охватываемых опасностей и каверз со стороны бесчисленных врагов советского строя. Хотя бы тех же американцев за стеной, которых и охранял от еще большего коварства иных внешних американцев дядя Петя. Он же сам тем временем широко, добродушно улыбался моим увечным потугам, рассказывая высунувшейся из окна по пояс бабушке, какова жизнь на Украине, поскольку был с Украины. Рассказывал с приятным южным акцентом, украшавшим суровую, ответственную северную речь и жизнь. А что конкретно было на Украине, я не упомнил, поскольку был все-таки мал. Так, детали одни. Глупости одни да какие-то невероятности. Вроде бы голод был. Но голод тогда случался мало ли где! – почти повсеместно. Мы его знали. Так что, удивительного в том для меня, увечного мальца, ничего не было. Ну, голод и голод. Однако не столько по рассказам милиционера, сколько по сокрушениям моей привыкшей ко всему бабушки я понял, что голод на Украине случился какой-тоособенный. Не было там ни хлеба, ни какой-либо другой еды, возможной при подобной ситуации, еды, которой мы сами частенько перебивались – щавель, полынь, лебеда. Там же все моментально уничтожили на корню. Самые корни напрочь повыдергали, отчего земля стояла как бы мелко взрытая. Поначалу народ бродил по лесам с большими плетеными корзинами, собирая ягоды и грибы, пока они еще попадались. Если же притом встречался кто-либо чужой, то и его незамедлительно присовокупляли к продуктовой корзине. А что? не бывает? Бывает. Потом стали просто отлавливать по ночам слабых, не могущих особенно-то сопротивляться и съедали дружными семьями. Потом большими коллективами начали устраивать облавы и на вполне способных дать отпор. Ну, тут уж – кто кого. Кому праздновать лишнюю неделю жизни, а кому упокоиться в чужом желудке, и в очень уж трансформированном виде. Поначалу кости и всякое другое несъедобное, не доеденное по боязни и стыдливости закапывали в огородах. Потом, попривыкнув, пораспустившись, просто выкидывали на проезжую часть, как бы даже напоказ – вот, мол, какие мы сытые и крутые. Естественно, крыс, кошек и собак не стало в первую очередь. Их отлавливали, наловчившись, весьма умело и быстро. Те лишь успевали взвизгнуть, как голова отлетала, свернутая набок. Продуктов же тем временем ниоткуда не поступало никаких. Даже наоборот, Украину со всех сторон оградили войсками и колючей проволокой. Всех, пытавшихся проникнуть сквозьограждение, просто стреляли. Попросту, без всякого предупреждения. По ночам, пока трупы еще не успевали подвергнуться первому тлению, с внутренней стороны ограждения по-пластунски подползали, чтобы быть незамеченными, односельчане, тайно следившие и знавшие наперед этот смертельный исход. Потом это стало промыслом специально здесь поселившихся. Однако народу все становилось меньше и меньше. Промысел угасал. Да и силы самих промышлявших угасали. Уже было физически невозможно переползти порог дома. Тогда начали поедать ближайших и достижимых, то есть родственников, начиная со слабейших.

– А слабейшие, понимаете, кто! – как-то неопределенно улыбался дядя Петя.

– Кто? – задавал я неуместный вопрос. Дядя Петя продолжал улыбаться, а бабушка хмурила лицо, давая понять, чтобы я не лез в разговоры взрослых. Я сникал.

Как сам он попал в Москву, было уж и вовсе неясно. Вернее, абсолютно ясно. Настолько ясно, что даже не хотелось принимать этот факт за реальность – знакомый все-таки и приятный человек. Милиционер к тому же. Бабушка, делая невинное выражение лица, поскольку уклониться от вопроса значило бы выказать свое тайное нехорошее знание, спрашивала:

– Да-а-а. А как вы-то досюда добрались? Небось настрадались.

– Да уж добрался, уж настрадался! – улыбался дядя Петя.

И мы продолжали шествовать с ним вдоль забора, заворачивали за угол, исчезали из бабушкиного поля зрения, доходили до следующего угла, разворачивались. Он терпеливо дожидался, пока я совершу маневр своими нерасторопными, позорящими меня ногами. Затем мы шли в обратном направлении. Опять появлялась бабушка в окне, опять что-нибудь спрашивала:

– А что, черешня у вас в саду была крупная?

– Ох, какая была черешня! – восклицал дядя Петя, зажмуривал глаза, мысленно уносясь в свою родную – еще до поголодания и вымирания – Украину. – Во-о-о! – он образовывал огромное кольцо двумя крупными пальцами, изображая фантастический размер обитавшей в его саду черешни. – Косточкой можно было не то что ребенка, взрослого барана убить.

– Не может быть, – удивлялась бабушка.

– Точно. Я вам говорю, такого вот размера, – он снова воспроизводил размер фантастической черешни.

Да, выходит, что помню про Москву кое-что. Даже достоверное. Все-таки сила памяти одолевает беспамятство во всепобеждающем порыве жизни – победить неизвестно каким способом. Даже смертью самой.

Вспоминается, например, как совсем в другой раз Москва стремительно в одночасье зарастала мощными ползучими растеньями. Это происходило с неким потрескиванием и шипением, напоминая разгорание огня в хорошо сложенной старой печке двухэтажного особняка вальяжных, заваленных снегом Сокольников. Изо всех окон, дверей домов, учреждений, автобусов, замерших трамваев и троллейбусов, из вздыбившихся канализационных люков вываливались мощные, как корявые черви, корни и ветви. Их узловатые переплетения опутывали буквально все. У выходов метро вставали целые нагромождения мощных древесных жгутов и шанкров, уводящих в титанические глубины, в просветах между которыми виднелись какие-то высеченные на камнях гигантские головы и знаки. Кто-то или что-то там промелькивало, но не выходило, не показывалось наружу. Нечто, видимо, доисторическое. Но никто не пытался туда проникнуть. Да, собственно, некому было уже проникать. Жизнь, однако, не затухала, не исчезала полностью. В каком-то измененном метаморфизированном виде она продолжала существовать, хотя, на обыденный взгляд, и не могла быть признана за полноценно антропоморфную. Да ведь что он есть, наш недолгий, всего в какие-то там несколько тысяч лет, опыт антропоморфизма! Все бывает! Бывает и не такое. А будет и вовсе уж незнамо что. Первые примеры, так сказать, образцы уже кое-где промелькивают в больших городах продвинутых цивилизаций. Я не стану вам описывать подробно, поскольку все-таки не до конца уверен в достоверности виденного и пересказанного очевидцами. Все существует, просто я сомневаюсь в точности конкретных деталей, таких, как хоботы, металлорещущие клещи, парно-виртуальное существование, изоморфно-рядовые, протяженные в бесконечность линии квазиантропоморфного существования и пр. Это уже существует. Я знаю. Потому и пишу.

Конечно же, растительное буйство и безумство в результате заканчивалось. Завершалось обычной жизнью мало чего помнивших, озабоченных, спешащих по своим многочисленным делам москвичей.

Но проходило время, все повторялось снова. Вернее, случалось буквально наоборот. Все пересыхало. Трещины с сухим хлопающим звуком разрывали жесткие асфальтовые мостовые, выбрасывая наружу огромные пласты вскрывшейся жирной, впрочем моментально пересыхавшей, глинистой почвы. Провалы бежали, продолжаясь на стенах домов. Вдоль Садового кольца ветер нес жгучий песок, выжигавший глаза случайно оказавшемуся здесь наблюдателю. Попутно летели тучи некормленой саранчи. Она тут же набрасывалась на все более-менее напоминавшее биологически съедобное, уничтожая себе же на дальнейшую погибель. Сваливалась огромными некормлеными, поначалу чуть-чуть пошевеливающимися тучами в ложбины и выемки. Потом она уже больше не интересовала никого. С высокого Москворецкого моста было видно, как по высохшему руслу, завернувшись в какие-то халаты и чалмы, с трудом брели в неведомом направлении редкие группки людей. Откуда они пришли? Куда они направлялись? Что стояло перед их глазами? Какую память они несли в себе?

Хотя нет, нет! То, что я вспоминаю, вернее, хочу вспомнить, происходило как раз весной. Ярко, но умеренно светило солнце. Воздух был, как всегда по весне, свеж и тревожен. С Патриарших прудов я услышал вдали какой-то необычный шум большого людского скопления. Я выбежал со двора и помчался к недалеко пролегавшему Садовому кольцу. Но сквозь плотное скопление людей ничего нельзя было рассмотреть. Я настырно и зло метался между огромными задами и ногами, крепко вросшими в землю. Никто даже не чувствовал моих толчков, пинков, щипаний и покусываний. Я совсем уже озверел от тесноты, отчаяния, духоты, от внезапного панического страха, от клаустрофобии. Я метался, если бы можно было употребить это слово, а вернее, дрожал и содрогался, стиснутый мощными стволами человеческого плотного, непроминаемого мяса. Тогда один высокий светловолосый, неожиданно радостный майор какихто советских войск вскинул меня на плечи своей грубошерстной жесткой шинели (а был-то я – тростиночка! кузнечик хромоногий! щепочка судеб исторических! тараканчик задымленных и небогатых кухонь московских коммуналок! зайчик! мышка полукормленая! птенчик невесомый! цыпленок! котеночек! тушканчик послевоенный! акридик повысохший!). С безумной высоты его нововведенных погон я, сам обезумевший, увидел бесконечный поток бредущих куда-то пленных немцев. Была война. Был 1944 год. Они шли не спеша, поглядывая по сторонам, конвоируемые нашими. Их было много. Количество их было неисчислимо. Они бы, например, внезапно попадав, могли заполнить собой бесчисленные котлованы, воронки, ложбины и впадины тогдашнего изрытого войной города. Но они не падали, а мерно и настойчиво шли. Я ворочал головой из стороны в сторону – им не было конца. Мы стояли долго, пока не утомились. Потом подошли новые. Я отоспался, вернулся, а они все шли. Уже кончились наши конвойные, потом кончились обрамлявшие их по сторонам толпы любопытствующих. Они все шли. Через какое-то время я справлялся у некоторых, по делам забредавших в ту сторону. Рассказывали, что их видали и через неделю, и через месяц, и вроде бы через год. Говорят, что возникали проблемы с пересечением улицы, если кому надо было попасть из внутреннего города, окаймленного Садовым кольцом, во внешний. Потом мы съехали в другое место. Чем и как это все завершилось – не ведаю, поскольку не ведаю, как подобное вообще может завершиться хоть чем-то вразумительно-человеческим. Но завершилось же. Ведь все, даже самое немыслимое, завершается каким-то образом. Жаль только, что, как правило, без всякого нашего участия, присутствия и свидетельства. Так что приходится припоминать по вере, по некой везде присутствующей, независимо от нас и нашего реального наличия в месте происшествия, памяти.

А пересохшее русло Москва-реки, песчаные барханы, передвигающиеся вдоль проспектов и фасадов пустынных домов, – это потом. Это случилось, но потом. Поначалу потрескались все стены и крыши. У соседей трещина шла через потолок, откуда на них сыпались вещи проживавших вверху. В результате упала даже неудержавшаяся старая кошка. Мы приходили посмотреть, переговаривались и бегали возвращать им кошку.

Она была неведомой тогда породы – сиамская. Мы принимали ее за какого-то, почему-то африканского, вымершего зверя и не боялись только потому, что привыкли и знали ее по имени. А так-то, для посторонних, она, конечно же, была страшна и неведома. Звали ее, кстати, Иосифом. Забредая к верхним соседям, мы осторожно перешагивали через все расширявшуюся в их полу трещину, поглядывая на нижних, которые стояли часами с задранной кверху головой. Мы переговаривались:

– Ну как там? Ничего?

– Ничего, – отвечали они, – а как там у вас?

– Тоже ничего, – успокаивали мы их, – вроде бы не расширяется.

– Вчера тоже не расширялась, а вот под утро – сразу на двадцать сантиметров.

– Нет, сейчас вроде бы спокойно.

– Вы уж лучше не стойте с краю, а то неровен час… – беспокоились нижние.

Как раз тут потолок и рухнул. Ну, да тогда многое рухнуло. Хотя эти трещины – совсем другие трещины, возникшие совсем в другой раз и по совсем другой причине. А произошли они от страшного ашхабадского землетрясения. Рассказывали, что там, в Ашхабаде, почва разверзлась на километры, на десятки, сотни километров, поглотив разом все и вся. Что там произошло, рассказать-то уже некому – все исчезли, в буквальном смысле провалились сквозь землю. Когда ответственная правительственная комиссия приехала проверить и удостовериться, никого обнаружить она не смогла. Только дымился, урчал огромный многокилометровый провал. Оттуда вылетали языки пламени, клубы нестерпимо горячего душного пара, изредка же – камни да всякий бывший человечий скарб. Рассказывали, что однажды, к ужасу контрольной комиссии, оттуда вылетела черная человеческая голова и выкрикнула:

– Маранафа! – или что-то в этом роде.

Это произвело самое удручающее впечатление на комиссию, которая тут же покинула место катастрофы. Однако в ее окончательном отчете этот случай никак не упоминался. Да оно и понятно. А вы бы что, упомянули, что ли?

До Москвы добежали уже только жалкие метры этих развалов. Но все-таки трещина шириной метра в три-четыре – тоже немалое неудобство, особенно в тесном городском быту. У нас в комнате резко качнулась в сторону и соскользнула на пол старенькая керосинка, на которой моя милая, ссутулившаяся, худенькая бабушка приготовляла для капризничавшего меня, не желавшего ничего есть, какую-то с трудом добытую мягкую, разваристую кашу. Пламя мгновенно охватило шелковый абажур над коварной керосинкой. И пошло, и пошло. Я, как завороженный, смотрел на разрастание внезапно возникшего ярко-праздничного прыгающего пламени. Ну, потом все было как обычно. Рассказывать о буйных московских пожарах мне не пристало. Их случалось столько, сколько доставало сил отстраиваться заново. Это понятно и логически оправдано – чтобы сгореть заново, это заново сгоревшее должно быть сначала заново отстроено после предыдущего сгорания. Ничего, пробушевав недели с две, поуничтожив все до пределов пригородной лесной полосы, поспешно в ожидании подступающего огня перекопанной подмосковными жителями и подоспевшими свежими войсковыми соединениями, огонь затих. По себе он оставил груды носимого по всей стране поднявшимися ветрами серого пепла. Ничего, и на этот раз отстроились заново. И не хуже прежнего. А в отдельных случаях – лучше даже.

Однако же, естественно, все не так. То есть все было так. Но если вспоминать по-другому – то, естественно, не так. Одним хмурым утром мы услышали низкие приближающиеся звуки траурной духовой музыки. Где-то играл похоронный оркестр. Стало не по себе, но любопытно неимоверно. Я выглянул в окно. По улице Спиридониевка шла небольшая толпа людей с замыкающим, по-звериному вздыхающим оркестром. Шла она совсем от другого конца Спиридониевской улицы. Не от того, который был обжит мной и моими друзьями в районе Патриарших прудов, в те времена бывших Пионерскими, пока снова, в соответствии с новым веянием возвращения всего старого, не стали старыми дремучими Патриаршими. Шла она и не от Садового кольца, столь памятного всякими достойными событиями – парадами, прогулками плененных немцев, демонстрациями. Помню, по нему же пробегала регулярная московская майская эстафета. Стоял удивительно жаркий май. Мы расположились вдоль Кольца, прикрываясь шапками, газетами, или просто щурились, истекая пoтом, на ослепительное, неумолимое солнце. В ногах ощущалась вялость. Мимо нас группами проносились молодые, изможденно-худые послевоенные недокормленные, но волевые, суровые бегуны и бегуньи. Вдруг на наших глазах у одного из них, самого длинного, как-то странно начали подергиваться, взлетать вверх острыми коленями, а потом просто подгибаться ноги. Толпа замерла, подалась головами и туловищами вперед, насколько позволяло железное ограждение и фигуры невозмутимых, не одолеваемых никакими стихиями милиционеров. Бегун сделал некое винтовое движение вокруг вертикальной оси своего удлиненного тела и стал оседать. Все ахнули. Он, вяло подогнув остаток ног, мягко опустился на обжигающий асфальт. Тут, словно испросив свыше и получив позволение, толпа принялась подобным же образом валиться направо и налево от неумолимого солнечного напора. Я еле умудрялся увертываться от тяжелых обмякших тел, валившихся на меня со всех сторон. Вскорости вдоль Садового кольца все было уложено недвижными, забывшимися людьми с прикрытыми глазами. По городу стало невозможно пройти от мягкого, легко проминавшегося даже под простым нажатием нетвердого детского пальчика, быстро растекающегося от жары, перепутывающегося и перетекающего друг в друга полужидкого человеческого мяса. Поднялся страшный, удушливый, нестерпимо сладкий трупный запах. Он буквально хватал людей за горло липкими лапами, укладывая на месте, рядом с растекавшимися. Редкие вырвавшиеся бежали с дикой скоростью прочь, за пределы городской черты, бродили там неприкаянные днями и ночами, боясь приблизиться к границам города. Но потом стеной надвинулись тучи, непомерной силы шторм, ломавший, валивший деревья, срывавший крыши с высотных зданий и обрушивавший их верхушки вниз на пустынные улицы, нашел на город. Безумные потоки дождя смыли, унесли в ближайшие и дальние реки, откуда все дальше утекло в моря и океаны. Еще долго жители удаленных, даже нам вовсе не ведомых континентов находили странные переплетения людских частей и органов. Тех, которых на длительном пути их посмертного путешествия не успевали употребить морские хищники и мясолюбивые монстры.

Упомянутая же процессия шествовала совсем от другого конца улицы. Того, который упирался в далекие неведомые края, заселенные неведомыми людьми. Изредка с бабушкой за ручку я уходил с утра в длительное путешествие. Мы шли в те никак не названные края. Вернее, их изредка при нас именовали Никитскими воротами или Никитским бульваром. Но кто мог с достоверностью подтвердить, проверить, опровергнуть истинность или ложность этих имен? Мы шли, я с удивлением осторожно исподлобья разглядывал незнакомые мне лица. Вроде бы все было как у нас. Местные обитатели внешне весьма походили на наших соседей. Но внутренним чутьем я сразу же определял их чуждость. Постепенное приглядывание открывало мне под их якобы общечеловеческой внешностью детали ужаса и потусторонности. Они притворялись, старались казаться обычными. Но чутье тут же позволяло определять их по истинной сути и принадлежности. Что-то пустотное чувствовалось за ловко скроенной человекоподобной оболочкой. Я пытался объясниться с бабушкой, но она упорно молчала, не желая обсуждать эти опасные проблемы. Либо, притворяясь легкой и веселой, говорила:

– Ну что ты напридумывал. Люди как люди.

– Нет, нет! Они страшные, – настаивал я громко.

– Тише, тише! – останавливала она меня, тем самым выдавая собственный страх, боязнь быть услышанной, опознанной.

Я испуганно замолкал. По дороге мы проходили вовсе уж недобрый знак:

Бабушка, что это? – указывал я подбородком вверх.

– Идем, – отвечала она, на поднимая головы.

Там, на крыше одного из домов, на неимоверной высоте, что увидеть-томожно было, только запрокинув голову, почти улегшись на землю, огромный лев подминал под себя такого же непомерного орла с гигантскими раскинутыми крыльями и страшным клювом. Борьба происходила постоянно. Сколько раз мы ни миновали данное место, запрокидывая голову, я обнаруживал в ослепительной яркости и четкости это потустороннее видение. Я тут же опускал голову, крепче схватывал бабушку за руку и стремился прочь. Мы выходили на Никитский бульвар. Там многие люди, шедшие мерным шагом двумя рядами по бокам огромного надутого баллона, направлялись куда-то вдоль бульвара. Картина была обычная и несколько успокаивала.

– Что это? – спрашивал я тихим голосом.

– Заградительные аэростаты, – как само собой разумеющееся отвечала бабушка.

Это действительно были, как и объясняла бабушка, заградительные аэростаты. Немецкие летчики постоянно тревожили московских жителей, снижаясь почти на высоту 10–15 метров. Они буквально гонялись вдоль улиц за людьми, не оставляя их даже внутри маленьких тесных двориков. Адский хохот доносился из раскрытых кабин убийственных машин, слышались немецкие выкрики:

– Гут гемахт!

– Аллес гут!

– Форвартс унд нихт фергессен, майн либер руссише фройнд!

Иногда в азарте, в безумном своем хохоте они промахивались, врезаясь в дома. Самолеты вместе с домами разрушались прямо на глазах, разлетались на осколки, сгорая в высоченном столбе пламени. Но до последнего момента были слышны раскаты безумного иноязычного хохота. В некоторых случаях, не допуская их до подобного зверства и собственной ужасной погибели, в небо и поднимались вышеназванные аэростаты.

Так вот, возвращаясь к процессии. Она двигалась от того страшного полусумеречного конца, как бы края небытия, в наше хорошо организованное для жизни освещенное место. И, естественно, кого они нам могли прислать оттуда? – мертвеца. Да, я увидел множество людей, несших, на манер уже описанного гигантского баллона-аэростата, посреди огромной, мрачной, одетой во все черное толпы гроб, окаймленный черно-красным. Толпа шла медленно и молча. Только вздыхал замыкавший шествие духовой оркестр. Умер Алексей Толстой. Ну, писатель известный. Во всяком случае, тогда. Многие знают его и сейчас. Так что писатель вполне знаменитый. Взрослые узнавали названное имя, вздыхали, делали серьезные лица, однако не выражавшие ничего экстраординарного. Смерть, она и есть смерть. Алексей Толстой – ну, Алексей Толстой. Смерть тогда была часта. Ой, как часта. Сейчас это трудно даже убедительно объяснить, а особенно показать, обрисовать в истинных масштабах ее тогдашней реальности и обыденности. Бывало, вымирали целые кварталы столицы от какой-либо заразы, легко переносимой ветром или глупыми, ничего не соображающими, не могущими что-либо предусмотреть, предугадать даже ближайшее свое будущее невинными зверьками. Особенно в этом, как, впрочем, всегда и во всем, усердствовали крысы. Правда, к ним, как выделяющимся среди других осознанным коварством поведения, могут быть предъявлены вполне конкретные претензии и обвинения. В Средние века достаточно отчетливо понимали эту проблему, предавая всяких подобных тварей за всякое подобное содеянное безжалостному государственному суду. То есть относились к ним гораздо более ответственно, как к равным. Ныне всякого рода либерализм вообще освободил многие страты населения и животного мира от любой ответственности, попустительствуя уж их полнейшему, на этот раз реальному впадению в тотальную бессознательность и, соответственно, безответственность. Будь моя власть, я бы вернулся к средневековой практике усматривания в мире гораздо большей взаимоповязанности и осмысленности, так сказать, прямого умысла.

Вымирали улицы, кварталы, районы. Эти места оцепляли многочисленными в ту пору войсками, пережидая, пока все вымрут до конца вместе с обитавшими там зверьками, чтобы не могли перенести болезнь на прочее невинное население. Ну, это как раз понятно. Иногда остававшихся не затронутыми проказой было в несколько раз меньше зараженных. Тогда почти все, поголовно оснащенные легким стрелковым оружием, пулеметами, даже тяжелым артиллерийским вооружением, стояли в окружении. Мы, пацаны, пытались проникнуть за ограждение, но всякий раз натыкались то на сурового ефрейтора, ветерана бельгийских или токийских сражений, то на молоденького, ничего не ведающего о причинах своего здесь местонахождения и долгого стояния солдатика, который балагурил с нами, однако же не пропускал – приказ.

Уже намного позже, изощрившись в умении притворяться, скрываться, мимикрировать до уровня полнейшей неразличимости, абсолютного исчезновения и через то способности проникать в потаенные места, мы вместе с замечательным современным русским прозаиком Евгением Анатольевичем Поповым, видоизменившись до состояния пыли, носимой случайным ветерком, пробрались-такив центр Москвы. Это было уже совсем другое время, совсем другие обстоятельства. И другие люди были. Окружение другое. Другой смысл. Почти все другое. Однако событие же по серьезности и сакральности случилось из наивысших, ничуть не меньшее по значительности серьезнейших, значительнейших событий недавнего великого прошлого. В Центральном Доме союзов лежало главное тогдашнее только что скончавшееся тело по имени Леонид Ильич Брежнев. Главный и первый в чреде величавых старцев, некоторое время спустя последовавших его путем, полностью очистивших арену политических действий и мистических откровений. Они ушли, оставив площадку новым, не ведающим ни тайн, ни предназначенности данного места, ни единственных способов его выживания. Леонид Ильич был первый из покинувших нас. Это предстало тогда еще абсолютной будоражащей новинкой. На площади около Большого, Малого, Детского театров, вблизи Театра оперетты и Музыкального театра имени Станиславского и Немировича-Данченко, неподалеку от консерватории, театров Сатиры, Станиславского и Маяковского, Центрального театра кукол в торжественном Колонном зале покоилось его тело. Оно покоилось в одиночестве. Никого, даже родственников, не подпускали близко, дабы они в последний момент не вызнали страшную тайну его решения все-таки уйти от товарищей и соратников. Тайна представлялась ужасной и достаточно опасной, попади она в руки неосмысленных, неприуготовленных или уж вовсе коварных, злоумышленных людей. Вокруг стояла приличествующая тишина. Несшие охрану, наблюдавшие и наблюдаемые окрест состояли в чине не меньше полковников. Либо штатские, не определимые по внешним регалиям, что только свидетельствовало о непомерности их ранга. Мы остановились в скверике Большого театра. Прогуливающиеся, причастные этому событию, бросали на нас редкие неподозрительные взгляды. Ясно, коли мы уж здесь, коли уж допущены, значит, имеем право, как и они. Тишина стояла абсолютная. Только внимательный, очень внимательно прислушивающийся мог расслышать легкий как бы свист, напоминавший зависшую в своем стремительном полете смертоносную золотую магическую пулю. Но то была не пуля.

– Начинается! – прошептал восторженный Попов.

– Тихо! – прошептал я в ответ прямо ему в ухо.

– Начинается! – не мог сдержать волнения Попов.

– Да! – удостоверил я.

И действительно началось. Началось все от мелкой, малюсенькой, незаметной, почти нулевой в любом измерении дырочки, куда стала тихонько ссыпаться серая сыроватая окрестная землица. Началось знаменитое разверстывание столь известной в местных краях гигантской, невероятной воронки.

– Нам осталось каких-то десять – пятнадцать секунд! – заикаясь, предупредил Попов

– Что? – не расслышал я.

– Пятнадцать секунд! Всего! – Попов испуганно прижал палец к губам. Мы поспешно застыли, молча про себя произнесли слова соответствующих охранительных заклинаний, обнялись как братья, поклялись друг другу никогда в жизни не забыть этого священного момента и стремительно покинули центр Москвы. То есть начали покидать. За нашей спиной, вслед нам, следуя за нами, преследуя нас, поспешавших с невероятной скоростью, почти наступая нам на пятки, как говорится, срезая на ходу подошвы, медленно нарастал гул. Потом все рухнуло. Невероятной силы волна выбросила нас далеко за пределы города. Оставшихся же, находившихся на ближнем критическом расстоянии от центра, наоборот, той же невероятной силой стало затягивать внутрь. Затягивало, затягивало – затянуло. И навсегда. И это были не худшие, в большинстве своем наиважнейшие люди, как раз собравшиеся отдать последние почести многолетнему их предводителю и иерарху. Именно поэтому следом в стране наступила ужасная неразбериха. Начальство исчезло. Некому стало давать дельные и уместные распоряжения. Каждый поступал на свой страх и риск. Поезда наезжали на поезда, на машины, на автобусы, на промышленные здания, газопроводы и самолеты. Те, в свою очередь, рушились на все нижеперечисленное. Народ погибал в неисчислимом количестве. Спасавшиеся же садились в те же самые поезда и самолеты, тут же увеличивая собой число допрежде погибших и сгинувших. Так длилось, множилось, пока не застыло в самых невероятных, немыслимых переплетениях. Эти неожиданные орудия убийства и самоубийства, застывшие по причине совершеннейшего отсутствия желающих или просто могущих в них поместиться, представляли собой ужасающую картину всеобщей неподвижности. Перекореженные, исковерканные до неузнаваемости, они замерли среди обезлюдевшего пространства некими остатками антропоморфности. Единственными обитателями построенного не для них мира.

Однако до нашего жилого и нежного Беляева, весьма удаленного от места описанных событий, где мы тогда жили с Поповым, пока он не перебрался в заново стремительно отстроенный центр города, оттуда донеслись лишь гулкие раскаты, клубы известковой пыли и мелкие, но опасно ранящие щепки, осколки стекол и кирпича.

А когда Попов съехал, то съехали и Ерофеев, и Аверинцев (но в Австрию уже), и Успенский (но в Италию). И Янкилевский (в Париж), и Гройс (в Кельн), а некие и на тот свет. Шифферс, например. Я один здесь остался. А там, в новом, заново отстроенном городе Москва, живут все новые, беспамятные. Спросишь их, бывало:

– Ты понимаешь, где живешь-то?

– Как где? В центре Москвы, в свою очередь являющуюся центром мирового революционного, рабочего и освободительного движения.

– Это понятно. А ты понимаешь, в каком месте ты живешь?

– В каком-каком? На Патриарших прудах. А ты где живешь?

– В Беляеве.

– А-а-а-а. Понятно. На самой окраине. Тогда мне ясен твой вопрос.

– Да ничего тебе неясно…

Я разочарованно махал рукой и отходил в сторону, одинокий, уже не могущий быть разгаданным этим беспамятным народом. Да и что им можно было рассказать. Расскажешь – ведь не поверят, не запомнят. Лучше уж утаим в самых сокрытых таилищах нашей неуничтожаемой памяти и души.

А в тот-то раз, услышав звуки высокой траурной музыки, мы бросились к открытому в чистый, весенний, будоражащий воздух окну. Мы увидели описанное выше многоголово покачивающееся, темно-серое, странно шелестящее шествие. Вот как раз в этото время и перекипело варево на керосинке. Перелилось шипящее через край. Мы обернулись на это змеиное шипение от магического шелестения траурного шествия и замерли в ужасе между ними. Пламя ярко и страстно охватило матерчатый, трогательный, изящно скроенный, притягательный абажур. Все произошло стремительно. Однако прибежавшие соседи помогли унять начинавшуюся было очередную тотальную московскую катастрофу. Через минуту только душноватый запах промокшей гари и пепла распространился по всей квартире. Да еще слезились глаза, но уже почти радостно, от остатков медленно рассеявшегося дыма. На помощь нам прибежало трое-четверо. А так-то в квартире насчитывалось штук тридцать разнообразнейших обитателей, разбросанных по шести разномерным, разноосвещенным комнатам старой, когда-то, видимо, вполне вальяжной квартиры, рассчитанной под одно какое-нибудь интеллигентное семейство. Сейчас нас жило шесть тоже достаточно интеллигентных семейств. Ну, за интеллигентность трех-четырех могу ручаться. Тем более что в чуланчике за кухней проживала совсем одинокая ласковая старушка-бабушка Ксения, видимо, из бывшей прислуги. Чуланчик был величиной с ее одну кровать и маленький, приставленный к кровати столик, где постоянно горела крохотная вполнакала настольная лампочка, так как никакого выхода на естественный свет в виде окна или какой там прорези в стене у чуланчика даже не предполагалось. Баба Ксения почти не вылезала из своего укрытия, совсем не участвуя в общеквартирной общественной жизни и разборках. Не было у нее и положенного на каждую комнату кухонного стола, что говорило о чрезвычайно низком ее социальном статусе. Однако повинности в виде уборки общей территории и выноса мусора она несла исправно, намного охотнее всех прочих. Даже больше, за мизерную плату она с удовольствием исполняла эту работу за других, более занятых привилегированных жильцов. Единственный из квартиры я посещал ее. Мне нравилось втискиваться в ее мизерное помещение, взбираться на высоченную кровать, уложенную бесчисленным количеством собранных отовсюду матрасов и одеял. На самой высоте, проваливаясь в этой груде мягких постельных наслоений, я почти не видел ничего из-за тусклого света. Я вдыхал затхлый, непроветривающийся, да и не имеющий никакой к тому возможности, воздух. Баба Ксения улыбалась, гладя меня по головке. Потом совала какой-то неопределенный, но положенный по ритуалу леденец. Мы обменивались невнятными словами, дружно кивали головами, молча надолго замирая. Потом я озабоченно говорил:

– Я пошел.

– Ну иди, иди, – легко соглашалась она.

– Я к бабушке пошел.

– Да, да, к бабуле.

– Я еще приду.

– Ну приходи, приходи.

– Ты меня жди.

– Буду, буду ждать.

Я сползал с мягкой горы и выходил в свежее прохладное пространство, правда, для меня ничем не преимуществовавшее перед спертым воздухом милого Ксениного обиталища. Иногда я сразу после этого шел к другой старухе, тоже из бывших. Но бывших, видимо, на достаточно высокой ступени социальной иерархии. Вполне возможно, она происходила даже из семьи прежних владельцев всей этой квартиры. Возможно, единственная выжившая из всего семейства. Она была сухая и строгая. С ней уж не пошалишь, не поболтаешь по-свойски. Ее относительно огромную комнату почти полностью заполнял черный, блестящий, непонятный мне своим жизненным предназначением рояль. По его верхней поверхности, плохо мной видимой, по причине маленького тогдашнего роста, шли бесконечно уменьшавшиеся белые, матово поблескивающие слоники. Они напоминали такие же нескончаемые потоки животных, бывало, пересекавших пространство Москвы с севера на юг по весне, и с юга на север по осени. В засушливые же периоды, когда там, внизу, на Украине, или вверху, возле Мурманска, пересыхали водопои или случались какие-либо природные катаклизмы, их количество неимоверно, трагически возрастало. Москва наполнялась клекотом, ржанием, громоподобным рыком, воплями, писками, гортанными выкриками, топотом копыт и мягкими касаниями асфальта пушистыми кошачьими лапами. Иногда удавалось наблюдать стремительные охоты хищников на тупо несущихся вперед каких-тонеубедительных копытных. Финал был предрешен, но от яростных, диких и кровавых подробностей захватывало дух. Да москвичи сами были не прочь пополнить свои съестные запасы. В ситуации перенасыщенности бегающего и кричащего вокруг живого мяса орудиями охоты запросто служили просто кирпичи, прутья железной ограды, ножки от стульев и пр. На глазах у их же животных сородичей жертвы разделывались прямо на месте убийства. Потом среди нагло подступающих, отгоняемых чем попало шакалов и гиен многочисленными членами человеческих семейств туши по частям перетаскивались в жилища. Детям в такие периоды обычно не рекомендовалось выходить на Садовое кольцо, Калужское и прочие шоссе, бывшие основными магистралями переселения животных. Приближение к разного рода водоемам исполнялось уж и вовсе неимоверными опасностями по причине их густой населенности страшными зубастыми пресмыкающимися. Потом все утихало и пустело. О недавнем шествии напоминали лишь пыль да безутешные взывания отставшего молодняка, моментально съедаемого голодным людским населением.

Я осторожно и смиренно бродил по комнате строгой старухи, изредка задавая вопросы по поводу всего необыкновенного, скопившегося у нее в комнате.

– Что это?

– Тебе этого пока не понять, – строго отвечала она.

– А это?

– Это тоже тебе пока не понять.

На стене висел огромный ковер с завораживающим изображением каких-то райских строений и свободно расселенного в нем восточно-экзотического населения. Я видел подобных людей во время их последнего пришествия или набега на Москву. Они в суматохе бегали по улицам, хватали что попало, кудато волокли за волосы причитающих женщин. Потом так же внезапно исчезали. Я разглядывал причудливый китайский торшер. Перелистывал страницы огромной, почти в мой рост книги, где изображались безумные чудовища, которые при неимоверном тогдашнем богатстве фауны столицы, все-таки никогда мне не встречались. Хозяйка молча стояла за моим плечом и строго следила.

– Не перегибай страницы, – поучала она меня.

Я оборачивался на нее, замечая, как она постепенно обретала облик этих книжных существ. Она абсолютно застывала в кататонии. Я тихонько опускал книгу на пол, вставал с табуреточки и делал легкое движение по направлению к двери. Но тут же останавливался на всякий случай – вдруг она заметит и осердится? Но она пребывала в состоянии полнейшей окаменелости.

– Я пошел, – шептал я тихо, чтобы не потревожить ее, но в то же самое время соблюсти этикет. Она не реагировала. Я неслышимо придвигался к двери, благо, что был в одних почти сползших на колени чулочках, оставив или просто потеряв где-то по дороге шумные жесткие ботиночки. Я отворял дверь и выскальзывал в коридор.

Иногда я сталкивался там с моим соседом Сашкой Егоровым, жившим в комнате как раз напротив нашей и бывшим на два года меня старше. Он меня научал многому вредному – словам, курению, ненужному знанию о взрослых. Во дворе его ласково прозывали Геба в честь, надо сказать, не столь уж и приятного доктора Геббельса. Но в те времена войны и сразу после он, естественно, не сходил у всех с уст. Сашка как-то уж особенно часто ссылался на его пример. По известным магическим законам упоминаемое имя перекинулось на него. Москва вообще тогда была весьма открыта многочисленным оккультным и магическим влияниям. По ночам происходило нечто странное, пугающее. Возразить ничего не представлялось возможным, так как сами власти весьма потворствовали этому, принимая открытое участие в многочисленных таинственных ритуалах по оживлению мертвецов и колдовскому убиению отсутствующих. В отдельные дни месяца погубительные обряды касались, например, только первенцев, в другие – девственниц или горбатых. Многие тогда пропали без следа. На их местах появлялись некие совершенно неведомые и страшные. Они также стремительно распространялись по всему пространству Москвы, как другие исчезали. Моментально улицы наполнились совершенно незнакомыми людьми, пытавшимися тут же вступить с вами в контакт. Вас уговаривали пройти в какое-то недалекое отсюда место, а при отказе пытались затащить силой. Жертвы поначалу отбивались, но через некоторое время впадали в странную покорность, под влиянием, видимо, неких неодолимых чар. Но тут, к счастию, во всеобщее спасение, ЦК принял специальное постановление, и все прекратилось в момент. Самое странное, что это как бы выпало из памяти обитателей Москвы. Буквально на следующий день, если и оказывался кто-то странно памятливый, любой, к кому бы он ни обращался, не мог ничего достоверного припомнить или хотя бы в чем-либо согласиться с ним. Отмахивались и отделывались недоуменными выражениями лиц.

– Как же, как же! – горячится памятливый.

– Нет, не помню.

– Ну ведь помните, как месяц назад вот тут, за углом, одного еще утыкали всего малюсенькими иголочками.

– Тут, за углом? – вопрошаемый заглядывал за угол дома, где ничего уже не напоминало ближайшее прошлое. – Что тут за углом? Какими иголочками? – От его неведения становилось прямо-таки страшно.

– Потом мы его еще с вами искали.

– Кого искали? Зачем?

– А-ааа! – махал рукой вопрошавший и уходил. Буквально на следующий день он сам все забывал напрочь.

Я впоследствии много раз пытался отыскать следы Сашки Егорова, но безрезультатно. Уже после перестройки, получив возможность ознакомиться с делами и секретными документами того времени, имевшими прямое отношение к происходившему в районе Патриарших, в смысле Пионерских, прудов, я находил многие мне знакомые имена, но только не Сашки. Я стал внимательно, упорно припоминать. Некоторые черты и детали его поведения представились мне постфактум весьма странными. Например, он не любил, да просто не давал никому зайти ему за спину.

Потом он всегда точно в определенное время вдруг неожиданно слабел до полного изнеможения, безволия всего организма. Буквально через полчаса он опять преисполнялся энергией настолько, что его прямо подбрасывало над землей на достаточную высоту. И еще – у негобыли странные способности к прямым контактам с крысами. Да-да, именно с крысами. Когда мы с ним затеяли грандиозную борьбу с этими зверями в подъезде нашего дома и подходили к дыре в углу, я с удивлением, даже с содроганием следил за ним. Сашка весь напрягался, уши его прилипали к черепу, нос вытягивался, а верхняя губа поджималась. В самый же момент нашего приближения сотни таких же внимательных, удивительно на него похожих существ глазели блестящими точечками по сторонам черного провала. Несколько раз я подходил к их жилищу в одиночестве, но меня встречала абсолютная тишина и безлюдье. Однако никто и ничто не могло подтвердить мне мои поздние воспоминания и подозрения.

Так вот, на следующее утро мы проснулись на улице имени Алексея Толстого. Потом мы прочитали замечательные книжки, написанные этим советским писателем. Потом я даже познакомился с его многочисленными внуками и внучками, самими по себе людьми замечательными. А некоторые из них даже стали писателями не хуже самого дедушки, вполне прославляя славный род Толстых. Так мы оказались на улице имени Алексея Толстого. Это не позорно и не обидно ни для одной из сторон. Это просто так есть. Вернее, было.

Да. Это были еще вполне допотопные, немыслимые времена. Времена до изобретения всяких там колготок и прочих чудес неистощимого человеческого гения, типа телевидения, холодильников, кроссовок, синтетики, сникерсов и пр. Я уж не говорю про такой ужас, как компьютеры и прочие, почти эзотерические изощрения наших современников. Тогда же детишки носили трогательные, мягкие, как нежный такой полуантичный корсетик, лифчики, застегивающиеся тремя или двумя пуговичками на хрупкой, как у ящерки, детской спинке. Сбоку к лифчичкам опятьтаки на пуговичках, потому что были снимаемыми и сменными, крепились резиночки. К резиночкам же пристегивались смешные трикотажные чулочечки, все время отстегивавшиеся, сползавшие утомительной гармошкой вниз к коленям, перехватываемые взрослыми где-то уже на уровне икры или щиколотки. Это регулярно проделывалось ими с укоризненным покачиванием головы и легкой улыбкой, обращаемой к окружающим и означавшей: «Ну что с дитяти возьмешь!»

Приспособления опять водружались на место с неудобным, иногда болезненным задиранием вверх штанишек или юбочек у девочек. Окружающие понимающе, с некоторым даже умилением, смотрели на эти процедуры, вспоминая подобные же манипуляции над худенькими тельцами собственных малышей.

Еще детишкам иногда покупали матросочки, видимо, в память об убиенном цесаревиче. Вернее, во искупление совершенного, но всеми уже позабытого, не воспринимаемого на свой счет греха. Однако чтото внутри, видимо, копошилось, и взрослые настойчиво обряжали своих сыночечков в полосатые рубашки и носили на руках очень уж что-то напоминавшим способом. Такую же матросочку носил и я. Я был горд. Горд и сейчас, поскольку все-таки тем или иным способом жизнь цесаревича была связана с Москвой. Может быть, конечно, она теснее связана с каким-нибудь другим местом, но нас это не касается. Мы повествуем о Москве.

Уже гораздо в более позднее время, в институтскую пору, как раз вот упомянутый мной выше однокурсник Юрий Косочевский, сын известных зажиточных юристов, напившись, заводил запрещенного тогда Вертинского, размазывал пьяные слезы по щекам и обращался ко мне, не ведающему и не знающему, как на это реагировать:

– Ведь царевича убили! Ребеночка! Я осторожно молчал. А насчет землетрясения я вспомнил. Трещин было не много, а всего одна, но шириной в несколько километров, которая, несколько сужаясь, доходила до Москвы, обрушивая и поглощая в себя значительную ее часть. Пересекая город, она уходила на север, пропадая в водах Ледовитого океана. Говорили, что там она окончательно смирялась. Да и у нас она постепенно зарастала природными и культурными отходами жизнедеятельности. Сейчас ее мало кто и обнаружит. А тогда она доставляла достаточные трудности для сообщения двух разделенных частей Москвы. Они, по аналогии с городами, расположенными на разных берегах рек, так и назывались: Левобережная Москва и Правобережная.

Но тут мы переехали с улицы Алексея Толстого на Сиротский переулок, что поблизости Даниловского рынка. Нынче он уважительно именуется улицей Шухова в честь знаменитейшего российского инженера, соперника Эйфеля, соорудившего в этом районе свою знаменитую башню, тоже носящую его имя – Шуховскую башню. А может, улица была названа как раз в честь башни, а не самого инженера. Уж не знаю. Но инженер действительно знаменит, велик и талантлив. Может, поталантливей самого Эйфеля. Рядом располагалась, пролегала, проходила знаменитая Шаболовка. Место, скажу я вам, пребандитское. Знаменитое по всей Москве. На ту пору случилась как раз печально известная послесталинская амнистия. Город наполнился тучами уголовников, воров, убийц, насильников, злодеев, выродков, душегубов и извращенцев – прямо неземное что-то! Улицы опустели. Убивали прямо так. Ни за что. Бывало, за трешку. Или просто в лучшем случае отрывали с пальцами обручальные кольца. Отнимали часы, ботинки, шапки, иногда и приглянувшееся нижнее белье. Так что встретить голого человека с дикой скоростью несущегося по ночной Москве, а иногда и по дневным улицам в неизвестном направлении, стало не редкостью. Чудовищные картины разыгрывались прямо у подъездов жилых домов. Испуганные, с бледными лицами, прижавшись расплющенными носами к стеклам окон, мы следили сверху, с четвертого этажа, за странноватыми, жутковатыми перемещениями неких лиц прямо под нами. Кто-то убегал, кто-то оставался лежать, кто-то небрежно и вальяжно покидал сцену, попыхивая папироской, вспыхивавшей тревожным угольком в сгущавшихся сумерках.

Рассказывали, что матери по ноготкам или характерным родинкам, обнаруживаемым в начинке рыночных пирожков, – этот бизнес неожиданно и стремительно расцвел по всему городу – узнавали своих бесследно исчезнувших детишек. Женщины падали в обморок прямо у лотков. Было от чего. Кто бы на их месте сохранил спокойствие и сознание? Только уж самые выдержанные или бесчувственные. Хотя и таких было немало. Даже побольше, чем искренних и чувствительных. Жизнь-то тяжелая – голод, убийства, грабежи! Поневоле очерствеешь. Когда же матери приходили в себя, ни лотка, ни лоточницы уже не было.

А некая организация «Синяя рука», рассказывали знающие, так просто заманивала к себе невинных людей зачем-то в запущенный, пустующий подвал. На дальней, призрачно мерцавшей и слабо освещенной стене вошедший замечал подвешенный труп, начинавший медленно, почти незаметно, с неким тихим мелодичным сопровождением поднимать выпрямленные, словно в таинственном приветствии, руки. Какой-то счастливо догадливый сообразил и успел пригнуться. Маленькие стрелы, пущенные из выпрямленных ладоней мертвеца, как стремительные пчелы, просвистели над его головой. Выбравшись наружу по многочисленным трупам, насмерть перепуганный и моментально поседевший счастливец поведал миру обо всех ужасах.

Но постепенно все пришло в норму. Однако тут же Москва опустела под нашествием известного колорадского жука. Не берусь судить, уцелел ли ктолибо из людей, но все, буквально все было им облеплено. Жука этого, как и многие другие напасти и болезни, забрасываемые к нам, вывели в специально для того существовавшем американском штате Колорадо. И вот он хлынул на нас. Город представлял собой странно колышущийся, вздрагивающий, как дышащий, архитектурный пейзаж, словно покрытый накинутой на него, посверкивающей, переливающейся всеми цветами радуги и побежалости вуалью. Медленные, незатухающие волны прокатывались вдоль проспектов от одного высотного здания к другому. Ночью все это фосфоресцировало, издавая легкий, будоражащий космический звук, сходный с описываемым Пифагором звучанием небесных сфер, или той же Сафо – звучанием небесной арфы.

Но, естественно, в очередной раз обошлось. И мы, пацаны, стали бегать по освобожденным окрестностям в поисках возможных развлечений. Среди прочих постепенно выделилось основное, наиболее впечатляющее зрелище – крематорий, расположенный в секуляризированном под какой-то музей Донском монастыре. Здесь придется сделать некоторое объяснение, потому что без него нынешний посетитель крематория не сможет понять ни конкретных деталей, ни самого смысла нашего предпочтения. В те времена в печку, где сжигались мертвецы, было встроено огромное кварцевое огнеупорное полупрозрачное стекло. Когда покойник с поверхности опускался в тесное печное пространство, печка раскалялась до неимоверных, почти адских температур. Первыми, подобно беспорядочно бегающему фейерверку, вспыхивали податливые мгновенные бумажные цветы и украшения. Это все в некоем смазанном, но вполне осязаемом виде можно было различить сквозь стекло. Затем начинал веселиться, приплясывать сам виновник события – мертвец. Очевидно, сухожилия и связки быстрее поддавались огню и жару, чем сыроватая водянистая плоть с глубоко еще упрятанными костями. Мертвец вскидывался в странном веселье, подергивая конечностями. Правда, возможно даже наверняка, все происходило при полнейшем неведении самого усопшего. Это напоминало мне узнанные гораздо позднее средневековые притчи и гравюрные изображения плясок Смерти. Однако же совсем не напоминало достойное и как бы безразличное блуждание трех известных отроков в известной, абсолютно не переносимой для обычного организма печи.

Не знаю как родственникам, видимо, глухим к такого рода карнавализации, нам было страшно интересно. Мы протискивались сквозь мрачную и нудную толпу окружавших, почти носами утыкаясь в самое стекло, пока строгий, не причастный к общему оцепенению распоряжающийся не отгонял нас прочь. Он отгонял нас зловещим шепотом и укороченными яростными жестами рук.

Мы бежали на близкие окраины города. Тогда Москва заканчивалась окружной железной дорогой прямо у Калужской заставы. Нас привлекали бесчисленные пруды, оставшиеся после последнего затопления Москвы и разбросанные по пустынным, захламленным пространствам. В пору затопления город полностью ушел метров на 6–7 в глубину под прозрачный, посверкивающий слой ледяной воды. Снаружи практически ничего не просматривалось в глубине. Но там все было. Там был наш город. И он жил и выживал. Конечно же, все было чрезвычайно затруднено, особенно экономическая деятельность и работа общественного транспорта. Но ничего, попривыкли. Выжили. Особенно культура, которая неожиданно, даже своеобразно ярко расцвела в этих неординарных условиях. Обитатели подводного царства таки дождались возвращения нормального человеческого существования.

И вот мы уже в гораздо позжее время в холодной, прямо ледяной остатней воде для веселия отлавливали тощими цепкими ручонками головастиков, тоже пережитков тех времен. Говорили, что немногие смогли приспособиться к подводному образу жизни, сохранив нормальный антропоморфный вид. Остальные не выдержали длительного сурового давления природной среды, реагируя на эторазнообразными мутациями. Головастики и являлись одной из мутировавших ветвей. Мы брали их в руки, с содроганием смотрели им в глаза, зная, что они наделены немалой магической силой заманивать к себе и обращать в свой образ. Подержав, мы их моментально выбрасывали обратно в воду. Некоторое время стояли, подрагивая от холода и переживаемого сладостного заманивающего ужаса. Потом, не обнаружив каких-либо заметных изменений в своей внешности, с гиканьем летели назад, греться в теплый крематорий.

Вот так вот и складывалась жизнь.

МОСКВА-2

Конечно, самым сложным является не само воспоминание, хотя оно тоже сложновато. Трудно, воспоминая нечто, все время держать в уме то, что вспоминалось в предыдущий раз, дабы одно другому не противоречило. Ну, не то чтобы не противоречило. Скорее – не побивало бы. Не опорочивало бы. Самому-то мне это глубоко безразлично. Но подобное почему-то очень огорчает людей. Порой даже озлобляет до невозможности: «Это же я тебе сам вчера рассказал».

– Ничего ты мне не рассказывал. Оно само со мной приключилось. Иду я вчера по улице, даже жена может подтвердить, идем мы с ней по улице, смотрю, а на пьедестале стоит боковой Гитлер.

– Да никакой не боковой, и не Гитлер. Это же я тебе вчера прямо вот на этом месте рассказывал. Ты еще спешил, я тебя остановил на минутку: «Постой, смешную историю расскажу!» Ты еще ответил: «Смешную так смешную. Только быстро, я спешу!»

– Нет, такого не говорил. И вообще, это не мой лексикон.

– Ах, видишь ли, не его лексикон! А красть и пересказывать чужие истории – значит его лексикон.

– При чем тут лексикон?

– Да ты же сам сказал лексикон.

– Я сказал?

– Да только что сказал.

– Ну и что? Ну сказал: лексикон. Так что же теперь из-за этого веником убиться, что ли?

– О чем ты?

– А ты о чем?

– Ладно, я пошел, – и уходит уж вовсе разозленный и раздосадованный. А ты, только покачивая во след ему головой, озадаченный, идешь в своем направлении.

Нет, все-таки для безопасности надо выстраивать эдакие-такие переходные муфты, темные рукава, прокачивающие каналы, подсасывающие капилляры, шлюзы переливания одного небывшего или как бы бывшего в другое полубывшее или вроде бы случившееся. Трудно. И дело не в том, чтобы правду не оскорбить. Если она правда, так ее и невозможно оскорбить. То есть ее даже определить, выделить трудно, чтобы, скажем, осмысленно и направленно оскорбить. В подобном роде ментальной деятельности, вообще-то, не очень ясно, что назначается быть правдой. Но есть некие варианты. Некие версии правдоподобия. Ну, то есть, как говорится: ты ври, ври, да не завирайся! Куда уж понятнее, казалось бы. Ан нет. В том и положена вся сложность.

Вот можно, например, припомнить, как все детство проболел. Как однажды, после войны дело было, вдруг поднялась дикая-дикая температура, прямо как кошка какая набросилась. Тогда вообще температура почти постоянно бродила по Москве. Временами она перебрасывалась на всю исстрадавшуюся Россию, переходя с тела на тело, соединяя всех в одно большое общее коммунальное. Оттого еще больше разгонялась, разогревалась, в центре собираясь уж вовсе неким подобием плазмы, удерживаемая в этом немыслимом агрегатном состоянии только напряжением, давлением громадной, облегающей ее телесной массы. Оказавшиеся же в центре, сами по себе хоть и объединенные в общее соборное, оставались в то же самое время маленькими, хрупконькими, бренными отдельными тельцами, прямо тут же сгорая, не оставляя даже пепла. Такая высокая температура была. Представляете! Потом она перебрасывалась на следующих ближайших, испепеляя их в одно чистое прозрачное колебание воздуха. Потом на других, потом на четвертых, пятых, десятых, сотых, тысячных, миллионных, многомиллионных. От этого, бывало, происходили непонятные волнения по всей стране в виде восстаний и народных погромов. Они прокатывались вдоль Волги, Оки и Камы, сопровождаемые дикими жестокостями, не объясняемыми даже крайним людским ожесточением, – вешали, отсекали по очереди конечности, с улыбкой на бессмысленных лицах наблюдая за этим. Сдирали живьем кожу, распиливали, поливали кипятком. В общем, всякое веселое такое несообразное непотребство. Так до конца и предела, пока все уж окончательно не раскалялось до неузнаваемости. Когда оставались только некоторые, редкие, подрагивающие и жутко перегретые, как звенящий воздух в центре доменной печи.

В других же, более обыденных случаях температуру тоже нелегко было остановить. То есть даже когда она опускалась до равномощного человеческому организму состояния, до состояния ее некой все же переносимости. Да, не остановить. Или хотя бы для ясности изолировать, потрогать. Бывало, она, скажем, величиной в 41,3 градуса покрывала разом какой-нибудь район. Потом другой. А потом разом весь город. А то сжималась до уровня одного человека, притом не теряя своей мощности и способности в любой следующий момент распространиться на огромные людские пространства. Ну, такие коммунальные сущности, помимо температур, весьма в мире распространены, только так нагло и откровенно являются не часто. А тут вот случилось. Через несколько дней вся левая моя сторона взяла да и парализовалась. И что с ней, с такой парализованной, было делать? За собой таскать? Оставлять ли дома без присмотра, а самому с посвистом носиться по дворам да мыкаться по магазинным очередям? Отказаться ли от нее? По малолетству тогда я сам, естественно, ничего подходящего сообразить не мог. Да врачи тоже не особенно могли помочь, обзывая все непонятное огулом детским параличом. А на деле, как выяснилось, это был коварный и хитрый полиомиелит. Если бы знать вовремя, может быть, и помогло. Все-таки знание истинного имени – вещь серьезная и немаловажная. Но услыхал я его, да и все, гораздо позже. К тому же до сих пор сохранилось некоторое сомнение в истинности, в глубинной истинности называния данного феномена, явившегося в наш мир под нелепым наименованием: полиомиелит. Сама жеболезнь была заброшена к нам известными по этой части американцами среди многого другого, не менее зловредного, типа колорадского жука, толченого стекла, примешанного к пшенице, отравленных рулонов темносиней бархатной материи, обманных игрушек, пропитанных дурманящими веществами сигарет и яств и пр. Так вот, болезнь накинулась на наше детское население. Буквально через месяц на улицах не слышались звонкие, радостные ребячьи голоса и гомон игр в салочки, в чижика с двенадцатью рассыпающимися палочками, в догонялки со спотыканиями и расшибаниями коленок, в штандер с резиновым мячиком, высоко взмывающим под синие небеса, в расшибалочку со сладостным звяканием полузапрещенных для нас, детей, заманчивых монет-монеточек. В колдунчики. В палочки. В веревочку, быстро мелькавшую в руках аккуратных и умелых девочек. В разрывцепочку со смехом сталкивающихся и переплетающихся еще неэротических детских телец. В жмурки, в уссыку, в билибу, в атанду, в традиционную лапту, в тряпичную кику и тяжелый бут. Мрачные взрослые ходили, стлались по улицам, боясь, забеременев, породить слабых существ на пожрание американскому чудищу и собственной абсолютной беспомощности в этих делах. Предохранительной резины или таблеток тогда и в помине не было, а за аборты карали по всей строгости закона расстрелами, как за измену Родине, то есть измену долгу перед Родиной рожать будущих солдат или будущих матерей будущих-будущих яростных самоотверженных солдат. В том признавалось тогда всеми почитаемое первородное право Родины. Тогда Родина как превышающая, но все-таки равносущая приходила к тебе в дом, по праву забирая все, что ей принадлежало. А принадлежало ей, надо сказать, все. Абсолютно все. Кроме, конечно, всякого низкого отвратительного – миазмов, отходов организма, говна, слиза, блевотины, гноя, парши и соплей. Это были атавизмы непросветленной природы, через которые она пыталась проникнуть в светлое чистое здание абсолютной от нее свободы. Иногда ей удавалось. Но удавалось проникновение не равноправным существованием, а лишь порчей, ущербом недоступного ей в своей сути царства свободы. Как, например, в случае со мной.

Так что же оставалось делать? Для эротических утех пошли в ход собаки, кошки, зайцы, лисы, крысы, даже насекомые. В разных местах появлялись весьма странные, однако же жизнеспособные порождения. Монструозные сочетания зооморфных и антропоморфных черт промелькивали в неких быстро, стремительно передвигающихся, прячущихся в щели при ярком свете и пристальном взгляде существах. Со временем они осмелели, стали агрессивными. По ночам набрасывались на прохожих, отрывая у них огромные куски плоти. Борьба с ними была, представлялась почти невозможной, даже силами милиции и войск. Их сжигали огнеметами, травили пищей, напитанной мышьяком и ядом кураре. Ничего не помогало. Их ничего не брало. Если бы не те же самые мучительные, неизлечимые заболевания. К счастию, они оказались еще более подверженными всякого рода ущербам и губительным казусам. Скоро их тела засорили почти весь город. Бульдозерами их просто сгребали в большие ямы и засыпали землей. Еще до сих пор археологи и доморощенные ученые откапывают уродливые останки в окрестностях Москвы, яростно споря, пытаясь понять, какой доисторической эпохе принадлежат сии немыслимые порождения.

Когда с монстрами покончили, стали часто обнаруживать на улицах рваные мясные куски бедных мужских тел. Покрытые обрывками разодранных лохмотьев ветхих одежд, разбросанные по сторонам, разорванные неутоленной, накопившейся за годы удержания и неразрешения сексуальной силой и страстью, они валялись страшным свидетельством, предупреждением надвигающейся катастрофы. Женщины, более терпеливые, выносили мучения и соблазн переполнявшего их, не находившего выхода эротического томления, уходя в некие укрытые от публичности экстатические культы и ритуалы. Правда, это тоже было чревато нежелательными последствиями. Находили следы человеческих жертвоприношений, обглоданные кости, а также развешанные на стенах внутренних укрытых тайных помещений высушенные, забальзамированные мужские половые органы. С этим боролись, причем самым жесточайшим образом. Уж пусть лучше занимаются онанизмом или лесбийской любовью, чем такое, думалось многим. Хотя, конечно, как принципиальное извращение человеческой прекрасной породы, ее высокого предназначения подобное в принципе не принималось тогдашним прогрессивным обществом. Тогдашнее прогрессивное общество весьма отличалось от нынешнего прогрессивного общества в восприятии подобных феноменов.

Жизнь тем временем принимала образ стремительно, с нарастающим шелестом завершающейся киноленты. Последнее выжившее поколение неумолимо подтягивалось к своим законным могилам, оставляя после себя пустоту, не желая рожать милых сладкихдетишек на съедение разным там параличам, рахитам и бело-белойнемочи. Я же вместе с многочисленными советскими девчонками и мальчишками валялся по больницам, тоже не в силах никому ничем помочь. Ужас! Помню, моя мама, почти высохшая, вся в слезах, правда, моментально высыхавших в черно-синих провалах скул от многолетней привычки к несчастьям и трудно описуемым страданиям, приносила мне коечто в скромненьком застиранном узелочке. Однажды я там обнаружил даже невообразимую по тем временам вареную курочку. Вернее, часть ее, малюсенький кусочек. Я попытался овладеть им, управляясь одной, но удивительно ловкой и развитой правой рукой, по понятной причине ее манипулятивной единственности. Однако тут же все мои слабые зубки, едва державшиеся в кровоточащих деснах, остались в жестком, никакими силами никакого огня до конца не провариваемом куске зловредной, но тоже вволю по-своему исстрадавшейся птицы. Возможно, даже в маленьком ребеночке, дитяти птицы, отобранном, прямо вырванном из рук своих несчастных родителей, брошенном вроде меня в лапы неумолимой судьбы, тоже была неодолимая, неистребимая сила сопротивления. Мы зарыдали вместе с моей привыкшей уже ко всему мамочкой и оказавшейся рядом местной добрейшей няней, одетой в некое нелепое капустообразное одеяние, оборонявшее ее от наступивших жесточайших холодов.

В общем, болезнь разила моих сверстников весьма разнообразными, порой чрезвычайно изощренными способами. Кто лишался движения и просто лежал. Кто полушевелился. Кто ковылял, если не помирал в первые же часы от жесточайшей температуры и поражения всех возможных и невозможных центров слабого, незащищенного детского организма. Некоторые же лишались разума при полнейшей, удивительной, даже преизбыточествовавшей возможности двигаться и скакать. И они скакали. Как они скакали! Боже, как они скакали! Помню нависшее надо мной, в непосредственной близости от моего лица, глаза в глаза, нос в нос, дыхание в дыхание, лицо дегенерата (извините, я не в осудительном смысле, но в прямом, квалификационном). Тяжело, нездорово дыша, он грузно и неуклюже, прямо издевательски медленно, переползал, почти проплывал, как в невесомости, надо мной – недвижным, холодным, еще пуще холодеющим от ужаса. Для него это была простая игра в салочки. Он там с кем-то играл в салочки. Он, видите ли, таким вот образом удирал от партнера, не имея ничего конкретного против меня. Но жизнь, сама жизнь была против меня. И это было ее лицо, ее дыхание, ее ухмылка на страшном нечеловеческом лице. Я часто потом во сне видел подобную картину, в ужасе пытаясь бежать недвижным бесчувственным телом. Спасало меня только моментальное воспоминание в пределах того же самого сна, что все это давно миновалось, что это – сон.

Приходила вышеупомянутая капустообразная нянечка, отгоняла супостатов, приводила в порядок разбросанные вещи и мои перепутанные недвижные члены. Обкладывала обжигающим парафином всю мою левую пораженную сторону, через то абсолютно нечувствительную к самым грубым касаниям, болезненным уколам огромной грязной иглой и к этому самому горячему, прямо раскаленному парафину. Прикрывала легким протершимся полушерстяным одеялом и садилась рядом. Она почему-то избрала меня своим любимцем – Господи, единственный раз кто-то избрал меня своим любимцем! Отдал предпочтение! А может, я заслужил? А? Ведь умненький был. Кудрявенький. Белокуренький. Смиренный и тонкий до синевы. С кожей, непонятно почему, может быть, как раз от того самого недуга, покрытой некими мраморными разводами, через которые я принял немало нравственных мучений, но в другое время и в другом возрасте. Уже в пионерском лагере один злодей из старшего отряда шантажировал меня тем, что откроет всем остальным странность моего кожного покрова. Я почему-то страшился этого неимоверно и в залог его молчания скрепя сердце отдавал ему по одному столь горячо любимых оловянных солдатиков. Отдал всех до последнего. Когда же отдавать стало нечего, злодей прекратил шантаж, не видя в нем дальнейшей для себя пользы и развлечения.

Я был даже прекрасен в своей изможденности почти до синевы, в своей абсолютной беспомощности. Парализовенький! Впоследствии никогда ничьим, увы, любимцем я не был. Не был! Не был! Не был! И тоже, думаю, заслуженно. По причине вредности своего характера, испорченного вследствие всего вышеперечисленного, а также многого другого, набежавшего позднее. Но так хотелось. Да ладно.

Так вот, избрав меня любимцем, сама изможденная, потеряв, видимо, на войне всех своих родственников, детей и внуков, не имея иного утешения, кроме насельников нашей смертообитаемой больницы, она садилась рядом со мной и начинала выделывать из теплого не затвердевшего еще парафина разнообразные фигурки коз, коров, ангелов, людишек, кошек, свинок, машин, автоматов, рогатых чертей, солдат, чашек, самолетов, даже почему-то самовар. Все это невероятно похоже. Она была истинный талант. Если бы не чудовищные обстоятельства нашей чудовищной жизни, смогла бы она на старости лет в окружении доброго семейства на пенсии стать счастливой знаменитой художницей, наподобие той, не обремененной никакими подобными подлостями существования американской бабушки Мозес. Она демонстрировала мне прихотливые продукты ее рук и фантазии, уверяя, что, когда я подрасту (если выживу, конечно, – в тех местах никто не скрывал ни от кого реальной возможности подобного результата), непременно стану лепить такое же забавное, радующее чужие сердца. Особенно же фигурки разнообразных детей в воизмещение не могущих появиться на свет естественным путем. И вправду, впоследствии, став не последним московским скульптором, однажды изображая из сырой холодной глины некоего дитя в окружении других глиняных человеков в городе Калуге, я услышал за спиной чувствительный вздох. Обернулся. Пожилая женщина, столь похожая на мою достопамятную няню, горестно склонив голову, глядела на это неестественное дитя (кстати, в три натуральных размера, то есть почти в ее собственный рост) и шептала:

– Вот мне бы такого!

– Что? – не расслышал я.

– Мне бы такого ребеночка, – безнадежно вздохнув, она отошла.

И это не выдумка. Справьтесь у Орлова. Мы вместе с ним сооружали тот огромный глиняный барельеф. Среди прочих фигур, прижавшись к глиняному животу своей пятиметровой матери, стоял этот младенец. Спросите Орлова, он подтвердит. А не подтвердит – ну что же, не жить, что ли?

Однако все разрешилось счастливо, естественным путем. Дети снова стали появляться на свет нормальным образом и совсем, на удивление отвыкшим от подобного родителям, небольные. А я, самое поразительное, как вы уже знаете, стал скульптором, производителем на свет всякого рода лепных фигур и вещей. Вот все, если вспоминать про то, как мы болели, были недвижны, неспособны к жизни.

Ну, а если вспоминать, как мы играли в футбол, то это – совсем уже другое. Совсем иная картина получится. Но тоже неплохая. История про то, как я играл за детскую футбольную команду КрПр – завода «Красный пролетарий». Название прекрасное! Даже несколько пафосное. Пролетарий тогда был у нас везде. И везде он был, ясно дело, красный. Но стадион у этого «Красного пролетария» оказался всего один, прямо по соседству с моим Сиротским переулком. Детей как раз в ту пору народилось видимо-невидимо. Они забивали все дома и утлые квартиры с мелкими комнатенками до полнейшей невозможности обитания в них, выплескиваясь, вываливаясь наружу, заполняли все дворы и ближайшие к домам пустыри. Одни из них, пробираясь сквозь густые толпы других, на замечая даже их, сшибали с ног, затаптывая, – дети все-таки неосмысленные. Найти потоптанных, задавленных, чтобы хотя бы захоронить по милому христианскому обряду, в этом скопище было практически невозможно. Отчаянные яростные родители, бросаясь на их поиски, в свою очередь, затаптывали многих других и зачастую затаптывались сами другими родителями, а также толпами подоспевавших новых детишек, хоть мелких, но неудержимых тотальных в своей массе. Картина, скажу я вам, даже для недавнего обитателя дома парализованных, не из ласковых. Тяжелая картина. Но я, мы все перенесли и это. Стерпели.

О, допионерское детство! Нам, октябрятам, пионеры казались некими высшими, избранными существами. Мы были предназначены вырастать в них, становиться ими. Но ведь никто не гарантировалнам этого. Дело даже не в том, что нас могли затоптать задолго до того, что вполне понятно. Но мы могли быть просто не принятыми в пионеры по недостойности поведения и характера. Это ужасно! К счастью, подобного тогда почти не случалось, поскольку всетаки все мы являлись достойными, хоть и малолетними, членами прекрасного передового общества, которое ни на минуту не оставляло нас своей заботой и идеологической опекой, не допуская в этом практически ни одной осечки. То есть стать недостойным не было никакой практической возможности, даже очень того желая. Легче было быть затоптанным. Пионерам же, счастливо по случаю выжившим, незатоптанным, в свою очередь, такими же высшими существами представлялись комсомольцы. А комсомольцам – партийцы. Простые партийцы. Простым партийцам – партийцы уже непростые, то есть руководящие работники. А руководящим работникам – работники, еще более высшие, так называемые лидеры и вожди. А тем уже – сам Сталин. А самому Сталину – тоже Сталин, но в некоем, что ли, трансцендентном смысле и образе, умалившись в собственном смирении и преизбыточествующей любви к человечеству, явившийся Сталину как бы в образе простого вочеловеченного Сталина, то есть самого себя самому себе для себя и через то для всех прочих. То есть как бы слившейся единой сущностью, со стороны не различимой в своем мерцающем многообразии. Только он сам был полностью и до конца в курсе этого таинственного дела. Способен разобраться в тончайших дефинициях. Всем прочим оставалось лишь догадываться. Для нас же он был просто – Сталин. Сам во всем.

Эта стройная пирамида взаимопоследующих, взаимоподчиненных, медленно взаимоперетекающих страт и позиций, подвижная в нижней и средней своих частях, удивительнейшим образом дышала, шевелилась сжималась, разжималась, растекалась, расползалась по всей стране. Она покрывала ее плотнейшим образом, напоминая огромное упругое, бескачественное, саможивущее, самодостаточное, почти хтоническое тело, явно наблюдаемое, чувствуемое вблизи и на расстоянии даже нашими откровенными врагами и недоброжелателями. Все это свершалось и было явью. Явнее всякой явной яви, несмотря на кажущуюся как бы полнейшую немыслимость, невозможность. Но немыслимым, невозможным подобное могло показаться только уж самым грубо бесчувственным, не искушенным в магических и эзотерических тонкостях. Это как бы немыслимое, невозможное прямо на наших и чужих – всяческих – глазах оборачивалось мощной победительной субстанцией жизни. Мне, инвалиду и калеке, все было – ой как! – ясно, видно, внятно и понятно. Просто вдохновляюще! Наполняло восторгом. Особенно меня, калеку. Что и понятно.

Так вот, обычно стоял я чуть сбоку ото всех, малолетка, наблюдая со стороны на заволокиваемом густой пылью пустыре могучие футбольные битвы умопостигаемых пионеров с некоторыми вроде бы даже уже трудно умопостигаемыми комсомольцами. Я поражался мужеству пионеров, посягнувших на такое немыслимое величие, дерзость – сражаться на равных с превышающими всякую возможность их понимания комсомольцами. Но тут представало нечто большее, вовсе превосходящее мое робкое и простенькое восприятие сложнейшего внутрииерархического этикета. Однажды я заметил потного, раскрасневшегося, бегавшего среди обезумевших прочих простолюдинов председателя совета дружины нашей средней мужской школы № 545. Бегал он в грязной, смятой, бывшей белой рубашке с тремя известными сакральными инициационно-посвятительными красными горизонтальными нашивками на порванном рукаве (в отличие от двух красных нашивочек у председателя совета отряда и одной у простого звеньевого, которую впоследствии с гордостью носил и я, когда достиг возраста физической, духовной и идеологической зрелости).

Я, конечно, понимал, что наши руководители всех мастей и уровней, герои и вожди – тоже люди. В каком-то определенном, узкомсмысле. Естественно, не в низшем, слабом и опорочивающем. Но так конкретно! Воочью! Непосредственно! Перед моими невинно расширенными глазами! Будь, к примеру, я чуть повзрослее, случись мне уже стать пионером, каким заслуженно стал позднее, я смог бы принять участие в этой пыльной, потной катавасии. Мог бы – страшно и представить! – случайно толкнуть его, пихнуть, ударить по ноге, сгоряча, в пылу естественной борьбы, не соображая, что делаю, нецензурно обругать – ужас! ужас! ужас! Что бы стало! Как бы сам я мог существовать после этого?! Уже в том невеликом возрасте я был полностью наделен пониманием подобного, то есть облечен чувством ответственности перед Родиной и нашими руководителями-вождями, ее воплощавшими. Даже ничтожное умаление их авторитета могло бы обернуться крахом всего святого. Простейшую, но неумолимую казуальную взаимозависимость всего со всем однажды наглядно, почти до стереоскопически резкой ясности продемонстрировала нам учительница истории.

– Кто дежурный? – спросила она грозным голосом, только войдя в класс и окинув всех неумолимым взглядом.

– Я… – робко вставал хрупенький третьеклассник.

– Почему форточка не закрыта?

Третьеклассник молчит.

– Понимаешь, что ты сделал? Третьеклассник упорно молчит.

– Я не говорю, что сознательно, но ты есть вредитель не только меня, но и всего класса, все нашей огромной страны!

Полностью раздавленный третьеклассник молчит.

– Ты оставил открытой форточку. Так? Я простужусь и заболею, так? Вы не пройдете очень важную тему по истории СССР. Вы окажетесь идейно и морально недоразвитыми. Значит, вас легко можно будет подвигнуть на любое преступление, или того хуже – на предательство Родины.

Все замирали от ужаса.

Но мне это было давно и – ой как! – понятно. К тому времени уже год, как я был завербован моим приятелем Толей Мудриком в некую таинственную организацию по охране святого Кремля, спасению Родины и Сталина от безумного, непомерно разросшегося, до количества саранчи и насекомых, числа врагов и коварных убийц. Они хлынули со всех сторон. Они навалились как неотвратимые волны черного, злобного подземного океана. Они плыли на пароходах, ехали на малораспространенных еще тогда у нас машинах, скорых и медленных поездах, летели на пропеллерных самолетах, шли пешком в сапогах с двойными подошвами, со встроенными в них острейшими лезвиями, пропитанными ядами ядовитейших африканских змей, переходили границу на кабаньих ножках, прикрепленных к ботинкам. Причем переходили, двигаясь задом наперед, чтобы зоркие и умные пограничники не могли разобраться, в какую сторону и из какой двигались эти как бы звери, в подобном образе откровенно явившие свою истинную внутреннюю, так тщательно скрываемую звериную породу и сущность. Однако всем заранее было ясно и ведомо, из какой стороны в какую они двигались – из злостных западных краев в страну раннего чистого восхода солнца. Так вот, враги оказывались в магазинах, в очередях на рынках, в метро, трамваях. Они являлись притворившимися кондукторами в промерзших троллейбусах, в уютных кафе, в театрах, в кино и прачечных. В виде как бы мирных внимательных работников домоуправлений, общественных туалетов, парикмахерских, просторных с множеством колонн и декоративных украшений клубов и школ, где учились мои сообразительные сверстники. В детских садах, институтах, поликлиниках. Их обнаруживали пробравшимися даже в Советы разных уровней, как бы отдыхающими в парках культуры и отдыха. Они писали картины и книги, иногда даже весьма удачные и, удивительное дело, вполне идейно-политически выдержанные и правильные. Они зарывались в шахты. Они стояли на предпраздничных вахтах у домен, доили коров, перевыполняли наши планы. Да мне ли вам рассказывать об этом?! Вы сами мне порасскажете немало подобного. О том, как они жили в ваших квартирах под видом милых лукавых балагуров-старичков или удачливых молодых ученых. Как они сидели за соседним столом в ваших бюро, травя опорочивающие наш строй анекдоты, в то же самое время через локоть высматривая всякие тайные сведения из ваших чертежей и бумаг. Но и вы, вы сами – что же сразу не распознали столь явного проявления вражеского любопытства и коварства? Почему не укрыли секретные сведения в надежном сейфе? Мои-то вопросы – они что? Я все-таки дитя был, да к тому же увечное, неполноценное. Но с вас спросят и построже. Спросят история и Родина, которую вы просрали, извините за выражение.

Правда, сейчас уж кто спросит? Некому. Всё и все переменились, изменили своим прежним идеалам. Если и спросят про что, так только про деньги да ипотеки там разные. Повезло вам. А раньше бы так спросили, что ответ остался бы выжжен навсегда в самом центре вашей немеркнущей памяти ярким пылающим огнем.

Да практически каждый второй, задевший ваш рукав в толпе, был Он – Враг. Задача, поставленная перед нами, малышами, еще слабенькими, худенькими, через то самое непобедимо-сильными своей незаметностью и неуследимостью, была все-таки тяжела, неподъемна. Но мы, мы были мужественны. Являясь натуральным калекой, управлявшимся с костылями, по ясной идее Толика, я мог вызвать наименьшее подозрение у недалекого и, в общем-то, туповатого, но злобного врага. Прогуливался бы себе на костылях вроде бы от нечего делать где-нибудь на углу, внимательно следя все перемещения, подозрительные встречи, рукопожатия, частоту мелькания одних и тех же лиц, многозначительные обмены взглядами, прикрытые для конспирации газетками, свертки под мышками, да мало ли чего, что даже по прошествии стольких лет я не могу публиковать открыто по причине сугубой секретности. Но первым, самым отличительным признаком шпиона являлось долгое стояние на перекрестке и шляпа.

Он, очевидно соскучившись, заждавшись, подходил ко мне, не подозревая за моим убогим видом грозившую ему опасность:

– Ну что, стоим?

Я, задыхаясь от волнения, выдавливал из себя чтото невнятное.

– Сколько лет-то тебе?

Я инстинктивно на два года занижал возраст, хотя по моему калечному виду лет мне можно было дать и того меньше.

– Ну, хорошо, – поглядывал он по сторонам, – ждешь кого?

Я усиленно мотал головой.

– Конфетку хочешь? – он протягивал мне какойнибудь нехитрый леденец, так напомнивший коварные американские тянучки из другого времени моего уж и вовсе раннего детства.

Я поражался его беспечности. «Надо же! Будучи на таком ответственном задании!» – думал я. Конечно, это значительно облегчало нам разоблачительную работу. Но я горел негодованием за своего как бы негативного партнера, тем самым унижавшего и высоту моего порыва. Он вдруг, увидев кого-то, бросился в неизвестном направлении. Мне, калеке, было за ним не угнаться. Да и нельзя делать резких движений, чтобы не выдать, не засветить себя, так как поблизости могли оказаться его коварные напарники, высматривающие наивных, неумелых следящих, потом уничтожая их самым жестоким образом. Я был хитер и обучен. И не шелохнулся. Обо всем нас загодя проинструктировал наш такой же маленький, хрупенький, но сильный духом и характером, уже умудренный жизнью и бескомпромиссной борьбой с врагом, непосредственный руководитель, сам, по его словам, связанный и инструктируемый начальником повыше. Тот, в свою очередь, как было очевидно и подтверждено Толиком, состоял в контакте и инструктируем начальством повыше, в свою очередь, связанным с наивысшим начальством. Как оказалось, в противовес густой, черной, коварной, ужасающей сети шпионов и диверсантов вся Москва и страна предстала покрытой не менее густой сетью юных борцов и спасителей. А что уж говорить про взрослых – там всякий борец, спаситель, за исключением тех, с которыми боролись и от которых спасали. В общем, нас было количество несметное, невозможное быть сметенным никаким противостоящим нам количеством. А вместе с тьмой врагов мы количеством явно превышали обозначенное тогда официальными источниками количество населения земного шара. Но в этом не проглядывало парадокса. Нет. Просто, и это было нам абсолютно ясно, к непримиримой борьбе двух миров присоединялись силы тайные, нечеловеческие, временно обретя человекоподобное обличье. Битва совершалась великая, страшная. И мы в ней участвовали.

Подобное умонепостигаемое количество, скопление живых тварей, сравнимое с уже упомянутым, в сумме обеих противостоящих сторон, довелось мне однажды видеть воочью. Но, конечно же, это совсем, совсем иные твари, так и достойные по прямой своей принадлежности называться – твари. Я не только видел, но слышал, ощущал их своими мелкими, по-детски редкими, мягкими, неожиданно вздыбившимися волосками внезапно холодеющей кожи. Чувствовал шевеление, движение сплетенных в одну-единую скользкую, липкую, но моментально рассыпающуюся, словно на упругие капли, массу крепких стремительных серо-стальных тушек. Это тоже были враги. Но не идеологические, а враги простой, протекающей в узких бытовых пределах жизни. Однако же об этом потом. Позже.

Хотя отчего же потом? Почему всегда потом? Нет, сейчас.

Именно сейчас! Именно, именно сейчас! А то вечно – потом! Нет, нет, нет, сейчас. Или никогда. Но все-таки, все-таки немного потом.

Напомню, что жили мы в маленькой коммунальной квартирке с четырьмя невеликими же комнатами. В каждой по 5–6 детей, не считая взрослых и стариков, редко даже выползавших из своих нор. Об одной старухе ходили легенды, что она была в свое время неземная красавица, даже грузинская княжна, женившаяся на бравом, опоясанном патронами и гранатами пролетарии времен революции, но спившемся и давно уже умершем. Другие говорили, что он просто проходимец, своровавший имя и документы красного героя-командира Кошкина. Однако был он тоже бравого, романтически-геройского вида, неимоверно красив, с усами и глазами, горящими неугасимым огнем. Посему мало кто решался усомниться в его подвигах на полях Гражданской войны. Но это случилось давно. С тех пор княжна почти не выползала на свет. Вот такая жизнь.

На всех проживавших приходились одна ванная, одна кухня, один замызганный, дурно пахнущий туалет. С утра выстраивалась очередь. Наша квартира-то еще ничего. А существовали с длинными, необозримыми, терявшимися в голубой дали коридорами, по которым гоняли на велосипедах и во всю длину которых устраивали футбольные баталии. В это время все обитатели квартиры прятались по комнатам, дабы не быть затоптанными обезумевшими, жестокими в своей страсти мальцами. Я участвовал в одном из таких футбольных сражений. Захватывающем и жутковатом, надо сказать. Домой я возвратился в синяках и с кровоподтеками. На следующее утро друзья мне сообщили, что вернулись не все. Мне называли имена невернувшихся, но я их не мог припомнить. Они мне ничего не говорили. Такое время.

Так вот, эти квартиры коридорного типа населялись мириадами жильцов, размещавшихся в неисчислимом количестве комнат. Очереди в туалеты и ванные растягивались порой на километры и часы. Люди выбирались на улицу где-то под вечер, серые, хмурые, уже не понимая, что им предпринять, переполненные мыслями и стратегическими расчетами по поводу предстоящей вечерней очереди в туалет и ванную, а также следующей завтрашней утренней очереди. Бродили они по стемневшим, пустынным, непривлекательным, заваленным гигантскими сугробами, освещаемым липким желтоватым светом улицам. Что иное могло бы в те времена в тех обстоятельствах так владеть ими полностью? Они забрасывали работу. Но поскольку тогдашнее законодательство относилось весьма сурово не только к прогульщикам, но и опоздавшим к началу работы хотя бы на пять минут, осуждая их сразу на 15 лет тюрьмы, то скоро количество обитателей подобных квартир резко сократилось. То есть пришло в какое-то более-менее разумное соответствие и равновесие с условиями быта. Так случилось и в нашей квартире.

Еще добавочным предметом, причиной для беспокойств и раздоров являлся холодильный шкаф под окном в кухне, имевший открытый выход в виде маленького окошечка, прорубленного в кирпичной стене, на открытый морозный зимний воздух. Холодильников тогда и в помине не слыхивали. Естественно, что деревенские погреба в пределах городских многоэтажных домов сладко и с сожалением вспоминались как атавизм неиндустриализированного прошлого. А вот этот шкаф был нашим, так сказать, холодильником. Его прямо так и называли: холодильник. Соответственно и пропорционально обитателям четырех комнат он разделялся четырьмя широкими белыми полосами на четыре примерно равные части. Именно проблема границы, вернее ее толкование, вызвала наиболее грандиозные и безумные столкновения. В определении ее свойств, качеств, предметности, виртуальной двойственной принадлежности, укрепленности в небесах и способов эманации в наш конкретный мир конфликтующие стороны доходили до неимоверных тонкостей средневековых схоластов в определении ангелов и бесчисленных неведомых форм их неведомого существования. В определенном смысле, опережая свое время, спорщики весьма приблизились к актуальности нынешних проблем пограничности культур и сменяющихся больших культурных эонов. Различие точек зрения, конечно же, разъединяло. Но и объединяло тоже. То есть способствовал неизбежному единению сам процесс и облегавший его быт.

Однако же, наличествовало нечто большее, объединявшее гораздо теснее, прочнее, почти неразрывно, правда на время. Нечто более грандиозное. И это конкретное коммунально-объединяющее являлось как бы проекцией того великого сверхкоммунального, велико-коммунального объединяющего. Но обратное ему, его изнанка, отрицательная проекция великого объединяющего – враги быта. В данном конкретном случае – крысы.

Их было много. Вернее, сказать «много» – мало чего сказать. Ничего не сказать. Их была тьма. Их была тьма-тьмущая. Тьма несметная, тмутараканья. В смысле тараканов тоже была тьма, но это другая, не столь жизненно и метафизически мощная проблема. С тараканами, бывало, больной, свободный от школы, оставляемый дома родителями один, я забавлялся всевозможными способами. Они заселяли нашу квартиру тоже в количестве прямо необозримом. Вполне возможно, даже наверняка, многократно превышающем всех прочих звериных и человеческих обитателей наших мест. Но, во-первых, они неизмеримо меньше и пугливее. Во-вторых, их дьявольско-метафизическая укрепленность в тайнах мироздания и отрицательная энергетическая заряженность несравнимо ниже. Хотя не без этого. По вечерам они вылезали из всех мельчайших пор бытия, многослойно покрывая горизонтальные и вертикальные поверхности кухни. Сидя друг поверх друга многими этажами, они пошевеливали усами с тихим характерным шелестом. При включении разоблачающего их света они простодушно и самозабвенно бросались наутек. Тут же пускали воду, которая стремительно смывала их, уносила в неведомые подземно-канализационные дали инобытия. Мы губили их без страха, увлеченно, нещадно. Наиболее яростные, потеряв всякую чувствительность, попросту давили их голыми пальцами. Немногая жидкая коричневатая консистенция, таившаяся в их сплошь хитоновых панцирях, разбрызгивалась, усеивая поверхности стен. Однако же все тараканоборческие потуги были бессмысленны. Скорость их умонепостигаемого размножения намного превышала ежедневные потери в живой силе и технике. То есть там, где раздавливался один, тут же нарождались трое. В борьбе не проглядывалось просвета. Но лишь до той поры, пока некий ученый, по силе таланта вполне сравнимый с прочими тогдашними титанами науки – Курчатовым, Ландау, Королевым, Капицей, Келдышем и пр., не изобрел спасительное средство. Естественно, изобрел он его не для нас. Интересы отечества и страны стояли для него, как тогда для всякого, на первом месте. А тараканы, следует вам знать, твари почти фантастические. Они выживают в пирамидах, в соплах самолетов, в серной кислоте, во всем подобном жизненепереносимом для любого другого нормального существа. И вот эти твари стали проедать кабели новейших дорогостоящих синхрофазотронов, предназначенных для производства нашего передового оборонительного ядерного оружия. Ни руководство, ни вся страна, конечно, не могли больше переносить подобное непотребство и прямое вредительство. Перед группой ученых в одном секретном академическом научно-исследовательском институте поставили конкретную ответственную задачу. Они с ней успешно справились. Потом это страшное тараканоуничтожительное оружие по случаю попало и к нам. Оно представляло собой некий род нейтронного поражения, не трогавший ничего из видимого окружения. Даже наш кот спокойно и с неким видимым наслаждением слизывал поверхности, покрытые страшноватым белым порошком. Тараканов же поражало в самое сердце. Вернее, прямо-таки на генетическом уровне, передаваясь из поколения в поколение, навсегда уничтожая весь их вид, имевший благородную многомиллионолетнюю историю. Скоро тучи их бродили, слабо перебирая паутинными ножками, покачиваясь из стороны в сторону, не обращая своего обычно страстного внимания на разбросанные вокруг крошки. Впрочем, тоже смертельно отравленные. Через некоторое время мы просто сметали их обычным веником в ведро и выбрасывали на ветер без всякого сожаления, с некоторым даже торжеством. Их сухонькие шкурки летали по городу, вызывая першение в горле и жуткую слезоточивость в воизмещение нашей бесслезной злорадной жестокости. Тут следует заметить, что подобным же образом, ну с некоторыми соответствующими поправками, развивалась и драматическая история нашего взаимоотношения с клопами. Все это случилось в одно время. Бесчисленные враги разом обрушились на нас со всех идеологических и жизненных сторон. Но мы выстояли. И я среди них.

Однако по малолетству и неосмысленности, оставаясь дома в одиночестве, я затевал с тараканами странные и сомнительные игры. По вполне понятной причине идеологической и нравственной цензуры, ничего не зная про богатую традицию подобных, описываемых как реакционные забав, я изобретал все заново. Но, естественно, ввиду общности антропологических оснований, я изобретал практически все то же самое. Я выстраивал пластилиновые стенки, потом выпускал на беговые дорожки тараканов, до того хранимых и подкармливаемых всякими листочками в специальных пластилиновых же клетках. Я сгонял спичкой со стенок нерадивых, пытавшихся улизнуть. Самых удачливых же и добросовестных в поощрение подкармливал сладкими крошками от пирога или конфет.

Но крысы – это совсем другое. Крыс было не пересчитать. Их стада издавна заселяли просторные межэтажные переборки и искрошившиеся пустоты толстенных стен старых домов. Они жили там поколениями, уходившими в глубь веков, порождая новые несметные пометы, должные прорваться в далекое неведомое будущее. Породу они являли наиаристократичнейшую, шедшую, сказывают (а у меня нет оснований не доверять), от фараоновых крыс Древнего Египта. Знания их были неисповедимы, противостояние им бессмысленно. Они все время замышляли и свершали там нечто таинственное. Из-за перегородок, отделявших их от нас, раздавались слабые, как бы даже печальные, притворно-элегические признаки жизни. То там скребся кто-то, то тихо печально посвистывал. То, как бы конфузясь, горестно вздыхал, даже захлебывался. От невозможности понять, локализировать эти звуки и шорохи становилось безумно тревожно. Вдруг неожиданно, непредсказуемо, разом все это с диким шумом и визгом, леденящим не только детские неподготовленные души, бросалось в одну сторону, производя мерзкое шелестение многочисленных мелких цепких лапок по каким-то там поверхностям и удары тяжелых литых телец о балки и выступы. Более всего ужасали, приводили прямотаки в ступор мучительные, никчемные, непонятно откуда являвшиеся внутренние попытки идентификации с ними. То есть представление себя в виде такой вот волосатенькой пулеобразной плотной тушки, несущейся во тьме, пребольно ударяющейся о разные выступы и углы, как мне самому беспрерывно случалось стукаться полупарализованной коленкой о различные стулья и сундуки заставленной, перенаселенной нашей мелкой коммунальной комнаты. По ночам они появлялись на людской территории. Явления их происходили бесшумно. Внезапно скосив глаза, вы обнаруживали одну из них или нескольких застывших либо перемещающихся с непредсказуемой скоростью в непредсказуемых направлениях. Они не стеснялись. Они знали свою правоту и силу. Перебегая же, переползая нас, спящих, временами они застывали, внимательно склоняясь над нашими лицами, всматриваясь в них, принюхиваясь, пошевеливая редкими жесткими усиками. Почти касаясь рта или носа, они словно вели с нами, сонными, бессознательными и безвольными, некую вампирическую беседу. Я просыпался, вскидывался, широко раскрывал невидящие глаза.

– Мама-а, мне страшно! – плакала сестричка. – Я хочу к тебе!

– Ну, иди, залезай к стенке.

– И мне страшно, – подавал голос уже я, – можно мне к вам тоже?

– Ну да, все сейчас заберутся к нам. И бабушка тоже, – вскипал отец.

– Очень нужно. Прямо мечтала в кровать к тебе! – вступала в разговор свекровь.

– Мама, ну хоть ты замолчи! – нервничала мать.

– Хватит! Всех крыс перебудите! – хрипел дед и неслышно ударял худющей рукой по плоской подушке.

Все затихали. Крыса уходила прочь. Прочь же бросалось сразу много других, тут же соседствующих, сильных, громко топочущих, невидных. Все вскакивали и начинали бросаться тяжелыми вещами в разных направлениях. Отчего среди ночи вскипали медленно затихающие скандалы. Только установившуюся тишину тут же раздирал ужасающий крик из соседней комнаты и неимоверный шум подобного же скандала. Перебудораженные, злые, укладывались снова. Засыпали. Иногда подобное повторялось в ту же ночь. Иногда на следующую. Иногда и вовсе через неделю. Но они постоянно ощущались рядом, как такая вот добавочная к всеобщей полноте жизненной силы темная отрицательная масса.

Подобное же, во всяком случае, сравнимое, зримое количество особей, но человеческих я наблюдал в конце 50-х у памятника великого, в свое время сверх всякой меры возносимого, как в той же мере ныне поносимого, поэта Маяковского. Была весна. Но и была одновременно весна духовного возрождения. Это политическое и природно-климатическое потепление собирало свободолюбивую младодемократическую молодежь на вышеупомянутую площадь. Быстро перезнакомившиеся, обуреваемые одними страстями и иллюзиями, молодые люди вдохновенно читали друг другу непозволительные, доморощенные, но волнующие стихи, переходя постепенно ко все более и более критическому образу высказывания при попутной нелицеприятной оценке нынешнего состояния общества и действия властей. Зачастую, страшно сказать, звучали прямые обращения и призывы к чему-то такому пугающему, преобразовательному. В память мне врезался образ одного молодого человека, виденного мной как-то на площади и встреченного неожиданно возле метро «Беляево», тогда еще не существовавшего, не бывшего в проекте даже. Далеко от центра. Я тогда проживал в этих непрезентабельных местах. Я был поражен и ослеплен, как если бы, скажем, нынче встретив поп-звезду на проселочной дороге. Или уж вовсе – подняв глаза, обнаружить прямо перед собой стоящего и пылающего одновременно ангела. Но он, не ангел, а яростный человек во плоти, шел мне навстречу, естественно, не замечая меня, пожирая дорогу стремительным, напористым шагом. Это одно уже могло заворожить меня, колченогого калеку. Уже потом я стал сильным самостоятельным двуногим футболистом. Вернее, наоборот, это было раньше. Хотя нет, если бы раньше, то как бы мог я его повстречать? В общем, неважно. Он, стремительно пожирая рваное весеннее пространство, неумолимо приближался ко мне, не принимая меня даже во внимание. Свежий ветер плотно облегал его, как корпус решительного миноносца времен Первой мировой войны. Мощные бетховенские кудри развевались, отброшены назад. Лицо с такими же крупными сжатыми бетховенскими губами, с прикрытыми, как у посмертной маски, припухшими глазами, с чуть расплющенными скулами и мощными надбровными дугами было отполировано для вечности. Лицо самой молодости, но и величия. Свободы, воли и непобедимости. Лицо недосягаемого идеала, явленного поклонению для моментального забвения, дабы не быть им испепеленным и уничтоженным. Я забыл его. Уже позднее я узнавал его на многих фотографиях – лицо известного диссидента, измученного жизнью, лагерями, отсидками, но по-прежнему мощное и неистовое. А я был слаб, немощен. Он же был вестник будущего.

Я был из прошлого. Из прошлой коммунальной жизни, правда, в свою очередь исполненной великой, титанической борьбы, вряд ли известной и понимаемой юными порождениями новых битв. Но старые битвы были порой ужасающи. К тому же они были точно, недвусмысленно понимаемы и направлены. Враги регулярно спускались по стенам, долго, внимательно всматриваясь в наши лица, словно примеряясь к соперникам будущих ристалищ. Мы понимали их. Мы были готовы. Но приходилось ждать высшего момента их дальнейшей непереносимости. Вернее, взаимонепереносимости. Это, естественно, не определялось каким-либо внешнестатистическим знанием или определенным знаком. Нет. Только внутренним ощущением. Но оно было единодушно и никого не обманывало. В один какой-нибудь вечер, забыв все дрязги и пересуды, поверх всех мелких бытовых и идеологически несущественных различий квартира сговаривалась, становилась единым организмом. Опускались сумерки. Все знали, что делать. В коридор вытаскивали крепкий дубовый соседский квадратный стол. Мужчины, в количестве трех молодых полноценных, включая моего отца, начинали приготовления. Это представляло собой помесь военных, магических и ритуальных обрядов. Все делалось медленно, молчаливо, под внимательным наблюдением отстоящих на значительное расстояние остальных обитателей. Смотрели серьезно, чуть-чуть даже мрачновато, чуть склонив голову к плечу. Дети не смели шалить или хныкать-попрошайничать. Изредка подавались женские советы, на которые обращать внимание было не принято. Мужчины одевались в плотные одежды и высокие сапоги. На руки надевали рукавицы. Обычно еще обматывались шарфом. Напяливали зимнюю шапку. В руки бралось некое подобие ступы, сооруженной из толстой длинной круглой деревянной ручки с прикрепленным перпендикулярно в торце мощным плоским обрезком увесистой доски. Помахиванием по сторонам и постукиванием об пол это проверялось на прочность, одновременно напоминая некий воинственный танец. Наступал вечер. Все распределялись по своим комнатам. Мужчины влезали на стол. Надолго замирали, застывали, как бы пропадали в абсолютное небытие, не выдавая себя наружу никакими энергетическими или тепловыми выделениями. Ожидали. Ожидание длилось долго. Внезапно раздавался сигнал – и начиналось. Мы принимались истошно вопить, орать, выть, топать ногами, биться телами об стены, заходясь в истерике, впадая в экстаз. На какое-то время я выпадал из времени и длился в прострации. Видимо, не столько испуганные происходящей вакханалией, сколько возбужденные криками, заразившись этим хлыстовским действием, как бы попадая на его волну, во всеобщем возбуждении начиная содрогаться ему в такт, толпы крыс со всех сторон выскакивали из своих укрытий и мимо нас летели в коридор. Тут начинался заключительный акт. Как герои мощно-китайского «Путешествия на Запад», наши великие мужчины принимались своими исполинскими ступами страшно и безжалостно месить визжащее, но неумолимо влекомое к ним, смертное крысиное мясо. Потом из коридора доносилось вовсе уж что-то невообразимое. Крысиный вой смешивался с нашим. Мы заходились в истерике, не соображая, не чувствуя ничего, хватая голыми руками проносившихся обезумевших же зверьков. Они, тоже выбитые из привычного им жизненного ритма, внутренне и внешне перевернутые, ничего не понимая, уже пройдя этап истерического кусания всех и вся, начинали ластиться к нам, норовя поцеловать прямо в губы последним предсмертным поцелуем. Мы это чувствовали, ласкали их и со слезами на глазах отпускали в погибельно и неумолимо, как жизнепожирающая воронка, затягивающий коридор, где, подобно ангелам смерти, стоявшие на столе неистово, без перерыва давили огромную, увеличивающуюся, расползающуюся по комнатам жидкую массу кровавых телец, с разодранной, уже ничего не удерживающей в своих пределах серой волосатой кожицей. Я чувствовал, как жижа охватывает мои колени, доползает до пояса. Я стихал и, обессиленный, оседал, только приподнимая бледное лицо над скользкой массой, чтобы не задохнуться. Наконец все стихало. Зажигался свет. Обрызганные кровью, ошметками мяса и серой кожи, мужчины стояли спина к спине в коридоре на возвышающемся пьедестале. Это статуарное видение длилось с минуту. Затем все приходило в медленное движение. Мужчины, усталые и мокрые, спускались со стола. Мы, бледные, опустошенные, вываливались в коридор. Жидкое мясо собиралось в какие-то емкости и выносилось на улицу. Нам, детям, оставалось уже на следующий день отмывать пятна и кусочки крысиной плоти, шерсти, крови и мозгов со стен. Даже с потолка. Таким способом и происходила жизнь.

Так вот.

Теперь возвратимся назад к площади, к памятнику Маяковского, черной громадой нависавшему над небольшой, собственно самой площадью. Милиция поначалу была весьма снисходительна к шумным молодежным сборищам. Прямо скажем, недальновидно. Государственно недальновидно.

«Что же это делается?» – указывали пожилые опытные люди, недоверчиво и опасливо поглядывая на неорганизованные толпы, не обрамленные, скажем, как во время торжественных шествий и демонстраций, правофланговыми, левофланговыми или другими лицами.

«Ничего. Пусть молодежь повеселится», – отвечали по-весеннему беспечные милиционеры – тоже ведь молодые, по сути, люди.

То есть при минимальном ослаблении в них модусности высокой государственности они, естественно, становились простыми парнями, как бы надевшими полуофициальную одежду, ослабивши почти стальную напряженность статусного мундира. Материя тонкая. Способы поддержания высокого напряжения, перехода границы этого напряжения, сохранение постоянного агента готовности в телах быта и приватности – изощренность и тонкость этих технологий, постоянно актуализированные в предыдущие времена, – показались вдруг новому поколению вещами инерционными. То есть способными к изолированному самосуществованию и самофункционированию. Самоуспокоение было почти губительным.

– Да какая же это наша молодежь? Наша молодежь на заводах и на полях трудится. А это подонки! – продолжали возмущаться опытные.

– Эй, папаша, чего ворчишь не по делу? – вмешивался кто-то из разгулявшейся молодежи.

– А ты молчи! Какой я тебе папаша! Не с тобой разговаривают. С тобой поговорят по-другому, где надо.

– Вот-вот, сталинист! Это же гэбэшник, что с ним разговаривать! Он только сажать умеет! – издевалась дальняя, удаленная, крайне радикальная часть толпы, не достигавшая слухом, что происходило там, в эпицентре, у памятника.

– Такую контру надо на месте стрелять! – бились в беспомощной ярости старики.

Молодые милицанеры усмехались, отворачивались. Для удобства даже перекрывали временно движение по улице Горького. Однако же количество народу росло стремительно и непомерно. Люди стояли часами, днями, не расходясь и на ночь. Повсюду слышались звуки разноязычной речи. Разбивались неумелые бивуаки. Натягивались тенты и непрочные навесы. Устанавливались более уверенные туристические палатки (тогда почти все стали туристами, ходили семьями с детишками по окрестностям, пели нехитрые туристические песни вперемежку с хрипением под Высоцкого и мяуканьем под Окуджаву). Телеги окружали таинственные становища, слышалось ржанье давно позабытых, архаических уже почти лошадей. Виднелись всполохи ночных костров, освещавших картины и лица, иногда вовсе уж дикие. Помню, в одном из таких озарений я увидел темное скопление молчаливых людей, в центре которого двое держали на руках третьего, прибитого к ним большими, взблескивающими широкими шляпками гвоздями. Я отпрянул. Оглянулся. Никого рядом, кто бы мог подтвердить виденное. Но ведь было. Было.

Понятно, что с подобным милиция не могла и вовсе что-либо поделать. Она куда-то подевалась. Говорили, что ее никогда и не было. Ни на Садовой, ни у Белого дома, ни у подвергшегося штурму и сожжению телецентра в Останкине. Не было ее, говорят, и во время недавних терактов. Но я-то видел. Я видел ее воочью. Дело не в том, что ее не было, а в том, что единоразовым моментным фазовым переходом она из высокой Милиции перешла в иное качество и стала просто неразличима. Она по факту как бы была, но по сути ее не было.

В толпе стали замечаться некие в пузыреобразных, подсвеченных изнутри голубым гермошлемах с покачивающимися рожками антенн, в серебристых, легких, несминаемых костюмах. Какое-то спецподразделение на смену переродившейся милиции, подумалось мне. Однажды я заметил, как один из таких резким движением взблескивающей ладони вертикально взрезал воздух. Оттуда в наш мир вывалилось достаточное количество вполне уже готовых, но странноватых, с непредсказуемой соматикой, с непривычно скроенными членами людей. Другие взрезали пространство горизонтально. Оттуда вываливались, напротив, короткие, широкогрудые, чернявые. Однажды один взрезал вертикально, а другой, не вызвав возражения первого, только понимающе переглянувшись, невозмутимо перечеркнул горизонтально и отступил в сторону. Из крестообразного с мягко-кожеобразно отворачивающимися краями взреза посыпались кроваво-скользкие обрубки с немыслимым переплетением разнокалиберных человеко-частей. И мгновенно разбежались по разным уголкам непроглядного московского осеннего сумрака.

Один мой бывший коллега по футбольной пролетарской команде, впрочем, ныне весьма продвинутый по эзотерической части, достаточно убедительно объяснил мне эти странности и страшности. Оказывается, так называемые фантомные боли, то есть ощущения и болезненные чувствования отсутствующих органов, отрубленных или купированных разных там ног или рук, несут в себе не только это самое ощущение, но и некую телесно-структурно-пространственную память-информацию об утраченных членах, их функции, объемном заполнении пространства и т. п. Подумать только! Все можно отрезать, вырвать, выкинуть, но в то же время сохранить. Сохранить, снять, собрать в неком хранилище подобного рода информации даже в большей чистоте не только структурной, но и буквальной – без пота, грязи, ссадин, кровоподтеков. (Ну, если нужно для какой-либо там специфической задачи, художественной, например, то можно, наверное, сохранить таким же или чуть отличным способом и все эти специфические особенности, черты и черточки.) Из сего следовало, что, представив человеческий организм как некую сложно организованную одну генеральную, перекрывающую, вмещающую в себя все частные другие фантомную боль, можно его сохранить и, найдя способы, обрастить снова мясом, пространственностью и прочим. Таким образом можно воспроизвести огромное количество человеческих, вернее, уже и нечеловеческих, однако же вполне антропоморфных двойников. А напустить их в наш мир – дело плевое. Потом по необходимости можно снова убрать, сохраняя их в модельной и потенциальной чистоте и мощи. Или, например, в разные точки пространства насылать совершенно идентичный набор людей и воспроизводимый ими социум. Вот будет удивление для некоторых из них, не лишенных индивидуальной авантюрности, убежавших в странствие, обнаружить некую колонию, абсолютно в точности воспроизводящую их собственную. Хотя, думается, создатели, хранители подобных виртуальных людских сонмищ будут достаточно умны и предусмотрительны, чтобы не позволять случаться подобным казусам. Либо же допускать их только под строгим контролем для каких-то своих, нам уж вовсе не ведомых экспериментов. А как завораживающе пугающе было бы вдруг обнаружить черты самосознания и способности оценки всего происходящего в хранилище у какой-либо единицы хранения. И вдруг оказаться самому этой единицей хранения!

Я встречал тогда на площади, в многочисленных переулках, ее обстоящих, даже на значительном удалении от центра города, немалое количество похожих друг на друга людей – одно лицо! Я пытался следовать за ними с целью определения их антропологической аутентичности. Однако они легко уходили от меня либо строго держали дистанцию, не позволяя приблизиться. Потом, завернув за угол, просто исчезали. Но я уже знал о них все. А угадывал, предугадывал и того больше.

Меж тем толпы захватили весь центр Москвы, нарушив всяческую возможность регулярной жизни и функционирования. Началась неразбериха, хаос, погромы, пожары, ужас. Люди метались в поисках спасения, зачастую настигаемые странными существами, захватываемы непомерными трехпалыми руками, рукоподобными когтистыми ногами либо просто поглощены разверстыми, как багровый слизистый цветок, животами. Воздух покрылся красноватыми отблесками. Доносился ровный, мерно нарастающий гул. Все непричастные искали спасения. Находили ли?

Последним поездом метро, идущим на юг, мы удирали от сонмагнавшихся за нами по узким извилистым тоннелям подземкивоющих фантомов. Они вытягивали вослед нам непомерно разраставшиеся и множащиеся руки, срывали висящих, уносили во мглу. За проходом поездов вскрывались кингстоны. Мощные потоки подземных вод обрушивались на преследователей, затопляя все вокруг, вырываясь наружу, смывая попадавшееся окрест и разнося на мелкие куски опустевшие строения. Взрывы и обвалы отсекали часть преследующих. Однако наиболее воздушные, не обремененные излишней телесностью продолжали погоню. По причине болезни не имея твердых и надежных ног, но обладая взамен укрупненно цепкими, почти паучьими руками, особенно гипертрофированной семипалой правой, я вцепился в поручни последнего вагона. Словно штандарт, трепещущий флаг нашего поражения-спасения, задорно-весело, в некоем восторге отчаяния, на радость и в поддержку отчаявшимся, я всю дорогу горизонтально развевался, отбрасываемый назад мощными встречными горячими, оживляющими воздушными потоками. Наконец и последние из них развеялись в перегретой движением, не имевшей выхода, раскаленной атмосфере. Мы мчались дальше.

На окраине же стояла тишина. Удивительная тишина. Большинство из нас были прямо свалены с ног этой безумной тишиной. Воды и горы не дали тем событиям, тому люду распространиться за пределы захваченной ими территории центра. Здесь была совсем другая Москва. Надо сказать, что в те годы город менялся часто. Не то что во времена позднейшего застоя и стабилизации социально-природных процессов.

Как раз незадолго до описываемых событий столица, к счастью, стремительно обросла горами со снежными поблескивающими вершинами. Воздух заполнился знаменитыми сталинскимисоколами и орлами с орлятами. Следом Москву неожиданно обступали воды. Город сразу становился портом пяти морей. На улицах слышались гортанные выкрики чаек, беспрестанно мелькали матросские тельняшки, а также бескозырки с привлекательно развевающимися ленточками. В портовых районах шла своя небезопасная романтическая жизнь. По утрам в воде и в заброшенных, захламленных закоулках находили уже охладелые тела с пулевыми ранениями. Но чаще всего с ножами, торчавшими из разных частей тела. Наиболее эффектно, как мне пришлось убедиться лично, ножи поблескивали матовыми металлическими рукоятками, торча из запачканной уже засохшей кровью посиневшей шеи. В моду у молодежи входили ныне давно позабытые, но обаятельные песни «В нашу гавань заходили корабли» или «В Беляевском порту с пробоиной в борту Жанетта поправляла такелаж». И многие другие. И все снова.

Но на бедную пору моего детства выпали в основном засухи, неурожаи, обеднение, засоление и заболачивание почв. Мы бродили среди низкорослых корявых деревьев и колючек. Беспрерывно хотелось пить, но пресной воды отыскать было негде. Пытались бурить, наружу под страшным давлением высоченным фонтаном выбивалась черная, гнилая, дурно пахнущая густая жижа. Поначалу принимали ее даже за нефть. Но это была совсем не нефть. Жидкость заливала окрестности, словно кислотой выжигая вокруг все живое. Мы успевали спасаться бегством. Однако некоторые не успевали. Окрестности были завалены как бы до белесой чистоты обглоданными скелетами и скелетками. Все это заново высыхало. Ветер носил черную ядовитую пыль. Грызуны с окрестных и дальних бесплодных земель хлынули в город. Многотонные грузовики вязли, буксовали в месиве передавленных, перемешанных грызунов, сплошь заполнивших все горизонтальные и вертикальные поверхности города. Странное впечатление производили стены домов, одетые в тоскливо-сероватый, легко передергивающийся сплошной мышиный мех. Вертикальные поверхности, покрытые мириадами плотно, один к другому, сидевших на них зверьков, дружно подрагивали от мороза. Иногда волны прокатывались по этому меховому покрытию, и снова стихало.

Только хлынувшие снега смыли их и похоронили под собой. Снег посыпал внезапно, он шел необыкновенно долго. Ну, в общем, как это обычно у нас бывает. Немножечко, правда, подольше. Я сидел дома, подогнув под себя левую нечувствительную после болезни ножку, и смотрел на сплошную вздрагивающую за стеклом белую пелену. Весь город оказался под снегом. Мы жили тогда на четвертом этаже, в отличие от седьмого, на котором я стал жить впоследствии и живу до сих пор. Не без труда нам удалось кое-как открыть окна, прорыть ход вверх и уйти. Что сталось с остальными – не знаю. Правда, потом я изредка встречал некоторых, весьма походивших на наших соседей. Но все время случая не подворачивалось, да и было как-то неловко расспрашивать их об этом. Да они бы и не ответили.

Кстати, потом уже, много лет спустя, я наблюдал, как мой рыжий кот один на один столкнулся с неведомо откуда взявшейся, забредшей к нам одинокой седоватой крысой. Я появился, когда он загнал ее уже в угол, но не решался брать пасть в пасть. Оба они не обратили на меня никакого внимания. Шерсть на обоих загривках была вздыблена. В это время мой кот сделал ложное изящное полудвижение в сторону, вроде бы коварно обманчиво освобождая дорогу для спасения вдоль длинной стены. Не умудренная опытом борьбы крыса было воспользовалась этой мелькнувшей иллюзией свободы, как кот моментально впился ей в открывшуюся беззащитную шейку на загривке. Кровь узеньким высоким наполненным фонтаном брызнула на стену. Отдельные капли запачкали и мои первые в ту пору молодости белые брюки. Правда, я этого даже не заметил, внимательно наблюдая случившееся прямо передо мной редкостное противостояние. Как футболисту и будущему художнику, мне было чрезвычайно интересно следить эту тактическую борьбу. Но как инвалиду детства как-то неприятно и немного жалко неумелого зверька. Да что теперь уже исправишь!

Господи! Господи! О чем это я?! Ведь в то время жили почти бок о бок со мной в Москве и Ленинграде великие люди – Пастернак, Ахматова, Шостакович, Крученых, Татлин! Господи! Господи! И никто не вразумил меня, не привел за ручку к их благословенному порогу! А ведь жили еще и Заболоцкий, Друскин, Ландау, Капица, Фальк, Фаворский, Платов, Платонов, Олеша, Рихтер, Нейгауз! Они были рядом! Многие мои друзья, как обнаружилось впоследствии, знали их, получили их благословение, рукоположение. И я, и я мог бы познакомиться с ними, обогатиться их знаниями, опытом, нравственным величием. Впитать в себя их уроки, заветы и образ. Да, увы, Господь не сподобил.

И вообще жизнь не удалась. Не удалась жизнь.

МОСКВА-3

Я молод. Я безумно молод. Я все еще безумно молод. Ну, молод достаточно, что, вспоминая нечто, никак не могу себе представить, что это вот есть из прошлого. Вернее, откуда-то. Но ведь не из будущего же. Представляется, что из какого-то чужого. Вернее: а не из чужого ли? Как иногда нечто чужое, рассказанное, особенно во вторичном уже пересказе, как бы становится собственным. Хотя обычно остается, конечно, некоторая его пришлость, чуждость, что ли. Но, обрастая всяческими детальками, добавками, зачастую становится более близким, чем чистое свое, редко выковыриваемое на свет. Оно свое в чистой идее. Оно почти не поддается овладению.

Хотя отчего же?

Вот пример.

В Москве это происходило. Как и все значимое. Помню, стояли дикие морозы. Ну, где-то под 60. Не помню по какой шкале, но именно 60 градусов. Видимо, все-таки не по первой, не по второй, а по некой немыслимой третьей, где эти 60 в переводе на обычную нашу, на Цельсия например, значили бы и вовсе что-то уж немыслимое. Например. 785АБ, или 211КГЧП. И сопровождаемое, например, тотальным обрастанием швеллероподобными костными образованиями или прорезанием до уровня первичного кристалла – в общем, что-то даже не из второй, а третьей антропологии. Или вовсе уж – введение танков в центр Москвы, отмена гражданских прав с объявлением чрезвычайного положения по всей территории страны и комендантского часа, после наступления которого разрешалось стрелять без предупреждения во все стороны. И стреляли. В ночное время мелькали какие-то призрачные тени, вослед которым испуганные часовые беспорядочно палили, сами вдруг замирая и падая на жесткий ледяной покров с маленьким пулевым ранением в груди, которое постепенно разрасталось красным пятном и огромной буроватой лужей, затекающей под неподвижное тело. Ну, танки пришлось вывести, так как промороженные насквозь экипажи присыхали к броне в виде окончательно обезвоженных мумий. Выводили танки, естественно, другие экипажи, присланные другими властями, следующими совсем другим правилам общественной, политической и экономической жизни. Все стихало, даже вымирало.

Да, морозы тогда стояли неимоверные, значительные, серьезные, не идущие ни в какое сравнение с нынешними, милосердно или уж по полнейшему безразличию ко всему здесь ныне происходящему приготовленные и спущенные специально для расслабленных новых наросших поколений. А дети ведь раньше домой без отмороженных пальцев или носов с улицыто не возвращались. А летом, кстати, жара тоже была покруче нынешней. Тоже на уровне 450НД! Но не о жаре сейчас речь.

Так вот. В ту зиму все смерзлось в некую одну большую, гигантскую прямо (по размерам как-никак положенной здесь и для того страны) сложнорельефную, порой корявую поверхность, по которой можно было бы долго, беспрестанно возвращаясь в начальный пункт, как по ленте Мебиуса, кататься на санках. Так и катались. Тогда очень любили кататься на санках. Тогда просто и не существовало других развлечений. Ну, на коньках еще катались. Накручивали на валенки отдельные металлические полозья и бежали по любой более-менее скользкой поверхности. Спотыкались, врезались носом в какой-нибудь металлический поручень, кровь фонтаном брызгала из носа на белый, словно специально для того высветленный, приготовленный, снег. Ну, пережидали, бежали дальше. Раньше это происходило так. Но с катанием на санках это не шло ни в какое сравнение. Обычно, как выходили на улицу – так за санки. Забывали про школу, институт, учреждение, завод, базу овощную и военную базу. Все улицы сверкали, испещренные траекториями проносящихся стремительных санок с чернеющими поверх их, кое-как и чертте во что одетыми людьми, насельниками Москвы. Выходили строгие законы о штрафах для пойманных за подобным занятием, об отрубании рук, укорочении ушей. Потом я неоднократно встречал этих изуродованных строго по закону и в общественную пользу. Ничего не помогало. Да и не могло помочь. Была просто зима.

Все жили как жили. Как оно дано было на данный момент. А оно дано было вот таким – простым, немудреным. Под снегом практически невозможно отличить жилые дома от машин или предприятий. Машин тогда производилось, кстати, немного. Все какие-то пузатые и покатые. Они изредка промелькивали по улицам Москвы, вызывая странные, тревожные чувства. А промышленных предприятий насчитывалось как раз, наоборот, много разных – ГПЗ, КрПр, ЗИС, МГЗ, «Стекломашина», «Красный Октябрь», Щеточный комбинат имени 14-й партконференции. Ледяная корка мягко, плавно и равнодушно покрывала их всех, сковывая в единый неохватываемый организм, внутри каким-то особым образом функционировавший. Что-то выдавалось, обнаруживалось легким подрагиванием, трудно уловимым то ли сопением, то ли гудением, доносившимся наружу. Но, чтобы это услышать, оказавшись снаружи, нужны были усилия слаженных, спаянных неизбежностью, отчаянием, волей к жизни огромных укрытых, погребенных внутри человеческих коллективов. Целыми днями напряженный упорный труд пробивавшихся наружу позволял продвинуться всего на несколько жалких метров, в то время как пар дыхания большого числа изможденных людей тут же восстанавливал равновесие, наваривая все новые и новые слои ледяного покрова. Что можно было сказать им в утешение? Да и кто бы мог сказать им нечто утешительное? Никто и ничего не мог им сказать. Да и зачем, собственно?..

Сидя у покрытого толстой, прихотливой, какой-то даже кудрявой изморозью окна, обмотанный всеми одеялами и шарфами, я проделывал слабым дыханием маленькую дырочку, раскорябывал ее края бледными крошащимися ноготками, следя абсолютно пустынные, посверкивающие голубоватым мессмерическим светом улицы. Маленькое кругленькое поле обзора придавало открывавшемуся вид какой-то специально таким образом скомпонованной нестрашной рождественской открытки. Я ковырял кровоточащим пальчиком, обламывая ноготь до самого корня, уже обнажая кость третьей фаланги. Радужная рамка расчищенного оконного пространства почти не увеличивалась. Приходилось бороться против ее зарастания новыми толстыми слоями ледяных узоров. Это была медленная борьба, напоминавшая вязкие, мучительные усилия во сне одолеть что-то неведомое и неподдающееся в самой своей основе.

За спиной ворочались мои родители, бабушка, пыхтевшая при передвижениях, и сестричка, вместе со мной заселявшие маленькую комнатку в коммунальной квартире. Всякое скопление людей, вернее, теплых, теплокровных и, соответственно, теплоиспускающих организмов, включая нашу кошку и мириады крыс, заселявших межстенные пространства, правда сейчас не слышимых, было теперь почти спасительным. В обычной жизни утомлявшие своим беспрестанным наличием, толканием, сталкиванием в коридорах, ванной, туалете и кухне, физическим и психологическим давлением, взаимоугнетавшие друг друга человеческие особи теперь, почти утерявшие какие-либо иные функциональные проявления, кроме выделения малой толики общественно потребляемого тепла, представлялись спасением с точки зрения уже не безвольных, ничего не соображавших организмов, а с высшей точки зрения температуры выживания. Естественно, что отопление, газ, водоснабжение, всякое иное изысканно невозможное бы в данной ситуации, даже лишнее, сразу же отказало. За стенами нашей комнаты я не слышал обычногошебуршения, обычных криков, свар, драк, детского плача, постоянного дурного запаха из туалета. Не встречал разбросанных, бывало, по всей квартире тушек разлагающихся крыс. Изредка посещая для развлечения и развеивания скуки ненужную теперь, нефункциональную ванную комнату, я не обнаруживал в умывальнике огромных черных волос, обычно забивавших сток, вызывавших засоры и параллельные квартирные свары по поводу выяснения их конкретной телесной принадлежности. В ванной царили сухость и покой. Везде было тихо.

Обычно же по утрам 35–36 обитателей нашей квартиры выстраивались в длинную очередь в туалет и ванную. На кухню для приготовления почти в промышленном количестве завтраков и быстрых перекусонов отряжали обычно только толстых женских представителей семейных коллективов. Там происходили наиболее значительные события, растекавшиеся по квартирам вторичными признаками обид, злобных взглядов, поздравлений и дарения сладких пирожков по случаю каких-то всеобщих или семейных праздников. Некоторые пирожки были удивительно вкусны и запомнились доныне. Да, вообще, тогдашний уровень кулинарного мастерства, надо заметить в укор нынешним обитателям отдельных, изолированных, более гуманизированных квартир, не идет ни в какое сравнение с теперешним. Подобное ныне просто недосягаемо. Впрочем, как и многое другое. Помню, иногда, когда события всенародные и разного рода частно-семейные совпадали, совпадая также с временным перемирием в квартире, я буквально был распираем съеденными пирогами, пирожками, кулебяками и прочим подобным. Мой рыжий наглый кот ходил за мной, на ходу подбирая куски, вываливающиеся у меня изо рта, не умещавшиеся в моем всетаки маленьком по тем годам и по тому возрасту желудке. Но скоро и он изнемогал, ложился на свое теплое заманчивое отопление и надолго замирал, урча, попахивая поглощенным еще до этого безумным количеством рыбных остатков.

Но сейчас ни о каком отоплении не шло речи. Холод сжал все объемы, образовав как бы множественные пустые незаселенные пространства, куда не хотелось вдвигаться, – они были еще холоднее малых обжитых персональных ойкумен. Внутри напяленных одежонок таился, сохранялся слабенький трепет отдельных теплившихся жизней. Я склонялся, погружал нос в ворох всего одетого, с дрожью ощущая запах еще трепыхавшейся собственной, но уже как бы отдельно воспринимаемой жизни в предельном модусе незаинтересованного выживания. Да, такое вот ощущение. Но, естественно, описать его в подобных рефлективных терминах я смог только сейчас. А тогда я просто вдыхал, замирал и продолжал смотреть в окошко.

Там я видел, как сгрудились вокруг нас дома и заборы. Все темперированное пространство твердостей, мягкостей, провалов сковалось в одну большую, непластичную, давящую, почти жестяную жесткость. Но все же это была узнаваемая Москва. И время узнаваемое. Все узнаваемо. Но как бы в иной степени самоузнавания.

Умер Сталин.

Именно тогда умер Сталин.

Да, именно в этот момент и умер Сталин.

Да, да, как это ни казалось невероятным, он умер.

Нет, конечно, все не так просто, как могло бы показаться. Как это вот здесь звучит: умер Сталин! Подобное скорее из области просто восклицания, сотрясения воздуха. Звуки некоего голоса, пожелавшего бы обнаружить себя, отметить, зафиксировать в какой-то определенный момент времени, в определенном месте, но, прямо скажем, с непонятной целью. Так и есть. Сотрясение воздуха – оно и есть сотрясение воздуха.

На самом же деле он, Сталин, как бы вовсе не подлежал не только этому процессу, но даже поставлению рядом с данным несоразмерным иноприродным ему понятием. Да и слово, произнесенное слабым, самому себе удивляющимся голосом, совсем к нему не прилипало. Даже не прилипало к языку и гортани, омытым звукопроизнесением его имени. Оно само выкатывалось откуда-то и, не соприкасаясь с границами телесности, летело дальше. Но по той же причине не могущее быть уловлено и потоплено в мягкой и амортизирующей телесности.

Однако все же что-то случилось. Все-таки голос прозвучал. Произвел какое-то изменение в местном воздухе. То есть, вернее, поймал, почувствовал это изменение, а потом усилил, конкретизировал своей артикуляцией.

Для начала он заболел. Как-то обнаружилось, что он заболел. Сопутствующее окрестное похолодание было незначительным. Я уж не помню, рассказывал ли вам, что в то время жил в Сиротском переулке, через некоторое время ставшем улицей Шухова в честь стоявшей на углу Шаболовской улицы с 20-х годов чуда техники тех лет – башни инженера Шухова. Тогда здесь располагалась окраина города. За нами начинались пруды с бесчисленными головастиками, которых мы по весне обмороженными руками вытаскивали зачем-то из ледяной воды и глядели им в глаза. Глядеть было страшно. Говаривали, что кто выдержит больше пяти минут, сам становится головастиком. Часов у нас не было, потому мы стремительно отворачивались, боясь этих пяти неверных неулавливаемых минут. В результате мы так никогда и не ощутили до конца губительных манящих взглядов водяных обитателей. Правда, мне показывали на улице одного, якобы выдержавшего их леденящий взгляд. Он брел весь покрытый коростой, с тремя пальцами на обеих руках, выкрикивая что-то невнятное, брызгая пенистой слюной. Это понятно. Однажды он бросился на меня, кривясь, плюясь и задыхаясь:

– Ыэуаааа!

Я легко убегал от него, украдкой поглядывая на свои руки – не начали ли они порастать коростой. Однако же по следующей весне, словно влекомы какой-то злостной таинственной силой, опять бежали на пруды и вертели в руках бедных водных недоделанных тварей.

Но Сталин! Вернее, его смерть. Да и он сам, конечно, тоже, в первую очередь – живой и великий, находился абсолютно за пределами понимания. Мне, да практически и всему тогдашнему населению, невозможно было представить его в ситуациях, ныне столь распространенных и желаемых рассказов, анекдотов, выдумок, где полно снижающих, низменных, скотологических описаний и выражений. По тем временам это просто немыслимо. То есть механическиманипулятивно, может, и мыслимо, с точки зрения формальной, холодной языковой практики в чьем-то холодном абстрактном уме. Но жизнь не давала этому места, не оставляла незаполненным ни малого кусочка идео-экзистенционального пространства для возможности возникновения подобного или проникновения из других, более разряженных пределов. Для нас все было просто и не требовалось никаких дополнительных внешних усилий для поддержания этой простоты и чистоты. Светлое легкое имя само спокойно всплывало наружу вверх из любых возможных явных тяжелых смрадных масс. Оно всплывало и воспаряло, нисколько не замаравшись. Как ангел у Беме, летящий в своем облачке рая среди кромешного ада. Да, мы мыслили тогда только в терминах геройства, жертвенности и неземных порывов. А что, плохо? Нельзя? Можно! И хорошо! Замечательно даже! Просто прекрасно и вдохновляюще! Сейчас бы так! Да куда там.

А Сталина мы мыслили только высеченным из несокрушимого камня (в каком виде он и высился мощными статуями по всей стране), впаянным в нержавеющие оправы, парящим и бессмертным. Если бы не остававшиеся тогда все-таки атавизмы религиознонравственного сознания, он представал бы даже в некоем ореоле лермонтовского Демона. Но с оговорками, конечно. С оговорками в положительную сторону. В пользу и в расширение позитивных полей толкования для нашего героя. Не героя даже, а божества.

И вот в газете однажды, даже не в газете, а в шепоте страны, пронесшемся в утреннем морозном воздухе, услышалось непонятное, даже поначалу приятно будоражащее слово «бюллетень» в соседстве со всякими магическо-непостижимыми, завораживающими медицинскими терминами – тяжелое дыхание СтокЧейнса и пр. Сама магия этих слов для меня принадлежала иному миру. Соприкоснувшись же с надмирностью нашего героя, тем более обрела значение утвердительно-повелительного манипулирования неведомыми мирами. Никакого реального, бытового значения в них я не предполагал, потому и не расспрашивал никого из взрослых. Да они сами многозначительно помалкивали, частично поддаваясь той же магии невозможности ничего человеческого в сферах надчеловеческих. Частично же помалкивали по всем известным, ныне так прекрасно освещенным, растолкованным Солженицыным и другими разоблачительными писателями причинам.

В общем, все притаились, не выдавая наружу своего разнородного смятения. Неведомость, как бы магическая запредельность этих терминов только подтверждали подверженность вождя исключительно запредельному, недосягаемому, непостижимому. А описанная настороженность взрослых воспринималась мной как простая неприуготовленность к столкновению, соприкосновению с неожиданным, вторгшимся в наши пределы обыденности, не вмещающей нечеловеческого. Нечеловеческого, которое, будь и беспредельным явлением счастья, подавляло бы всетаки своей непостижимостью. Вот так тогда если не думалось, то ощущалось и переживалось. Даже странный крик мальчика на пороге школы в один прекрасный день (Господи! что я говорю?! какой прекрасный?!): «Ура, каникулы! Сталин умер!» – воспринимался просто как свидетельство неких празднеств по поводу какого-то величественного торжества. Несколько мрачноватого, но величественного.

Запредельные высоты проецировались на наш мелкий школьный быт в виде незапланированных экстраординарных каникул. Извините за столь напыщенный, невнятно-экстатический язык. Но даже сейчас, по прошествии стольких лет, не умею, не могу это описать каким-либо иным, более внятным способом. Да и кто мог бы?

Конечно, конечно, присутствовал вполне понятный план, уровень всеобщей подавленности, настороженности, наблюдаемый мной у взрослых – родителей, учителей, постовых, продавцов в магазине, просто прохожих, у молча шамкающих губами старушек нашей квартиры. Но была зима, холодало, крысы безмерно оживились – разве же не причина для подобного рода мелкой суеты и беспокойств? А кстати, про того мальчика с каникулами – позже до нас дошли слухи, что его будто бы выгнали из школы. Даже больше – он куда-товыехал из Москвы. Потом, позднее, говорили, что отца его, ответственного работника на Шарикоподшипниковом заводе, вообще угнали черт-те куда. Но это позднее.

А тогда на нас на всех неожиданно набросилась смерть. Она была тем тяжелее, что практически была как бы невозможна. То есть, даже случившись, она подлежала просто более сложному процессу обратного инфратрансцендирования для хоть какого-либо мало-мальски возможного способа вмещения ее в пределы нашего понимания. Поначалу же все было сложно и тяжело. Поначалу наличествовало даже простое, привычное, человеческое, неосмысленное, простительное в своей искренности горе. Под тяжестью нахлынувшего мы в школе все уроки стояли на коленях, ритмично раскачиваясь в такт завыванию учителя, бия себя кулачками по лицу. Кулачки у нас были маленькие, но остренькие и жесткие. К третьему уроку лица уже сплошь оказались залитыми густой синевой, отливавшей в фиолетовое. Они опухали от тяжелых глубоких прободающих ранений с мрачночерными кровавыми подтеками. Притом мы бились головой об пол с отчаянием. Однако же некоторые с подозрительной осторожностью. Но за длительностью действия – несколько дней все-таки на протяжении 8–9 часов ежедневно – и они впадали в общий транс. Поверх синевы и крови все покрылось пылью с какими-то мелкими щепочками и штучками, налипавшими и впивавшимися в нечувствительную, надувшуюся, израненную, нагноившуюся кожу. Вздрагивающие синюшные маски под ровный гул и вой монотонных голосов то поднимались в тяжелый дурно пахнущий воздух, то прилипали к залитому кровью полу. Подоспевавшие «скорые помощи» увозили уж самых-самых, не могущих даже вовсе оторваться, отлипнуть от скользких досок. У санитаров лиловые маски лиц контрастировали с белыми, почти ослепительно хрустящими халатами. Весь город превратился в скопище покачивающихся, медленно проползающих мимо домов, заборов и промышленных построек, постанывающих монстров. Из меховых воротников, вязаных шапочек, серо-зеленых военнообразных ушанок вываливалось нечто лилово-бордовое, сопливо мычащее, вымяобразное. Крепнущий мороз не давал этому расплыться по улицам единым слизняковым потоком, объединенным в некий, так всеми чаемый, огромный соборный медузоподобный организм. У некоторых в результате непрекращающихся многодневных радений отеки набухали подобием хоботов, которыми они по непривычке задевали прохожих, взаимно дико вскрикивая от непереносимой боли. Город оглашался, как бы беспрерывно метился этими вскриками, предваряющими стройное, мощное, единое вскипание заводских и паровозных гудков и сирен в день действительной кончины. От боли, от перенапряжения ли, в результате ли всеобщей истерии люди зверели, бросаясь друг на друга с невидящими, заплывшими глазами. Они промахивались, врезались в стены, заборы, столбы, опрокидывали легкие постройки и ларьки. Уже нечувствительные к боли, смахивали с лица преизбыток чего-то сочащегося и капающего. На ощупь находили сугробы, погружались, стараясь почти уйти в них в попытках холодом остановить непрестанное полное растекание ничем уже не сдерживаемого полужидкого организма. Полностью нечувствительные, они обмораживались, покрываясь поверх немыслимой, отливающей всеми цветами побежалости корки еще белым поблескивающим инеем, а затем жесткой ледяной поверхностью, сквозь которую просвечивала зловещая голубизна.

Мое лицо тоже было изуродовано, но все же в пределах нормы. Возможно, моему неполному энтузиазму и усердию в деле уничтожения себя перед лицом непереносимо слепящего горя способствовал утренний разговор с матерью. Ее лицо как раз выглядело вполне нормальным – худое, несколько обострившееся, как бы бесчувственно застывшее. Кстати, только тут я обратил внимание, как она разительно отличалась, что называется, человеческим обликом от всего запредельно-подобного, окружавшего меня в последнее время в школе, во дворе, на улице. Хотя надо заметить, что разговор наш произошел как раз накануне описываемых перемен. Но врезался он мне в память именно на фоне всего этого синеющего, лиловофиолетово сочащегося и светящегося. Так вот. В тот день, выглянув рано утром в окно перед уходом в школу и увидев траурные флаги, уже поняв, о чем они, будучи приуготовлен к этому, я слабо полускривил рот, вопросительно покосившись на стоявшуюрядом мать: плакать или не плакать? В смысле – уже плакать или повременить? Но сомнений насчет плакать у меня не было. Она стояла спокойная. Даже больше, чем спокойная. Она как бы отсутствовала. Вокруг нее распространялся некий холод отсутствия. Я бы сказал, что она окаменела, если бы это ложно не напоминало нам жен, обратившихся в соляные столбы. Нет, она являла нечто принципиально иное. В ее молчании содержалось что-то черное, определенное, не расплывавшееся аморфно, как все вокруг в своих соплях и рыданиях. Я покосился в некоем неравновесном состоянии с губами, готовыми растянуться в гримасу, и с глазами, готовыми брызнуть буйными общественными слезами.

– Ну, поплачь, поплачь, – сказала она без интонации, даже суховато, потом добавила: – Тут тебе еще до школы надо ведро помойное вынести.

Я недоумевающе посмотрел на нее.

– Ты вчера не вынес. Оно уже полное.

– Но ведь сегодня… – заныл я, имея в виду как бы законную индульгенцию по причине всего происходящего. Да и то, странно во времена грандиозных событий сообщаться с такими дикими мелочами жизни. Но мать оставалась по-протестантски спокойна и неумолима:

– Вынесешь ведро, а на обратном пути хлеба купишь.

– Но…

– Две французские булки и половину черного.

Я смолчал.

– Да, еще не забудь к тете Тане забежать. Она заболела и просила купить ей молока.

– К тете Тане… – заныл я, и мои слезы нашли себе естественное разрешение, правда, по-глупому связанное с земной обыденностью. Посему они оказались лишенными той возможной светлости и легкости, но одновременно сопутствующих этому тяжести и мутности, отмечающих сопричастность событию необыкновенному, даже неземному.

В результате мой поминальный энтузиазм был несколько притуплен, заземлен, ритуально ограничен только общественными местами и общего рода выражением. Хотя, конечно, конечно, все это безмерно заражало, погружало в неведомый мне доселе и никогда впоследствии уже не испытываемый транс, коллективное пропадание.

Рутина домашнего быта невольно способствовала моей частной переживательности и некой задеревенелости общественного энтузиазма. Я постоял, опустив голову, посопел, недовольно надув губы. Указательным пальцем с вечным чернильным пятном привычно утер нос. Происхождение этого несмываемого профессионального ученического пятна объяснялось просто. В те баснословные докомпьютерные времена писали жидкими лиловыми чернилами, вызывавшими рвоту при одном взгляде на них. Всегда случался кто-то, пытавшийся их выпить. Среди подобных идиотиков оказался и я. Рвоту же они вызывали заранее. Именно тем были удивительно, неодолимо привлекательны. К ним тянуло. Нечто жестокое, насильственно неумолимое просто заставляло тебя испить, испробовать их. Однажды, оставшись один в классе, я долго искоса поглядывал на чернильницу, укрепленную в специально для нее образованном отверстии в парте. Незаметно для самого себя я какимто неведомым способом, даже не передвигая ног, словно подплывая, вернее придвигаемый самим сдвигавшимся в том направлении пространством, стал приближаться к ней. В невменяемом состоянии плавным движением правой руки я вынул чернильницу из ее логова и опрокинул в себя. Чернил в ней содержалось немного – грамм 30–40. Но меня тут же стало подбрасывать и выворачивать. Я взвыл и стал биться об пол, выблевывая из себя отвратительную лиловую жидкость. Не переставая биться вверх и вниз, я в то же самое время стал метаться по комнате в разных горизонтальных направлениях. Какими-то рывками меня вынесло в коридор, понесло на спине вдоль него, по лестнице вниз, на нижний этаж, в вестибюль уже опустевшей школы. Мое рычание и взвизгивание могло устрашить любого, оказавшегося бы в одиночестве в этот поздний час в школе. Тем более что последнее время в здании неоднократно замечались какието тени, белые человекоподобные образования, бродившие ночами по пустым коридорам и жалобно постанывавшие. Видевшие их шепотом отмечали, что видом своим они чрезвычайно напоминали местных учеников 3 – 6-х классов, некогда забитых насмерть за их нерадение в учебе. То есть забить их насмерть не предполагалось. Предполагалось просто примерно наказать в назидание прочим. И правильно. А вы бы что предложили в целях поднятия дисциплины и учебной успеваемости в то нелегкое опасное время? Но учителя, недавние фронтовики, несколько утратившие ощущение мирного быта и гражданской чувствительной, особенно детской, плоти, не рассчитали своих педагогических усилий. Теперь призраки этих несчастных бродили по школе, напоминая о своей несчастной и неправильной судьбе, а также о трагической ошибке, в общем-то, в принципе справедливых и правильных воспитателей.

Я метался, вертелся волчком, дико завывая в пустынном помещении. Его акустика неимоверно усиливала мой безумно извращенный голос. Из-за квадратного мощного единственного несущего столба посреди вестибюля выглянула морщинистая мордочка и тут же спряталась. Выглянула опять. Это была наша старенькая уборщица тетя Настя. После третьего своего пугливого выглядывания признав меня, крестясь и повторяя: «Господи-Иисусе!» – она подкралась ко мне. Я вертелся вокруг всех своих осей. Она тихонько протягивала свою ручку в моем направлении, тут же ее отдергивая. Из меня лезла кровавая пена и густая желчь, неравномерно раскрашенные лиловатыми разводами. В своем неописуемом вращении я выкатился на крыльцо, сопровождаемый изумленной, беспрерывно крестящейся старушкой. Тут-то меня повязали, схватили и поволокли к машине неведомо как проведавшие о том несколько милиционеров и врачей. Я мгновенно и облегченно сдался. Покляцывая лишь зубами, я все повторял:

– Черн… черн…

– Хорошо, хорошо, – уговаривали меня, помещая в «скорую помощь» и на глазах собравшейся толпы смущенных зевак унося в неведомом направлении.

С тех пор один взгляд на эти чернила, даже воспоминания о них моментально передергивают всего меня. Но, забавно, даже после достаточного распространения немарких шариковых ручек, вначале, правда, исключительно западного производства, нам в школе не позволяли пользоваться ими, полагая, что это приведет к тотальному ущербу нашего почерка. Вследствие же его нечеткости неумолимо, в строгой закономерности взаимоповязанностей всего идеологизированного космоса, наше строгое, выверенное образование, естественно, пойдет сикось-накось. Результаты чего просматривались прямо катастрофические – тотальное крушение личности, деградация и измена Родине.

По той же самой причине девочкам запрещалось приходить в школу сначала в капроновых чулках, а затем в брюках. Обычно в дверях школы стояли так называемые санитары с красными повязками. Мне тоже доводилось быть в их почетных рядах. Мы заставляли показывать руки вверх ладонями и тыльной стороной, проверяя чистоту их помывки. Затем осматривалась шея и начищенность ботинок. Изредка, выборочно, некоторые уводились в специальные боксы, раздевались и осматривались на предмет личной гигиены. Если возникали проблемы с сопротивляющимися, вызывались дежурные по школе из старших классов, которые парой щелчков по лысой голове или ударом в подвздошье смиряли всякий бунт и уносили уже горизонтальное тело для той же самой процедуры. Провинившихся же в одежде или в чистоте какой-либо из частей нежного их тела девочек наша заведующая учебной частью уводила к себе в кабинет. Там она заставляла снимать недолжные чулки и нижнее белье. По рассказам невинных еще школьниц, оставляя их стоять голыми, начальница обходила их с мрачным лицом. Трогала за грудь или пах, потом тяжело произносила:

– А это что?

– Что? – спрашивала растерянная провинившаяся.

– Это, я спрашиваю, что? Грязь! – и резко ударяла по указанному месту линейкой. Затем начинала больно похлестывать вдоль спины. Потом все чаще, чаще, сильнее и сильнее. Затем вдруг останавливалась с глазами, исполненными искренних слез:

– Бедненькая моя, тебе, наверное, больно. Но ты ведь сама виновата.

– Я-а-аа… – всхлипывала наказуемая.

– Да, да, виновата, виновата! И не возражай! Вот здесь что? – она указывала на какое-то пятнышко на левой маленькой грудке.

– Что здесь? – продолжала всхлипывать ничего не понимавшее дитя.

– Грязь здесь. Вот что, – и начинала усердно тереть указанное место. Потом чуть нежнее. А затем и вовсе уж ласково. Затем, прижимая, почти вдавливала в себя несчастную, застывала, почему-то вывернув голову, глядя в потолок и тяжело дыша. Затем приходила в себя, выпрямлялась, одергивала одежду и говорила строгим голосом:

– Чтобы этого больше не было. Поняла?

– Поняла… – отвечала голая, дрожащая девочка.

– Одевайся и иди.

– Хорошо.

– И никому не говори, чтобы самой потом не стало хуже. Чтобы стыдно не стало, когда все узнают об этом, – завершала она разговор.

– Хорошо, – бормотала девочка.

Быстро и торопливо одевалась под косым взглядом начальницы.

– Чтобы больше никаких этих штучек, никаких капроновых чулочков. Ходить надо в простых. Надо быть скромной и чистой. Без всяких там развратных причуд. Ну, милая, иди.

Так же боролись в школе против прочих недопустимых новшеств и вещей, типа причесок, туфель на минимальном каблуке, наручных часов и т. п. Борьба проходила, надо сказать, вполне успешно. В общемто, как я сам вижу и понимаю по результатам перестройки, в том была своя высшая правда. Да что теперь сокрушаться-то!

Так вот, утерев испачканным пальцем подвижный кончик своего носа, я отправился выкидывать мусор. Потом в школу.

Зима была снежная. Зимы были тогда, как я уже неоднократно говорил, жуть какие снежные. Обычно по краям улиц скапливались гигантской высоты сугробы, сгребаемые усердными дворниками. Задолго до рассвета, мучимые последними тревожными сновидениями, вы могли слышать уже первые скребущие, поскребывающие, мышинообразные звуки, столь знакомые нам по повседневному соседству с подобными же, производимыми многочисленными обитателями межстенных переборок московских квартир. Чуть позднее вы выскакивали на улицу, поспешая в школу под яркими, ослепительными лучами незамутненного солнца, многократно усиливающимися, перекрещивающимися, вспыхивающими почти в аннигилирующей силе в точках пересечения и отражающимися под разными углами от бликующего снега. Глаза буквально ломило от яркости. Стремящиеся за вами, вдоль вашего движения, вершины снежных каньонов скрывали не только бегущих параллельно, переговаривающихся звонкими детскими голосами ваших соучеников, поспешающих в ту же самую школу, но даже верхушки не маленьких домов. Уже выскакивая из легких, светлых, прохладных тоннелей прямо к школе, вы почти сталкивались с приятелями и веселой толпой вваливались в школьный подъезд.

После же занятий, собираясь огромными послевоенными дворовыми компаниями, все принимались за веселую популярную тогда игру – слепушки. Выстроившись в цепочку, взявшись за руки, закрыв глаза, следуя за самым первым передним, единственным, кому разрешалось держать глаза внимательно открытыми, мы взбирались на высоченные горообразные сугробы. Проваливаясь по колено, задыхаясь, крепко схватившись маленькими, цепкими, заледеневшими ручками, вдруг весело безудержной толпой катились вниз. Нет, сейчас это невозможно. Сейчас и снеговто таких нет. Таких сугробов нет. Да и такой беззаветной, чистой, открытой детворы уже нигде ни по каким московским дворам не сыщешь. Да самих дворов-то не сыщешь.

А тогда целые толпы, бывало, покрывали вершины возвышавшихся сугробов. Они сваливались вниз, поднимались и упорными цепочками снова карабкались вверх. Ведомые передними, упорными и невозмутимыми, уходили куда-то вдаль, исчезали из глаз. Им на смену приходили следующие. Присоединялись все новые и новые. Скоро, куда ни бросишь взгляд, всюду виднелись бесконечные как бы вскипающие цепи движущихся в разных направлениях жителей столицы. Они не иссякали месяцами. Пока, наконец, последние, замыкающие медленно не удалялись, исчезали вдали, оставляя за собой пустеющее тибетоподобное, вздымающееся разнообразными вершинами пространство. И все замирало до следующей весны.

Побежав вдоль улиц, мерно увешанных траурными флагами, не поднимая головы, не обращая внимания на спешивших бок о бок соучеников, я достиг школьного здания. Тут-то и вывел меня из состояния прострации крик злосчастного мальчика: «Ура, каникулы! Сталин умер!»

Я замер. Постоял. Обнаружил таких же растерянных, не знающих, что же дальше предпринять, школьников разнообразных возрастов. Когда все нестройно стали разбредаться по домам, я последовал их примеру. По дороге домой я обратил внимание на странную многолюдность привычно полупустынной Мытной улицы. Народ молча, не переговариваясь, шел вдоль нее в одном направлении – от Даниловского рынка к Садовому кольцу. Я медленно добрел до пересечения Сиротского переулка с этой самой Мытной. Глянул направо, в том направлении, откуда народ прибывал. Разглядеть начала потока не представлялось возможным. Поглядел налево, куда все направлялись, и увидел сгущавшуюся толпу. Я было свернул налево, следуя общему движению, но вечно обитавшая здесь местная сумасшедшая, обычно выкрикивавшая: «Под знаменем на общественные работы!» или: «Смерть всеобщему фашизму!» – на сей раз кричала:

– Детям и собакам запрещено! – и преградила мне путь.

Мы, дети, к ней, собственно, попривыкли, бегали за ней и дразнили:

– Маня, Маня, иди за меня замуж! Она отмахивалась:

– Не могу сейчас, я занятая!

На этот же раз ее слова и жесты дышали неложной, почти пророческой силой.

– Детям и собакам запрещено! – рычала она. Я взаправду испугался и поплелся домой, поминутно оборачиваясь. А народ все прибывал.

Затем народ просто хлынул.

Он хлынул отовсюду. И отовсюду плыл он в одном направлении – к центру Москвы, к законному историческому центру Советского Союза, бывшего по тем временам центром всего мирового и освободительного движения. К центру мистико-гравитационного тяготения. К Колонному залу Дома союзов, где покоился сердечник этой мировой гравитации – тело великого Сталина во гробу. Народ шел и шел. Собственно, я обнаружил этот поток уже в его достаточной наполненности и рутинной монотонности, ровно заполнявшей ближайшие к нам улицы Мытная и Шаболовка, ведшие к центру. Поток не разветвлялся, не разменивался на забегания в магазины или дворы по малой и большой нужде, как это обычно и естественно случалось при регулярных празднествах или демонстрациях. Нынче же все было особенное, необычайное. Нынче было исключительное. Все потребности и физиологические функции оказались смытыми, кроме единственной – идти, идти и идти. Двигаться в одном направлении, согласно встроенному навигационному маяку, настроенному на единственную волну – волну Колонного зала. Народ шел со всей планеты. В преобладающем молчании иногда вскидывались гортанные звуки, мелькали не синие или лиловые от отеков и самобичевания, а спокойные, сухие, отточенные черные лица африканцев и бедуинов. Покачивались над толпой верблюжьи горбы. Проносились низкорослые лошадки с некими раскосыми всадниками в лохматых папахах. Некоторые ползли ползком по неведомым, принятым у них там ритуальным привычкам и традициям. Все сначала, пока была на то пространственная и метафизическая возможность, осторожно-уважительно огибали ползущих. Временами же все разом вздымали головы вверх, что-то единовременно углядывая там, выдыхая единоразовое:

– Охххо!

– Охххо! Ихххо!

– Ихххоохххоиххх!

И шли, влеклись дальше.

Я уходил домой, до вечера прилипал к окну, отваливался в постель, забывался тяжелым сном. Во сне мне почему-то виделись играющие на барабане зайчики. Они били по огромным барабанам отвратительно мягкими лапками. Я как бы изнутри, до болезненности лично ощущал бескостность этих лапок, будто они были искони мои. Даже больше – я самолично был этими лапками во плоти. Барабан тоже становился мягким, как растопленный шоколад. Лапки обмакивались, проваливались в него. Зайчики облизывали их. Я чувствовал их шершавые языки. Облизывая, они сдирали с лапок мех, шкуру и тоненькую суховатую кожу. Я вскрикивал. Оттуда появлялись какие-то ломкие членистые паучьи лапы. Они как-то отдельно, сами по себе хватали вскрикивающих зайчиков и что-то с ними делали. Затем я уже видел все как будто с птичьего полета. Потом мои крылья подмерзали. Птицу помещали в лед, она плакала. Я просыпался от своих всхлипываний, дрожащий, замерзший, пытаясь завернуться в скомканное, сбившееся на голову одеяло. Мать подходила, пыталась поправить мою пришедшую в безумный беспорядок постель. Я отталкивал ее, вставал, бросался к окну, выбегал на улицу, заглядывал за угол магазина «Поросенок», выходившего на Мытную улицу. Народ все шел и шел. Мне хотелось следовать за ними, но снова возникала грозная Маня:

– Детям и собакам запрещено!

Я опять возвращался домой.

Дома же наш кот, как на горе или с определенным злостным умыслом, умудрился залезть за батарею отопления. Он не мог оттуда выбраться и орал отвратительно низким пародийным голосом. Мы боялись, что вокруг все сочтут это за издевательство, специально инсценированное неуважение ко значительности переживаемого страной трагически-неземного момента. Я утешал и упрашивал кота:

– Ну, потерпи. Ну, замолчи, гад. Тут такое, а ты тут такое. Ты что, не понимаешь?!

Он не понимал. Он выл, как скот. Я тянул его за задние ноги, но голова не пролезала. Оттого он орал еще истошнее. Я зажимал ему пасть, заматывал ее какими-то тряпками. Он дико царапался. Все мои руки кровоточили. Затем он принялся за мое отекшее, опухшее, синюшное лицо. Кровь уже не текла. Зато кожа под его тонкими режущими коготками легко разваливалась большими неровными трещинами, сочившимися чем-то коричневатым. Я только по-собачьи взматывал головой, отрясая набухшие, раздражавшие капли и отставшие лохмотья. Они разлетались по комнате, усеивая собою обои, как следами от раздавленных клопов. Сам же кот не переставал выть. Я набивал ему пасть кислой капустой. Он сжимал и скалил зубы. Тогда я протискивал капусту в зиявшие боковые бреши его рта, одновременно растягивая его тело за пределами батареи. Было совершенно непонятно, что делать дальше. Тут пришел где-то отысканный соседями пьяный, опухший, как и все, водопроводчик. Он просто и машинально отвинтил батарею. Выпустил кота. Вызванная теми же соседями, подоспевшая как раз вовремя мать обмазала меня зеленкой, отчего я приобрел совершенно запредельный колорит свежевыкопанного мертвеца, возымевшего иррациональную жажду мести всем и за все. Я плакал, выл, замещая кота, который, тоже обмазанный зеленкой, бродил на удивление тих и непринужден, словно не он это все заварил. Я успокоился и вышел на холодящий, анастезирующий воздух. Народ все шел.

Люди пропадали в северном от меня направлении. Но наполнение потока было мощным, равномерным. Казалось, что все застыло и только колышется во внутреннем волнении. Однако же огромные потоки идущих отсасывали, вернее уносили с собой, воздух, не успевавший замещаться. Они шли, увлекая за собой все новых и новых. Влекущий поток был столь сильным, засасывающим, что при отсутствии уже, странном исчезновении почти громоподобного «Детям и собакам» – только некий неведомый, ничем не оправдываемый, кроме как материнской холодной стабильностью, страх заставлял меня вцепляться белыми обмороженными руками в металлические поручни магазина «Поросенок». Руки выламывало, но я удерживался. Одной частью своей верноподданной души, почти всем всполоснутым телом, кроме отдельно и осмысленно противостоящих этому рук, я уносился вослед за всеми, туда, где пульсировала великая сверхжизненная смерть. Другой же частью себя я оставался как очерченный странным магическим кругом властного молчания. Я ослабевал и трепетался тряпочкой на древке под диким ветром эпохи. Руки примерзали к железу, отрывались от него, только оставляя клочья белой отмороженной плоти. Но я уже ничего не чувствовал.

Народ все валил и валил в центр. Количество его уже превышало все пределы мыслимого. В центре, как потом сказывали, давление возрастало неимоверно. Скапливалась огромная, критическая масса, которая, поколебавшись из стороны в сторону – километр туда, километр сюда, но не покидая пределов Садового кольца, начала коллапсировать. Она начала сжиматься в не одолимую ничем, развеществляющуюся, теряющую всякое понятие о границах, разграниченности и пределах тяжелую массу. В черную, молча и невидимо всхлипывающую дыру, точку. Временами оттуда выбрасывались наружу какие-то ошметки тел, одежды, калоши, перчатки с остатками пальцев и ногтей, впоследствии находимые в неимоверных количествах на всем пределе Садового кольца. Иногда даже за километры от места действия. Некоторые отдельные элементы и фрагменты обнаруживали впоследствии даже за сотни, тысячи километров – у подножья Джамалунгмы нашли некий уже побронзовевший палец и голубоватый кристаллический глаз. В Австралии подобрали нечто плоское, острое, кварцеобразное. Над Арктикой долго парило, блуждало некое газовое фосфоресцирующее человекоподобное образование.

Все вышеупомянутые куски и детали выбрасывались как отходы, ненужное, мешающее, лишнее. Или нужное, нелишнее, но не могущее быть с такой скоростью адекватно переваренным этими неведомыми внутренними противоречивыми силами. В самом же центре все разогревалось до страшных температур, растапливая в одну магмическую массу не только снег, но и кирпич, стальные конструкции, здания Большого и Малого театров. То, что нынче всем представляют, рекомендуют в качестве таковых, есть жалкие их имитации. Причем сотворенные совсем недавно по весьма приблизительным копиям. Воспроизведенные по воспоминаниям оставшихся, жалких и бесполезных. Кто остался-то, посудите, – самые бессмысленные, душевно и нравственно слабые, не осмелившиеся, не нашедшие внутренних сил и мужества принять участие в последней великой мистериальной тризне. Так вот такие же и воспоминания их. Такие же и воспроизведения по их недостоверным, приглаженным, слабым, негероическим, нечувствительным к веяниям высшего, тайного и запредельного воспоминаниям.

Все, повторяю, все, за исключением первых спазматических выбросов, сжималось и больше не выпускалось наружу. Последние, затягиваемые во все увеличивающуюся массу коллапса, уже стремились туда, вернее, были туда стремимы способами почти невероятными. Я это видел сам и судил по неимоверно вытянутым в длину силуэтам, стелющимся на километры вдоль земли. Точка коллапса завершалась. Она завершала себя, изымая из повседневности.

В последний момент, когда мои слабеющие, отмирающие руки отказывались мне служить и я уже был почти готов ринуться вослед за всем и всеми, внезапно ударили страшные морозы, окончательно отсекшие всех ушедших от всех оставшихся. Я прямо рухнул у поручней магазина «Поросенок».

Мне рассказывали, правда по другому, более естественно-научномуповоду, что такое бывает. Редко, но бывает. Еще реже, буквально единожды, это бывает на глазах человека. Но чтобы не разрушив уровня его антропологии, способности восприятия и дальнейшего воспроизведения в памяти – подобное вообще невероятно. Практически чудо. Да ведь и случай, прямо скажем, неординарный – Смерть Великого Сталина. Научная же суть этого состоит в том, что в некоторых местах вдруг (неведомо почему – по не нашему соизволению) возникают локусы невероятной негоэнтропии, гиперструктурированности материи, правда за счет столь же невероятного возрастания в геометрической прогрессии на невероятном же, гораздо большем пространстве, чем пространство негоэнтропии, эффекта чудовищной энтропии. Ну, думаю, это всем понятно. Мне, во всяком случае, понятно. Да и тогда сразу же стало понятно.

Туда, в зону благостной негоэнтропии, через некоторое, достаточно краткое время уже больше не было доступа никому и ничему. Да и стремиться туда уже, собственно, было некому. Я бродил по пустынным улицам. По еще не губительному, но все крепчающему морозу. Доходил до Садового кольца, подбирая какие-то обрывки одежды или клочки вообще чего-то несуразного. Я шатался туда-сюда. Я был заворожен самим собой, естественным, свободным своим, непринужденным ходом на фоне воспоминания о страшном, неодолимом стремлении всех и вся к единой великой ненарекаемой центральной точке. Я пытался найти границу этого перехода, хотя бы слабые знаки ее наличия где-либо. Но все свободно парило, словно отпущенное. Нормально, правильно, но пустынно. Я искал, но не мог проникнуть в центр Кольца. Его как бы стерли с карты Москвы. И спросить было некого.

Усиливающиеся морозы наращивали слои льда и спрессованного снега над всем случившимся. Редкие блуждающие тыкались в разные стороны. Никто не мог обнаружить не только единого правильного, но даже собственного сколько-нибудь осмысленного направления движения. Стояла тишина.

Скоро с наросшего снежно-ледяного вала Садового кольца можно было с ужасом и замиранием сердца следить контуры чернеющего котлована – слабо подрагивающего, неразличимого, исчезнувшего центра Москвы. Собственно, непонятно, что наблюдалось, так как не наблюдалось ничего. Подрагивало только нечто вторично, третично соприкасавшееся даже не с ним самим, а с его реальным отсутствием. С Ничто. Как говорится в апофатике – полнейшая незамутненная шунья.

Эта странная, описанная нами во всей ее странности и величии тяга увела с собой всех насекомых, мышей, крыс, тараканов и клопов. Город мгновенно стерильно очистился, стал как-то даже опасен для жизни своей спиртовой перенасыщенной дистиллированностью. Но стало спокойно и ненавязчиво. Как говаривали в свое время: сервис ненавязчивый, цвет немаркий, детство незапоминающееся. Несколько тревожило полнейшее безлюдье. Правда, скоро поблескивающие снежные поверхности города покрыли кошки, тайной силой вынесенные наружу в неимоверных количествах. Тут я припомнил некие предварительные, как бы родовые мучения моего кота, провидчески или скорее приуготовительно проходившего такого рода инициационное приуготовление. Они, кошки, имели какую-то внутреннюю силу противостоять этому затягиванию в полнейшее пропадание. Говорят, такое с ними бывает, вернее, такое им свойственно с давних, дохристианских времен. То ли какая-то наследственная ассирийская сила, то ли просто порода такая. Но вот есть как есть. Я рассказываю, как было. Я не судья ни им, ни происходящему. Как тогда, так и теперь это превосходит силу моего разумения. Кошки сидели, поджав под себя лапки, вяло поглядывая по сторонам. Изредка какая-нибудь из них вскидывалась и как водяной всплеск выбрасывалась вверх за отдельной, откуда неведомо взявшейся мошкой. Затем мягким сгруппировавшимся комком опускалась вниз. Остальные внимательно следили.

Потом снега, естественно, растаяли. Кошки разошлись. Почему-то никто не озаботился проследить пути и маршруты их исчезновения. Может быть, некий же подобный, но иной, только им предназначенный и только над ними имеющий власть коллапс в самом видном месте Москвы, но никем не замечаемый, убрал их всех. Кроме некоторых, которые уцелели. Вроде нашего кота.

Хлынули воды, омыли обуглившийся, усыпанный пеплом центр города. Следом пришли откуда-то новые поселенцы, но не в таком большом количестве и ничего не помнившие. Все отстроили заново, не помня, что было и воздвигалось раньше на этих некогда густозаселенных местах. Построили не лучше, но и не то чтобы намного хуже.

Я говорил им:

– Но ведь как все было страшно!

– Что страшно? – удивлялись они.

– Ну, когда он умер.

– Кто он? почему умер?

– Ну как же! когда все хлынули сюда, увлекая за собой пространство и время. Мой кот еще заранее взвыл.

– А, кот. Понятно. Коты всегда грозу чуют.

– Вот-вот. Именно. Он учуял грозу.

– Понятно. В этом нет ничего удивительного.

– Но ведь они стянули на себя все предыдущее пространство и время!

– Какое время?

– Ну, 1952, 1951, 1950, 1949-й, с 1948 по 1930 годы, 1929, 1928, 1927-й, с 1926 по 1914-й, с 1913 по 1837-й, с 1836 по 1800 годы!

– Да нет, – отвечали они, – все нормально! Сейчас 1954 или 1956 год. Весна. Оттепель.

– Да, оттепель, – отвечал я, повзрослевший на своем Сиротском переулке, переименованном тогда в улицу Шухова. И справедливо. Какой он сиротский? Но и Шухова ли! Хотя, конечно, башня стоит. Инженер ее построил, по имени Шухов. Все правильно. Через некоторое время я обнаружил даже новый дощатый забор, обносивший и прятавший школу КГБ. Так говорили. Обнаружил на рынке картошку уже не по 1р. 50 коп., а, так сказать, на пятерку (пять рублей) три (три килограмма). Обнаружил, что все три моих необыкновенных умения, воспитанные, образованные предыдущей осмысленной жизнью, оказались ненужными, никчемными. Умение первое – поедать со стремительной скоростью, невзирая на буквально обжигающую температуру, куски снятой прямо с огня пищи. Умение второе – необыкновенным внутренним чутьем понимать, ощущать очередь, ее внутреннюю структуру, направления и слабые места. Умение сразу же вычислить наиболее перспективное место, пристроиться и начать физическое и психологическое давление на впереди стоящих.

– Гражданин, что вы все напираете?

– Я? Напираю? Просто на меня сзади давят.

– А вы что, не можете чуть попридержать?

– Как же это я могу попридержать? – притворно удивлялся я. Но результат давления был налицо. Впереди стоящие сами возбуждались, начинали поторапливать следующих, не оставляя им времени на раздумье и ненужные промедления.

И третье, может быть единственное сохранившее свою некоторую тактически-поведенческую ценность, – умение стремительно пробираться сквозь людскую толпу любой густоты.

Да что они, мои умения, при нынешней немыслимой технической и технологической оснащенности новых поколений! Даже говорить-то о том не хочется. Все пошло прахом.

Вот практически все.

МИЛИЦАНЕР МОСКОВСКИЙ

Он обычно смотрится вертикальным. То есть, конечно, он не есть вертикален каким-то необычайным образом, отличным от иной попавшейся на глаза вертикали, особенно антропоморфной. Нет. Но он по внутренней сути своей вертикален. Направлением снизу вверх в восхождении, редукции. И сверху вниз в нисхождении, эманации. Это, конечно, понятно. Но что-то и напоминает.

– Стой, стой, это что-то напоминает?

– Что же это тебе, миленький, напоминает?

– Что-то очень, очень знакомое.

– Естественно, знакомое. Это ведь обычная ось коммуникации человека с высшим, небесным, в мифологии обычно обозначаемая через пространственно-метафорическое уподобление неким доминирующим направлениям.

– Ну что же, пусть будет так.

– Не будет, а есть.

– Пусть будет есть, – соглашаюсь я.

Да, да, именно подобное обозначение, утверждение, подчеркивание вертикали, постоянное ее акцентирование и есть, вернее было, основной функцией Милицанера. Все ведь вокруг мельтешат, спешат, перечеркивая свою маленькую, малюсенькую вертикальность беспрерывными беспорядочными горизонтальными перемещениями. И только он стоит. Стоит как посредник между Государством Небесным и государством земным. Вот он и сейчас стоит в мышиной форме, причастный, естественно, в своей нижней части нашей земной мышиной суете. Каков же он в высотных своих частях, формах, образах, состояниях? Это открыто только чистому умному зрению, как говаривали раньше. И вот там уже он открывается этому чистому умному зрению как некое светящееся, прозрачное, хрустальное, легко позвякивающее, не подверженное изменениям и порче, подвижное, легкое. Как некий быстрый высотный лифт, стремительно-бесшумно перемещающийся по вертикальной оси. Внутри его как будто что-то темнеет. Сгусток какойто. Содержимое какое-то. Нечто. То, вернее тот, кто перемещается и что перемещаемо. Это фейерично и неугрожающе. И ненавязчиво. Не хочешь – не созерцай. Оно существует и без твоего созерцания. Оно сущностно. Это и есть Милицанер. Но в нижней своей сути, человекообразном агрегатном состоянии, конечно, он не столь терпим и всеприемлющ. Внизу он диктующ и учителен. А что делать? Что поделаешь с нами, неразумными? Он насильствен, но и страдающ. Он насильствен в меру, а страдающ без меры. Что, конечно же, не всеми, да практически никем наблюдаемо и оценено быть не может. Его страдания вызваны естественной несовместимостью небесного с земным. Эти страдания очеловечивают его, но отнюдь не расслабляют – это его служение.

Естественно, я говорю об идеале. И, естественно, я говорю о внятности, явленности этого образа вовне и осознанности для самого себя Милицанера, увы, уже прошлого. Доперестроечного. Но он был! Был! Он был явлен мне прямо посередине Внуковского шоссе, ведущего на правительственный аэродром. В пересечении его прямого стояния со стремительным движением проносящихся правительственных руководящих машин – энергией земного – в этой концентрированной, осмысленной крестообразной фиксированности являлась высшая осмысленность жизни. Я это видел не раз.

В отличие от предыдущих глав-описаний, мне не приходится напрягать память, вступать в сложные отношения со всякого рода искажениями, желаниями искажений, искажениями желаний, смутой и насильственностью как бы насильственно выпрямленных воспоминаний. Или воспоминаний, навязываемых страхом искажений, провалов, реальной невозможностью избежать ни первого, ни второго, ни третьего, ни возможных пятого, шестого, десятого, двадцатого, двадцать первого, наконец. Здесь же все ясно, независимо от мелких или крупных жизненных пертурбаций. Здесь все парит в нетленности. Здесь нет прошлого, в субстанциональном смысле. Все отчетливо читаемо, как картина, открытая для любого взглядывающего в этом направлении, вглядывающегося, умеющего и имеющего подобный дар. Кому этот дар попущен высшим соизволением. Да, естественно, мы не скрываем, нужна определенная оптика. Где взять ее? А вот здесь и взять.

Милицанер неординарен и неодноразов. Но его как бы повторяемая, воспроизводящаяся множественность замечаема (была замечаема – подтверждаем прошлое время реального и явного бытия этого феномена) среди обыденных неповторяемых явлений. Либо повторяемых, но нечасто или необязательно. То есть вокруг было много всего другого значительного – Большой театр с Лемешевым и Козловским, например. Рассказывали, как поклонницы этих двух разных сладкогласных российских теноров-соловьев сталкивались у служебного входа в Большой. И тут начиналось. Что тут начиналось! Тут начиналось невообразимое. После двух-трехчасовых борений, крайние, еще не подмятые, не отошедшие в астрал, бежали за подмогой, поднимая заводские окраины, рабочие поселки и дальние посады. Постепенно на Театральную площадь подтягивалось нечто резиноподобное – извивающаяся, проминаемая, но не отменяемая никакими усилиями людская масса. Все шло, текло, наливалось. А после 7 часов вечера, когда кончался рабочий день, из дальних пригородов подоспевали никому не известные вооруженные отряды, одетые в длинные шинели и лохматые высокие папахи. Навстречу им, наоборот, выступали некие низкорослые, косматые, с непокрытыми головами, гортанными выкликами, заполнявшими весь воздух над площадью. А площадь-то, Господи, кто знает, крохотная по своим размерам для событий подобного масштаба. Она не могла вместить всех молотящих, колотящих, превращающих друг друга в жидкую слякоть людей. Вырваться наружу уже не представлялось никакой физической возможности. Да и силовое поле задействованных психических и синергических энергий было столь сильно, что отбрасывало уже по разные стороны старавшихся выбраться наружу и стремившихся присоединиться к событию после 12 часов пополуночи. Внутри там что-то сжималось, сжималось, сжалось! Колонны театра подломились, и все рухнуло, ухнуло вниз. Вместе с этим рухнули, ухнули славные имена Большого театра, его премьеры, гордость советского оперного и балетного искусства. Большой уже никогда не смог оправиться. Те, кто помнят певцов прошлого, рассказывают прямо невероятные истории. Рассказывают о том, как слушали целые оперы, звуки родимых голосов, далеко за Садовым кольцом, лишь легонько разворачивая головы в сторону Театральной площади. Чуть-чуть приподнявшись и напрягши слух, различали все слова, тончайшие нюансы, тишайшее пьяно теноров и сопрано, доносившихся вживую от театра в те, еще не радиофицированные и, уж конечно, нетелевизионные времена. Балерины же совершали и вовсе что-то невообразимое. В своих неземных прыжках они вдруг исчезали из поля зрения зрителей и страны на месяцы, годы, объявляясь впоследствии в самых невероятных местах. Со временем подобным образом большая часть балетной труппы Большого оказалась вне пределов страны. Там, далеко от славной альма-матер, обнаружили Нуриева, Осипенко, Барышникова, Годунова. Да кого там только не обнаружили! Сейчас подобного не наблюдается. Да сейчас это и не нужно. Сейчас этого бы просто и не оценили.

Но ведь есть нечто, сохранившееся доныне, по чему и сейчас можно судить о былом величии, – Малый театр, например, почти не тронутый в своем величии. Тишинский рынок, например. Та же Третьяковская галерея. Ну, что еще? Университет на Ленинских горах. Манеж, Садовое кольцо. Что еще? Парк культуры и отдыха имени Горького, Петергоф, Пушкинский музей. Еще-то что? Ну, Андреевский спуск, Дворцовая набережная, Серные источники, Джвари, Биби Ханым, Ипатьевский монастырь. Что еще? Естественно – работа, отдых, кино, разнообразные события и происшествия окружали людей. Но все это возникало, надувалось, длилось, рушилось как бы самообразующееся, а не изначально и неотменимо предположенное, как в случае с Милицанером. И это не одно и то же.

Помню, бродил возле нашего дома милиционер дядя Вася. Мне уже доводилось рассказывать о нем. Я же, убогий хромоножка, инвалид детства, ковылял рядом с ним, трогательно, почти пародийно, с прихрамыванием, изображая его патрульную стройную походку. Он улыбался. Улыбалась и моя бабушка. Потом из посольства или консульства, которое он охранял, выходил какой-нибудь иноземец. Дядя Вася, не теряя достоинства, козырял ему четко и отрывисто. Иноземец понимающе улыбался. Улыбался и мне. Сдержанно в ответ улыбался дядя Вася. Светило солнце. Все улыбались. Одет иноземец был строго, чисто, с блистательно начищенными ботинками. И, надо сказать, дядя Вася выдерживал сравнение с ним в своей отглаженной, неплохо скроенной форме с сияющими сапогами. Он просто парил на контрасте с прочим окружающим охламонистым населением, обряженным во что-то неглаженое, слежавшееся, попахивающее то ли подвалом, то ли чуланом, то ли сырым мышиным сарайчиком на удаленном подмосковном участочке. Полуразваливающаяся, многолетняя, последней послевоенной десятилетней давности покупки обувь, не подлежащая чистке никакими там щетками-гуталинами, перемотанная проволокой или более изящной бечевочкой, дабы предохранить стремящуюся прочь подошву, убого и предупреждающе шлепала об асфальт. Однако же, однако же и у нас нашлось кое-что в противовес, в ответ этой наглой, самодовольной доминации зарубежной вычищенности, отутюженности, выстроенности и космичности. Дядя Вася являлсянашим достойным ответом. Вернее, не сам дядя Вася в его единичности и естественной понятночеловеческой слабости, вернее, ответственности и силе. Но в своем статусном величии, облаченном в прекрасную, отглаженную, начищенную в области пуговиц и сапог форму. Дядя Вася раскланивался с иноземцем как равный, с некой даже улыбкой величия и снисхождения, прощающего, отпускающего всему окружающему его глупые, неосознаваемые грехи. Иноземцам же – всевозможные их коварства, проступки и каверзы, совершаемые по неведению и темноте, но зачастую осмысленно, сознательно, с подлой целью, впрочем легко разгадываемой и устраняемой тем же дядей Васей.

И вообще, не только в понятной и легко объяснимой области милиции, но на всем пространстве послевоенного восстанавливающегося бытия проглядывали явные черты строительности, упорядоченности. Формой и униформой стремительно одевались, обрастали все страты, даже небольшие группки нашего сурового общества. В зеленыйцвет обрядились непреклонные таинственные юристы. В прекрасныхпальто горчичного цвета и, очевидно, в таком же прочем исподнем, мною никогда не виденном по причине недосягаемости интимных и приватно-служебных сфер этого круга, бродили таинственные, недоступные простому пониманию работники ведомства иностранных дел. Более открытые простодушные горняки, железнодорожники и кто-то там еще нарядились в строгую черную, но непугающую униформу. Банковские работники, как мне смутно вспоминается, в своем одеянии вполне спутывались то ли с прокурорским населением, то ли еще с кем. Студенты наряжались в свое, дворники в традиционно свое. И не без удовольствия, ответственности и гордости. Врачи мелькали в ослепительно белых халатах с золотыми нашивками на рукавах, относившими их обладателей к различным званиям, категориям и статусам. В белые же халаты одевались и различнейшие продавцы продовольственных отделов, но без медицинской серьезности, ответственности и значимости. Продавцы промтоваров стояли за прилавками или бродили по залам в неком синем или коричневом. Школьницы объявлялись в трогательном сочетании коричневых платьиц с черными фартучками. По праздникам же, напоминая неземных стрекоз со смутным эротическим намеком, они порхали в белых фартучках. Господи, как это было прекрасно! Особенно для сизоватых, затянутых в гимнастерки и глупые ремни с бляшками школьников мужского (ну, в основном будущего мужского) пола, обучавшихся тогда в отдельных школах. Все это весело, слаженно и осмысленно кружилось, как праздничные часовые механизмы, вбегая, выбегая, распахивая и хлопая дверьми, уносясь с портфелями и свертками под мышками, взирая осмысленными строгими взглядами.

Да что там говорить!

Я замирал от восторга, когда наш рослый бравый сосед по квартире, горняк, в чине, пересчитываемом на армейский, полковника, шумно растворял парадную дверь и следовал в свою комнату. Какова же была мера непонимания, каждодневного недоумения, когда чуть позже я натыкался на него в кухне, разоблаченного, в какой-то помятой, застиранной помеси пижамы и тренировочного, растянутого на коленях костюма. Обрюзгший, неузнаваемый, пьяноватый и развязный, он сидел, развалившись на разваливающемся стуле и тупо смотря в какую-то точку.

– Ну что, бузуй? – обращался он ко мне, обзывая почему-то бузуем. Я молчал.

– Как учишься? – Этот вопрос, заданный в таком неосмысленном одеянии, вызывал у меня недоумение, желание дать отпор если не грубостью и бестактностью, то вполне читаемым неприятием и насупленностью.

– Нормально! – отвечал я

– Что значит – нормально? – повышал он голос. – Что значит – нормально? Нормально – это никак. Хорошо или плохо? – Но я его в таком виде не пугался.

– Нормально, – повторял я.

– Ну, нормально, значит, нормально, – соглашался он, не чувствуя за собой права и силы настаивать. – Значит, нормально. Нормально – оно всегда нормально. Это лучше, чем ненормально. Вот ненормально – это плохо. Правильно? Вот психи – они ненормальные. А раз нормально – значит, все в порядке. Правда, бузуй? Вот и нормально, – хихикал он под конец.

Я смотрел на него, с неприязнью замечая, как растекается его не сдерживаемое внешней формой жидковатое тело. Оно распирало слабую резинку штанов, переваливало через край и отвисало до полу. Чуть сплющившись, полежавши, оно начинало расползаться по кухне. Оно плыло бесшумно, но с чуть слышным шипением. Поднимаясь как тесто, постепенно заполняло всю кухню, вываливаясь в коридор. Ничем не ограничиваемое, подпирало стены комнат и проламывало входную дверь. Даже вспугнутые мелкие крысы, выскакивающие из своих заполненных непонятной пухлой консистенцией нор, обнюхивавшие пузырчатую плоть соседа, в своих одинаковых унифицированных сереньких формах казались самой организованностью и осмысленностью. Телесное же тесто, продавливая потолки и полы, вываливалось на улицу. Ползло оно медленно. За 9 – 10 часов, не раньше, по всей вероятности, достигало Красной площади, где и заставала его утренняя побудка —

первый заводской гудок и гимн Советского Союза из черного репродуктора. Оно вздрагивало, испуганно поджимало края, застывало, пошевеливаясь, и начинало стремительно сокращаться, оставляя за собой пустынные холодеющие улицы, готовые к приему молодых, энергичных людских потоков.

Мой сосед-полковник выходил, пофыркивая, из ванной, уже полуоблаченный в строгий черный свой мундир.

– Как дела, командир? – спрашивал он весело.

– Хорошо, – скромно отвечал я.

– Правильный ответ. Так держать – хвост пистолетом, а нос колбасой, – улыбался он, проходил в свою комнату. Через минуту, строгий, решительный, резко отворял дверь и исчезал в утреннем потоке. Он был прекрасен. Я замирал в восхищении, подтягивал свой полуармейский ремень, аккуратно застегивал на все пуговицы форменный китель и отправлялся в школу.

У милиции же в те первые послевоенные годы форма была густо-синяя, отражавшая тогдашнюю несомненную близость, сопричастность небесному. В отличие, заметим, от поздней серой мышиной, во все большей и большей ее приближенности к нижней жизни, до полнейшего совпадения с ней в наши смутные времена. Думается, дядя Вася не смог бы даже натянуть ее на себя. Для этого нужна другая натура, другая суть, даже соматика иная. А тогда милиция, выделяясь, ходила по городу патрулями, скакала на лошадях, оттесняя безумные неосмысленные толпы болельщиков от стадиона «Динамо», ловила правонарушителей, сияла на парадах. Ей многое было дано. Но и требовалось от нее неизмеримо большее и высокое. Да, она была способна на это.

В ней соединялись провидение и смелость этого провидения. Как, например, в давней истории, рассказываемой в шутку, но, естественно, при сохранении полнейшего уважения. Это времена памятных беспорядков, когда некие странно-пришедшие люди, по ошибке допущенные в Москву, вдруг предприняли попытку неких показательных беспорядков. Они буквально громили все вокруг. Безумие со скоростью эпидемии набросилось на город, заражая обычно вполне спокойных законопослушных граждан. Почти все население беспорядочно носилось по городу с красными лицами и выпученными глазами. Каждый встречный пытался, норовил заехать кулаком в лицо любому попадавшемуся. Некий род анестезии, вселенный в людей, совершенно снимал ощущение какой-либо болезненности. И вообще как бы изолировал всю ментальную и нервно-рефлексивную жизнь и деятельность от воздействий физического непотребства. Что было делать? Ясно, что пришлось обратиться к милиции, наделив ее исключительными полномочиями, дабы народ буквально не самоистребился. Ввели особый режим. По улицам разрешалось ходить только в одиночку. В крайнем случае вдвоем под ручку, но только разнополым существам либо с малолетними детьми. Все остальное строжайше запрещалось. При нарушении разрешалось стрелять незамедлительно. После 7 часов разрешалось стрелять по любому движущемуся предмету. После этого времени уже ни одному живому существу, кроме, естественно, милиции, на улице быть не позволялось. Ну, известное дело – комендантский час. И вот в шутку, а может, и не в шутку, рассказывали, как шли два милиционера в 6 часов 30 минут, то есть за полчаса до начала комендантского часа. Один из них замечает вдалеке гражданскую фигуру и стреляет. Фигура падает и больше не шевелится.

– Зачем ты выстрелил? Ведь до начала комендантского часа осталось целых полчаса! – обращается один милиционер к другому с некоторым укором. Он понимает, конечно, что служба, что товарищ-милиционер вполне принадлежит вместе с ним к некой выделенной касте советского народонаселения, но все же есть какие-то пределы. Причем пределы очень даже строгие. То есть, нарушая их в своем метафизическом статусе, ты нарушаешь законы не земные, но метафизические и, соответственно, достоин наказания именно метафизического. Что это за такое метафизическое наказание – нам не дано знать. Но они, милиционеры, знают. Вернее, знали, так как нынешние – уже вполне обыденные существа. Ничто метафизическое им не ведомо. А тогда знали и ведали.

– Ведь до наступления комендантского часа еще минут двадцать пять! – продолжает с той же укоризной первый.

– Да я его знаю, – умиротворяюще отвечает второй.

– Ну и что?

– Он живет рядом со мной.

– Ну и что?

– До начала комендантского часа все равно не успеет.

– А-а-аа. Тогда ладно.

Вот такое рассказывали. Но с пониманием. Безо всякого там укора или неуместной насмешки.

Нелегко в городах. А особенно в Москве. Ведь Москва всегда на виду, на особом режиме.

Вот посудите. Москва сама по себе город большой. Населенный, перенаселенный, раскиданный, трудноохватываемый, гигантский, безмерный даже – миллионов 20–30 где-то. Из этого числа женщин насчитывалось больше половины, процентов 58. Миллионов 17–18. Определить их число не очень-то представлялось и возможным. Они как бы пульсировали, видоизменялись, отслаивая от себя порою весьма многочисленных детей, а то забирая их обратно. Да вообще вся страна, насчитывавшая тогда около 850 миллионов населения, тоже пульсировала, то сжимаясь до размеров Москвы, оставляя огромные пустынные, незаселенные пространства, окаймленные цепочками раскиданных пограничников, видневшихся из-за разного рода укрытий только поблескивающими кончиками штыков и слышимых только по лаю своих верных недремлющих псов. То снова население растекалось, заполняя очистившиеся, жаждущие наполнения вены и артерии дорог, трубопроводов, рек и воздушных путей.

Дети, в свою очередь, временами составляли почти 90 % населения Москвы, заполняя все непереносимым шумом и бестолковостью. Тогда их можно было просто возненавидеть. Их порой таки возненавиждывали с необыкновенной силой. Проходящие с силой и нарочитой болезненностью пихали их и отталкивали. Некоторые заходились в жестокости, нещадно избивая их, доходя порой до членовредительства. Естественно, что милиция не могла допустить беспорядка и своеволий. Она отгоняла не в меру ожесточившихся, пытавшихся даже через плечо оттесняющего милиционера все еще как-то достать отвратительного младенца либо рукой, либо ногой. Но милиция справлялась с задачей, увещевала взрослых, уговаривала продолжать свой путь на работу или по делам. Ведь таким образом порой застывала деловая жизнь города. Все трудоспособное население высыпало на улицы, занимаясь неистовым истязанием невыносимых детей и детишек. Милиция ежедневно упорно, терпеливо приводила все в порядок. Младенцев развозили по назначению – в больницы, в детские приюты, по домам, в морги. Напряженные дни милицейской жизни длились достаточно долго, пока все не успокоилось само собой. Взрослые просто смирились с неизбежным положением вещей. Потом помягчели, подобрели, прониклись к детям даже некой нежностью. В наши дни мы уже видим, что неудобно пройти мимо ребенка, не погладив его по пушистой головке или не подарив ему конфетку.

Иногда же дети полностью исчезали из города. Особенно во время летних каникул. Но в среднем, думаю, их было не больше 50–60 миллионов. Ну, может, на миллион-другой побольше. Или поменьше. Будучи сам тогда ребенком, могу и ошибиться – подростков старше меня года на два-три я уже почитал за старших и взрослых. Так что без страха и сомнения можем накинуть еще миллионов 10.

Треть же от всех населявших город и его бесконечные, порой неопределимые окрестности были старики со старухами. Уследить их нелегко, так как они постоянно вымирали. Но на замену им тут же вставали новые, более многочисленные. Порою казалось, что они обнимали все 900-миллионное население столицы. Временами же их было трудно даже просто обнаружить на улицах и на привычных скамейках возле домов. Говорили, что всех разом сажали на многочисленные дырявые баржи, высылали в какието удаленные монастыри, пустынные, необитаемые местности, покрытые вечными льдами и торосами, дабы они не портили вид столицы, ее молодой поступательный дух. Говорили, что многие баржи просто не доплывали до мест назначения. Говорили даже, что ни одна баржа не пришла в предписанный ей порт. Не знаю. Не буду врать или преувеличивать. Не я это говорил – мне это говорили.

Но тут же нарастали новые в гораздо большем числе. Думается, что способ борьбы с ними должен был бы быть радикально иным. Но слабость страны, ее податливость на все как бы человеческое не позволяли принять четкое, раз навсегда окончательное решение. Особенно в последние годы, когда власть вовсе выпустила всех стариков в социальную жизнь, определив им почетные места, неоправданно значительные роли в государственной и общественной жизни. Чем это кончилось – все мы отлично знаем. Однако в те времена весьма серьезно изучалась, возымела неодолимое влияние в массах и в высших кругах теория известного русского мыслителя Федорова. По его технологии стареющих клали в специально приготовленную землю на омоложение, а потом особыми приемами, тонкими методами возвращали к жизни. Метод не довели до полнейшей безошибочности. Страна наполнялась новыми, не знавшими сомнения и упрека существами. Порой их трудно было даже принять за что-либо антропоморфное. Правда, потом они вполне этого достигали, становились практически неотличимы от нормальных граждан. Лица их были обтянуты странноватой матово-бледной кожей без единой морщиночки. Движения несколько угловаты, но с годами обретали большую пластичность. Речь отрывиста, но вполне логически выстроена. Они уже никогда больше не старели. Не знаю, умирали ли они заново, но известно, что исчезали куда-то безвозвратно. Возможно, в некие накопители. Однако же себялюбивые, властолюбивые и сластолюбивые кремлевские старцы, к 70-м годам захватившие власть в стране, не захотели проходить эту неприятную и достаточно мучительную процедуру. Набравшись в земле неких неведомых всем остальным наземным существам знаний, они заперлись в Кремле и ночами пытались отыскать, вскрыть тайные магические имена обстоявшей их и нас действительности. Те имена, одно произнесение которых заставляло все вокруг вздрогнуть, пасть на колени и прошептать хриплым грозовым голосом:

– Что надобно вам, старче?

– Служи нам!

– Я устал!

– Приказываем, служи нам! – перенапрягали свои слабые качающиеся голоса старцы.

– Что же я могу сделать?

– Стань прекрасным, радостным, сильным, непобедимым великим и вечным Социализмом! – бормотали они.

– Я не могу-ууу!

– Можешь. Можешь, – настаивали скрипучими голосами старцы.

– Ну вот вам все, что я могу, – отвечал голос.

А обстоял нас тогда плохой-неплохой, но налично существовавший социализм. Старцы, напрягаясь в темных занавешенных комнатах Кремлевского дворца, бледнея, серея, подрагивая пергаментными складками, обвисшими их лица и шеи, впадали в транс и что-тобормотали. Их бормотания были абсолютно невнятны ни их ближайшему окружению, ни даже квалифицированным консультантам. Наружу в народ это выходило странным перебиранием прилагательных к субстанциональному эйдосу «социализм» – построенный социализм, завершенный социализм, развитой социализм, реальный социализм, интегративный социализм, транзитивный, этократический, субверсивный, трансцендентный и пр. У старцев самих не оставалось силы сверить весь список эманационных имен, идущих от магических глубин в профанические открытые пространства социума. Они уставали, прикрывали многослойные веки. Не имея возможности умереть, просто застывали, длились в иных ответвлениях пространства и времени.

Но все исследования по воскрешению закрыли, дабы не создавать ненужной конкуренции между уже воскрешенными (число их, кажется, достигало миллионов 150–180) и вновь прибывающими. Боюсь, исследования закрыты навсегда, во всяком случае, я уже никогда не встречал каких-либо упоминаний о них. А жаль. Да и существ подобных тоже больше не встречалось.

Однако вернемся к будням.

Рабочий класс столицы составлял примерно две трети от общего числа занятого населения. В Москве тогда процветала крупная промышленность – сталелитейные заводы, угольные шахты, добыча разного рода металлов и полезных ископаемых. Многовагонные составы грохотали по ночам, пересекая Москву во всех направлениях, от ее юга, Беляева например, где располагались марганцовые разработки, к отстоящим на 12–13 часов пути северным ее огромным перерабатывающим комбинатам, расположенным в районе Сокола. Все это гудело, вздымалось, дымилось, росло, торжествовало и побеждало.

Половина от оставшихся была занята в сфере обслуживания, транспорта, в рыболовецких и охотничьих хозяйствах, служила в разного рода войсках, численностью доходивших в мирное время до 100–120 миллионов. В минуты же опасности число их упятерялось, усемерялось, удесятерялось. А в случаях часто возникавшей смертельной опасности они покрывали всю землю своими 3–4 миллиардами окопавшихся, стрелявших, летящих, наступающих и побеждающих единиц. Также многие ходили, уходили, приходили назад на судах военного и гражданского флота, засевали огромные поля на окраинах города и в самом ее центре. Другая половина – административный аппарат. Оставшаяся часть являла собой научных работников, работников культуры, Героев Социалистического Труда, народных учителей и художников, академиков, лауреатов Сталинской, Ленинской, Государственной и Нобелевской премий. Было немало также спортсменов и артистов. Таких, как Уланова, Плисецкая, Коненков, Капица, Келдыш, Яшин, Старшинов, Паустовский, Фадеев, Прокофьев, Мравинский, Мичурин, Астангов, Гиллельс, братья Манн, Роднина, Серов, Шостакович, Ландау, Кюри, Лысенко, Глазунов, Сартр, Римский-Корсаков и др. Ну практически любых наций и вероисповеданий. И все это в строгом соответствии, точной пропорциональности к нациям и религиям, здесь тогда бытовавшим и расцветавшим. Влиятельные авторитетные ученые утверждали, что многие из них просто в древности или немного попозже здесь и возникли, а потом уже распространились по всему свету. Не могу указать, какие именно, но примерно половина из всех нынче известных.

В общем, народу было много. Он весь был как бы размазан по огромной территории белого снежного пространства, изредка перебегаемого небольшими, а то и большими горными хребтами, поросшими огромными массивами густой хвойной растительности, голубыми, а вернее даже, черными и непрозрачными гладями почти вертикально вздымающихся вод, окаймленных, как бы обгрызенных глыбами ледяных торосов и кромкой ледяных же границ потустороннего, неведомого и запредельного.

Все это раскинулось плоско, низко, горизонтально. Только Милицанер высился, виднелся, вертикален. При низкой облачности голова его порой терялась в небесах. При сильном же снегопаде ноги по колено врастали в сугробы. Да, Милицанер вертикален по определению. Как вот, скажем, напротив, воин по определению – мертвый и горизонтальный. Он горизонтальный, как баррикады, преграды, рвы, линия Мажино, эшелонированная оборона, системы долговременных и подвижных огневых точек обороны, оборонная и наступательная военные стратегии, фланговые обхваты и клещи, стратегия побеждать, внедрение и распространение по огромной территории и пр. Милицанер же вертикален: ноги – здесь, а голова – там.

Но, конечно, не все так просто. Помню, напротив нашего дома располагалась сберкасса. Около нее бродил милиционер. Вернее, не бродил, а обходил вверенный ему участок перед входом в сберкассу. Чем-то он даже напоминал мне милиционера дядю Васю из моего незабвенного, более раннего, чем здесь описывается, детства. Так вот, Милицанер обходил вверенный ему участок. Обходил каждодневно, ежечасно, просто и уверенно Правда, несколько позднее я обнаружил, что обходил вовсе не один Милицанер. Их несло службу там несколько, менявшихся каждый третий день. Но все-таки это был – Он. И он был вполне раскован и непринужден. А что ему было быть принужденным-то? Работа прекрасная. Положение завидное. Должность уважаема. Надо сказать, что в те времена уважение, даже почитание Милицанера поднялось столь высоко, что он просто одним своим присутствием, явлением своей значимой формы и амуниции, одним своим наличием вносил порядок, гармонию в любую жизненную ситуацию. Даже рискованную и криминальную. Вот только что она, ситуация, была черт-те что – хаос! Нестроение! Ужас даже! Но является Милицанер – и все тут же обретает стройность, прозрачность, понятность. Все обретает меру и вес. Все определяется по отсчету от него, как от некой точки начала координат. Посему пистолет на его боку висел просто некой геральдически значимой деталью рыцарского одеяния.

Я ходил и созерцал его в каком-то неописуемом экстатическом обожании. Мне представлялось, да я имел тому прямые подтверждения, что в этом далеко не одинок. То есть я даже не видел кого-нибудь, кто бы был одинок в обратном. Конечно, иногда жизнь вносила в эти строгие членения и различения небольшие путаности. Возможно даже, что путаностей никаких не существовало. Просто слабая еще по причине детства сила и тонкость узнавания, угадывания, различения. У нас в доме прямо – вправду, некое чудо! – жил живой Милицанер. Это потом уже, обитаясь на улице Волгина напротив Высшей школы милиции, я видел целые стада в однообразной серой милицейской форме, текущие к зданию по утрам и растекающиеся из него по вечерам. Такое их множество несколько смывало смысл единичного служения и стояния. Правда, при некоем мысленно-духовном усилии можно было вырисовать над их разъединенным количеством некий собирающийся единый образ Милицанера. Да времена уже другие. Уже входили в права совсем другие понятия единичности, способы личностного определения и самоопределения. Но в ту давнюю пору Милицанер, проживающий как все, по-простому, в одном с тобой доме, было откровением. Вдобавок ко всему у него существовал сын моего возраста. Мы с ним временами, но нечасто играли. Я даже имени его не запомнил. На него, видимо, в моем сознании не распространялось облако сакральности, окружавшее самого Милицанера-отца. То есть я тогда точно и однозначно, по сути абсолютно правильно понимал служение, статус и конкретность милицейского вочеловеченного обитания. Так вот, однажды, подравшись с этим сыном, я разбил ему нос. Среди детей подобное случается нередко. Ну, разбил и разбил. Гордиться бы надо этой первой победой на жизненном пути. Но ужас обуял меня. Я вдруг представил себе за спиной мальчика фигуру даже не его отца, а Милицанера. Экстраординарность данного события позволила мне допустить возможность наличия в нем, абстрактном милиционере, отцовских чувств и способности незамедлительного вмешательства. Ну, конечно, основанием все-таки являлось мое несомненное преступление. Под рев обиженного я бросился вон со двора и целый день блуждал черт-те где. Посещал какие-то удаленные места Кольцевой железнодорожной станции, угольные склады с углем, просыпающимся сквозь худые стены. Беседовал с какими-то полузаинтересованными, перепачканными рабочими и работницами:

– Ты что здесь бродишь? Мамку ищешь?

– Не-ет, – мычал я неразборчиво в ответ.

– А где она работает?

– Вон там, – неопределенно кивал я головой куда-то вдаль.

– А, в литейке. Ну беги, а то обед скоро.

Я спешил в неведомом мне самому направлении. Только поздним вечером, буквально стелясь вдоль стены дома, оглядываясь, в ожидании внезапного возникновения страшной карающей фигуры в мундире, я пробрался в свою квартиру. Под назидательные восклицания отца и укоряющие взоры матери я успокоился и моментально заснул. Во сне виделось странное тесное помещение, моментально расширившееся до непомерного размера. По нему туда-сюда носилось облако. Потом пришел старый строгий учитель из нашей школы и стал спрашивать какие-то вопросы. Я молчал. Учитель смотрел долго и внимательно. Потом оказалось, что это просто его портрет, висящий почему-то на стене в недопустимом соседстве с портретом одного из наиважнейших руководителей того времени.

Тем странней и непонятней было увиденное мной однажды морозным утром сквозь окно, покрытое толстым прихотливым ледяным узором. Протирая глаза и привычно хныкая в ожидании неприятной манной каши с большими непрожевываемыми комками, выхода из теплой квартиры на открытое морозное пространство еще не приготовленного к нормальной людской жизни города, я заметил странную картину. Вся моя естественно наигранная вялость вмиг улетучилась. Взрослые в странных позах, как бы чуть-чуть подвешенные, привстав на цыпочки, уткнулись в окна, носами прогревая на замерзшем стекле маленькие смотровые пространства. Висела непривычная для столь темпераментного и нервного населения коммунальной квартиры тишина. Я медленно приблизился к окну и под локтем высокого дородного отца продышал на стекле свою дырочку. Я увидел привычный, засыпанный снегом, окаймленный по бокам высокими сугробами двор. Было холодно и рано. Внизу, прямо под окнами, я увидел странную картину. Даже, можно сказать, мизансцену некоего представления. Небольшая группка людей медленно двигалась в странном взаимосвязанном движении. Я пригляделся. Одним из них был знакомый милиционер из соседней сберкассы. Он отступал вдоль фасада нашего здания на чуть присогнутых ногах, неуверенно держа в вытянутой руке пистолет. Пятеро или шестеро других плохо и разнообразно одетых людей, раскачиваясь и улыбаясь, надвигались на него, постепенно сокращая расстояние. Насчет улыбок я сказал, видимо, напрасно, поскольку видел все это сверху, с высокого четвертого этажа, так что мог заметить только милицейскую фуражку и шапки да кепки, покрывавшие мерзкие физиономии остальных. Однако же я чувствовал их отвратительные улыбки и бледность милицейского лица. Казалось, милиционер щадил наступавших, не открывая огня. Я с ужасом, но и неким восторженным замиранием сердца ожидал, как он уложит их всех в рядок меткими выстрелами. Потом подойдет, с сожалением склонится над каждым, пощупает пульс на шейной жиле, вздохнет и отлучится, чтобы вызвать санитарную или же прямо гробовую перевозку. Однако он все медлил. Группа сдвигалась вправо, почти уже исчезая из поля нашего зрения. Откуда мне было знать, что в пистолете Милицанера не существовало патронов, так как предполагалось, что он должен парализовать, обезвредить любого одним своим видом, являющим всю силу, волю и величие не одолимого никакими силами государства. Видом явленной воочью ослепительной государственности. Но случались, очевидно, слепые. Окончательно слепые. Предопределенные быть слепыми для какой-то высшей, непонятной простому человеческому сознанию землеустроительной цели. Слепые метафизически. Они были попущены в этом мире со всем своим злом неким высшим злом, нам всем противостоящим, но почему-то, что не укладывалось в моей голове, не могущим раз и навсегда быть уничтоженным. То есть его все время всеми силами уничтожали, но оно постоянно воспроизводилось вновь. Единственным объяснением представлялось, что это делалось, дабы не ослабевало, не оскудевало наше жизненное мужество.

И вот они, попущенные этим злом, наделенные невероятной слепотой, дабы не иметь сомнений и не ослабеть перед его величием и блеском, не различали в нем Милицанера, а видели только глупое, неловко движущееся человеческое тело. Сочленение человеческих частей и органов, как бы даже равное им в их мелкой телесной бессмысленности, не продолжавшейся ни в какую запредельность.

Однако же я знал, что днем раньше при какой-то там попытке то ли ограбить сберкассу, то ли нанести ущерб, Милицанер, как и должно, задержал некоего субъекта, сдав его под расписку подъехавшему на машине наряду. И вот нынешним серым ранним утром, как потом рассказывали некоторые, откуда-то знавшие все привходящие обстоятельства этого дела, группа темных, неряшливо одетых личностей подошла к той же сберкассе. Один из них кивнул в сторону Милицанера:

– Вот этот!

– Этот?

– Он самый, блядь!

Милиционер оглянулся на них. Тут все и началось.

Мы, напрягшись, выворачивая головы, старались уследить, что происходит в пространствах, уже ускользавших из поля нашего зрения. Наконец ускользнуло совсем. Повисла тишина. Молча, как после похорон, все стали разбредаться по своим мелким, рядом положенным в такой густоперенаселенной квартире делам. Когда же через час я вышел из подъезда, то прямо был отброшен назад кинувшимся на меня огромным, с горящими глазами и вздыбленной шерстью чудовищем. Я в ужасе захлопнул дверь и пустился бежать вверх по лестнице к своей квартире. Отдышавшись, остановился и выглянул в маленькое, мутное, годами не мытое, но не замерзшее по причине непрогреваемости неотапливаемого подъезда окошко лестничного проема. Оно крепилось достаточно высоко, так что, лишь привстав на цыпочки, я смог дотянуться до нижней его кромки и увидеть только серое небо да огромные полотнища треплющихся в воздухе ворон. Они стаями разворачивались, летели прямо на меня, затем прямо перед моим носом взмывали вверх, исчезали из поля зрения, снова заволакивая все небо неким подобием старого дырявого шерстяного платка ручной вязки. Что происходит внизу, я видеть не мог, только слышал некий постоянный шум.

Мне представилось, что эти виденные мной рано утром, обступавшие Милицанера и исполнявшие какой-то странный отвратительный танец обернулись единым страшным чудищем, потерявшим человеческий облик и дар речи, бросавшимся на все маломальски людское. Тем более мне показалось, что чудище весьма напоминает своим обликом ужасного, страшного бандита-хулигана из нашего двора, жившего в самом отдаленном подъезде дома, по прозвищу Жаба. Все содрогалось при его виде, и раньше-то имевшем мало общего с человеческим. Действительно, все человеческое должно бы умереть, воочью узрев подобное чудище, когда оно, ярясь, проносилось по улицам столицы. Оно преследовало людей в парках, садах, на открытых пространствах площадей и улиц, в подворотнях и в арках их собственных домов. Скоро уже редкие обитатели, не решаясь выйти из дому, выглянув из оконца, наблюдали его, носящегося в остервенении из одного конца города в другой. Проносясь мимо, оно кидало быстрый меткий взгляд на подозрительное окошко и, стартовав с асфальта, вспрыгивало на гигантскую высоту седьмого этажа, обрушиваясь на бедного, несчастного, обнаружившего себя испуганным взблеском глаз. Все опустело. Только свирепый ветер с трудом успевал за мечущимся, не находящим себе дальнейшего применения чудищем.

Но надо было идти в школу. Долг превозмогал страх. На слабых, тоненьких, дрожащих ногах я опять спустился вниз по лестнице и приоткрыл подъездную дверь. Вокруг было людно. Бросалось в глаза явное преобладание людей в милицейской форме. У одного из них на поводке рвалась из рук огромная немецкая овчарка, которая, видимо, и напугала меня. Я вышел и продвинулся вдоль стенки в направлении наибольшего сгущения людской толпы. У дальнего края нашего дома, как раз в месте жительства упомянутого Жабы, на грязном снежном покрытии неловко, както буднично лежало, раскинувшись, тело существа в милицейской форме. Под ним, чуть-чуть выявляясь наружу, на снегу бурело небольшое красноватое пятно. Милиционеры суетились вокруг, отгоняя людей, на которых бросалась разгневанная происходящим собака. Я оглядывался по сторонам, пытаясь в глазах окружающих найти объяснение происходящего. Но все выглядели перевозбужденными и отрешенными одновременно. Я побежал в школу.

Мне тогда пришла в голову строка, вернее, две строки, про Милицанера, написанные мной же самим, но гораздо-гораздо позднее происходивших событий:

Но Он государственность есть в чистоте,

Почти что себя этим уничтожающая!

Строку можно произносить нараспев. Даже петь. В подобном гимноподобном распеве как бы все само разъяснялось, умиротворялось, обретало высокий смысл и порядок. Милицанер опять вставал в своем вертикальном образе, окруженный самыми разнообразными сущностями и существами. Скажем, летящим неведомо куда – от Москвы в самые неведомые края – Морячком. Ползущим по поверхности земли, прикрытым редким кустиком или неровно вырытым окопом Солдатом. К нему подскакивал весь красный, дышащий жаром, только что вырвавшийся из-под земли, с горящими глазами Пожарный. Милицанер остужал его и успокаивал. К нему подходила ласковая тихая Мария, заглядывала в глаза и, умиротворенная, уходила. Кто еще? Да, конечно, и обычные граждане. И дети тоже. Я шел в школу и рассуждал сам с собой:

– И вправду, вправду, когда, скажем, придут годины бед и стихии из глубин восстанут, и звери тайный клык достанут, ядовитый причем, – кто же нас защитит?

– Как это кто?

– Ну да, кто? кто защитит нас?! кто защитит нас от напастей и бед?!

– Не знаю.

– Как это не знаешь? Милицанер!

– Неужели?

– А то нет! Только Милицанер. Когда темной ночью посреди мрачной улицы в пустоте и безмолвии, среди шарахающихся от самих себя и беспорядочно перебегающих теней, чуя за спиной чье-то нарастающее дыхание, чьи-то когтистые лапы уже на своей проминающейся шейке, – Господи! – чувствуя тонкое, игривое, как бы подхихикивающее даже, лезвие в поджавшемся до позвоночника животе или задеревеневшем боку своем!

– О чем ты?

– Молчи! Слушай дальше. Чуя лязг клыков чьихто над ухом своим! Хохот, визг, вой, взлязгивание!

Следом поток тепловатой жижи, бульканье и вскидывание…

– Какое вскидывание?

– Молчи, несчастный! Разломы прямо через всю Красную площадь, через равнины среднерусские пробегающие, в Андах гулом отзывающиеся! А?

– Да.

– Вот то-то, – продолжаю я себе самому. – Град камней огненный с университета на Ленинских горах, только что построенного, сыпящихся вниз по Воробьевым склонам! Лава и потоки огненные! Представляешь?

– Представляю! Представляю! Ой, как представляю! Тучи, из волокон тел людских расплетенных сотканные!

– Вот-вот. И вдруг Милицанер стоящий. Ты бросаешься к нему: «Дядя! Милицанер! Защити! Спаси!»

Он глядит на тебя спокойно, с еле заметной, упрятываемой в кончиках рта, прикрываемой завитками русых усов улыбкой, гладит тебя по не затвердевшему еще темечку, прикрытому мягкой льняной растительностью, и говорит:

– Да, все это реально трактуемо как конец света, дитя мое! Терпи, блюдя закон.

– Но, дядя Милицанер, страшно!

– А то нет. Прими его как камень в сердце и терпи.

– Но, дядя Милицанер!

– Терпи, терпи закон. Он над всем царствует победу.

– Да, дядя Милицанер.

– Он царствует победу и над хлябями этими.

– И над потоками камней огненных?

– И над потоками камней огненных.

– Неужели и они усмиряемы?

– И они усмиряемы! – улыбается он.

– И над ужасом?

– И над ужасом! – Он делает утвердительный жест рукой, одетой в белую матерчатую перчатку и держащей полосатый регулировочный жезл.

– Но ведь бывает такое, – не успокаиваюсь я, вознося голос на самые высоты, – но ведь бывает же иногда такое неописуемое, такое немыслимое, что миллионы содрогаются и падают ничком, шкурой звериной передергивая, ведь бывает же такое?

– Бывает, – спокойно, видимо спокойно соглашается он, удивляясь несколько моей недетской неординарности в проникновение таких сложных, тайно умозримых сущностей.

– Ведь бывает же, что нету сил уже ни высших, ни низших, ни срединных?

– Да, бывает.

– И что же?

– И над всем этим тоже закон властвует?

– Какой же это закон, если это высшее?

– А на это высшее закон существует наивысший.

– Но ведь бывает и вовсе что-то неземное.

– И над ним, и над ним закон царствует победу.

– Неужели ты Сталина убил?! – ужасаюсь я. Он молчит.

– Ты, ты Сталина убил!

– Да, да, я его убил! – говорит он строго, даже надменно как-то.

– Но ведь он же был непобедим, непобеждаем по сути своей.

– Да. Для всех он был непобедим. Но я его убил.

– Ты, ты его убил, Господи!

– Не поминай всуе имени Господа.

– Не верится, не верится, что ты его убил!

– Да, я его убил.

– Ты, ты, ты его убил! А зачем ты его убил?

– Ради торжества закона.

– Понятно, – понимаю я.

– Только тихо, – он прикладывает палец к губам. Я оглядываюсь по сторонам, но никого, кроме нас, нет.

Да, бывало такое необыкновенное, страстное, напряженно-патетическое. Бывало трагическое. Но бывало и комическое. То есть, вернее, патетическое, трагическое и комическое разом. Как оно такое всегда и бывает. Но в определенном случае стянутое, скажем, как выше, на патетическое. В те времена всетаки все чаще бывало стянуто на трагическое. Иногда, правда, стягивалось и на комическое настолько сильно, что слабые внутренним истинным зрением не могли просмотреть в этом глубоко спрятанное, но прочно укорененное патетическое и трагическое. Видели анекдотическую поверхность мерцающей как майя поверхности.

Вот такой случай. Одна немолодая женщина почти целый день простояла в длиннющей очереди за какой-то редкостной шубой, столь незаменимой в наших диких жестоко-холодных пределах, где температура достигает порой 45–49 градусов. Собственно, температура достигает иногда пределов 60 градусов, но власти сознательно, чтобы не сеять паники, обычно не оглашают этого. Да и термометры, специально изготовленные для подобных случаев, за пределами минус 36 не заходят. Просто пересчитывают 10 градусов за один. Пытались привозить иностранные, так те не выдерживают, лопаются, разлетаются на иноземные цветастые бесполезные крошки. Можно себе представить, что значит отстоять двенадцать часов в очереди на таком морозе. А очереди тогда бывали и похлеще. Бывало, они стремительно росли, извиваясь по улицам Москвы, многократно возвращаясь к тому же самому месту эдакой сложенной в много раз вселенской анакондой. В принципе за пределами нескольких тысяч составляющих ее единиц антропологического состава магическая центростремительная масса очереди начинала втягивать в себя почти все живое население. При достижении же критической массы, говорят, наблюдались даже вспухания почвы, ее содрогания от попыток недавно умерших присоединиться к довлеющей массе. Если же вы своим единственным оставшимся свободным передвижением взрезали ее поперек, пересекая несколько ее гигантских витков, совпавших в ходе извивов и закруглений, то по ходу движения могли обнаружить в одном сечении людей, отстоявших друг от друга лет на 10–15, в соответствии со временем их включения в очередь. Но на сей раз все было проще и обыденнее.

Во время долгого стояния женщина проголодалась и съела какой-то недоброкачественный пирожок. Бывали такие. Тогда при серьезных проблемах с обеспечением народа продуктами питания в ход порой шло черт-те что. Готовили фарш из кошек, собак. Про крыс и мышей уж и не говорится. Какой догадливый да сердобольный в первую очередь не пустит их в дело, сохранив, продлив на время жизнь своим мягким ласковым любимцам. Иногда же родители обнаруживали во всякого рода печеньях и пирогах части тел своих исчезнувших детей. Такое тоже случалось достаточно часто. Мне уже об этом приходилось рассказывать. Сейчас речь не о том.

То, что пирожок недоброкачественный, бедная женщина обнаружила позже. А поначалу он показался ей даже вкусным. Во всяком случае, стремительно утолил зловещий голод. Однако же через некоторое время в животе стало чувствоваться некоторое движение и урчание. Все это подступало к нижнему выходу. Женщина начала нервничать, мелко переступая ногами по снегу. Или же, вдруг напрягшись, замирала в некоем ступоре. Отбежать в нашем случае в сторону в поисках какого-нибудь укромно укрытого места было бы равным трагедии, так как ее очередь уже подходила. Вернись она, отлучившись всего на минуточку, с самым незначительным опозданием, никто б ее назад не пустил. Подобные случае известны. Бывало, несчастные, пропустившие очередь и не пускаемые назад, приводили на подмогу своих родственников, знакомых, соседей и сослуживцев. Их немалая толпа бросалась на стоящих, но те выдерживали наскок. Обе стороны выламывали пруты из железных оград, выворачивали булыжники и шли друг на друга стеной. В ожесточении забывали про свою возможную добычу, растекаясь схватывающимися в единоборстве группами по всему городу. Случайно задетые прохожие тоже вступали в эту не требующую объяснения или оправдания свалку. Как правило, остановить подобное, охватившее все окрест, переваливающее за границы в пригороды и соседние города, могла только весть о некой новой, неведомой, более значимой очереди за каким-то бесподобным, неземным товаром, типа той шубы, за которой и стояла наша женщина.

По немыслимому счастью и везению ей удалось заполучить ее в момент, когда терпение мужественного и одновременно слабого женственного живота было на исходе. Она заметалась по морозному, затоптанному, заснеженному пространству площади, где все еще дышала страстью и ожиданием очередь. Пробиться сквозь нее на свободу было практически невозможно. Нашу несчастную, но одновременно непомерно счастливую обретением страстно желаемой шубы просто не понимали и не выпускали. Неимоверным усилием она вырвалась на пустынный простор. Если бы она была в состоянии чувствовать, ощущать что-либо, кроме внутренней жизни организма, то подивилась бы неожиданной пустынности окружающего пространства. Тихонечко, как на прозрачных ниточках, спускался снег. И ни души. Некого и спросить. Она заметалась.

Ноги принесли ее во двор какого-то огромного, странно изогнутого дома. Никого не наблюдалось. Держа под мышкой огромный неуклюжий пакет с вожделенной шубой, она неслась вдоль дворового фасада. Все двери были закрыты. Уже теряя всякую сознательность, чуя даже некую неожиданную легкость, она вдруг необыкновенно просто отворила какую-то тяжелую металлическую дверь и бросилась инстинктивно вниз по лестнице. Там, к своему удивлению, которое ей было недосуг фиксировать, она обнаружила почему-то, вопреки всякой логике и ожиданиям, также незапертую дверь в подвал. Мощно распахнула ее и влетела в неосвещенное, тонувшее в кромешной тьме помещение. Дальше она не помнила ничего. Только мучительное облегчение и мгновенную слабость. Некое пропадание во времени, прерываемое новыми мучительными спазмами. Они шли по затухающей. Капли пота выступали по всей поверхности лица, побежали под одеждой между лопаток и грудей. Тут среди подступившей слабости она внезапно чувствует, как кто-тобудто вялой влажной ладонью проводит по ее обнаженному заду. После секундного замешательства, натягивая на ходу многочисленные штаны, одетые по причине холода и предполагаемого долгого стояния в очереди на открытом воздухе, она бросилась бежать. Она бросилась в паническое бегство. Бросилась, не чуя ног и памяти.

Выбежав на улицу, беглянка опять обнаружила себя среди абсолютно пустынного пространства, только чуть-чуть поболе присыпанного снежком, на котором беспорядочными следами отразились ее смятение и временная невменяемость. Отдышавшись, она побрела в каком-то направлении. Только отойдя на значительное расстояние от злосчастного подвала, женщина внезапно обнаружила, что оставила свой драгоценный сверток в подвале во время безумного бегства. Она остановилась в ужасе. Как вы понимаете, вернуться не было никаких человеческих сил. Но высший долг не позволял бросить свой драгоценный дар. И что же было делать?

– Как что?

– Да, да, я тебя спрашиваю: что было ей делать?

– Как это что?

– Но ведь действительно, что ей было делать в такой идиотской ситуации?

– Обратиться к милиционеру.

– Но где его сыщешь в этом пустынном, заснеженном, холодном, продуваемом со всех сторон северным ветром каменном городе?

– Да вот он. Он вертикален и виден отовсюду.

И пошли они вместе к злосчастному подвалу. С трудом, запинаясь, не договаривая, невнятно отвечая на прямые вопросы, она привела его к подъезду.

– А зачем вы туда пошли-то в одиночку?

– С кем же мне было идти?

– Со знакомым каким-нибудь.

– Да не было у меня никакого знакомого.

– А вообще зачем вы пошли в темный подвал?

– Ну это… Ну у меня живот болел, а кругом никого. Все двери закрыты.

– И что?

– Ну я сделала это. А тут вот этот.

– Что?

– Ну кто-то меня за ягодицу начал трогать.

– За ягодицу?

– Да. Я и убежала. А шубу свою от страха там позабыла.

– Какую шубу? – милиционер осмотрел ее старенькую, но еще вполне добротную шубейку.

– Понимаете, я весь день в очереди за новой шубой простояла, проголодалась, съела пирожок, а он оказался недоброкачественным.

Милиционер, склонив голову набок, внимательно слушал, ничем не выражая своего отношения к случившемуся.

– Мне живот и подвело. А туалетов у нас, вы же знаете, почти нет нигде.

– Да, у нас немного общественных туалетов, к сожалению, – подтвердил милиционер, впрочем без всякого сочувствия.

– Ну вот, я забежала в подъезд и сделала.

– Понятно.

– А шубу я свою рядом положила. Так вот, когда он стал гладить меня…

– Кто он?

– Ну, оно.

– Какое оно?

– Не знаю! Не знаю! Не знаю! – женщина громко и сухо разрыдалась.

– Ну, гражданочка, ладно, ладно. Мы разберемся. Что дальше-то?

– Что, что! Дальше оно начал гладить меня по жопе, – захлебываясь и кривя накрашенный рот, продолжала женщина – Я и побежааааала-ааа. А шу-ууба-ааа та-аам оста-ааала-ааась!

– Ладно, идемте. – Милиционер вынул откуда-то маленький фонарик, и они двинулись вниз по лестнице в подвал. Отворив дверь, вошли в сырое, низковатое подвальное помещение с огромным количеством квадратных подпорок или столбов, которые странным образом женщина не заметила при своем первом отчаянном появлении и странным же образом в полнейшей темноте не наткнулась ни на один из них. Стоя на месте, милиционер методично шарил фонариком по углам подвала, пока наконец не наткнулся на белую, вспыхнувшую под лучом направленного света бумажную обертку пакета.

– Вот она! – прошептала женщина и бросилась к ней. Милиционер пошел вослед. На подходе он задел ногой за что-то мягкое, распластанное. Наведя фонарик, увидел лежащего в нелепой позе пьяного маленького мужичонку с лицом, покрытым какой-то жидковатой массой. То есть с буквально засранным лицом.

Что бы сделали мы с вами в подобном случае? Ну, перво-наперво выматерились бы, конечно. Потом отпустили бы пару нелестных определений в сторону женщины, которая, чувствуя вину, смолчала бы, снесла как должное. Потом сказали бы что-то вроде:

– Ну, чего стоишь?

– А что?

– Ничего. Больше срать не хочешь, так иди, – сплюнув вслед женщине, мы бы в скверном настроении покинули подвал.

Но это мы. А милиционер, нисколько не выдавая своего отвращения или омерзения, а может, даже не испытывая таковых, глубже натянул белые перчатки, подхватил под мышки пьяного и поволок к выходу.

– Следуйте за мной, – бросил он женщине, зажавшей нос свободной рукой, другой же крепко прижимавшей к боку огромный, чуть проминавшийся сверток.

По прибытии в отделение милиционер оформил доставку пьяного и возврат шубы гражданке. А также удержание с нее штрафа за оскорбление личности.

– А что?

– Ничего.

– Естественно, ничего. Все правильно и по правилам.

– А я разве возражаю?

– Тут и возразить нечего, если бы даже очень и захотели.

– Вот я и не возражаю.

Но все же хочется кончить на совсем иной ноте. На ноте взаимоуважительной и высокой. Для этого расскажу совсем, совсем другую историю. Некие московские незадачливые поэты, проехав конечную станцию метро, были задержаны бдительным местным милиционером. Он подозрительно вглядывался в их лица, пытаясь сравнить их с недавно поступившими в отделение фотографиями разыскиваемых преступников. Но никого они ему не напоминали. Все же для очистки совести и должного порядка исполнения службы стал расспрашивать:

– Кто такие?

– Мы поэты, – честно отвечали поэты. Не поверить им было невозможно.

– А куда едете?

– Мы едем к поэту Пригову.

– Пригову? – не удивился милиционер.

– А что, вы знаете такого?

– Знаю. Но творчества его не одобряю.

И отпустил их. Они же, пораженные столь неожиданной осведомленностью стража порядка, тут же поспешили ко мне и все выложили как на духу.

Я тоже был несказанно удивлен, однако и несколько уязвлен его уж слишком суровой оценкой моего довольно-таки незамысловатого творчества.

МОСКВА-4

Опять принимаясь за воспоминания, поставлен перед привычной, несколько утомительной уже задачей выяснения отношений со всем накопившимся человеческим опытом и практикой воспоминания. Опять то же самое – ну что, что в них, скажите мне, прошлого? Вспоминается вот сейчас и здесь. Хотя, конечно, настоящим это тоже не назовешь – уж куда там! Многие в нем как бы присутствующие и померли уже. Я вовсе задаюсь не лукавым вопросом скептиков и агностиков: а были ли они вообще? Не задаюсь, потому что я вовсе не скептик, не агностик. Я – простое, погруженное в жизнь человеческое существо. Но этот вопрос естественно сам встает в своей самостоятельности, не требуя моего задавания или задавание его мной. Вернее, им мной. Или, уж совсем верно, им мной задавания. То есть, знаете ли, бывают казусы просто уморительные. Наиуморительнейшие. Господи, со смеху, бывает, неподготовленные умирают, хватаясь за живот, переламываясь пополам, задыхаясь, заикаясь, пуская изо рта какую-то уже последнюю тощую желтоватую жижицу. При этом падают на пол, дергаются, суча ногами, как спутавшаяся в упряжи свалившаяся под ураганным огнем императорской картечи на Бородинском поле славная добрая русская уланская лошадь.

А бывают случаи и смертельные. Просто смертельные. Без всякой лишней описательности.

Вот одна знакомая старая женщина из моего давнего прошлого как-то безумно жарким московским летом бродила по своей небольшой, но достаточно прохладной комнате в коммунальной квартире. Зачем-то перекладывала машинально с места на место вещи и вещички, все не находя им должного по их сути и статусу положения. А есть ли вообще эти окончательные, незыблемые положения в нашем неутвержденном мире? Да она над тем не задумывалась. Она и не предполагала, что им есть какие-то истинные места в ее захламленной, обитаемой комнатке. Просто перекладывала, неожиданно задерживаясь, например, на каком-то старом театральном бинокле. Вертела его в руках, ничего не вспоминая конкретного, но овеваемая словно некими нездешними, легкими, ароматизированными ветерками, легко озаряемая отсветами яркой рампы. Она замирала и длилась во времени. В этот момент в черное открытое окно донесся до нее детский крик:

– Мама! Мама!

И тут ей почему-то показалось, что это ее сын, давно живущий в другом городе, сам поседевший уже от собственных тягот неустроенной жизни. Будто бы из времен его детства и ее молодости, как это бывало, взывает он к ее помощи со двора:

– Мама! Мама!

– Саша! Саша! – с некими двумя непристроенными вещичками кинулась она на балкон и рухнула прямо у порога от, как говорили тогда, разрыва сердца. Но ведь рухнула она буквально сейчас и от инфаркта. То есть, конечно, не сейчас, не в момент моего рассказа, но и, естественно, не в пору бессмысленного детства ее сына и говорения о разрыве сердца. А рухнула она где-то посредине между «сейчас» моего воспоминания и «сейчас» ее тогдашнего воспоминания о некоем как бы бывшем реальном «тогда» ее молодости. Да. Вот такая сложная, реально трагическая история. Поди разберись. Случай, прямо скажем, невероятный, но реально случившийся на моей, мной же самим отрицаемой в ее достоверности памяти.

Или другой случай. Но действительно смешной. Тоже московский. Про некоего старого одинокого человека, как их называли в те времена, из бывших, которого я знал еще до его смерти. Жил он в маленькой комнатушке с приступочкой в три стершиеся деревянные ступеньки, ведущие прямехонько из закопченной, дурно пахнущей коммунальной кухни в его логово с худой постелькой и приставленной к ней тумбочкой. Но дело не в этом. История короткая. По глубокой старости он совсем запамятовал, куда подевал свой кошелек с не ахти какими пенсионными деньжатами – рублей сто-двести. Но ведь в его положении любая копеечка дорога, даже спасительна. Заметался он, а все найти не может. А заметался он постаромодному, с некой остатней дворянской иронической снисходительностью к себе, к своему дурацкому уже возрасту и положению, но с доброжелательством к окружающим, то есть к единственному ко мне, все это с недоумением наблюдавшему. Поскольку случилось как раз в моем малолетнем еще тогда присутствии. И вот он вдруг хитро так улыбается, направляется прямехонько к отопительной батарее, которая была вмонтирована в облепленную многовековыми слоями обоев стену под столом, и достает оттуда свой милый кошелек. Как? Что? Да просто вспомнил, что в детстве ходил на рынок за картошечкой да молочком. До революции еще. А сэкономленную драгоценную копеечку или полкопеечки (уж не припомню, что было у них до революции) прятал за какое-то отопительное сооружение. Вот и сейчас бросился к отоплению – а там кошелек и лежит. И он разрыдался прямо на моих глазах, в моем недоуменном присутствии, от радости нахождения денег. И, конечно, от воспоминания своего далекого, редко уже вспоминаемого детства. Но, с другой стороны, от непонимания, где прошлое, где настоящее. Хотя мне тогда, по причине полнейшего малолетства, отсутствия умения, просто опыта для подобных сложнейших перечислений, все это было вполне невнятно. Просто я видел – старый, добрый, беспомощный человек от радости плачет. Знакомый, милый, приятный человек. Я сам виновато заулыбался в ответ. Сочувственные слезы навернулись на мои всегда готовые глаза.

Вот и понимай, что значит вспомнить прошлое. Живое, настоящее – вот оно, пальцами пощупай! А прошлое – оно и есть в прошлом. Как его оттуда выковыряешь в его как бы истинной прошлости? Ведь все – в неминуемой грязи настоящего вываляешь. И в этом смысле есть ли оно? В смысле даже – было ли? То есть как докажешь? А просто. Вот следы от него. Вот ясный след от колючей проволоки. Крупный, плохо зашитый. След на нежной горловой ткани, неровно порванной ржавой колючей проволокой, кое-как зашитый неумелой, дрожащей, видимо полупьяной, рукой, хотя не могу утверждать с полнейшей достоверностью. Может, совсем не пьяной. Может, абсолютно трезвой и с трезвостью прямо невероятной. Нечеловеческой. Может быть. Не берусь утверждать.

Дело было в Эстонии. Хотя воспоминания о Москве, но дело происходило в Эстонии. Однако сам-то я из Москвы. А Эстония тех лет – это вам не Эстония нынешних лет. Да и Москва нынешних лет – не Москва тогдашних лет. Но что вы знаете об Эстонии? Знаете ли вы что-нибудь вообще об Эстонии послевоенных лет? Нет, ничего вы не знаете. Но и рассказать об этом практически невозможно. Однако расскажу. Ушли немцы, увели с собой все население. По пустым полям бродила брошенная скотина, орала, пухла с голоду. Даже травоядные скоты дичали, доходили прямо до поедания своих сородичей, через то становясь уже хищниками. Они перекусывали им шейные позвонки, разрывали шейную жилу, а после этого жадно поедали, заглатывая крупными, непрожеванными кусками, запивая горячей пульсирующей кровью. Потом, уже вовсе озверев, они набрасывались на людей. Отбиться от крупнорогатого, весом в тристачетыреста килограммов, скота с огромными, желтыми, обнаженными, острыми зубами – дело не из легких. Но советские все-таки порешили их всех до одного. А после покатились эшелоны уже на Восток, увозя оставшееся от всего уведенного немцами. То есть непонятно откуда взявшиеся местные остатки покатились в далекую, неведомую Сибирь. Вы понимаете, о чем я. Понимаете, понимаете. Это я сначала по малолетству не понимал. Но потом и я понял.

Мы же, заброшенные туда по случаю русские детишки, бродили пустыми городами, хуторами, с опаской входя в брошенные дома, рассматривая пустынные комнаты, раскиданные вещи, сторонясь редкой, одичавшей, уже дошедшей до людоедства скотины. Находили незнакомые нам, удивительно красивые игрушки. Брали их в руки, но тут же в ужасе отбрасывали прочь. Отыскивали горы неиспользованных спичечных коробков со свастиками на этикетке. Складывали их горками и поджигали. Они сгорали быстро, не принося видимого вреда окружающему. Сыроватые строения не реагировали на быстрое феерическое пламя. Не то что в Москве, где оно легко, беспрепятственно перебрасывалось со строения на строение. Тут все было не так.

Трава пробивала деревянные полы сельских комнат и выламывала паркет высоких городских квартир. Никто из нас не видал живых эстонцев, не знал, как выглядят, не слыхал даже их речи. Не мог представить себе, как они разговаривают на своем густовокализированном и ритмизованном языке. Но, естественно, знали, что на этом месте некогда, вернее буквально недавно, была некая Эстония, не в обиду будет сказано нынешним мужественным, свободолюбивым и самостийным эстонцам. Но тогда о них рассказывали невероятные вещи. Будто они огромного роста. А иногда наоборот – низкорослые, раскоряченные. Но, скорее всего, все-таки бесцветные, округлые, с невидящим страшным взглядом прозрачных глаз. Да мало ли чего о людях порасскажут. Думаю, что нынешние их потомки вряд ли поймут нас, российских пацанов послевоенного разрушенного, перепутанного и не в последний раз перекраиваемого мира. Мы не были завоеватели. Мы сами были гонимым ветрами исторических стихий перекатиполем социальных катаклизмов.

Вот так мы, пятеро ребятишек в черных длинных сатиновых трусиках, бежали как-то поутру по пустынной эстонской земле в светящийся лес. И вдруг что-то неведомое остановило всех нас разом. Мы задергались, забились, словно под высоким напряжением, или в руках невидимого, страшного, многорукого, молчаливого, детоненавистнического чудища. Но это были точно не эстонцы. Их тогда нигде не было. Со стороны, наверное, все выглядело удивительно забавным, наподобие кукольного театра. Только спустя некоторое время нам самим стало ясно, что мы врезались в ржавую армейскую колючую проволоку, натянутую как раз на уровне наших слабых детских шеек, абсолютно незаметную среди листвы, кустов, веток, птичьего щебетанья, мелькания белок, жужжания насекомых, теней и солнечных бликов. Крика, между прочим, не было. Но, взглянув друг на друга, мы увидели розовые, неровно раскроенные, вывернутые лохмотья плоти с яркими всплесками редких еще капелек крови. А внутри – обнаженные, неведомые по виду и названию всякие там трахеи.

Ну, потом, естественно, вопли, слезы, потоки крови, прибежавшие перепуганные матери. Потом уже, очень потом, долгие поиски больницы среди пустынного плоского песчано-хвойного пейзажа. Потом удаленный гарнизонный врач, кряхтя, дыша тяжелым перегаром, зашил это все грубой и нетрепетной рукой. Потом все и забылось. Потом и вспомнилось. А вы говорите, прошлого не было. Было. Как еще было. И какое еще прошлое!

После вернулись мы в Москву, а там – Хрущев. Или, пожалуй что, приехали мы гораздо раньше, но вспоминается почему-то сразу именно Хрущев. Может быть, потому, что в определенном смысле он и доныне значится противоположной Сталину фигурой. И строительство вокруг началось прямо противоположное. Раньше огромные строения устремлялись шпилями вверх, куда почти уже не задиралась голова. Осмелившийся же наглец в тот же момент ослеплялся стоящим прямо у самого шпиля ярким июльским солнцем – сталинское прямое ослепляющее величие. Это было известно тогда почти всем. Ничто иное не могло представиться рядом в соседстве с подобным грандиозным утверждением торжества данного места и времени. А тут вдруг небольшие пятиэтажные дома как бросились вширь на огромные незастроенные территории, как заполонили все собой. Москва стала расти непомерно. Буквально за год расползлась по территории ближайших городов, захватив их полностью. Потом, заполняя все этими легкими, мобильными, неприхотливыми, легко воздвигаемыми, питающимися любым подножным кормом постройками, она с легкими боями вышла к Волге, форсировала ее в районе Сталинграда, перевалила Урал, хлынула в Сибирь. А там сняли Хрущева.

Но это потом.

До этого далеко.

До этого еще очень далеко.

До этого еще очень-очень далеко.

Это еще – в прошлом из будущего.

А пока из порушенных стремительным порывом лагерей встречным потоком хлынули в большую Москву не ведомые никому заключенные. Надеюсь, не надо объяснять, что это значит. Не надо объяснять, что вся страна была покрыта таинственною сетью подобных мест заключения. Нетронутой оставалась только Москва. Так что, в какую бы сторону она ни двинулась, куда бы ни сделала малейшее движение-поползновение, везде бы с неизбежностью коснулась, а там и порушила так сосредоточенно, неумолимо, многолетне, многотрудно возводимые сторожевые башни и ограждения из колючей проволоки. Растревожила бы осмысленный быт сторожевых собак с приставленными к ним озабоченными служивыми. Москва единственно оставалась святым самоопределяющимся местом. Хотя в то же время она, в некоторомсмысле, сама со всех сторон была как бы огражденная этими огражденными от нее местами. Но в высшем смысле она действительно высилась, отгражденная от всего. Она стремилась вверх. То есть в дохрущевские времена ей не предполагалось другого движения. Самим естественным ходом событий и истории (если его называть естественным) она могла только возноситься. И она возносилась. Да что говорить, каждый помнит высотные дома. Ну хотя бы величественный шпиль ее университета. Небольшое количество оставшихся ее обитателей, перенапряженные, недосыпавшие, с трудом обеспечивали сохранение и охранение ее от всего окружавшего, куда перекочевала большая часть ее же собственного населения. Но мы жили среди той крохотной избранной части, зная, убеждаясь, вернее будучи убежденными, что мощь, пугающее даже нас самих величие великой Родины, Советского Союза, созданоименно этими избранными. И мы, дети, предназначенные сменить великих москвичей, готовимся, учимся стать решительными, непреклонными взрослыми. Конечно, величина свершенийзаставляла подозревать, как в физике, некую скрытую массу, способствовавшую, споспешествовавшую нам в наших свершениях. Естественно, мы не заподозрили в этом ангелов Ветхого Завета (о них никто ничего не знал), но некоторых духовных водителейисторического прогресса вполне предполагали. Мы их представляли как бы бестелесными миллионами эдаких толкателей-помощников. В результате мы оказались правы. Ошиблись только с их локацией и субстанциональностью. Но в главном мы оказались правы. Натуральное же явление этой мистически предположенной, скрытой массы прогресса, как своей грубой телесностью, так и некоей несообразностью своего поведения, наполнило нас волнением и тревогой: что же делать с неожиданно объявившейся добавочной массой? В какую сторону она ринется? Послужит ли она еще большему нашему величию? И возможно ли в природе еще большее величие? Не будет ли эта преизбыточность губительна для самих основ нашего хрупкого, трудно сохраняемого космоса? Не послужит ли это неким сотрясениям и неустройствам?

Как в своем интуитивном ощущении, постижении скрытой массы советской вселенной, необходимой и должной для свершавшегося на наших глазах величия, так и в своих тревогах и сомнениях мы были, оказались провидчески правы. Да во многом, почти всегда во всем оказывались правы.

Возвращавшиеся из лагерей в пределах теперь уже не сакральной и магической, а вполне обычной жизни встречали и вровень смотрели в глаза своим палачам. Что тут началось! Что тут началось! Измученным взором смотрели они в глаза своим недавним мучителям, которые себя таковыми не считали и так себя не называли. То есть даже наоборот, называли себя защитниками прогресса от темных сил разрушения и деструкции, явленных в лице их бывших жертв. Но палач он и есть палач, как бы себя ни называл. Как бы ни называли его сочувствующие – мы, например, в пору нашего беззаветно-советского детства. Запомните, запомните это вы, беззаветные дети иных идеологий, оправдывающие, спасающие, обожающие, возводящие на престол и небеса ваших искренних палачей! Вернее, палачей ваших врагов, а вам – как бы друзья, соратники, возлюбленные, обожаемые кумиры. Мы проходили это. Я, я вас предупреждаю! Я вас об этом предупредил.

Встречались, конечно, и не совсем палачи, а так – люди хитрые, корыстные, безответственные или, как раз наоборот, очень, очень ответственные, увлеченные, пафосные, так сказать. Так сказать, взрослые дети. Как мы. Они, насупливая брови, твердили:

– Нет, нет, нет! Этого не может быть!

– Да вот же оно!

– Нет, этого не может быть, потому что не может быть никогда! Мы это твердо знаем. Нам это объяснили и доказали великие учителя жизни, которые ошибаться не могут. Соответственно и мы не можем ошибаться. А если мы ошибаемся, так что же это? Это же крах всего святого и всей вселенной! Значит, этого не может быть.

И что тут началось! Что тут началось! Были, понятное дело, прямые подлецы, проходимцы, сволочи, гады, циники, предатели, изверги, изуверы, садюги, монстры. Инфернальный даже встречался народ, запихивавший в задние проходы жертв обоего пола палки, металлические пруты, оглобли, кронштейны, швеллера и, дико сказать, – столбы. Знали таких, что вырывали у жертв отдельные внутренние органы и прямо на их глазах поедали еще дымящуюся вражескую плоть. Были менее изощренные, просто избивавшие людей до потери сознания или просто до смерти. Ну, не мне рассказывать вам подобное. Вы сами все отлично знаете. Вы же мне сами рассказывали, как один мужичонка взял валеночки своего крохотного дитяти и побрел куда-то в ближайшее населенное место обменивать их на водку. А бедная беззащитная дитятя бежала за ним по холодющему снегу, плакала и молила:

– Тятенька, отдай мои валеночки, мне холодно!

– Обойдешься! – отвечал тятенька.

– Тятя-ааа! – валилось на обмороженных, впоследствии ампутированных ножках дитя. – Это мои валеночки!

– Были твои – стали мои! – и стремительно удалялся в недосягаемую даль.

Так что же требовать от этих и подобных им? Может быть, милосердия? Может быть, поправите вы, христианского милосердия, так свойственного, по вашим словам, всему нашему народу от рождения? Ну, не знаю, возможно, вы правы.

А тут не обороненные лаской и сталью государства, впрямую, вровень взглянули мучители в глаза своих неведомо каким образом выживших жертв. Что началось! Ну, конечно, попадались просто слабые, сломленные, не выдержавшие издевательств и насилия в местах пыток и лагерях. Были странные, не поземному расчетливые, радевшие даже в лагерях, куда их бросили соратники, о своем честном революционном прошлом, о партийном беспорочном имени.

Случались запутавшиеся, разложившиеся, не выдерживавшие и в новых обстоятельствах этого жгучего змеиного взгляда бывших хозяев жизни, поныне ощущавших свою высшую правоту, право судить, ссылать, гноить, уничтожать во имя высшей правды. Правды, просто сейчас, в данный краткий момент истории, незаслуженно временно замутненной и оклеветанной.

Но то, что началось, началось совсем по-другому, другим способом, с другой, хоть и рационально не осознаваемой обеими сторонами этого процесса, целью.

Началось, собственно, тяжелое, но необходимо естественное срастание нации, растерзанной, разорванной на две неравные части в протяжении пятидесяти лет. Есть такой известный закон в природе. Он достаточно известен. Я забыл, как он называется, но он есть. Кажется, закон Себастьяна Коэ. Вроде бы так он называется, хотя не уверен. Закон по поводу тяги своего к своему, бывшего своего к бывшему своему. Это как две капли, дрожащие, переливающиеся, приближенные на какое-то минимальное расстояние, моментально сливаются в одну большую покачивающуюся, почти переваливающуюся за свои новые двойные напряженные границы. Но, естественно, не переваливающую. Это как отрубленный кусок, приставленный к своему телу, моментально прирастает, не оставляя даже малейшего шва. Даже неприставленный, стремится, движется, ползет, летит прямо на неведомо откуда взявшихся, отросших крыльях к своему телу и прыгает на свое бывшее место. И прирастает. Буквально через мгновение никто даже следа этого прирастания не обнаружит. Подобное вполне известно средневековым, да нетолько средневековым, всем палачам. Если отрубленную голову не насадить на пику, как бы служащую замещением, новым телом, то она, брошенная, оставленная без присмотра, за ночь подползает к туловищу и достаточно точно и прочно прирастает к шее. А там уж жди немыслимой, невероятной беды! Это известно. Этот неумолимый закон распространяется не только на биологические, но и на национальные, социальные, коммунальные организмы. Однако процессы здесь гораздо сложнее и длительнее. Так же вот и в нашем случае срастание длилось долго с отступлениями, с болезненными притираниями. Только сейчас, еще через следующие пятьдесят лет, вроде бы все затягивается первым неровным, грубоватым швом. Естественно, естественно, фантомные боли доныне вскидывают по ночам все тело. Особо чувствительные хватаются за голову и в ужасе кричат:

– Голова! Моя голова!

Но есть сторонники так называемой трансформационной теории. Они утверждают, что, бывает, организм механически превышает пределы идеально естественного, предназначенного высшим провидением размера. Обладатели подобного мечутся, мучаются, пока какими-нибудь острейшими инструментами с опасностью для жизни не отсекают себе лишние члены – ноги там, руки, гениталии. Или просят коголибо тайком совершить этот подсудный акт. В таком вот укороченном состоянии они наконец обретают гармонию бытия идеального тела, совпадающего своими идеальным и реальным размерами. Рассказывают, что один, наиболее радикальный, укоротил себя буквально со всех сторон. Он отсек себе все, включая голову, и в блаженном состоянии анабиоза с подключенными искусственными сердцем, легкими, почкой и мозгами прожил, ликуя и радуясь, до восьмидесяти лет. После чего безболезненно скончался. Сторонники и практики подобного способа метафорического уподобления переносят эту идею на формы бытования социально-общественного и государственного организма. Всем известные громадные резекции, укорачивания людского состава они объясняют необходимыми, оправдываемыми попытками нашей страны войти в свой истинный размер. Не знаю, может быть, они правы. Может быть, есть такой закон. Но идея фантомных болей мне более понятна и близка. Когда хватаются за отсутствующую ногу и кричат: «Моя нога-аа!» – мне понятно. Или кричат: «Моя головааааа!» – мне тоже понятно.

А тогда кричали:

– Ты стукач! Стукач! Стукач!

– Что? Что? – переспрашивал с трибуны солидный грузный оратор.

– Ты стукач и подлый убийца!

– Товарищи, я не понимаю… – растерянно обращался докладчик к строгому президиуму.

– Товарищи, попросим придерживаться регламента, – приподнимался уважаемый председатель.

– Убийцы! Убийцы! – неистовствовали в зале.

– Товарищи… – тонул в криках слабый голос председательствующего.

Рассказывают, что подобное происходило везде. Буквально в каждом зале и собрании. Но особенно запомнилось действо в Московском Доме литераторов, наиболее престижном, элитарном даже, тогдашнем клубе страны. Во время выступления известного, влиятельного писателя в зале встает некто худой, заросший, немытый, небритый, пообтертый и присыпанный табаком, беззубый, с провалившимися щеками, с желтоватым цветом кожи и плешивый, сутулый, с искривленным позвоночником, переломанными носом и тазом, со слезящимися глазами, красными, воспаленными и гноящимися веками, весь обмороженный, с отслаивающейся на щеках и кончиках ушей кожей, содрогаемый кашлем, с нервным лицевым тиком, с огромными трещинами, откуда сочится сукровица, но гордый, решительный, несломленный, даже злой в своей гордости, в праведном гневе отмщения и кричит слабым голосом:

– Ты стукач! Стукач! Стукач!

– Что? Что? – растерянно переспрашивает тучный оратор.

– Он стукач! – орет из зала туберкулезный.

– Да, да! – вскакивают в зале еще несколько таких же возбужденных.

– Он посадил такого-то, такого-то и такого-то!

– Он написал доносы на всю такую-то писательскую группу!

– На такую-то редакцию. На такое-то издательство! На Управление!

– На министерство! На министра!

– На честных коммунистов и беспартийных!

– Да я… да я… – мечется на сцене толстяк. – Вон! Вон убийцу! – взрывается весь зал. – Убийцу к ответу! К столбу позора!

И выступающий исчезает.

Да, вот такое вокруг началось. Пострадавшие стали находить предателей и в своих рядах. Их выявляли, обвиняли, подвергали остракизму. А они, в свою очередь, обвиняли в том же самом этих же самых, их подозревавших и обвинявших. Подобное стало источником немыслимых компенсирующих восторгов и наслаждений. Люди просто пропадали в этом до полнейшей потери всякой сознательности. После многочасовых радений они начинали расслабленно улыбаться, слюна текла из уголков их узких морщинистых ртов. Временами их подергивало и подбрасывало.

Их восхищало в неземные пространства. Но большинство все-таки составляли простые пытатели, искатели правды и справедливости. Они честно и настойчиво допытывались достоверных фактов, истинной картины произошедших со страной трагических событий. Таких было большинство.

Беспрерывные круглосуточные собрания, встречи, обсуждения, курения папирос, клубы дыма, разъедавшего глаза, призывы, разоблачения, обращения к либеральным властям, письма и воззвания полностью поглотили людей. Брошенные дети одиноко ползали по комнатам, выползали в коридоры, на лестничные площадки, кое-как сползали вниз по лестнице с пятых-седьмых этажей, выползали на улицу, плача и взывая, ранясь, заползая и погибая под колесами машин или проваливаясь в канализационные люки. Картина просто ужасающая. Правда, исключительно для тех, кто в эти времена оказывался случайно вне собраний на улицах. Все вокруг стало заполняться детскими трупиками, которые подобрать-то было некому. Но постепенно, поскольку новые уже не подползали, поскольку уже подползать стало некому, все как-то уравновесилось, успокоилось, начало потихоньку рассасываться, рассеиваться, растворяться, исчезать. И действительно через некоторое время окончательно исчезло. Тут повеяло весной. Люди немного поутихли, подустав. Со всеобщего согласия как раз тогда и вынесли Сталина из Мавзолея. Ну, конечно, некоторые, даже весьма многие, были против. Они бродили по ночам, собираясь группками, таинственно перебегали с места на место, присоединяясь к другим группам. Заговорщицки сдержанно, но яростно жестикулировали. В самой середине собравшихся что-то вдруг взблескивало – то ли зажженная спичка, то ли лезвие, то ли самопроизвольно разрядившийся ствол или разорвавшаяся граната. Однако этот грохот был неразличим за грохотом беспрерывных очистительных гроз, обрушившихся тогда на Москву и на всю остальную территорию необъятной, почти объединенной уже единым стремлением к новому счастью страны. Однако же по ночам все с тревогой посматривали в окна. Поутру в местах скоплений находили разнообразные знаки опасной заговорщицкой деятельности – подозрительные следы рифленых подошв, окурки, мелко битое стекло многочисленной винно-водочной посуды, потеки мочи на стенах и на асфальте, многочисленные плевки и харкотины. Но листовок и призывов к террору или неповиновению не находили, что выглядело чрезвычайно странным. Видимо, конспирировались надолго и всерьез. Говорили, что среди них видели неоднократно и членов тогдашнего высшего партийного руководства. Страшно сказать, были замечены члены Политбюро – Маленков, Молотов, Булганин. Впоследствии к ним тайком примкнул небезызвестный Шепилов. Осторожно, тоже по ночам, к Москве стягивали войска и технику. И однажды под покровом темноты по Красной площади, заполоненной железом и броней, переходя из рук в руки, по плечам генералов и маршалов проплыл открытый гроб с неподвижным, спокойным Сталиным, не издавшим ни малейшего звука, не оказавшим ни малейшего видимого или невидимого сопротивления. Он, как всегда, был спокоен и суров. Несшие его от испытываемого неимоверного напряжения несколько раз споткнулись, заметались, чуть было не уронив ношу на скользкие булыжники замершей Красной площади. Говорят, что почти все они в самое ближайшее время поумирали престраннейшим образом. Одному из них встречная мощная птица проткнула глаз прямо до задней стенки черепа. Другой, напившись, зачем-то стал запихивать себе в рот теннисный мячик, от которого и задохнулся с широко разинутым ртом. Третий, копая грядки в огороде, неожиданно нелепо взмахнул лопатой, да так неудачно, что перерезал себе сонную артерию на шее. Рядом, к несчастию, никого не оказалось, чтобы помочь или вызвать «скорую помощь». Четвертому заползла в ухо какая-то непотребная насекомообразная тварь и выела там буквально все. Пятого во время сна загрыз его собственный пес – видно, перепутал спросонья. Вот так кончили все они.

Но сам генералиссимус сохранял спокойствие. Он плыл по волнам беспристрастного океана.

Наконец они дотащили его до Кремлевской стены и сбросили в поспешно вырытую могилу. Ленин же, как и прежде, до втеснения в его прохладное холостяцкое жилище неуместного Сталина, остался в одиночестве доживать до конца исторического эона в своих таинственных покоях. Надо заметить, на удивление, он все молодел и молодел год от года. Между прочим, это с содроганием, прямо с мистическим ужасом заметила еще Крупская, зайдя буквально через месяц после смерти навестить мужа:

– Мы стареем, а он нет!

– Да! – вздрогнув, обратили внимание соратники, внимательно приглядываясь к телу.

– Вы знаете, что это значит? – спросила она строго.

– Нет, нет, – заметались соратники.

– Неужели не знаете? – она с подозрением оглянулась на них.

– А что? А что? – Они, видимо, действительно ничего не знали.

– Ну, узнаете, узнаете, – отвечала жена и, путаясь в длинной грубой юбке, стремительно покинула их. Они замерли, прямо окаменели в тяжелой нерешительности. Ничего, вскорости отошли, пришли в себя. Все, буквально все позабывали. Жизнь покатилась своим чередом.

Теперь же основной заботой служителей Мавзолея стало не сохранение тела, а удержание его от стремительного, немыслимого омоложения, вплоть до первичного небытия. Ему вкалывали сдерживающие консервирующие препараты, его массировали, натирали дубящими составами, уснащали маслами, окуривали, придавливали тяжелыми свинцовыми спудами, охлаждали до неимоверных температур. Его уговаривали, упрашивали, читали мантры, заупокойные увещевания, цитировали попеременно из тибетской и египетской книг мертвых, объясняли немыслимость происходящего с метафизической точки зрения. Ничего не помогало и не останавливало. У него, видимо, был свой взгляд на эти вещи. Рядом с ним по ночам беспрерывно распевали заклинания специально приглашенные шаманы. К нему подсылали влиятельных и доверенных лиц, старых соратников и родственников. Специально для этого на время выпускали из тюрем Бухарина, Каменева и Зиновьева. Тайком, никем не замеченный, буквально на пару дней приезжал Троцкий. Ничего не помогало. Неодолимый процесс уже полностью овладел им. Он сам, если бы даже захотел, уже неволен был его остановить. Он только приговаривал: «Так, так, так!» – или: «Вот, вот, вот!»

Что можно было предпринять? Единственно – обратно направленный грандиозный всенародный проект, который бы своей неимоверной энергией, попятной инерцией сначала смог бы стабилизировать, потом бы развернул и направил оболочку вождя по пути стремительного старения, скукоживания, истления, превращения в должный и заслуженный прах. Тогда бы можно было, как хотели многие, попросту, без всяких трагических последствий для страны, захоронить его. Однако вот это вот было мечтой, проектом плоско и грубо материалистически мысливших людей. К сожалению, их поддерживало большинство тупо-обрядово мысливших старомодных церковников. По счастью, подобному не дано было осуществиться. Но поползли слухи. В городе вспыхнули волнения. И нешуточные.

Однако основной их причиной был все-таки Сталин. Обаяние образа великого вождя еще не выветрилось до конца и не могло быть так легко опорочено, как некоторым казалось, простыми разоблачениями земных последствий его неземных дел. С юга неожиданно нагрянуло необозримое людское море, кое-как вооруженное для восстановления попранной справедливости. Им навстречу бросили истребительные полки. С севера подоспевали в подмогу первым мощные, рослые слагатели песен и мифов. Но окончательно все-таки все решил подход неких западных ландскнехтов, неумолимых в своем неприятии и отрицании ужасов земного воплощения небесных, демонических амбиций. Новое освобожденное пространство устлалось телами тех и других. Таким образом оно, собственно, освободилось от всех. Но не до конца. Не до конца. Какие-то оставшиеся, уцелевшие, медленно, постепенно вновь все здесь заселившие опять возобновляли, хоть и не в той откровенной ярости, прежние склоки и раздоры, которые длятся доныне.

Тогда-то для разрешения этой ситуации и консолидации народов придумали грандиозный проект. Он в корне отличался от проектов предыдущих, что и следовало ожидать. О нем уже мало кто помнит. Если спросить, то почему-то вспомнят, например, огромную, вращающуюся стеклянную башню, воздвигнутую в центре Москвы. В момент ее водружения она высилась чистым чудом. Многочисленные москвичи бросились туда на экскурсии. Внутри стремительные лифты уносили вверх на площадки обозрения, торжественные залы, рестораны, вращавшиеся в разных направлениях с разными скоростями. Переходя из одного помещения в другое, человек постепенно терял ориентацию в пространстве и времени, и, как шепотом передавали, его уводило в другое измерение. Прямого подтверждения этому я не имел, но наблюдал огромные очереди страждущих у подножья башни. Выходящих же оттуда не видел и не встречал потом никогда. Не встречал никого, встречавших кого-нибудь из однажды вошедших в башню. День за днем люди уходили, но не возвращались. Население города стало истощаться. Говорят, что покидавшие башню иногда объявлялись далеко за пределами столицы, восполняя там неимоверный убыток людских резервов вследствие описанных выше интеграционных процессов. Скорее всего, это было правдой, так как промышленность в разнообразных районах страны вроде бы не испытывала недостатка в рабочих руках. Возникавшая же неожиданно резкая потребность при заселении, например, случайно открывшихся свободных целинных и залежных земель моментально восполнялась неведомо откуда взявшимися решительными, на все готовыми молодыми людьми. Видимо, их поставляла все та же башня.

Но самый же московский из московских, в смысле столичных, головных, определяющих, основополагающих, самый грандиозный проект того времени почему-то не помнят. Бывает такое. Я уже объяснял. Помнят, вспоминают неожиданно что-то из самого ненужного. Уже во взрослом возрасте вспоминают, например, что-то из глупого, бессмысленного, не нужного никому детства. А необходимое и насущное из ближайшей взрослой жизни не помнят. Ну просто абсолютно, до полнейшей пустоты, оно вываливается из памяти. Вот так не помнят и этот мощный, невероятный общественно-мистический, почти мегалитический столичный проект.

Теперь на месте его былого осуществления шумит футбольная вольница в дни встреч московских «Спартака» и «Динамо». По окончании матча она радостно выплескивается со стадиона, разнося друг другу в кровь морды, с явно слышимым треском ломая кости и разрывая мышцы, усеивая все вокруг разнообразными, трудно идентифицируемыми, определяемыми по местам их бывшего служения, склизкими ошметками и рваными кусками ненужных уже тел. Все это, еще живое и движущееся или в виде уже текучего тестообразного, расползается по городу. Случается подобное не часто – раза два в году, не более. А то и реже. Однако последствия безумны, просто опустошительны. Тысячи одержимых мощными, ликующими бесами людей с неимоверной скоростью разлетаются в разные стороны, изничтожая любую мало-мальски приметную мелочь по сторонам своего завихряющегося, крутящегося, затягивающего в себя неостановимого движения. Все вокруг неумолимо подвергается этому захватывающему смерчеобразному стремлению, следом разносящему в разные стороны крохотные, почти детские трупики мелких животных, неловко скомканных птиц и огромные, еще дышащие, неведомые кости по краям своего титанического порыва в никуда. Потом исчезают в неведомой дали и пыли либо растворяются в буквальной близи, но тоже без следа, словно небывшие. Город, опустошенный их пробегом, опустевший, ничего не помнящий, медленно, месяцами заселяется, восстанавливается опять вокруг этого русского Фудзи новыми неведающими или неверящими. Что ж, возможно, в этом есть некая осмысленная, совсем нековарная, просто нами не могущая быть осмысленной в горизонте слабой антропологической культуры цель провидения – отменить предыдущий проект посредством нового, которому тоже отпущен недолгий испытательный срок. Так, видимо, нужно и задумано. Смиримся! И мы смиряемся. А что, собственно, нам остается? Да мы, собственно, ни на что и не претендуем. Ни на что большее. Хотя, конечно, конечно, иногда претендуем. На чуть-чуть большее. Иногда и на буквально большее. Иногда же на нечто, превышающее все предыдущее амбициозностью порывов и замыслов. Но кончается, в общем-то, тем же самым, оставляя претензии в пределах нашей биографии и взаимозависимых социокультурных фантомов, вернее, фантазмов: вот если бы этот туда, а тот туда, и те бы сразу… Да никто никуда, и никто не сразу! Вернее, все во все стороны! Вернее – кто куда хочет. Все то же самое и случится.

– Успокойтесь!

– А мы спокойны.

– Не очень-то это заметно.

– Да мы просто так, мы взволнованы совсем по другому поводу.

– Вот и хорошо.

– Вот и хорошо.

– Вот и ладненько.

– Вот и ладненько. Идем дальше.

В общем-то структура городского хозяйства, особенно переросшего все разумные пределы мегаполиса, хрупка, крайне взаимозависима и ранима. Стоит, например, выйти из строя канализационной системе, как случилось в 1968 году, следом рушатся все остальные уровни городского обитания. Улицы стремительно заливаются фекалиями. Знаете такие? Конечно, знаете. Беспрерывные же экскрементовыделения еще живых обитателей умножают эти сами по себе дикие потоки, заполняющие производственные помещения, магазины и слабые жилища. Я ничего не придумываю. Да я вообще никогда ничего не придумываю. Я просто не умею придумывать – не дано, умением не вышел. Да вообще, мало чего можно выдумать, придумать в этом насквозь уже напридуманном, намысленном, населенном и напереселенном мире.

Поначалу это вызывает вполне понятную тошноту и естественную рвоту. Распространяются разом всевозможные заразные болезни, ужасные смерти, многочисленными трупами умножающие текучие пластичные массы. Однако жизнь не останавливается. Просто не может остановиться так вот, по всякого рода незначительным раздражающим причинам. Трубы, стоки, проводку поправляют. Налаживают производственные связи и торговлю. Все подсыхает, зарастает жилым слоем, покрывается асфальтом и новыми постройками.

Когда же, скажем в 1978 году, рухнули воды и электричество, как ни странно, результат случился ровно таким же. Опять те же фекальные массы заполонили город, испарениями и смрадом губя поначалу самых слабогрудых и малодушных. Но тем же самым неумолимым самостийным манером все опять вошло в свои границы и норму. Засуетились, забегали, заспешили по местам назначения и прописки, своими же ногами утрамбовали вязкую, дурно пахнущую массу, руками расчистили от понаросших на жирной питательной почве почти тропических зарослей. Энергией и умом проложили мыслимые трассы и перспективы следующего прекрасного проективного будущего, которое тут же и начало осуществляться.

Однако же о проекте. Суть его отнюдь не в этом, не в том и не в том. И уж, конечно, не в примитивном футболе. Суть его была высока, вернее, наоборот, глубока. Тем самым, конечно же, и высока. В метафорическом, мифологическом, новомифологическом значении. Далеко-далеко от тогдашнего центра Москвы, которая по тем временам оканчивалась Калужской заставой (ныне – площадь имени таинственного и неузнанного Гагарина), где стояли полукружьем два, разделенных тогдашним Калужским шоссе, а ныне Ленинским проспектом, два примечательных дома. О них стоит помянуть. Примечательны дома тем, что один из них, левый, нет, скорее правый… нет, все же левый… нет… ну, в общем, неважно. В общем, какой-то из них. По нему в бытность свою неправедно осужденным, бродя в продранном ватнике и стоптанных, стертых до дыр валенках, покряхтывая, повертывая в разные стороны уже седеющую по его молодым еще годам голову, помахивая какими-то подручными уместными инструментиками, поглядывал кругом и что-то там подстраивал, пристраивал, устраивал всем известный, утвержденный в новом времени как великий, впоследствии даже нобелевский лауреат – Александр Исаевич Солженицын. Так о чем это я? Ах, да.

Так вот, далеко-далеко от тогдашнего центра Москвы, даже от вышеописанной ее окраины, совсем-совсем в другом месте и направлении, в излучине спокойной Москва-реки, где берега были покрыты красивыми взрослыми лесами, выкорчевав, сведя их на нет, стали рыть котлован. В пору моего раннего детства там находилась летняя дача одного московского детского сада при каком-то престижном, секретном, закрытом, как тогда говорили, государственном заведении. В том вот важном заведении моя еще молодая, симпатичная и бездетная тетка-экономист, по праздникам выходившая на крыльцо своего пригородного домика в белом светящемся крепдешиновом платье, случаем подсчитывала, и весьма удачно, какие-то доходы-расходы. По блату и по чьей-то весьма недвусмысленной симпатии с ней расплатились одномесячной июльской путевкой для ее любимого племянника на эту дачу. Я там маялся и скучал весь вроде бы, как вспоминается, вполне прекрасный июль, гуляя в лесу среди цветочков и навещая знаменитую реку. Дабы не иметь проблем с малышами, воспитатели объявили, что в речку из ближайшего к Москве моря заплыла страшная акула. По вечерам в подтверждение они читали книжки, где говорилось, что Москва есть порт семи огромных морей, полных неведомых чудищ и страшилищ. Некоторые из них достигали просто неимоверных, ни с чем не сравнимых размеров. Редкие их пришествия в Москву бывали неминуемо, неимоверно катастрофичны. Последний из таких, забредший в Москву буквально предыдущим летом, опустошающей катастрофой прошел Москву с юга на север, исчезнув в Ледовитом океане, оставив по себе полностью разрушенный город, заваленный битым кирпичом и недвижными телами. Правда, наш район и район Сокольников он, по счастию, миновал. Его отлично было видно от нас. Местное население проводило все время на улице, следя медленное, громоподобное, разрушительное продвижение на северо-восток города. Он двигался как некий, пришедший почему-то в движение горный хребет. Грохот стоял неимоверный. И страх соответствующий. Мы это отлично помнили, потому принимали со всей серьезностью даже самую недостоверную информацию. Уже сами по ночам припоминали какие-то страшные стишки про акул из богатого в те времена на всяческие ужастики детского репертуара.

В нашу маленькую школу

Как-то привели акулу

В гости

Ее стали угощать

А нас всего-то двадцать пять

Худеньких Несытных

Мы были действительно нешуточно напуганы. Мы сбивались в стайку. От кого-то из наших поступили сведения, что некоторые акулы обладают удивительной способностью выбегать из воды метров на стодвести и с невероятной скоростью носиться за прохожими. Приводились в пример истории очевидцев, видевших, как в соседней деревне акула носилась за старым пастухом, попутно проглатывая по очереди всех его коров и коз. Остановила ее только ужасная разразившаяся гроза, ударившая молнией прямо в акулий глаз и испепелившая его вместе с самой акулой до состояния печеной картошки. Потом ее долго, почти месяц, с удовольствием кушали всей деревней. Рассказывавший и сам отпробовал немалый печеный кусок акульего мяса – говорил, что вкусно. Нас обещали сводить посмотреть на огромный остов этого чудища, сверху покрытый брезентом, приспособленный в деревне для хранения сена. Но так и не сводили. Соответственно, мы сторонились реки, огибая ее на значительном расстоянии. Воспитатели уже сами тому были не рады, имея личный интерес посидеть на бережку поближе к воде. Чем это уж там кончилось – не помню. Вроде бы никто не был съеден и не утоп. Хотя по малолетству и слабости памяти не берусь утверждать это с абсолютной уверенностью.

Позднее в тех же местах катался я с приятелем на лыжах, не предполагая о будущих грандиозных метаморфозах. Приятель мой, лихо помчавшийся вниз по крутому склону, споткнулся и неловко упал. С ужасом следил я, как его голова, одетая в большую меховую драную шапку, не выдержав страшного удара о спрессованный снег склона, отделившись от хрупкого тела, стремительно ускоряясь, покатилась лохматая вниз. Холодея, я не мог вымолвить даже слово о помощи. Да взывать-то, собственно, было не к кому. Места пустынные. В будние дни кто, кроме пары незадачливых школьников, прогуливающих уроки, мог здесь оказаться. Я в смятении нелепо и бессмысленно оглядывался по сторонам. Тут мой приятель, не обращая внимания на утерянную голову и мое смятение, поднявшись, буднично стал карабкаться снова вверх по склону. Внимательнее приглядевшись, я с облегчением обнаружил, что принял за оторвавшуюся голову его огромную лохматую шапку, укатившуюся вниз, которую он, беспечный, решил не подбирать либо подобрать при следующем спуске. Вот такие бывают казусы.

Значится, начали рыть котлован. Поначалу никто не придавал этому какого-то особого значения. Тем более что все происходило в достаточном удалении от центральной московской суеты. То есть, вернее, конечно, значение придали. Даже большое, почтительное, с некоторым оттенком если не мистического ужаса, то настороженного ожидания и некоторого непонимания. То есть поначалу-то подумали, что строят фундамент под еще одно очередное, седьмое по счету, величественное московское высотное здание. Еще более величественное, так как котлован уходил вниз на неимоверную глубину. Гораздо большую, чем сами эти высотные сооружения, ставшие уже достаточно привычными взгляду москвичей, уходившие вверх, в томительную синеву небес, взрезая мощный воздух по всей стремительной вертикали своего вознесения. Они стояли точеными земляными кристаллами, держащими, удерживающими в напряжении вращающуюся и еще к тому же движущуюся в некоем косом направлении планету. Роль их была ясна и легко воспринимаема на взгляд. Абсолютно понятна каждому без всякого последующего словесного объяснения. Слова даже как-то разжижали смысл этого стояния и напряжения. Хотя, отвернувшись или отойдя в сторону, много чего можно рассказать про них, про их смысл и значение. Да многое и было сказано, написано, запечатлено в песнях. Но их созерцание являло собой ни с чем не сравнимый процесс восхождения по неким очищающим, духовно преобразующим ступеням к высотам вовсе уж не изреченного пропадания там в полнейшей бессловесности, беззвучии, безвидности. Так было. Вам многие подтвердят.

Так думали мы. Мы думали подобным образом и ездили туда коллективно. В организованном порядке были возимы на субботники, где копошились мелкими букашечками по многоярусным склонам, в глубине гигантского циркульного кратера. Это безумно вдохновляло. Это было безумно вдохновляюще. Просто безумное вдохновение охватывало при взгляде из неимоверной глубины вверх, на вырезанную пока еще рваными краями плоскую крышку неба. Мы ездили целыми классами, целыми школами с песнями, шутками, лопатами, кирками и мотыгами наперевес. Некоторые несли в руках ломы, молотки с пилами, гвозди, шурупы и шайбы, тачки, носилки, отбойные молотки, бурильные приспособления, телескопы и, неведомо зачем, астролябии. Но, значит, нужно. Значит, неведомые нам цели и задачи сооружения далеко превосходили все наши мечты, фантазии по поводу его великого смысла и предназначения. Однако эти приспособления несли, конечно, не мы, а вполне осмысленные, озабоченные строители-профессионалы. Наш же реальный трудовой вклад был, естественно, весьма относителен. Однако чистая, беспредельная энергия созидающего энтузиазма, излучаемая нами, была необходима в этом деле. Она мыслилась и виделась просто даже ничем не заменяемой. Отсутствие ее оказалось бы невосполнимым, просто катастрофичным. Мы это понимали. Особенно я с моим продвинутым приятелем, соратником по всяческим незаурядным делам и предприятиям. Конечно, предприятиям, не столь грандиозным, как этот котлован, но все-таки. Например, мы взялись вычислить в нашей школе (пока поначалу только в нашей) неуспевающих, плохо учащихся сотоварищей по причине неспособности и тупости, к которым мы относились с легким нескрываемым презрением, как существам жалким, низшим, но могущим быть оставленными в покое, вследствие попечения над ними ничего не ведающей в наших грандиозных планах слепой материприроды. Пусть их. Что с них, бедных, взять! Но мы их принципиально отделяли от других неуспевающих. Неуспевающих осмысленно, сознательно. С целию опорочить, подорвать сами светлые устои Советской власти. Те самые устои, что предполагали и были нацелены на раскрытие всех возможностей свободного, осмысленного человека, впоследствии могущие быть приложенными, направленными на службу самим же себе и через то, естественно, всему человечеству. То есть сознательное, вредительское нерадение этих неуспевающих было направлено во вред и ущерб самому продвинутому, прогрессивному отряду человечества, в рядах которого мы состояли. За счастье и успех которого радели. А эти хоть и являлись, в отличие от первых, по знаку природной одаренности почти равны нам, но как бы с отрицательным знаком, рушащим их в преисподнюю зла и безумия. Естественно, они как могли скрывали свои истинные намерения. Но мы разработали почти безошибочную психостатистическую технологию их выявления. Мы уже вычислили почти всех подобных в наших четырех параллельных классах. Но тут как раз произошло объединение мужских школ с женскими. Все перепуталось. Все пошло прахом. Большая работа пропала втуне, забылась даже нами самими. Вот ведь странно, вспомнил я про нее только сейчас. Странно. Очень странно. Не знаю даже, жив ли, и если жив, то где сейчас обитает мой соратник по глубокомысленным, изощренным научно-идеологическим разработкам. Интересно бы сейчас посмотреть на него, взглянуть в его так меня некогда укорявшие, даже в некотором роде угнетавшие, а порой просто пугавшие, приводившие в панический ужас, почти детские глаза. Интересно посмотреть и результаты возможного завершения, реализации нашего проекта. Хотя, конечно, результаты были бы столь же банальны и непрезентативны в сфере их физической и социальной видимости, как множество подобных же проектов, осуществлявшихся в то же самое время.

Другое же наше предприятие было направлено исключительно на нас самих в качестве стойких, неодолимых существ. Вернее, должных бы быть такими по проведению серии определенных акций. Все это предполагалось к осуществлению, дабы предупредить врагов в их злобе и коварстве, которые могли бы по случаю временно захватить часть нашей законной неприступной территории. Взяв, условно представляли мы, в неожиданный плен, они тут же стали бы подвешивать нас на дыбы, подвергать пыткам на морозе, как известного генерала Карбышева или ту же Зою Космодемьянскую. Мы же, в упреждение их коварства и жестокости, немедленно начали готовиться заранее. Уединившись, сжавши зубы, напряженно, почти злобно поглядывая друг на друга, мы, сбросив одежды, голые бродили по заснеженным, укрытым задворкам городских окраин, где ютились какие-то деревянные сарайчики, служившие складом всякого домашнего хлама. Их изредка взламывали. Да что там особенного можно обнаружить или своровать? Разве только вот связочку дров для печки или бидон керосина – вещи в ту пору, правда, весьма ценные и ценимые. Гораздо же большее внимание обитателей ближних и дальних окрестностей привлекали бесчисленные голубятни, ютившиеся поверх этих неказистых построек. Хотя к некоторым из них нельзя было отнести понятия «ютились» и «голубятни», так как они скорее напоминали некие продуваемые свежими ветрами южных морей курортные хоромы, по которым прогуливались важные загадочные птицы. Их кормили, выгуливали, вылетывали, выкрадывали, обменивали, покупали, лелеяли, ценили и обожали. Иногда в мстительном порыве им сворачивали головы и окровавленных подбрасывали к порогу бывших владельцев. Но чаще всего требовали за них неимоверный по тем временам выкуп. Я точно не помню суммы, но она приводила в ужас мирных скромных обитателей окрестных домов. Такие деньги никому и присниться не могли. За невинных аристократичных птиц, помню, и убивали. Помню, обнаруживалась пропажа – и поднимался шум. Вася, например, Кочура, основной держатель местной голубиной конюшни, начинал вскрикивать истеричным тоненьким, словно его тошнило, голосом:

– Суки! Суки-бляди! Опять, блядь, на хуй покрали, блядь на хуй! – Он брызгал слюной, подергиваясь всем своим худым, пропитым, прокуренным невротическим телом. Производил он подергивания донельзя напоказ, но в то же самое время природно-естественно, артистично даже. Выползал толстый одноногий Козырь с папиросой во рту и причудливо вырезанной из какого-то темного дерева палкой в огромной волосатой руке. Опираясь на палку, он качал головой, но не удивлялся. Вернее, удивлялся, но рутинно, скучно. Подтягивались другие – Свинья, Толяка, длинный Жердь. И прочие, менее значимые, не обозначенные специальными магическими прозвищами, но только в виде модификаций их обычных имен – Коли, Петьки, Вани, Ахматы, Резики, Шурики, Димляи. Разных возрастов, степени влияния, задействованности, полезности и предназначенности.

– Идем шаболовских пиздить! – говорил Кочура. Всей молчаливой решительной толпой двигались в каком-то направлении. Их темная, мрачная, дышащая, всколыхивающаяся масса покрывала большое пространство нашей и прилегающих к ней улиц. Тогда недалеко от этого места, в маленькой комнатке, тревожно поглядывая в окно через краешек отодвигаемой шторы, моя суетливая тетка спешно поднимала трубку телефона и набирала наш номер.

– Саня, – говорила она в трубку почему-то шепотом своему младшему брату, моему отцу, и можно было представить, как она пугливо озирается на запертую всеми замками и запорами тощую фанерную дверь. – Временно не выходите из дома. Ждите моего звонка. Ты слышишь меня?

– Слышу, а что такое? – привычно удивлялся отец.

– Я вам позвоню, когда будет можно! – она опять оглядывалась.

– Что такое? – уже привычно догадывался отец. – Что-нибудь случилось?

– Да, да, случилось. Случилось. Тут такое! Будь осторожен. Рыба на красные дома пошла! – страстно шептала тетка.

– Ну да, понимаю, – понимал отец и тоже подходил к дверям, проверяя засовы. Мы молча смотрели на него расширенными от ужаса глазами. Мы уже знали, что наши, заселявшие домики и домишки вокруг магазина «Рыба» двинулись пиздить обитателей больших красных кирпичных домов, предполагаемых похитителей голубей и возмутителей спокойствия.

Наши уже на полпути встречали подобных же шаболовских. И начиналось. Ихние подобные же Кочуры, Свиньи, Антонеску, Жерди и Толяки взмахивали руками с зажатыми в них кастетами и просто небольшими, но увесистыми свинцовыми цилиндрамивкладками. Порою в руках оказывались ножи и другие остро режущие и колющие предметы. Сражение длилось часа два. Многие, сбитые с ногстрашными ударами, дважды вставали, но на третий раз уже подняться на могли и бывали медленно, в продолжение следующих двух часов затаптываемы до состояния некой липкой слизи. Потом наши посылали за подкреплением. Шаболовские же вызывали близких им территориально и духовно татищевских. К нам на подмогу подоспевали единомышленники – малоостровские ребята и шпана с Ордынки. Но прибежавшие им на подмогу даниловские сначала восстанавливали равновесие, а затем с помощью свеженьких азартных подбежавших остроумовских начинали перемогать. Затем подоспевали хавские, суремкие. Затем полянские, новокузнецкие, павелецкие, мадово-триумфальные, мадово-кудринские, мивцево-вражские, курские, серпуховские, садово-кольцевые, киселевские и пр. Было жуть что. Буквальная жуть. Рассказывать страшно и не хочется. И не буду.

Потом через неделю тетка звонила опять и опять шепотом, по мере разговора выравнивавшимся в ее обычный, несколько даже раздраженный, чем-то постоянно недовольный голос, начальственно говорила:

– Саня, вроде бы потише стало. Можете выходить.

– А, это ты, – отвечал отец.

– Может быть, ко мне зайдете?

– Да у нас дела. Вряд ли.

– Ну как знаете, как знаете, – самолюбиво отвечала одинокая тетка. Я отчетливо представлял себе, как она на том конце провода обиженно поджимает ярко накрашенные губы и быстро моргает.

– Нет, правда, дел много. Может, вот ребята забегут, – отец оглядывался на нас со свирепым выражением, имевшим целью нас немедленно побудить к благотворительному поступку. Сестра делала недовольное лицо и начинала усердно перелистывать страницы книги или какой-нибудь тетрадки, показывая всем своим видом, что ученье прежде всего, а потом уже всякие там визиты. Я же просто изображал кислую физиономию.

– Знаешь, у ребят много домашних заданий. Мы к тебе в конце недели заглянем. Ладно?

– Как хотите, как хотите, – отвечала она. – Только не знаю, будет ли у меня время в конце недели. – Хотя все мы отлично знали, что делать ей решительно нечего ни в начале, ни в конце недели. – Ладно, заходите, только точно. А то я ради этого отложу другие дела. Буду ждать. Я накормлю вас. Вы рыбу в прошлый раз ели? Я за котлетами сбегаю.

– Хорошо, – отвечал отец. Мы облегченно вздыхали.

И вправду, после вышеописанных событий все окрест надолго стихало, поскольку лежало плоско на земле либо друг на друге. Собаки бродили, повизгивая, не имея возможности из-под груды тел откопать своих возлюбленных бывших хозяев. Они слизывали подтекавшую кровь. Среди удивительно теплого позднего апреля они по-зимнему зачем-то поджимали к животу то одну, то другую переднюю лапу, неуверенно и воровато оглядывались. Иногда между ними возникали дикие свары, когда какая-то из них неосторожно касалась чужого хозяйского неподвижного тела. Они буквально вскакивали друг на друга, воздвигаясь необыкновенно высокой, яростно сцепленной, вздрагивающей пирамидой. Их свары только добавляли немного лишнего разбросанного мяса и крови – не больше. Прибывшие издалека разгоняли их, осторожно и безразлично растаскивали всех по местам им положенного захоронения. Благо, до крематория рукой подать. Я уже имел возможность описать нешуточные развлечения, с ним связанные.

Постепенно в окрестностях нарастали новые герои: Шпатл, Василя, Щука и др. Всех не перечислить. Но мы их знали по именам и в лицо. Они начинали новую, столь по всем чертам и параметрам воспроизводящую старую жизнь. Да как, собственно, любая жизнь.

Так вот, возвращаясь к нашему с приятелем стоическому проекту. В этих самых местах в спокойное сумеречное время, дабы не вызывать вполне естественного подозрения у случайно забредших бы туда мирных обитателей, мы упорно блуждали по снегу и постанывали. Но тихо. Чтобы не выдавать себя друг другу. Так мы закалялись, приуготовляясь к неведомому. Вернее, ведомому, но неописуемому.

Вы, конечно, можете возразить, что ныне это привычное занятие многих теперешних, заботящихся о своем здоровье и здоровии своих детей. Бегают по снегу босиком, ныряют в проруби, затаскивают туда своих чад, обливаются ледяной водой только заради единственно здоровья без всякой там идеологической подоплеки. Да, наше поколение – не ваше! Не та ответственность, не тот риск. Соответственно не те духовные усилия. Меня, я помню, все время томила одна печаль-забота – как стать достойным взрослым. Взрослым, достойным нынешних взрослых. А то ведь по прошествии лет может оказаться, что я не стою и малой толики времени, потраченной на меня умными прекрасными взрослыми. Времени, могущего быть потраченным на всякие прекрасные великие дела, открытия, завоевания, путешествия, написание необыкновенных книг о тех же открытиях, путешествиях, подвигах. Если бы взрослые знали это в то самое время, когда тратили столько сил на меня, может быть, и не убили, не растерзали, но вздохнули бы с горечью.

– Господи, – вздохнули бы они, – сколько сил и энергии мы, умные, достойные, прекрасные, необходимые в других местах для другого полезного действия, тратим на это бессмысленное подлое существо, которое так легко в будущем предаст наши идеалы и мечты! Лучше бы пристрелить его сразу, чтобы не замутнял нынешней как бы благостной мутностью будущее ясное кристальное свое же непотребство. Тьфу! – сказали бы они вполне справедливо.

Я заливался упреждающей краской неодолимого стыда. Ведомо ли подобное нынешним? Не думаю. А я мечтал, страждал всей яркой последующей жизнью покрыть, компенсировать, возместить хотя бы малую толику затраченного на меня серьезными, значительными людьми и всей страной.

Это потом мы стали антисоветчиками и так же дружно смеялись, надсмехались над всем нашим прошлым светлым. Над всем, просто обозначенным титлом: Советский. Мы смотрели фильм «Карнавальная ночь», ехидно поглядывали на озабоченные лица честных учителей и небрежно так говорили:

– А что? Отдельные партийные работники очень даже что могут мешать советской молодежи свободно духовно развиваться!

– Ну, в редких случаях, может быть, – горячились учителя. – Это же мелкие частности. В основном же партийные работники и партия в целом внимательна к нашей молодежи, заботясь о ее духовном и нравственном здоровье. Потом, все же мы говорим о произведении искусства! Оно должно отражать жизнь в перспективе ее прогрессивного развития!

– Но ведь искусство участвует в нынешней конкретной жизни и борется против негативных ее сторон! – нагло и казуистически парировали мы.

– Вот мы и говорим. Вот мы и говорим, – возбужденно прерывали нас воспитатели. – Зачем же показывать в искривленном свете? Партия сама исправит отдельно случающиеся в нашей, в основном правильной, жизни ошибки. Поправит и ошибающихся. Непременно поправит. Да поправляет уже. Поправляла ежедневно и в прошлом. Потом, какая нетипичная молодежь показана.

– Почему нетипичная? Очень даже типичная, – продолжали мы свою как бы невинную игру.

Препирательства продолжались и длились. Интересно, что в попреках, возражениях старших со временем стали проявляться какая-то вялость, скука и обреченность, что ли. Ну, конечно, не у всех. Были твердые, стойкие, непреклонные, которых не сламливали никакие доводы, никакие обстоятельства. Они доныне, совсем уже в других временах, живут гордые, несломленные, уже абсолютно неадекватные.

Ходят на демонстрации, вздымая в утверждение своего и в проклятие чужого красные флаги и сухонькие кулачки. Они безошибочно выкрикивают уже напрочь всеми позабытые лозунги. Господь их простит и осмыслит.

Но у самых же чувствующих и чувствительных появлялись сомнения, неуверенность. С некоторых пор, попрекая, укоряя, они все-таки стали спускать нам с рук подобное непотребное вольнодумство. Особенно потворствовала молодая прогрессивная учительница словесности Маргарита Валентиновна Дюбуа. Вместе с нами, правда несколько виновато, она смеялась над высказыванием одного, приехавшего в школу из Органов, незадачливого докладчика. Он говорил:

– Иностранная разведка делает ставку на советскую молодежь и мыслящую часть нашей интеллигенции!

– Как, как?

– Мыслящую часть советской интеллигенции. – И он был прав.

Мы смеялись. Мы думали, что он оговорился либо по глупости не смог своей деревянной головой и ватным языком корректно сформулировать что-то там, его подспудно мучившее. Мучившее всю его напрягшуюся, перенапрягающуюся Организацию. Но нет, он сформулировал точно, единственно точно, без всяких там ненужных мучений, кроме мучений и напряжений нужных. А мы смеялись, потому что не понимали. Мы были тогда глупы. Поняли потом уже. Правда, гораздо позже, когда все докатилось до полнейшего краха всего святого. Когда мы стали читать черт-те что и черт-те что утверждать. Стали, сами предварительно непонятно на основании чего уверившись, уверять всех остальных, например, что Ленин ничем не лучше Сталина – такой же убийца и человеконенавистник – ужас! Ужас! Ужас, что с нами стало! Но это все гораздо, гораздо позже.

А тогда мы стояли в самом низу неимоверного котлована, исчезающего вверху, вырезающего из неба огромную, в свой расширяющийся, восходящий в неимоверную высоту размер, циркульную крышку котлована, и смотрели восторженно друг на друга. Мы почти задыхались от восторга. Спазма, сжавшая горло, не давала произнести нам:

– Вот оно!

– Да, оно!

– Да, да! Именно оно!

– Именно, именно оно!

Нам обоим внезапно вместе и сразу стала понятна необычайная, грандиозная суть этого проекта. Нет, это было не, как думали многие, некое приуготовление к прилету объявившихся тогда в достаточном количестве инопланетян. Конечно, сейчас только ленивый не слыхал про их чудеса и проделки. Нынче говорят об них как уже о каком-то бизнесе или ежедневной, хоть и таинственной, но рутине. А тогда все еще звучало в новинку. Говорили шепотом, боясь своих слов и ушей соседей – время, сами знаете, какое. Говорили, что они уже завязали сепаративные отношения с западными цивилизациями, соблазнившись их как бы экономическим процветанием и технологической продвинутостью. Но потом вроде бы передумали, осознав все преимущества нашего передового социально-общественного строя. Говорят, что происходили какие-то бесчисленные тайные переговоры, на которых пришельцы, пользуясь своим временным преимуществом в области новейших научнотехнических достижений, пытались навязать нашим мудрым руководителям свои представления об общественных отношениях и будущем планеты. Пытались также вытребовать себе какие-то исключительные права и преимущества. Наши, естественно, стояли на стороне всего прогрессивного человечества, не давая временно вырвавшейся вперед непонятной цивилизации диктовать условия некоего никому не ведомого светлого будущего. Мы сами знали, какое должно быть у нас, да и у всех, светлое будущее. Нас было не сбить с толка. Вроде бы переговоры зашли в тупик. И то – с чего бы это кто-то стал нам диктовать, как и что надо строить, сотворять, когда мы сами все отлично знали? Не хуже прочих. Даже лучше. Намного лучше. Во всяком случае, в те времена и для тех времен.

Так вот говорили, передавая друг другу шепотом суть и содержание всего, таинственно, неведомо где происходящего.

Однако даже самым-самым высоким, в смысле высокопоставленным, строителям цели и реальные возможности этого сооружения открывались в не совсем ясном обличье. В образе, несколько затуманенном общими промыслительными неконкретными идеями и представлениями. Но мы уже знали. Мы с приятелем уже все понимали.

А они, неведающие, по-прежнему все списывали на неких еще более высоких покровителей. На какихто как бы уже вовсе неких невероятных сверхинопланетян, через наше невольное нерефлектирующее участие и соучастие сооружающих себе пристанище, приют в нашем довольно-таки не обустроенном для них мире, – не дикость ли?! В разговорах шепотом поминали, что, поколебавшись, эти сверхсущества все-таки склонились к советской, как наиболее передовой, прогрессивной и многообещающей социально-общественной формации. Их перебазирование было близко. Наиболее ажиатированные, чувствительные ожидали прямо с минуты на минуту. Со стороны же, вернее из высоких сфер, не поступало никакого подтверждения, ни опровержения, что способствовало зарождению смятения в умах. Закрадывалась тревога: а что, если эти временно превосходящие нас по силам и продвинутости существа, несмотря на продвинутость, не смогут полностью оценить наше величие и перспективность? Вдруг они захотят командовать нами в соответствии с их собственными, далеко, может быть, социально непрогрессивными взглядами на цели и развитие человечества? Тревога возрастала. Начали даже прорываться непонимание, недовольство, некий род возмущения и протеста. Но неявно. Совсем неявно. Однако возбуждение нарастало. Люди стали метаться, беспрерывно облизывать пересыхающие губы, пытаясь что-то объяснить друг другу. А что они могли объяснить? Ясно, что объяснять было нечего. Власти по-прежнему с какой-то, видимо, только им ясной целью хранили многозначительно симптоматичное молчание. Но ведь просто так они не могли отмалчиваться бесконечно перед лицом нарастающего людского смятения и помешательства. Некоторые, побросав лопаты, тачки или какую-то там еще положенную, вмененную им в обязанность обществом работу, бродили со сморщенными лбами, повторяя то ли идиотский набор слов, то ли магические заклинания:

– Надо сосредоточиться! Надо сосредоточиться!

– Что ты сказал? – расспрашивал недослышавший.

– Неважно. Это я не тебе. – И продолжал: – Надо сосредоточиться! Надо сосредоточиться! Надо сосредоточиться!

Другие же принимались работать, копать, неистово взмахивать руками и инструментами с еще более диким усердием, прорывая, проламывая на своих участках просто непомерные для обычного человека с его известным нехитрым ресурсом сил ямы и провалы километровой глубины в сторону от основного осмысленного направления. Они уходили туда и пропадали. Другие же, вздымая руки к небесам, призывали инопланетян или же, проклиная их от своего имени, от имени своих детей и высокопоставленных вождей, запрещали им появляться в наших пределах:

– Проклинаю, проклинаю, проклинаю!

– И запрещаю, запрещаю, запрещаю!

– И проклинаю!

Все население столицы, сгрудившись в котловане, распределившись по многочисленным ярусам мегалитической постройки, взвывало, корчилось, размахивало руками, подергивало головой, содрогаясь телами, рушилось вниз и карабкалось снова вверх. Так продолжалось почти бесконечно. Власти же все упорствовали в своем специальном молчании. Видимо, это была их первая после многолетнего угнетения и террора попытка предложения населению свободы решения и выбора. Но момент был определен не совсем подходящий, то есть сложный. Во всяком случае, население решительно и окончательно не справилось с предложенной им в таком виде свободой. Оно, бедное, неподготовленное, перенапряглось. Естественные органы, приспособленные в человеке для подобного, оказались у нас недоразвиты. Они перевоспалились, вызывая всеобщую интоксикацию организма, проявлявшуюся в самых диких, неадекватных и уже общественно опасных поступках. Возможно, правда, что некоей коварно-воспитательной и нравоучительной целью властей было испытать неподготовленный народ таким вот мучительным шоковым способом. Смогут – хорошо. Не смогут – ну что же, вернемся к старым испытанным способам. Где мы возьмем другой народ для наших более прогрессивных и либеральных идей? С таким народом придется и впредь работать. И вернулись. И стали работать.

Вот это мы и поняли с моим прозорливым приятелем. С самого низа котлована, но мысленным взором, напротив, взлетевши на самую его вершину, даже воспаряя над ней, мы следили за проявлением слабости и искривленной силы наших сограждан. Картина прекрасная и ужасающая одновременно. Но, скорее всего, она все-таки была отвратительной. В ней не проглядывалось ничего позитивного, вдохновляющего.

Потом откуда-то пришли сведения, вроде бы из официальных ‘источников, что никаких инопланетян не ожидается. Даже больше – что их вообще нет на белом свете. Что это – вредная, опасная выдумка. Что надо бы разобраться, кто пустил в народ смуту и беспокойство. Некоторые специальные, незадействованные в предыдущих мероприятиях серьезные люди стали расспрашивать, выяснять в толпе кого-то о чем-то. Потом стали уводить некоторых, видимо, для более подробных объяснений и собеседований в более удобные, никому не ведомые места. Потом стали просто бегать, шнырять в толпе, догоняя слабо и обреченно убегавших. Вернее, делавших вид, что пытаются улизнуть. Стали просто хватать за рукава буквально каждого. Не в силах удержать всех сразу, когото отпускали, кого-то снова подхватывали, но зато выпускали уже другого. Мы с приятелем все видели, все понимали.

В результате вышеописанных принятых мер население успокоилось, как-то сразу безболезненно забыло про гигантский проект. Он легко выпал из личной и общественной памяти. Не замечался даже буквально грандиозный, поражавший воображение вид его. Если кто и прогуливался с девушками среди деревьев или в одиночку на лыжах в тех местах, то нисколько не задавался вопросом по поводу происхождения или предназначения остатков этого сооружения. Мало ли чего бывает. Мало ли чего народит природа себе в удовольствие и себе же на удивление. Но я ничего не забыл. Поэтому и повествую здесь, не боясь быть кем-либо опровергнутым или уличенным в неточностях и прямых искажениях. Никто ничего не помнит. Поэтому возразить-то некому, да и нечего. А я помню. Все помню отлично и достоверно. Такая у меня натура и память.

А вот еще помню, хотя никто, кроме меня, не помнит. Помню, как все завершилось. После вышеописанных беспокойств, нервозности, некоторых необходимых мероприятий со стороны властей все странно успокоились и расслабились. Неожиданно буквально на всех и каждого пала некая тихая истома, ломота во всем теле. Люди как-то жеманно, по-кошачьи стали потягиваться, поводить шеями и головами в разные стороны с вялыми улыбками и нежными, убаюкивающими звуками. Никто не расходился. Поглаживали друг друга по обнаженным частям тела, вздрагивали от прохлады и холодных прикосновений, издавали легкие, как звоночки, смешки, которые, переливаясь и разносясь по экранирующему пустому акустическому пространству огромного котлована, сливались в неведомое звучание, шевеление, позвякивание, таинственный шепот. Какие-то тихие набухания, перекатывание неких валиков, сопровождавшиеся легким раздражением, пробегали под кожей рук, лиц, шеи, оставляя впечатление всеобщего колебания, дрожания, даже перебегания телесных очертаний. Некое как бы такое марево взаимного пересечения индивидуальных границ, нарушения агрегатных состояний, как при диффузии газовых облаков или фракций. Все это звучало подобно ласковому переговариванию если не ангелов, то неких запредельных существ, типа эльфов. И вдруг в каком-то месте разорвалось первым не то чтоб вскриком, но восклицанием. Затем другие, третьи. Затем музыка стекла и позвякивания сменилась звуками вроде бы птичьего клекотания, что ли, лисьего подхихикивания. Неожиданно, практически у всех разом, прорвало нежно набухавшие, до того мягкие, блуждающие подкожные бугорки. Сразу же открылись глубокие, черные, шевелящиеся провалы.

Это были блестящие, отливающие всем богатством темного, лилового, фиолетового, уходящие неведомо куда подобия магических, мягких, завлекающих цветов. Внутренние слизистые поверхности тихо светились. Носители их также стихали, переговаривались шепотом, стараясь не подносить свои раны-цветы близко друг к другу, так как те проявляли при подобном приближении и соприкосновении неожиданную агрессивность, прямо-таки увлекали за собой вялых и податливых. Притом запах, исходивший от ран, был отнюдь не отвратителен, но похож на любой подобный, характерный для глубоких, сыроватых метафизических провалов. Все осторожно, прикрывая рукой разрастающиеся стигматы, или другой свободной, если это открывалось на какой-либо руке, беспрерывно слонялись по огромным ярусам сооружения, убаюкивая их, словно малых, легко впадающих в раздражение детей. Приглядевшись, вы замечали, что, несмотря на кажущуюся невероятную глубину провалов, на самом деле уследить можно было только небольшое мерцание внутри и беспрерывные волновые излучения, идущие наружу, спутывающие вообще всю картину их реальной или ирреальной пространственности. Тем более что заглядывание в них сопровождалось моментальным головокружением, почти обморочным состоянием с потерей ориентации и памяти. Иногда казалось, что они уходили на глубину, превышающую реальные размеры тел их носителей.

Хотелось забежать с другой стороны, посмотреть, куда же это они там еще дальше и дальше продолжаются в неуследимые провалы. Но, заходя с другой стороны, вы ничего не обнаруживали, кроме обычной, гладко обтягивающей кожи, никак не реагирующей на прямо-таки трагические, катастрофические события, происходящие на обратной стороне того же самого тела. Эти образования жили, шевелились, казалось, переговаривались друг с другом через головы своих податливых, впадающих в анабиоз владельцев. Иногда у особо разросшихся их провисшие, ослабленные слизистые полости спадались и тут же распадались, издавая влажные причмокивающие звуки. Такие же звуки слышались, когда люди приближались друг к другу на критическое расстояние, и странные обитатели вдруг вытягивали навстречу друг другу длинные влажные губы, сливаясь в поцелуе. Затем вяло отпадали, на некоторое время повисая, вывалившись наружу. Затем снова втягивались внутрь и сидели там, таинственно посвечиваясь. Время шло. Эти полуантропоморфные – по своему поведению и по месту их обитания – цветы медленно разрастались. Разрастались же преимущественно своими передними лепестками, отделявшимися уже от общего их с людьми тела, шевелясь в воздухе, поблескивая манящей слизистой поверхностью. Некоторые вступали с ними в контакт, облизывая их языком, терлись о них щекой, если они располагались на досягаемых поверхностях рук. Другие же тайком, пока не видел владелец, припадали к его ранам, если они располагались на спине или других задних частях тела соседей или друзей. Обнаруживший это неимоверно раздражался, начинал выкрикивать проклятья, дико брызгая черной слюной. Но так же внезапно успокаивался, засыпая, становясь пущей добычей страждущих, подкрадывающихся к нему с повадкой гиен, кладущих его бережно на землю, переворачивающих на живот, припадающих к чаемому источнику, разворачивая почти все тело, докапываясь до внутренних, спрятанных поверхностей.

Я с ужасом оглядывал себя, но, к счастью, ничего не обнаруживал.

«Ах да, – догадывался я, – я же болел полиомиелитом, что наделило меня, видимо, несокрушимым иммунитетом. Вот ведь как бывает, одно несчастие предотвращает несчастие будущее, еще пущее!»

Так размышлял я, временами инстинктивно передергивая плечами от уже рационально не осознаваемого ужаса и отвращения, глядя на шевелящееся вокруг подобие гигантского тропического экзотического сада. Мистического сада. Что я делал там? Не знаю. Но уйти, покинуть не то чтобы недоставало сил, просто не приходило в голову. Я быстро взглянул на своего приятеля. Его кожа тоже была чиста.

– Как ты? – шепотом спросил я.

– Нормально. А ты? – приблизил он ко мне свои горящие от возбуждения глаза.

– Тоже нормально. У тебя нет этого? – я не знал, как наименовать данный неведомый, еще не имеющий в человеческом языке имени феномен. – Ну, этого самого, как у всех?

– А-аа. Нет вроде. – Он быстро, для пущей уверенности, оглядел себя, выворачивая даже голову, пытаясь заглянуть за спину. – Там нет? – спросил он меня с опаской, имея в виду недосягаемые глазам задние поверхности тела.

– Нет, – удостоверил я.

– И у тебя нет, – ответил он выдохом.

Значит, защитой послужила отнюдь не болезнь. Значит, подумалось мне, единственным нас объединяющим здесь качеством была наша идейно-идеологическая напряженность. Перенапряженность. Как тогда называли, идеологическая выдержанность. Видимо, именно она покрыла нас непроницаемым защитным экраном, отражающим любые вторжения претендующей развращенной природы. Видимо, всетаки не зря столько времени, столько неимоверных усилий потратили на нас наши учителя и воспитатели. Да и мы сами. Наше собственное усердие не прошло даром. Вот мы и выжили, превзойдя в этом ленивое, недооценивавшее всю значимость подобного остальное население, здесь на наших глазах погибавшее. Что еще могло послужить большим доказательством нашей правильности? Какие еще выводы могли мы сделать из этого? А вы, вы сами какие бы выводы сделали? Вот то-то – те же самые. Вот мы их и сделали.

Вокруг же все цвело и разрасталось. Мы с приятелем чувствовали себя как вытесненные из живого плотного мяса, материи истинной интенсивной жизни. Местные же обитатели, понимая друг друга по мельчайшему жесту, движению тела, легкому волновому подрагиванию воздуха, принимали какие-то общие, почти балетные, вернее кордебалетные, позы. Поддавались некоему общему движению, постепенно вообще исчезая в мощи посверкивающих, искрящихся и слезящихся провалов.

Потом, в какой-то мной не уловленный, не зафиксированный момент, они все вдруг совпали в одно огромное шевелящееся, неимоверно уходящее в глубину, но одновременно как бы вываливающееся, выливающееся вовне пространство, которое в то же время совпало по размерам с гигантским, но мертвым, застывшим небытием котлована. Совпало, совместилось, исчезло.

Так мы остались вдвоем с приятелем стоять на пустынном непритязательном месте, покрытом мелкими бугорками и ничем не привлекательными впадинками. Мы мотали нашими многодневно не мытыми, нечесаными волосяными гривами, пытаясь усмотреть вокруг следы недавней неимоверности. Однако ничто не давало ни малейшего повода к этому. Но мы-то помнили! Мы-то ведь помнили. Мы-то ведь были здесь, знали и неложно помнили!

– Да-а-аа! – произнесли мы почти одновременно и обернулись на высившийся за спиной привычный гигантский город.

В нем уже за время нашего отсутствия назревали и назрели совсем иные события. Неожиданно со всех сторон в него хлынул народ. Причем, заметьте, народ разнообразнейший. Народ разного цвета кожи, глаз и волос. Народ, доселе в наших местах не виданный. В разреженную, опустошенную всеми предыдущими, вышеописанными обстоятельствами зону стало затягивать, засасывать, неодолимо заносить из зон высокого давления людей разных континентов – Азии, Африки, Америки. Разве что только не Арктики да не Антарктики. Все легки на подъем, веселы, молоды. Они беспрерывно пели, кружили, пританцовывали и веселились.

Это был всемирно известный Московский фестиваль молодежи и студентов.

Люди приезжали на самолетах, поездах, машинах. Прибывали на лошадях и верблюдах. Гнали впереди себя блеющий, мычащий, мягко поклецивающий по асфальту копытами, окутанный густыми облаками пыли и дыма разнообразный скот. День и ночь на улицах горели костры, жарились бараны, свиньи, быки. Да, целые быки и коровы. Тут же разбивались палатки, возводились частоколы, рылись неглубокие землянки, перекрытые поверху пальмовыми листьями и перевязанные туго лианами. Рождались дети, им перевязывали пуповины, обмывали теплой водой, несли к матерям и кормилицам. Они почти сразу же умирали, не выдержав ужасающих невзгод масштабного переселения. Не выдерживали и многие взрослые, усеивая путь движения народных масс своими брошенными телами. Я перемещался ночами от одного становья к другому, перекидывался с обитателями не понимаемыми обеими сторонами словами. Иногда я присаживался, угощался предлагаемыми досель неведомыми мне яствами, брал у доверчивых родителей выжившего ребенка, покачивал его, еще живого, в руках, клал на место притихшего, со странно расширенными глазами. Оставлял приветливых хозяев. Редкие из них подозревали о быте, нравах, привычках соседей, отстоявших от них всего метров на 50–70. Однако же попадались перемещавшиеся с песнями, с гиканьем на грузовиках, размахивающие разноцветными флагами и плакатами. Они выкрикивали:

– Мир! Дружба! Фройндшафт! Пис!

– За антиколониализм! За антикапитализм!

Или:

– Против империализма! Против расизма! Против порабощения свободолюбивых народов! Ура-ааа!

– Против антидемократических режимов Азии, Африки, Америки, Латинской Америки, Европы, Австралии и стран Океании! Ура-ааа!

– За мировое рабочее, революционное и освободительное движение! Ура-аа!

– Теснее сомкнем ряды демократической и прогрессивной молодежи и студентов!

– Молодежь всего мира, борись против агрессоров и поработителей! Выше знамя передового учения Маркса, Энгельса, Ленина! Ура-ааа!

– Да здравствуют крепкие руки и горячие сердца! Сомкнемся над бездной! Безумие окрыляет! Распахнем души настигающей нас неимоверности! Свет идет с небесного Востока!

Они стреляли в воздух из винтовок и автоматов. Вдали раздавались грохотания минометов, затем тяжелых орудий. Потом дошли сведения об упорных боях на окраинах столицы с неизвестно откуда прорвавшимися воинскими соединениями и неведомыми повстанцами. В общем-то, ничего неожиданного или запредельного. Дело обычное. Быстро сколачивались интернациональные бригады, бросались в прорывы и на защиту. Стали обыкновениями налеты и воздушные бои в небе над ощерившейся стволами зениток столицей. Привыкали к ковровым бомбежкам, сопровождаемым воем сирен, взрывами, разрушениями наиболее выдающихся зданий и памятников культуры. Я бродил по развалинам бывшего, так называемого Большого театра, Кремля и всякого прочего. Разобраться в этом, некогда великом, не представлялось никакой возможности даже старожилам. Со всех сторон доносилось:

– Но пасаран!

– Патриа о муерто!

– Блядь, не пройдут!

– Назад, понимаешь, ни шагу, товарищ, понимаешь!

И бесчисленное подобное же, мной тогда просто не понимаемое. Это сейчас я знаю многие иностранные языки, могу вести вразумительные беседы с различными людьми на различных интернациональных мероприятиях. Порой я удивляю их своей недюжинной сообразительностью, подвижностью внутри чужого мне языка, сочиняя на нем даже присказкиприбаутки, типа: First – duty, then – beauty! А тогда все было иначе. Тогда все было совсем иначе. Этого нынче просто не объяснить. А объяснишь – так никто не поверит.

Тогда, после многих лет изоляции, закрытости, замкнутости, все для нас, бедных неухоженных пасынков мирового сообщества, представало потрясением. Говор, манеры, ночные беспрерывные бдения, неожиданные многомесячные баталии и битвы, концерты, выставки и фестивали. Для нас, воспитанных в строгости почти викторианской морали, высокой нравственности, были шокирующими ночные любовные утехи, эротические демонстрационные откровенности и сексуальные опыты. Нас прямо отбрасывали в сторону спазматические выкрики из кустов или зарослей привычно тихих, девственных московских парков. Мы не знали, как реагировать на выносимых оттуда, еще облитых первичными водами только что рожденных смуглокожих младенцев. Их отправляли в дома матери и ребенка. От них пошло племя темнокожих кудрявоволосых россиян, которые теперь заселяют по преимуществу Европейскую часть нашей родины, несколько уменьшаясь числом своих представителей по мере удаления на восток. В самых же удаленных восточных частях России, в Хабаровске или на Крайнем Севере, в местах поселения эвенков, их ныне насчитывается на боле 1–2 миллионов.

Естественно, что все это было небезопасно. Я не имею в виду страшные неумолимые болезни, нынче распространившиеся среди сексуально небрежных людей. Тогда все, к счастью, еще излечивалось. Я о другом. О том, что, бывало, нас из-под кустов вытаскивала милиция и волокла в ближайшее отделение. Иностранного уважаемого гостя или гостью, естественно, отпускали, а нас задерживали на ночь, на неделю, месяц. Вслед за этим после избиений и бесчисленных унижений высылали из Москвы на длительное жительство куда-нибудь на окраину страны за поведение, несовместимое со званием гражданина Союза Советских Социалистических Республик. Таким образом, постепенно заселялись окраинные и удаленные территории, нуждавшиеся в рабочих руках для своего освоения и экономического подъема. В общем, все на пользу. Однако какие из нас могли получиться помощники да созидатели? Зараженные в результате всех вышеописанных странных половых и прочих контактов опасными венерическими (и не только венерическими) заболеваниями, мы тихо слабели, умирали от открывающихся, прорывающихся наружу гнойников и пролежней. Да, уж какие из нас после всего этого помощники общества, спасители человечества!

Но все равно в памятные дни фестиваля было весело. Необычайно весело. Безумно, по-нечеловечески весело. Хоть на время, но весело, радостно было. Все пребывали в каком-то возбуждении и ажиотаже. Стояло лето. Потом осень. Потом наступила зима. Потом все уже как-то потускнело в памяти, поблекло, затерлось, позабылось.

Потом пришло другое время. Потом сняли Хрущева.

Говорили, что сняли его за дело. Говорили, что он массу всего понаделал глупого. И не только глупого, но неприятного. Вредного и разрушительного. Даже жестокого. Я припоминаю лишь одно мероприятие, особенно врезавшееся в память всей тогдашней интеллигенции. Интеллигенции, конечно, прогрессивной и либеральной. В начале июля какого-то лета, в очень жаркий выходной день недели Хрущев и всякое остальное правительство собрали некое совещание деятелей культуры и искусства. Нечто торжественное, широко освещаемое средствами печати и массовой информации. Руководители, одетые в белые парусиновые костюмы, рубашки, шляпы и белые же парусиновые ботинки, важно восседали на открытом воздухе под огромным тентом, за длинным, умещавшим их всех столом. Они вальяжно переговаривались и сдержанно улыбались. Совсем незадолго до этого вышло постановление о назывании их разными прекрасными почетными титулами – князь, граф, ваше высочество и пр. Постановили они, конечно же, сами, но в согласии со всенародным неодолимым желанием, правда, не имевшим тогда никакой иной формы и возможности быть оглашенным, кроме как через желание и волю самих руководителей. Вот они, следуя всенародному желанию, и постановили. Правда, титула монарха, памятуя все-таки пролетарскую суть руководимого ими государства, не присвоили никому. В народе это поняли, оценили по достоинству. Говорили, если бы Ленин дожил до наших дней, то, возможно, он бы был единственно достоин монаршего звания и титула. А так – никого нет равновеликого ему, дабы присвоить звание царя или императора. Все равны. Ну, конечно, некоторые выделялись. Особенно Хрущев. Но, принимая его неоспоримое преимущество и в уме, и умении, и мудрости, все-таки не решились присвоить ему высшее звание. В этом мнение вождей абсолютно совпало опять-таки со всенародным. В те времена руководство было едино с народом.

Так вот, руководство сидело во всем белом, обращаясь друг к другу:

– Ваше сиятельство, князь Микоян хотел бы вам передать эту важную резолюцию.

– Но граф Никита Сергеевич Хрущев возражал бы против этого идеологически не выдержанного решения. Потом, здесь ничего не сказано о приправах и соусах.

– Но князь уже сам согласовал это с графом, а также с князьями Кагановичем и Косыгиным. А соусы будут как обычно по протоколу. Почему для этих вот нужны какие-то особые?

– Ну, если вы все так считаете, то и я, Ваше сиятельство, не возражаю.

– Вот и хорошо, Ваша светлость. Вот и ладненько. Можно и начинать.

– Давайте, начинайте.

Они сидели переговаривались, потягивая прохладительные напитки, опрокидывая пока еще первые редкие рюмочки ледяной водочки.

На большом открытом пространстве перед ними под палящим солнцем сидели многие, разнообразно знаменитые деятели культуры. Далеко не молоды. От страшной жары им становилось худо. Они падали. Их оттаскивали, складывая в сторонке у ограды. Но случались и стойкие. Чрезвычайно, прямо до вредности какой-то стойкие. Они выдерживали до конца. Бледные, исхудавшие, строгие выходили к трибуне, когда подступала их очередь. Их вызывали. Подрагивая внутри (а кто в те времена не подрагивал бы в подобных обстоятельствах?), но внешне исполнены страстной убежденности, выходили, пытались убедить руководство в каких-то необходимых не только для них, но и для всей страны переменах.

– Это пойдет на пользу всей стране, а также будет способствовать лучшему пониманию наших идей со стороны остального прогрессивного человечества и тем самым поможет всему рабочему и освободительному движению.

Руководство брезгливо слушало. Иногда почему-то неимоверно раздражалось. Никита Сергеевич, например, вскакивал с поднятыми потными кулаками, покрывая невообразимой бранью популярного среди тогдашней молодежи поэта Андрея Вознесенского:

– Ишь ты, блядь, сука, указывать мне вздумал.

– Но, уважаемый Никита Сергеевич, я же пекусь не о себе, но о пользе всей нашей великой социалистической державы.

– Я тебе на хуй попекусь! – не выдерживал Никита Сергеевич. – Я тебя самого на хуй запеку! – Никита Сергеевич утирался огромным белоснежным платком с монограммой Н.С. В раздражении откидывал его далеко в сторону, мощно опускаясь на скрипящее кресло. Прислуга неслышно, стремительно подбирала платок, так же бесшумно возвращаясь на место. – Я всех, блядь, вас упеку!

Действительно, ненужных тут же выталкивали взашей за высокую ограду. Несколько обескураженные, они брели по направлению неблизкой ближайшей остановки местной электрички, добираясь вечером до дому усталые, опустошенные. Многие не дотягивали до утра – не выдерживало старое, исстрадавшееся сердце или совсем уж худые головные сосуды. Народто тогда был хоть и привыкший ко всему, но уже на исходе советской власти слишком изношенный, почти напрочь выработанный. С полностью выпитой энергетикой.

Оставшиеся же наблюдали, как стремительные ловкие смуглые слуги развертывали гигантскую скатерть, одним взмахом покрывая ею длинный стол. Выставлялись приборы, бутылки, закуски. Все сопровождалось легким позвякиванием стекла, серебра, ласковыми смешками ожидающих, приглушенными голосами прислуги, звавшей кого-то из своей братии на подмогу. Наконец все было готово. Минутная пауза, и пиршествующие, соблюдая порядок и субординацию, расселись по местам. Тут внесли и с равными промежутками по всему столу расставили небольшие жаровни с кипящим маслом, с живыми открытыми, почти невидимыми в ярком дневном солнечном свете, голубоватыми языками пламени под ними. Успели налить и выпить только по одной-другой стопке, как на длиннющих подносах внесли три неразделанных тела, водрузили на стол. Два из них вполне известны – поэты Вознесенский и Евтушенко. А третий, по-моему, не берусь утверждать с абсолютной точностью, – известный по тем временам скульптор, участник и герой Великой Отечественной войны, Эрнст Неизвестный.

– Начинайте, граф. Вам, как говорится, первое слово, – сделал приглашающий жест князь Каганович.

– Ну ладно, Лазарь. – Хрущев встал, оглядел уважаемое собрание. – Позвольте мне начать наше небольшое застолье.

– Просим, просим! – захлопали сидевшие.

– Уважаемые товарищи, проблемы, которые мы сегодня обсуждали, весьма важны. Партия и правительство не могут пустить их на самотек либо отдать на откуп людям хоть и талантливым, но идеологически невыдержанным и морально неустойчивым, – кивком головы, серебряным ножом в правой руке и серебряной же вилкой с длинными, чуть-чуть изогнутыми двумя зубьями граф поочередно указал на недвижных троих, лежащих перед ним на столе.

– Мы и не остались в стороне от этой важной, требующей немедленного решения проблемы. И, как всегда, нашим коллективным разумом мы приняли, представляется мне, адекватное решение.

– Мудро и единственно разумно, – закивали в согласии князья и графья. Прислуга хранила корректное безразличное молчание, ожидая распоряжений.

– Тогда начнем! – воскликнул Никита Сергеевич и воткнул вилку в ближайшего к нему Андрея Андреевича Вознесенского, отчего все безвольное тело чуть заколыхалось. Отрезав ножом нетолстый, но пространный кусок, граф ловко погрузил его в кипящее масло, подержал недолго, выхватил и мгновенно высоко вознес над своим запрокинутым вверх разинутым ртом с влажными вывернутыми губами, дабы капли масла, перемешанные с загустевающей кровью, не пролились мимо и не закапали белого одеяния.

Увы, пара-другая темно-коричневых капелек запечатлелись на откинутом вороте рубашки. Но Никита Сергеевич даже этого не заметил. Все, в общем-то, было сделано быстро, рационально, не без изящества. И понеслось.

Однако это рассказывал мне Владимир Георгиевич Сорокин, известный своим пристрастием ко всякого рода громким знатным наследным титулам, одиозным ситуациям и непонятным неприятием шестидесятников. Хотя, надо заметить, в те времена его просто не было на свете – стало быть, помнить просто не мог. А я тогда как раз был и вполне мог помнить и, соответственно, описать. Но я этого не видел, не помню. Описания же и воспоминания Владимира Георгиевича ни в коей мере не могут быть достоверными. Они даже весьма и весьма странны. Даже, если позволительно так выразиться, одиозны, о чем вы, собственно, сумели уже составить себе представление по вышеизложенной истории. Можно, конечно, при большом желании доверять им, как не нуждающимся ни в каких проверках или подтверждениях, как прозрения или умозрения. Если это иметь в виду – то тогда конечно. А так – нет.

МОСКВА-5

По мере своего дальнейшего продвижения повествование становится все менее и менее правдоподобным. Но что оно, собственно, есть, это самое хваленое правдоподобие? Если этого не может случиться – то где? На пределах данного повествования очень даже может. Да уже и случилось. Один уважаемый ведущий одной уважаемой радиопередачи с гордостью объявляет: «Мнения у нас в передаче могут быть субъективными. Факты – только объективными». Позвольте спросить, господин ведущий, что же это за такие неумолимо объективные, небесно чистые, легитимированные в качестве незыблемо таковых, данные нам в их обжигающей объективности факты? Известно ведь: врет, как свидетель. То есть свидетель врет на пределах своего повествования, где он повествует, не обманывая. Но, возразят, есть же непререкаемая достоверность научного факта. Да, но там и сообщают: 2х2=4. Или как в судебно-медицинском протоколе: «…тело молодого мужчины возраста 25–30 лет, 180 сантиметров роста, нормального телосложения, светловолосого, одетого в серый полотняный костюм, белую рубашку, один ботинок отсутствует, видимых повреждений на теле нет, время дневное, освещение из окна ровное…» Но когда начинают: «Помнится мне, это произошло как раз после тех печально памятных событий, когда еще мои родители…» Ясно дело – факт абсолютно достоверный.

Тут, на данном отрезке, в этой конкретной точке, в этих нескольких конкретных точках повествования все предыдущие проблемы, сомнения по поводу воспоминаний отпадают. Да отпали уже. Имеются в виду проблемы с квалификацией и идентификацией воспоминаний. Вернее, не то чтобы они неожиданно, мне и всем на радость, стали неумолимо достоверными. Такого, как я уже объяснил, просто в природе не бывает. Просто они стали точно, определяемо моими.

С какого-то времени (уже достаточно позднего, преклонного, стареющего) отпали также всякие проблемы с прошлым, настоящим и будущим. Стало ясно, что все они суть модусы некоего единства, стягивающегося в определенный момент с определенной задачей на одно из них. Причем остальные не пропадают, но сжимаются почти в беспространственные точки, тихонько посверкивая в глубине. Надо заметить, что именно эта драматургия перемены полюсов или мерцание в состоянии стабильности и являют основную прелесть волнующейся ткани воспоминания. Особенно так никому никем и не рассказанных.

Как, скажем, казусы из жизни великих. Казусы – в прямом смысле и значении этого слова.

Вот, к примеру, у Пастернака Бориса Леонидовича были некие знакомые, никому, правда, никогда, ни до, ни после этих вспоминаний, в качестве таковых не называемые и не поминаемые. Даже самому Пастернаку, как-то гораздо позже описываемых событий помянутые в качестве его знакомых, они оказались абсолютно неведомыми. Незнаемыми. Во всяком случае, он не смог припомнить ни их имен, ни какихлибо особых примет, ни места проживания, ни запоминающихся деталей их совместного времяпрепровождения – бывает. Бывает. Но тем не менее – существовали. Как-то о них стало известно. Или не стало. Но я, во всяком случае, хотя бы в пределе данного повествования, знаю и ведаю. Поэт нередко захаживал к ним в гости, засиживался за небогатым, но удовлетворительным, очень удовлетворительным по тем нелегким годам, столом – картошечка, селедочка, салатики там разные, холодец, бывало, помидорчики, огурчики соленые, водочка. Совсем неплохо. Сидели, выпивали, закусывали, разговаривали. Обсуждали проблемы и вопросы нешуточны. Да в те времена не было шуточных-то вопросов. Затем по темной, холодной, голодной, неустроенной, полуразрушенной, разваливающейся, заснеженной, жестоко продуваемой со всех сторон и простреливаемой Москве возвращался возбужденный поэт один на противоположный конец немалого города. Транспорт, понятно, не ходил. Он и в дневное-то время не ходил. Ничего не ходило. Вернее, ходили, и во всех направлениях, суетливо, бегали, спешили, спотыкались в попытках словить, зацепить удачу или случай одни лишь люди. Автомобилей не было. Лошади повымерли. Да к тому же в 7 часов повечеру наступал объявленный властями в целях борьбы с грабежами и бандитизмом комендантский час. А с патрулями, сами знаете, шутки плохи: предупредительный выстрел в голову – и готово!

Посему Борис Леонидович, охочий до шуток с судьбой и рискованных, весьма рискованных, версификационных экспериментов, в данном случае предпочитал не шутить. Да и хозяева-доброхоты отговаривали:

– Куда вы, Борис Леонидович, по такой позднотето? Не ровен час, пулю схватите.

– Как это так – схвачу? – изумлялся детски наивный поэт.

– Ну, в смысле патрули уже ходят, стреляют. Даже без злого умысла, просто так, по ошибке, могут в голову угодить.

– Правда? – всякий раз изумлялся Пастернак.

– А то! Не посмотрят, что вы – великий поэт!

– Не посмотрят?

– Не посмотрят. – Они искренне были привязаны к Борису Леонидовичу и действительно чрезвычайно высоко ценили его талант.

– Не посмотрят… – раздумчиво тянул поэт, все еще не в силах поверить, что исконно российский патруль может не принять во внимание его необыкновенный поэтический дар. Но, покачивая головой, все-таки предпочитал согласиться.

Посему Пастернак достаточно часто оставался у них на ночь в небольшой, но все-таки отдельной, отделенной от всех, в смысле некоммунальной, квартирке. Она была вполне уютна и именно статусом своей отдельности представляла собой истинное чудо.

Помню, еще в самом школьном детстве, только-только познакомившись со своим наикрепчайшим, закадычнейшим другом с третьего по седьмой класс средней мужской школы города Москвы, зашел я к нему в первый раз в гости. Жил он в соседнем доме, так что предполагать какие-либо принципиальные отличия в его житье-бытье у меня не было никаких оснований. Он открыл дверь на мой звонок и сказал:

– Проходи ко мне в комнату.

– В вашу комнату? – поправил я его.

– Да нет, в мою. В эту, – небрежно махнул он маленькой ручкой по направлению боковой комнаты с приоткрытой дверью.

– А чья это комната?

– Я же сказал, моя.

– А в той комнате кто живет? – напрягая в недоумении лоб, неприятным настырным голосом спросил я.

– Родители, – сообщил он как само собою разумеющееся. Но я все-таки не понимал:

– Как родители?

– Очень просто. Мои родители. Папа и мама.

Из третьей комнаты неожиданно показалась тощая некрасивая молодая женщина. Возраст ее определить не берусь, так как тогда, естественно, все население за пределами 13–25 лет представлялось мне одинаково неразличимо взрослым.

– Уйди, крыса! – неожиданно грубо и брезгливо среагировал на нее мой приятель. Я несколько опешил, не привыкнув к такой грубости и решительности со стороны существа моего возраста. Терпение, покорность – вот что единственно ожидалось, предполагалось с нашей несостоятельной, детски недоразвитой стороны. Естественно, ожидавшие, требовавшие это с неизбежностью и получали. Так что смелость и резкость моего приятеля прямо-таки шокировали меня.

– Мама! мама! – заголосила в ответ некрасивая молодая женщина противно срывающимся голосом. – Он меня опять крысой обзывает!

– Так и есть крыса. Подколодная.

– Крыс подколодных не бывает. Подколодными бывают только змеи, – вдруг неожиданно менторским, учительским голосом, выдававшим в ней работника системы образования, поправила она.

– Бывают. Вот ты и есть подколодная крыса – значит, бывают! – Больше всего меня поразил рутинный, скучный, обедешный голос приятеля. В моей обычной коммунальной практике подобное произносилось с повышенной интонацией, истошным, истерическим голосом, с подвизгиванием и подвыванием, верчением головы, диким выпучиванием покрасневших глаз, искривлением рта, брызганьем во все стороны пузырчатой желтоватой, трудно отмываемой слюной, взмахиванием мясистых рук и эпилептическим подергиванием всего массивного неловкого корпуса. В данном случае была какая-то неведомая мне, досель никогда не встречаемая, некоторая даже аристократическая изломанность и утомленность.

– Мама! Мама!

– Тоша! – раздался из-за закрытой родительской комнаты женский уставший, прокуренный голос (приятеля дома звали уменьшительным Тоша от полного имени Анатолий). – Зачем ты обижаешь Лилечку? – Все, очевидно, развивалось по привычному сценарию. Я застыл в диком смущении, не зная, как себя вести в подобной ситуации.

– А кто ее обижает? Я просто говорю, что она – крыса. Так она же крыса и есть. Я же не обижаюсь, что ты меня называешь Тошей, когда я и есть Тоша, – продемонстрировал иезуитскую демагогическую изощренность Тоша.

– Ну, Тошенька! Лилечка этого так не любит, – увещевал без всякой надежды любящий Тошеньку голос. – Она ведь у нас хорошая.

– Крыса она у нас, вот она кто, – отрезал Тоша. – Она у нас крыса. Хорошая крыса. И нечего обижаться.

– Мама! – пуще прежнего взревела Лиля.

– Лилечка, ну ты же взрослая. Уступи ребенку.

– Он не ребенок! Он не ребенок! Он противный! Противный, противный, противный! – завелась нелепая Лиля. – Я все время только и делаю, что ему уступаю!

– Уступает она! Крыса. Мама, она крыса! – с наслаждением кричит Тоша в закрытую мамину дверь.

– Ну дети, не надо ссориться. Лилечка, ты же взрослая, умная девочка, ты же уже в институте.

– Крыса уже в институте, – подтверждает мне приятель. – Пошли.

– Мама! Он противный! Он не ребенок. Он противный! Он противный ребенок! – Лиля уж не знает, что и сделать, дабы уязвить Тошу. Но силы явно не равны.

– Он же маленький, Лилечка.

– Он давно уже не маленький!

– Конечно, не маленький. Я отлично все понимаю. Потому и говорю, что она крыса.

– Мама, ты ему вечно потакаешь. Он и тебе на голову сядет.

– Лилечка, ну зачем ты так говоришь?

– Мама, она же глупая, хоть и в своем институте учится. Она в педагогическом учится, – обернулся ко мне, поясняя, Тоша.

– А кто она? – спрашиваю я про студентку.

– Да это – крыса, ты же видишь.

– Ну, понятно, – отвечаю я, стараясь не произносить магическое слово, – а так-то кто она?

– Крыса она. Моя сводная сестра. Мамина дочь от другого отца.

– А-ааа, – тяну я настолько долго, чтобы возникло впечатление, будто я понимаю, что значит «сводная сестра», мамина дочь от другого отца…

– Правда, похожа на крысу?

– Ну, не знаю, – позорно увиливаю я от прямого ответа.

– А что тут знать – крыса и есть крыса, – утвердительно за меня заключает он.

– А где она живет? – уже догадываюсь я.

– В свой комнате. В крысиной норе. Ты бы только видел, что у нее там, – истинно, что крысиная нора.

– Да-ааа, – уже ничему не удивляюсь я. Однако так и не могу постигнуть здесь сказанного, здесь воочью мне явленного во всей полноте. Причем попутная семейная свара не оставляет у меня большого впечатления – дело привычное. Но наличие такого чуда, как отдельная квартира, требует долгого осмысления и привыкания.

Так вот, видимо, друзья Пастернака, как и родители моего оказавшегося впоследствии высокоспособным, неистощимым на всяческие авантюрные и патриотические предприятия друга, были людьми номенклатурными, руководящими. По сей серьезной причине они оказались выделенными среди остального обыденного населения помимо всего прочего и отдельной квартирой. Еще одним косвенным подтверждением высокопоставленности этих людей, их несомненной зажиточности на фоне тогдашнего бесхлебного, беспорточного времени являлось наличие у них гигантского пса, дога по имени Сэр. Прокормить не то что псятину, но простое мало-мальское, однако требующее постоянной материально-съестной подпитки человеческое существо было немалой жизненной и общественно-политической проблемой. А в случае удачи – немалым везением, прямо жизненным подвигом. Обычно целые толпы с утра до вечера слонялись по всем уголкам города в поисках хотя бы крохотного кусочка любого, даже отвратительного, несъедобного, на нынешний зажравшийся взгляд, пропитания. Тощие, голодные, с провалившимися щеками и горящими глазами, похрустывая истертыми суставами, они прямо на глазах валились сотнями с ног, усеивая исхудавшими, потрескивающими телами все пространство улиц и площадей. Оставшиеся же, еще пуще ослабевшие, были не в силах перешагивать, переползать их рыбовидные, лезвиеподобные, топорщащиеся узкими острыми боками вверх тушки. Они просто сами следом валились поверх, замерзая поперек их, эдакими поперечными схватывающими балками, скрепляя все это в твердую, промерзшую, прочную решетчатую конструкцию. Буквально через кратчайшее время она уже возвышалась метра на 3–4 над землей. Ее отроги и ответвления распространялись на километры окрест. Стало просто невозможно пройти, тем более проехать при всем старании и усилии даже мощных механизмов. Да, собственно, стараться-то уже было некому. Все слились в эту единую, как бы сказали прозорливые, соборную общность в виде мощной конструкции непонятного назначения. Ну, может быть, откуда-то сверху, с места Бога, было понятно и осмысленно. Но снизу, с уровня нашего бедного примитивного зрения, абсолютно непонятно, даже абсурдно. Отдельные же дикие выжившие, слабо и неустанно подползая под эту решетку в случайные лазы или пытаясь взбираться на нее, срываясь, падая и снова пытаясь, гонялись, если это можно так назвать, друг за другом в попытках вырвать из рук случайно доставшийся несъедобный кусочек чего-то съедобного. При отсутствии подобного кусочка более сильные просто употребляли в пищу слабейших. Собственно, во их собственное спасение, избавление уже. Приобретение, правда, небогатое. И это сухое похрустывание в пустынной нежилой равнине обезлюдевшего города звучало невыразимо печально. Оттого-то и ввели упомянутый комендантский час с прочими административными строгостями. Хотя, конечно, что они могли спасти? Чему могли способствовать?!

Так что исключительность упомянутого пса и его хозяев понятна и сомнению не подлежит. Сэр коротал свои ночи в коридоре на принадлежавшем только ему коротеньком диванчике, покрытом мягким, правда, уже сильно заношенным, вытертым, усеянным многолетней Сэровой короткой шерстью шотландским пледом, – тоже достопримечательность по тем временам. На случаи же ночевок поэта пса выпроваживали в достаточно большую ванную комнату и запирали на ночь. Потосковав, поскребя массивную дверь, животное утихомиривалось, широко зевало и успокаивалось.

Так же случилось и на сей раз. Договорив, дообсуждав последние специфически ночные кухонные проблемы, улыбнувшись друг другу, распрощавшись, выпроводив пса, заперев его, разошлись по местам своего ночевания. Все утихло, улеглось, уснуло, успокоилось в неспокойном пустынном гигантском городе. Редкое окно слабо освещалось подмигивающей керосиновой лампой или того пуще – свечой. Однако же подобные нерасчетливые траты могли позволить себе немногие сибаритствующие или застигнутые спешной ночной работой. Такое расточительство в морозной непроглядной ночи, потрескивающей нещадно сжимающимся деревом или чьими-то неустроенными костями, было чрезвычайно редко. Да и сил к этому времени практически не оставалось ни у кого.

Уснули все и в нашем описываемом доме. Но вот среди ночи поэту понадобилось в туалет, который он незамедлительно, шаря в темноте по стенам, стукаясь коленками об углы непривычно расположенной мебели, и посетил. Однако на сей раз, возвращаясь на место своей дислокации, на свой (вернее, полусвой, четверть-свой, одна восьмая свой и семь восьмых собачий) диванчик, он забыл плотно притворить дверь в ванную комнату. Потревоженный зверь, проснувшись, незамедлительно выбрался из своего заточения и направился к месту привычного ночлега. Обнаружив там захватчика, собака, недолго думая, легко вспрыгнула, перемахнула спящее тело, поместившись между ним и стеной. Затем уж совсем нехитрым маневром, уперев все четыре ноги в стену, спокойно скинула ничего не ведающего, даже не могущего подозревать о том поэта на пол. Встрепенувшись, завертев в темноте головой, ничего не разбирая, не имея возможности осмыслить происходящее, поэт шарил руками в потемках, пока не обнаружил на своем бывшем месте мягкое крупное теплое шерстяное тело. Тут он все понял. Он пришел в себя и неимоверно обиделся на дикое оскорбление, унижение со стороны хамского животного. Кое-как натянув на полуголое тело пальто, нахлобучив шапку, не известив хозяев, не став выяснять отношений с унизившим его бессовестным животным, поэт слетел вниз по темной вонючей лестнице и выскочил на неосвещенную нежилую улицу. Трещал мороз, взвывал ветер, царил комендантский час, раздавались дальние и близкие резкие выстрелы, со всех сторон звучали беспрестанные дикие выкрики оголодавших, настигаемых пулями патрулей.

Поутру хозяева, поглядывая на любимую собаку, сладко потягивающуюся и широко позевывающую с сопутствующим повизгиванием, ничего не могли понять. Они недоуменно смотрели на Сэра. Но он, естественно, ничего им не рассказал, так как это было бы явно не в его пользу.

– Где же Борис Леонидович? Где же Борис Леонидович? – метались они по не такой уж обширной квартире, имевшей в запасе мизерное количество уголков, способных тайно схоронить большое человеческое существо. Они в недоумении разводили руками, с озабоченными гримасами поглядывая друг на друга и на собаку. Тут же набрали телефонный номер поэта. Но Пастернак отказался им что-либо объяснить. Он попросту не брал телефонную трубку и разорвал с ними всякие отношения. Он вообще никому никогда не помянул ни словом по поводу этого унизительного для него происшествия. Так что даже непонятно, каким образом и кому о нем стало известно. Да я не допытывался. Да дело-то, в общем, не в этом.

Просто, выскочив на улицу, он явно почуял, как со всех сторон несет гарью. Именно в эту ночь подоспели особые подразделения, которые специально изготовленным для этой операции инструментом стали распиливать упомянутую промерзшую до крепости стальных швеллеров решетку, телесно-плотски скроенный каркас. Затем некими горючими составами, созданными исключительно для данного экстраординарного случая в закрытых специализированных учреждениях, принялись сжигать упомянутые сооружения прямо здесь же, на пространстве внезапно открывшегося во все стороны пустынного города. Поэт шел по странно трагически озаренному нечеловеческим огнем человеческого горючего материала городу, грея руки над яркими кострами, редко перебрасываясь словами с поджигавшими.

– Что, папаша, подзамерз? – спрашивал участливо боец охранения, проникшийся неожиданной симпатией к полуночному незнакомцу. – Ишь как горят, – продолжал он уважительную беседу, не пытаясь тащить приблудившегося в участок или пристрелить прямо на месте. Закон разрешал. Даже настаивал на этом. Но боец был в благодушном настроении. Борис Леонидович отметил это про себя: «Вот, а они говорили, что меня не различат». Вслух же он произнес что-то невнятное, типа:

– Как, однако же, все взаимоприкосновенно в этом мире.

– Да уж, – согласился человек с ружьем.

– У меня дача поблизости. Сгорела, видимо.

– Да уж… Вон огонь-то какой. Знатно горят.

– Как в преисподней, – глухим голосом заметил поэт.

– Да уж, – не противоречил собеседник.

– Я пошел, – сказал Борис Леонидович и под внимательным взглядом вооруженного охранителя растаял в клубах вздымающихся вокруг, взаимопереплетающихся облаков пара и дыма. И окончательно исчез.

Затем огонь, перебросившись на строения, в очередной раз спалил, да, может, и к лучшему, всю столицу. Ну, я уже это описывал в другом месте.

Так вот, в год моего поступления в художественный институт, подобный же запах гари заполонил всю Москву. Но на сей раз горели более обычные в таких случаях подмосковные и дальние леса. Сначала пожар обступил Москву с востока. Однако доминирующие в летние сезоны юго-западные ветра сносили пламя и дым к Уралу, который пока служил естественной преградой огню на его пути в Сибирь. Но постепенно пожар взял столицу в огненное кольцо со всех сторон. Теперь любой ветер только способствовал прорывам пламени в соответствующую часть города. Скоро уже Москва занялась оранжевыми всполохами, отбрасывавшими в небеса, на низко нависшие облака из помеси гари и пара, жуткие адские отблески. Кто мог выжить в этом жару, плавившем металл и камень? Не знаю. Знаю только, что кто-то все же боролся и в результате одолел. Даже выжил. Вернее, конечно, природа, как всегда, поборола самое себя. Но кто-то все-таки имел мужество и миссию выстоять, дождаться этого, чтобы стать сопричастником не человеческого и нечеловеческого космическисоприродного подвига. То есть тот же ветер, по мере смены сезона, следуя привычной розе ветров, задул с юга на север, понеся жар и гарь к северу, к вечным снегам и льдам. В ответ оттуда хлынул гигантский многометровый вал растаявшей воды. Его движение было не менее, если не более, мощным и разрушительным. Просто к тому времени уже разрушать-то, уничтожать оказалось практически нечего и некого. Но зрелище само по себе впечатляющее. Если бы кто-то уцелевший среди жара и пламени оказался свидетелем величественного побеждающего медленного движения водяной умиряющей стены, то явно не остался бы равнодушным. Дойдя до Москвы, вал рухнул и уже просто потоками различной силы и глубины растекся по всей Европейской равнине, покрыв собою Польшу, Чехию, Венгрию, Австрию, половину Германии и какую-то часть Франции. Да что я вам рассказываю вкратце? Подробно, во всех деталях вы отыщете описание этого в многочисленных научных исследованиях и беллетризированных повествованиях для детей и юношества. Или в популярных публикациях для просто любопытствующих, не продвинутых в области естественно-научных знаний. Я уж не говорю о бесчисленных спекуляциях и провозвестиях всяческих там провидцев-предсказателей.

Хотя все, конечно, было совсем не так.

Все было связано с китайцами. Надо сказать, что мой отец тогда любил китайцев. Он всегда проявлял какой-то особенный, я бы сказал, злостный интерес к этой стране и нации. Сидя на веранде деревянного двухэтажного дома, где обитали мои родственники, он возбужденно, не терпя возражений, проповедовал:

– Вот китайцы – замечательный народ! Собрались и всех мух уничтожили. Каждый по десятку, вот и выйдет около двух миллиардов мух. Фантастика!

– Саня, – обращался к нему родственник, – так ведь что ж тут хорошего? Муха, она тоже на что-то нужна.

– Это на что ж тебе нужна муха?! – вспыливал мой отец. – Ты что, целоваться с ней собираешься? – отец был резок, но остроумен.

– Нет, все-таки нужна. Может быть, немного, а нужна. Все для чего-то здесь нужно. Ведь и они играют какую-то свою положительную роль в природе. Ведь для чего-то они изобретены, – возражал стихийный экологист того времени, когда подобного не слыхивали и на Западе.

Мало ли чего в мире пакостного изобретено. Так что же, все и сохранять? Вот иди и обнимайся со своей мухой, – ехидничал отец. – А китайцы всех поуничтожили и создали прекрасное сельское хозяйство.

– Да уж, – сомневался родственник, кстати бухгалтер.

– Иронизировать легко. А вот со временем они так же соберутся и раньше нас социализм построят.

– А социализм у нас уже построен, – встревал кто-то из общественно-политически подкованных.

– Ну, коммунизм. Пока мы тут все вразнобой да по-халтурному, они все вместе и организованно. Мы еще к ним ездить учиться будем. А они вот у нас арахис закупать. – Сложная отцовская ирония заключалась в том, что вся страна тогда была завалена экспортируемым из Китая арахисом. Светлокоричневая фигурная арахисовая шелуха заполоняла города и прилегавшие к ним помойки. Во рту першило, пересыхало от одного ее вида. Все-таки прорезиненные плащи и пинг-понговые шарики, тоже ввозимые из Китая, не вызывали столь массовую аллергическую реакцию. А тут люди сплошь покрывались красной сыпью, которая постепенно начинала мокнуть. Тело превращалось в вяло текущую слизистую поверхность. Через неделю покрытые ею начинали подгнивать и дурно пахнуть. Одежда прилипала, а потом была сдираема с дикой болью и безумными криками, оглашавшими по вечерам всю столицу. В попытках найти хоть какую-либо медицинскую управу, врачи поливали людей перекисью водорода, обмазывали с голов до ног йодом, совали с головой под воду. Страшные полунегры полувспучившиеся монстры бродили в ночной тишине, ища минутного успокоения. Но оно не приходило. Зачастую, не выдержав мучений, несчастные бросались в реку, больше оттуда не появляясь. Немногие дождались спасительной полной замены старой исковерканной кожи на новую молодую, нежную, тонкую, розовую и ранимую. Но ее оберегать оказалось намного легче, чем бороться со старой. Да и люди, я имею в виду выживших и перемогших, постепенно ко всему приспособились, даже находили в этом некое сладострастное удовольствие.

С импортом же шариков для настольного тенниса не связывали сколь-нибудь схожих трагических обстоятельств. Только уж никому ныне не известные приватные мероприятия под названием «пингвины». Молодые люди в частном порядке собирались по отдельным квартирам, которые в ту пору становились приятной обыденностью. Пили вино, играли в пинг-понг, отчего и пошло название сих мероприятий. Питье вина не представляло никаких организационных трудностей. Игра же в пинг-понг, мгновенно ставшая элитарной привычкой, в доминировавших тогда числом однокомнатных квартирах была весьма затруднена. Обычно стол любой конфигурации – полукруглый, круглый, многоугольный и пр. – с провисавшей, плохо натянутой сеткой занимал всю площадь небольшой комнаты, вплотную примыкая к нехитрой мебели, к которой жались, почти вдавливаясь в нее, многочисленные собравшиеся. Стучал шарик, глоталось вино. Окружающие шутили, перекидывались цитатами из популярных, только что разрешенных и напечатанных безумными тиражами книжек Ильфа и Петрова. Висело незабываемое обаяние новой стильной светской жизни. Многие уже носили бороды а-ля Хемингуэй. Створки окон распахивались в цветущие, тогда еще имевшие место быть и кое-где цвести прямо в пределах города вишневые и яблоневые сады. В ожидании своей очереди на игру, если народу случалось очень уж много, выходили на улицу, гуляли. Уходили далеко, забывали про пинг-понг, уезжали за город, оставались на дачах, где снова возникал стол, ракетки, шарик, вино, Ильф, Петров, Хемингуэй. В общем – жизнь.

Так вот.

– Вот увидите, раньше нас построят коммунизм и станут доминирующей в мире державой! А уж этих подлых американцев раньше нас скрутят – пикнуть не посмеют со своей атомной бомбой! Поверьте мне! – пафос отца переходил всякие границы. Все знали его приверженность китайской организованности и мудрости, бывшим, кстати, тогда некой эксклюзивной модой среди любителей всяческого радикализма, но в официально дозволенных границах. К тому же, в подобной эзоповой форме выражались некоторые претензии к отдельным существующим непорядкам и неустроенности местной жизни.

Все вежливо ждали паузы, вставали и говорили:

– Пойдемте гулять! – и веселой толпой направлялись в парк «Сокольники». По дороге отец продолжал доказывать родственнику-бухгалтеру некоторые дополнительные китайские преимущества. Тот в результате соглашался, но только сомневался в одном:

– Однако все-таки идею мы выдумали.

– Не мы, а Маркс и Энгельс, – снова воодушевлялся противоречием отец.

– Нет, все-таки идею построения социализма в одной стране мы выдумали.

– И что? – был неумолим отец. – Ведь они коммунизм строят и не в одной стране, а в содружестве с целым социалистическим лагерем.

Родственнику возразить было нечего. Он соглашался:

– Ну да.

Однако через некоторое время отец дико невзлюбил китайцев и уже говорил на той же самой террасе в присутствии тех же самых родственников:

– Вот китайцы подлые, всех мух сгубили. Так они с их шизофренической страстью к порядку и нас всех перегубят. Вон их сколько – уже больше двух миллиардов.

– Да нет, еще только один, – продолжал многолетнюю дискуссию родственник.

– Ну, полтора. Так и этого достаточно.

– Достаточно, – соглашались все.

И действительно, до Москвы уже стал доноситься явный запах гари. Отдельные ее хлопья, пока редкие, долго парили наподобие иссиня-черных вороньих перьев в летнем воздухе. Стали поговаривать, что китайцы, двинувшись всей своей массой на Москву, сжигали леса и все остальное, им на пути попадавшееся. В Москве началась естественная паника. Стали готовиться, по давней привычке, к худшему. Готовились к их скорому пришествию и к обычному в таких случаях концу света. Народ ринулся на вокзалы и в аэропорты. Моментально возникли колоссальные заторы, немыслимая давка. Вы же знаете наши аэропорты-вокзалы. Господи, одно название, что аэропорт или вокзал! Ни буфета, ни туалета, ни посидеть где, ни поспать умаявшемуся бедолаге, ни время культурно провести. Но и наших людей вы тоже знаете. Так что вполне можете представить себе, что тут началось. Давка, как и следовало ожидать, приключилась неимоверная. Подобное, видимо, ожидалось или предполагалось кем-то, все это дело если не подстроившим, то допустившим. У нас всегда ведь не было недостатка в недоброжелателях и вредителях. А люди ринулись туда с подручным скарбом, чемоданами и вещами, которые, тут же брошенные, загромоздили узкие единственные выходы-проходы. Крики, переполняя небольшие помещения, оказавшиеся с удивительной акустикой, разрывали не то что слух, но душу. Дети терялись. Впадая в отчаяние, они кричали:

– Мама! Мама!

– Люся! Люся! – доносился откуда-то издалека слабый голос унесенной толпой в неведомом направлении несчастной родительницы.

Тут-то их, детей, и подменяли, пользуясь суматохой. Эту практику до той поры весьма часто применяли цыгане. Они орудовали в Москве и в других крупных городах Союза. Про них рассказывали страшные, почти неправдоподобные истории, которые, правда, всегда подтверждались огромным количеством свидетелей, якобы видевших все своими глазами. Господи, да что только не увидишь при желании своими собственными глазами! И черта в ступе! И ведьму замужем. Господи, прости!

Однако в качестве примера всегда приводили один и тот же случай. Сказывали, что цыгане как-то разом стремительно заполняют дворы, врываются в квартиру, воспользовавшись случайно, по недоразумению или недосмотру, не запертой дверью. Им моментально удается заговаривать людей, крича какие-то непонятные, завораживающие слова, махая перед их очумевшими лицами яркими цветными платками или широченными юбками. Исчезают они так же стремительно. И тишина. Сразу же по их исчезновении обнаруживали пропажу детей. То есть вместо своих толстощеких, румяных, голубоглазых, златокудрых малышей мамаши обнаруживали рядом с собой держащихся за их юбку тоненькой чернявой лапкой темных кучерявых востроглазых, неимоверно тощих цыганят. Бросались в милицию, партком, местком, женсовет. Да разве отыщешь кого-нибудь или что-нибудь на необъятной, продуваемой и проходимой во всех направлениях территории такой гигантской страны с ее 300-миллионным, возраставшим стремительно год от года населением. Однако же ничего, привыкали. Со временем тощий цыганенок набирал вес, хорошел, становился неотъемлемым и любимым членом семьи. Изредка только, в минуту душевной слабости, в воздухе возникало видение голубоглазого белокурого младенца, беззвучно вопрошавшего и протягивающего словно молящие о чем-то руки. Виденье пропадало. Слеза смахивалась. Черноглазый сын тем временем вырастал в несколько беспокойного, имевшего трудности в отношениях со своими сверстниками и правоохранительными органами нормального городского жителя.

Тут же, во время давки, шустрые находчивые люди, естественно, подхватывали более здоровых крепких ребятишек, имевших больше шансов выжить в такой катавасии и социальной неурядице. Своих же, хлипких, вялых, бросали на нерасторопных родителей, справедливо полагая, что все равно и те и те – уже нежильцы. Так лучше им оставаться вместе. Видимо, по-своему они были правы. Не мы им судьи.

Скоро в город вошли китайцы. Но вошли в совершенно пустынный, безлюдный город. Они бродили по брошенным в беспорядке домам, слушая хлопанье перекосившихся дверей и оконных ставен. Изредка им дорогу перебегали невменяемые домашние животные, которых они стреляли ради забавы, но пропитания тоже. Продовольствия и других жизненно необходимых вещей и служб в городе не наличествовало. Китайцы побродили, побродили, не выдержали и ушли. Куда ушли – неведомо, так как просто не известно живых свидетелей тому. Говорят, что они подались куда-то уж совсем на Север. Возможно. А почему бы нет? Да мне самому-то в ту пору было не до того.

Тогда я как раз только поступил в художественный институт. В Строгановское высшее художественное училище. Именно в этот год оно переехало в новое прекрасное здание на Волоколамском шоссе. Район, достаточно удаленный от центра. Но некоторые неудобства расположения компенсировались окружавшими густыми грибными и ягодными лесами, подступавшими прямо к новому зданию и очень уж отвлекавшими несознательных от занятий. Этому же способствовала близость огромного манящего водоема, где регулярно кто-нибудь тонул, перехватив хмельного или от тоски и творческого кризиса, столь распространенных среди художественных натур. С этих же вод прямо в институтский двор залетали большие жирные утки, гуси и лебеди, становившиеся легкой добычей вечно недокормленных студентов. Непуганых птиц легонько подманивали, накидывали на шею петлю-удавку, укрепленную на кончике длинного прута, и начинали почти ритуальные приготовления. Прямо посередине двора разводили костры, устраивали подобие вертела и небольшим курсом в шесть человек затевали нешуточный пир. Кто-то бегал за бутылкой, приглашались к костру и профессора. Они, по старости лет быстро осоловев, принимались припоминать такую же бедную, но удивительно веселую молодость где-нибудь на Монмартре или же на Мариенплац в Мюнхене. Мы, не ведающие ни о каких там Монмартрах и Парижах, широко раскрыв глаза, внимали им с некоторой тоской по недостижимому, вряд ли в реальности существующему празднику жизни, который оказывался иногда с тобой, а чаще всего с другими. Зачастую же в такой недосягаемой дали и высоте, что только неясные, неверные отблески его случайно посещали наше перенапряженное бытие. Профессора хмелели. Уже заплетающимися языками они начинали невнятный нам по сути и упоминаемым реалиям спор:

– Нет-нет, направо, за Сен-Лазаром.

– Ну что ты, Лазарь. Шагал уж к тому времени год как в Нью-Йорке был.

– Нет-нет, я как раз посещал Марка в том году. Кстати, Хайма был по соседству.

– Да, Хайм действительно был. А Марк уж давно отъехал.

– Нет-нет, не-ееет… – уже невнятно блеял один из них, помянувший имя Хайма Сутина. Все они, включая обоих спорящих, вернее, уже отспоривших, были родом из одного и того же фантастического Витебска, нам вполне тогда неведомого. Мы с некой досадливостью слушали невнятные бормотания стариков, вынужденные их переносить по причине внедренного в нас исконного неодолимого уважения к старшим, к тому же начальникам. Затем профессора, размякшие и безвольные, осторожно погружались в подогнанные прямо к дверям института такси, а мужская часть компании бросалась к находившемуся прямо у нас за спиной Пищевому институту, переполненному женским контингентом. Кого удавалось отловить там в этот поздний час, тут же волокли в ближние и дальние леса. И зеленые пространства наполнялись характерным сопением, тяжелым дыханием, спорадическими вскриками. Затем все стихало.

Надо сказать, что на противоположной стороне Волоколамского шоссе обитался Авиационный институт с его почти миллионным исключительно мужским студенческим составом. Пищевой институт являлся основной их любовной базой. Мы, художники, – народ весьма горделивый и привередливый. Мы ощущали себя некой, что ли, аристократией, забываясь, подвигаясь на эротическо-сексуальные авантюры только уж в состоянии немыслимого опьянения. Авиационщики же – народ простой. Они стали чистой погибелью для пищевиц, прямо возымев некие эксклюзивные права на институт и его обитательниц. Их студенческая добровольная дружина несла охрану, не допуская на территорию Пищевого института никого из чужих. Дошло до того, что на вечера танца, устраиваемые раз в месяц, авиационная охрана не допускала девушек в трусах. То есть условием прохода на вечер ставилось снятие трусов и оставление в любом удобном для их носительницы месте. Но только не на себе. Цель этого дикого предприятия, надеюсь, вам ясна, не требуя дополнительного объяснения. Обычно страдалицы предпочитали прятать их в свои маленькие изящные черные сумочки на длинной декоративной металлической цепочке, перекидываемой через хрупкие плечики. Разгорячившись, охлаждая в туалете раскрасневшиеся лица ладонями, смоченными в прохладной воде, девушки, желая подкрасить губы или припудрить щеки, лезли в узенькие сумочки, выворачивая все на пол. Вниз сыпались помада, пудра, зеркальце и под общий смех злосчастные шелковые трусики. Девушки подхватывали их на лету, запихивали обратно и встревоженные летели снова в зал, в блеск, сверкание и всплески неистовой музыки.

Охранники же, похохатывая, стоя у дверей, задирали юбки, лапая подходящих новых пищевичек под предлогом проверки исполнения правил посещения общественных мест, впрочем, ими же самими нагло и установленных. В результате бедным девушкам, страждущим столь нечастых в их серой жизни развлечений, не оставалось ничего иного, как идти на подобные унижения и оскорбления. Однако же многим нравилось. Во всяком случае, они считали это вполне приемлемым. Но когда жизнь стала абсолютно невыносимой, вокруг Пищевого воздвиглась гигантская ограда с колючей проволокой, прожекторами, сторожевыми псами и башнями. Полуизнасилованных студенток привозили и отвозили под усиленной охраной. Ничего не помогало. Однажды у нас рухнуло все левое крыло нового, только что возведенного здания. Оказалось, яростные, обезумевшие авиационщики, что-то напутав в расчетах, делая подкоп, ведущий прямо к пищевичкам, отклонились в сторону и вышли под тяжеленное плавильное сооружение нашего института. Жертв с обеих сторон случилось премного. Однако потом решение нашли простое – сам Авиационный институт обнесли великой стеной, которая вела прямо к расположенной почти в самом центре города проходной. Кажется, на этом все кончилось. Но я могу ошибаться. Естественно, многие достойные выпускники Московского авиационного и Пищевого институтов обидятся на подобное описание их нравов. Но мне рассказывали. Я передаю слово в слово, как мне рассказывали. Я передаю все как есть. Но даже если это не так, все равно оно есть в таком виде как «есть в таком виде как ни есть».

Я поступил на скульптурное отделение Строгановского училища – отделение среди прочих элитное. Здоровая, здоровенная, высокая, просто огромная девушка из моей группы Лена Преображенская выкрикивала громко в городском транспорте:

– Мы со Строгановки, со скульптуры!

Люди с уважением оглядывались. В те времена еще уважали художников. Я уж не говорю про поэтов, которые являлись просто кумирами, божествами. За ними тянулся нескончаемый шлейф поклонников, пересекавший всю Москву от места последнего их выступления до места их проживания или попойки. Да и поэты тогда были не в пример нынешним – молодые, высокие, стройные, горделивые, вдохновенные. Мощными голосами они перекрывали пространство огромных стадионов, заполненных тысячами фанов. Поэты выходили в пересечение лучей прожекторов непостижимыми героями. Смотреть на них – одно удовольствие. Дух захватывало даже у меня, самого не кого-нибудь, а престижного художника.

Надеюсь, не надо объяснять, что тогда значило поступить в институт. Вернее, не поступить. Для уважающего себя интеллигентного молодого человека, а особенно его семьи, это представлялось крахом всего святого, всех жизненных упований. Творческие же институты и вовсе стояли особняком. Они были укреплены на самом верху иерархии престижности институтов высшего образования. Их выпуски почти целиком вступали в творческие союзы, становились элитой общества, причастниками власти, разъезжавшими по бесплатным творческим дачам, симпозиумам, встречам, фестивалям, дням и праздникам искусств и дружбы народов, домам отдыха и санаториям. Этого ли недостаточно? Нет, недостаточно. Понятно, что без этих санаториев можно прожить, но не без книжечки члена Союза художников.

Во времена предпредпоследнего Генерального секретаря ЦК КПСС исчезнувшего Советского Союза Юрия Владимировича Андропова началась нужная, в общем-то справедливая, борьба за общественный и трудовой порядок по всей стране, против анархии. А то ведь как – люди в рабочее время оставляли свои производственные помещения и обязанности, стремительной толпой устремляясь в разного рода магазины. Что москвичи! Из соседних и дальних городов часами, днями, месяцами ехали на машинах, автобусах, поездах, летели на самолетах бесчисленные прогульщики рабочего времени. Моментально по прибытии в столицу, не посещая обозначенные у них, для отвода глаз и обмана начальства, в туристических путевках всякие там ненужные театры и утомительные музеи, они толпой, нерасторжимым братством людей, сплоченных одной идеей, пламенной страстью, бросались в немногочисленные места продажи всякого рода быстро исчезавшего товара. Очереди, бывало многажды извиваясь внутри магазина, выплескивались наружу, переплетаясь, пересекаясь, путаясь и теряя свою идентичность. В результате каждый мог влиться в любой, чуждый ему поток, уйти в непонятном, ненужном направлении, к концу дня обнаружив себя перед неведомым прилавком с двумя-тремя последними парами импортных венгерских меховых сапог на высоком каблуке-шпильке вместо так необходимых ему последних 200–300 грамм сыра чеддер. Случались казусы почище. Люди попадали в общественный туалет вместо авиационной кассы. Или же наоборот. Но и в этом случае они, опытные, не терялись, тут же приобретая билет в любом оставшемся направлении, чтобы потом по случаю обменять на какой-нибудь иной, такой же неведомый, но крайне необходимый предмет, попавший таким же способом в руки находчивых родственников, друзей, соседей или просто случайно встреченных. Обладатели подобного товара определялись по постоянной нервозной возбужденности и беспрерывному верчению головой во все стороны. Ну, угадывались, конечно, еще по блеску в глазах. По постоянному переминанию с ноги на ногу. По разным приметам угадывались. Да тогда ни для кого это не представляло проблемы. Взглянул – и сразу угадал.

Понятно, что со всем этим надо было что-то делать. И вот энергичный Юрий Владимирович сменил на ответственном посту старого, залежавшегося, но, в общем-то, милого, по-своему мудрого, подобного заманивающему Кутузову дедушку Брежнева. Трудно сказать, к чему бы привела подобная истинно русская стратегия – заманивать все неприятное и противное в бескрайние родимые снега до его полнейшего уничтожения невиданным российским морозом либо самоуничтожения по причине неприспособленности к подобным условиям. Однако же тонкость ситуации в данном случае состояла в том, что трудности и проблемы, заманиваемые Леонидом Ильичом, были всетаки, в отличие от чужеродных французов, коварно заманенных Михаилом Илларионовичем, наши родные, в этом месте порожденные и все время своей жизни здесь проведшие. По причине их глобальности и неантропоморфности они оказывались даже лучше, чем мы, приспособлены к выживанию в местных экстремальных условиях. Хотя судить трудно. Еще какие-нибудь двадцать – тридцать лет – и мы бы узнали окончательный результат. Еще бы посмотрели, кто кого. Но нам этого времени не было дано ни историей, ни безвременно почившим бренным Леонидом Ильичом.

Юрий же Владимирович, вступив на столь чаемый многими, но доставшийся именно ему в результате нешуточной внутренней борьбы пост, обнаружил картину полнейшего развала, почти окончательной разрухи. Картину почти уже окончательного отставания от неустанно на протяжении последних десятилетий преследуемого Запада. Хотя, конечно, он все знал и до этого, будучи Председателем самого осведомленного на белом свете ведомства. Но, будучи в то же самое время человеком подчиненным, соблюдавшим субординацию, как и все мы, он почтительно молчал, смиренно соглашаясь даже с буквально претившим ему. А претило ему многое, так как являл он собой личность по-своему честную и благородную – так шепотом рассказывали. По-западному воспитанный. Любитель джаза и абстрактной живописи. В свободное от нестерпимо трудных, нелицеприятных трудов время наигрывал на фортепьяно. Но это все говорили. И до сих пор говорят.

Так вот. А народ тем временем шлялся пьяный, наглый по всем закоулкам разваливающейся и рассыпающейся прямо на глазах некогда величественной прекрасной Москвы. Подлый и бессовестный воровал все, что попадало под руку. Гвоздь – так гвоздь, аквариум – так аквариум, отбойный молоток – так отбойный молоток. Нельзя было обнаружить ни малейшего уважения ни к контролерам, ни к кондукторам, ни даже к кассирам. Да те сами воровали почем зря. И в первую очередь даже. И в неимоверных количествах, недоступных, непредставимых простому шляющемуся непутевому пьянице. Вот Андропов и решил положить этому конец. Он, как античный герой, поднялся на борьбу против многоголовой, ужасноликой гидры пьянства, разгильдяйства и воровства. Ну, конечно, все-таки у него под рукой находились, состояли в его подчинении необходимые организации, соответствующие обученные люди. Но в принципе даже среди своих соратников он обитал в странном отчужденном одиночестве и непонимании. Порой ему приходилось преодолевать нешуточное сопротивление. Сказывают, что многие высшие чиновники, даже наивысшие, – Романов и Гришин, например, – сами были втянуты с головой в непозволительный бизнес. Сами являлись главами подпольных криминальных кланов и синдикатов, не гнушавшихся ничем вплоть до убийства не только простых граждан и детишек, но и своих высокопоставленных соратников. Такие вот коварные злодеи. Они, сказывают, в свое время убили Машерова, Козлова и многихмногих других, видимо что-то заподозривших. Их и убрали. А наши герои, вернее антигерои, продолжали роскошествовать, справляя свадьбы своих дочерей в Эрмитажах с битьем коллекционной посуды, посылая своих детей отдыхать от всего этого на неимоверно дорогие Ривьеры. Поди сверни им головы! Они сами кому угодно голову свернут! Но Юрий Владимирович решился. Решился со стоическим отчаянием и величием, сознавая всю смертельную опасность предприятия, его почти невозможность. Тем большая ему хвала.

Внезапно, в один какой-то понедельник, в магазинах появились никем поначалу не замечаемые штатские люди. Народ по-прежнему в самый разгар рабочего дня галдел, бесчинствовал по различным товарным очередям. То и дело возникали свары, потасовки. Люди, буквально вцепившись друг другу в глотки, вырывали в ярости противнику глаза. А что противник-то – ну, достал лишние полкило вареной любительской колбасы. Так что же – за это ему глаз вырывать? А вырывали! Такое царило ожесточение, отчаяние, беспредел прямо. И тут какие-то не замеченные поначалу молодые, аккуратно одетые люди подошли к некой наглой, безвкусно накрашенной, громко кричавшей на кого-то женщине:

– Гражданка, разрешите ваши документы.

– Что? Что такое? – все еще возбужденная, грубо отвечала она, не подозревая о глубине пропасти, уже разверзшейся под ее ногами.

– Ваши документы!

– Какие документы?

– Ваши документы. Паспорт или служебное удостоверение, – вежливо настаивали молодые люди. Толпа насторожилась. Предположить могли многое. Например, что нарушительница ранее замечалась в каких-то противоправных действиях, за ней велась умелая слежка, и вот вам развязка криминальной драмы. Могло представиться что-нибудь попроще – сейчас прямо здесь хулиганка безумствовала, орала, нарушая общественный порядок. Ее решили, и правильно, поставить на место. Но никто, конечно, не мог себе представить всей серьезности начинающегося процесса.

– Нет у меня никаких документов, – сбавила тон женщина, почувствовав неложную силу и уверенность в своих правах этих молодых таинственных людей.

– А где же они? – продолжали они вежливо настаивать.

– На работе.

– Понятно. У вас сейчас рабочее время идет.

– Да, я сейчас на работе.

– Нет, – поправили ее, – вы сейчас должны были бы быть на работе. Но вы сейчас незаконно находитесь в магазине. Вы прогуливаете.

– И что? – женщина не понимала, к чему они клонят.

– А то, что вы нарушаете закон и подлежите привлечению к административной и судебной ответственности.

– А вам-то какое дело? – все еще искренне удивлялась она.

– Ну, вообще-то, всем советским гражданам должно быть нечуждым дело борьбы с разгильдяйством и подрывом государственной экономики, – они оглянулись по сторонам. Люди несколько смешались и замерли. – А мы представители власти, – они достали и раскрыли красные убедительные удостоверения.

Женщина заметалась:

– Да я… как все… как всегда…

– Где вы работаете?

– Здесь рядом.

– Вот сейчас туда и пройдемте. – Они покинули зал под всеобщее гробовое молчание. Было непонятно, что делать. После минутного замешательства, впрочем, инерция обыденного занятия взяла свое и опять магазин наполнился гулом и вскриками.

Однако подобные случаи, пересказываемые живыми свидетелями по возвращении домой или на работе как курьезы, участились. Потом стали нормой. При появлении подозрительных молодых людей моментально пустели вокзалы, рынки и магазины. Неожиданно, например, в кинотеатре посреди сеанса зажигался свет. Все леденели при виде стоявших в дверях суровых многозначительных фигур. Я вдруг, например, обнаруживал себя в совершенном одиночестве посреди внезапно опустевшего магазина в достаточном удалении от прилавка. По непривычке я делал нерешительные шаги, гулко отдававшиеся в пустынном помещении. Медленно озираясь, подходил к открывшимся витринам, заполненным вожделенными вещами. Я мог запросто приблизиться к своей недельной, двухнедельной, месячной, многомесячной мечте – потребовать чаемые продукты в любом количестве, в любом ассортименте или, наконец рассмотрев в спокойной обстановке, передумать и гордо отказаться:

– Нет. Я вот что, пожалуй. Я, пожалуй, попробую вот это. Пожалуйста, вот этого грамм двести пятьдесят.

– Какого этого, гражданин?

– Вот этого, в серебряной обертке. Постойте-ка, проверю, есть ли у меня деньги. Продавщица замирала в ожидании.

– Нет, пожалуй, в другой раз. Денег не захватил с собой, – неловко и лукаво оправдывался я.

– Гражданин, позвольте ваши документы, – слышал я за спиной спокойный, так вожделенно мной ожидаемый голос. Спокойно оборачивался, приветливо улыбался:

– А-аа, документы.

– Да, документы.

– Пожалуйста, – я со сдержанным достоинством и неким даже внешним показным безразличием как бы беспорядочно покопавшись во внутренних карманах, вызывая в контролерах естественно-злорадное предвкушение, доставал и протягивал удостоверение члена Союза советских художников. Они раскрывали, сверяли фотографию с моим лицом, понимающе кивали и достойно возвращали мне:

– Извините, товарищ. У вас все с документами в порядке.

– Ничего, ничего, – как бы даже успокаивал я их. Они, козырнув, удалялись.

Да, я имел полное право как художник, как работник творческого труда шляться где и когда угодно, не попрекаемый за то ни властями, ни народом. Потому что всякий понимал, сколь неординарен, прихотлив, сложен, порой просто мучителен процесс создания нечто из ничто. Может быть, я всю ночь бессонный, как в горячке, стеная, метался по маленькой комнатушке, отыскивая одно заветное слово, или сжигал, разрывая в клочья листы, вполне даже удовлетворительной, но меня самого, требовательного и безжалостного к себе, не удовлетворявшей графики. Когонибудь другого, может быть, она удовлетворила бы, а нелицеприятного самоиспытующего меня – нет. И власть признавала меня. Я в каком-то смысле был частью ее. Случались, конечно, некоторые, по собственной воле и мужеству, противопоставлявшие себя ей, лишаемые за то этого счастливого права и соучастия. Но у меня не находилось столь серьезных претензий. Все мои осложнения, даже когда и возникавшие, не достигали той степени серьезности и глубины, чтобы быть подвергнутому остракизму.

На некоторое время мы застыли в равном величии и понимании серьезности дела. Они, поблагодарив, удалились. Я остался в тихом удовлетворении, в сознании своей неуязвимости и исключительности. О, это прекрасное время одиночества в магазинах, в окружении виртуальных, воображаемых, имевших бы место быть, если бы они были, очередей! Их легкое преодоление, почти как ощущение полета, создавало необъяснимое, но, увы, достаточно быстро утраченное обаяние того времени и бытия.

А утратилось оно по причине смерти самого Юрия Владимировича Андропова. Ранняя смерть этого удивительного человека стала во многом результатом его крайней впечатлительности. Он переживал все необыкновенно остро. Просто невероятно остро. Это был человек чрезвычайно чувствительный и чувствующий. Известно, что он регулярно писал стихи. Многие свои государственные проекты и предложения излагал в рифмованном виде. Юрий Владимирович отличался такой неимоверной чувствительностью, что его громадное, непомерное тело с трудом, только на короткий промежуток выдерживало должный человеку внешний очерк. Оно медленно отекало, расплывалось, растекалось, превращаясь в плоское двумерное пятно причудливой конфигурации. Костяк же, вопреки ожидаемому, не оставался одиноко нелепо белеть, возвышаясь над тем, что было в недавнем прошлым его мясной оболочкой, но тоже расплывался, прослеживаясь внутри телесной лужи некими белыми растянутыми, довольно упругими нитями, наподобие пластмассы. С черепом, прослеживавшимся подобным же образом, происходила схожая метаморфоза. Но это, естественно, мало кто мог наблюдать воочию. Вернее даже, никто не видел. Ссылались на неких тайных, но достоверных свидетелей, а также на сходные явления и примеры, встречавшиеся в жизни других, менее известных людей. Вообще-то, подобное достаточно распространено в природе не только людей и зверей, но также растений, камней и прочих твердых консистенций. Сам же Андропов жил, помещенный в сложную систему сочленяющихся контейнеров, скованных подвижным металлическим каркасом, удерживавшим его во вполне антропоморфном виде и образе. Движения, естественно, были замедленны и несколько странноваты. Но все это, покрытое прекрасно скроенными и сшитыми темными в полосочку с искрой костюмами и белыми рубашками с галстуками, производило вполне человеческий вид. Особенно на расстоянии. А приблизиться-то мало кто мог. Однако вышеописанное было специфической особенностью не его одного. Это являлось особым, я бы не назвал заболеванием, но просто состоянием всего тогдашнего высшего руководства страны – Политбюро ЦК КПСС. Все его старые обремененные члены (некоторые шутили – члены членов) существовали заключенными в подобные же контейнерыкорсеты. Как вы помните, во внутренний распорядок, поведение, правила и обычаи этих людей входили некие регулярные ритуальные целования, через которые, видимо, и распространялось заболевание. Хотя я уже оговорился, что будем называть это не болезнью, но состоянием. Процесс развивался латентно, достаточно медленно, почти незаметно, пока к 70–75 годам не проявлялся и не определял собою подготовленность человека к приятию высокого статуса. Молодые члены тогдашнего руководства, еще не доросшие, обходившиеся без этого дорогостоящего, но оправданного как общественным положением, так и личной заслугой человека сооружения, попадались порой достаточно хитрые, но непонятливые. Они не попадали в темп и способ мышления, свойственный этому новому, высшему состоянию организма. Суетились, спешили, выглядели чересчур деловитыми, бессмысленно озабоченными делами государства. Людям в контейнерах подобное открывалось с первого взгляда. Понимание давалось именно этим жидким, полубезвольным, но дико чувствительным состоянием, способным улавливать из космоса идеи и энергии. Те же молодые, которым удавалось выбрать правильный медленный путь трансформации личности с, естественно, инициационными поцелуями старших, со временем удостаивались подобных же драгоценных статусных контейнеров. Погруженные к тому же в некие ванны-бассейны со специальным наполнением, старцы проводили большую часть времени, перебрасываясь особыми записками по разным животрепещущим, жизненно важным для страны и всего мира вопросам. Собственно, они представляли собой некий специфический жанр писания, сочиняемый по определенным, строгим, долго, многолетним опытом выстраиваемым правилам. Он предполагал знание некоего сакрального языка и способов оформления любого высказывания. Послания состояли из небольшого, в 14 строк версификационного опуса, исполненного четырехстопным легендарным российским ямбом со сложной парной и перекрестной рифмовкой. Первые две строфы, как правило, излагали суть намерений, затем шла непременная ссылка на сакральные тексты, после чего следовало само изложение некоторых необходимых мероприятий, подаваемых, преподносимых как вполне привычные, встречавшиеся в предыдущих подобных же опусах и общественной практике. Следовали ссылки, некоторые варианты толкований. Не разрешалось употребление личных местоимений, бытового и эротического словаря. В позднюю пору версификационная чистота посланий начала вырождаться, породив новожанр, даже не всегда воспроизводивший в строгом порядке количество строк, размер и рифмовку, напоминая уже что-то вроде верлибров. Словарь стал расшатываться, вульгаризироваться, а цитаты либо извращаться, либо просто подделываться.

Естественно, стилистические и структурные перемены являлись выходом, проявлением куда более сложных внутренних политико-идеологических и общественно-экономических проблем и процессов, происходивших в стране, но особенно в ее руководстве. Скрытые схватки сторонников старого со сторонниками перемен прокатывались по Советскому Союзу гигантскими валами репрессий, арестов, расстрелов, посадок и переселений народов. Пустели целые гигантские регионы, зарастали сорняками или заболачивались. Зато другие столь же стремительно осушались, освобождались от сорняков, покрывались невиданными порождениями человеческой инженерной и научной мысли и строительной энергии. На местах бывших пустырей возникали гигантские каналы, плотины, гидростанции, города, заводы, комбинаты. Все оплеталось блестящей паутиной металлических путей и ажурными мачтами электропередач. Потом так же стремительно исчезало. Потом возникало на другом неподготовленном месте. Ну, эти вещи вполне понятны в обыденной практике всего человечества. Они несложно выводимы из самой сути человеческого феномена и способов его обитания на земле.

Естественным следствием из вышеизложенного являлось особо пристрастное отношение в стране к литературе и деятелям литературы. Помню, собравшаяся молодежная компания, завершив выпивки-закуски, еще не перейдя к эротическим упражнениям, начинала без устали читать стихи. Читали наизусть и часами. За чтениями, бывало, настолько увлекались или уставали, что забывали о предполагаемых как основные и непременные грубых половых сношениях. Обходились, причем с лихвой, с избытком и ощущением некоего высшего удовлетворения, эстетической сублимацией. А в каком, собственно, мире-то, я вас спрошу, мы живем? Где докопаешься до простого, прямого соответствия действия такому же прямому отсутствию его осознания?! Да нигде! Есть хитрющие тактики и технологии как бы добывания будто бы прямого удовольствия. А копни поглубже – все та же самая сублимация.

Тогда же, в описываемые мной времена, все помнили неимоверное количество всякой рифмованной всячины, классики, полуклассики. Если же попадался живой поэт, то, естественно, его отпускали уже только окончательно измочаленного и полуживого. Господи, как тогда любили, знали, понимали, уважали поэзию! Литераторы воспринимались как неведающие и сами (а скорее всего, интуитивно догадывающиеся о том и неотказывающиеся) соучастники, пособники и соперники власти, а через то – надземного метафизического процесса. Как говорили в древности, собеседники богов. Отношение к ним со стороны руководителей было серьезное, но чудовищно сложное, запутанное, ревнивое и обидчивое. Амбивалентное, как бы сказали сейчас. Так, во всяком случае, представлялось нам со стороны, вернее – снизу. Одним из удивительнейших, непонятнейших актов руководства в свое время стало, например, признание Маяковского главным, наиважнейшим поэтом советской эпохи. Это вообще не укладывалось ни в какие стилевые тенденции, развивавшиеся тогда и уже укреплявшиеся на новом этапе становления жанра сакральных внутренних писаний. Единственно можно предположить, что данный шаг был глубоко продуман и рассчитан на образование постоянного очага раздражения, воспаления, заражения, позволявший бы все время то бороться с ним методом хирургического удаления новообразовавшихся наростов, то признавать некоторые особенности их функционирования вполне естественными чертами проявления некого объективного процесса.

Неоднозначно складывались отношения власти и со многими живыми, еще известными поэтами. Наиболее показательны перипетии тогдашней жизни великих Пастернака и Ахматовой. Первый обитал в Москве, обмениваясь постоянными телефонными звонками с Кремлем. Вернее, конечно, ему звонили, справляясь о разных непонятных мелочах. Например, раздавался специфический, долгий, настойчивый звонок, сразу угадываемый как звонок сверху. Пастернак поднимал трубку. Слышался голос с легким кавказским акцентом:

– Борис Леонидович, а как вы думаете, цены на водку вполне ли соответствуют представлению о должном, необходимом и реальном в народе и у нашей интеллигенции?

– Вы понимаете, – гудел Пастернак, – представления о должном и реальном весьма расходятся в их эпистемологическом…

– Понятно, – отвечали и клали трубку.

Ахматова же, проживавшая в своем родном Ленинграде, постоянно была запрашиваема. То есть вызывалась в Москву. Власти незаметно к ней присматривались, что ли, что-то выясняли, впрочем, так никогда и не проявляясь. Смысл вызовов оставался всегда таинственен, зачастую оформляясь под какоето реальное жизненное обстоятельство. Как, собственно, все чудесное является нам не насильственно, не супротив естественных законов. Просто оно может быть прочитано соответственно обоим кодам – как таинственное и как вполне случайное, но реальное, образовавшееся естественным ходом причин и следствий. Таким вот странным способом, в странное время, в странном месте.

В случае с Ахматовой о поводах и причинах не особенно беспокоились, не особенно изощрялись. То кто-то заболевал из знакомых, то книжка застопоривалась в издательстве, то в Ленинграде уж вовсе жить становилось ей невмоготу. Ахматова, как сказывали, приезжая в Москву, всегда останавливалась у своих близких знакомых Ардовых. Они настойчиво расспрашивали, и она с неким напряжением в голосе рассказывала почти неправдоподобные версии своего нынешнего приезда. Но все так и оставалось неясным ни хозяевам, ни ей самой. Собственно, никаких решений наверху и не принималось. Понятно, что наверняка были решения, и вполне определенные, но внутренние, не для внешних ушей. Анна Андреевна, как всякий большой поэт, исполненная проницательности и провидения, конечно же, все понимала. Возвращаясь в свой любимый Питер-Ленинград, резюмировала кристально чистым откровенным матом. Она славилась как искусная матерщинница. В литературных кругах тогда ей не находилось равных. Ее немыслимо закрученные выражения, да просто словечки, тут же облетали все интеллигентские круги обеих столиц. Они передавались из уст в уста, никто не смел присвоить себе их авторство. Передавалось все непременно со ссылкой на ее непререкаемый авторитет. Известные ученые-лингвисты, писавшие свои книги и проводившие исследования на этот счет, но, конечно, тайно, поскольку открыто производить подобное официально запрещалось, не раз обращались к ней за советом и с просьбой привести аутентичные примеры. Она не оставляла их просьбы без ответа. Мощная была женщина. Она до умопомрачения любила одну известную, тогда очень популярную игру, представлявшую собой манипуляцию с любым классическим, известным литературным текстом, которых все знали безумное количество. Просто до безумия какого-то. Анна Андреевна же предпочитала, соответственно своему вкусу и величию, классические тексты. Бывало, она проводила за игрой целые дни и ночи. Суть была нехитра. После каждой строки читаемого стихотворения попеременно вставлялись слова – «в штанах» и «без штанов». Например:

«Мой дядя самых честных правил,

в штанах

Когда не в шутку занемог,

без штанов

Он уважать себя заставил

в штанах

И лучше выдумать не мог.

без штанов

Его пример другим наука;

в штанах

Но, Боже мой, как скука

без штанов

С больным сидеть и день и ночь,

в штанах

Не отходя ни шагу прочь!

без штанов

Какое низкое коварство

в штанах

Полуживого забавлять,

без штанов

Ему подушки поправлять,

в штанах

Печально подносить лекарство,

без штанов

Вздыхать и думать про себя:

в штанах

Когда же черт возьмет тебя?»

без штанов.

и т. д.

Игра была весьма распространена. Все просто умирали со смеху, собираясь чуть ли не каждый вечер после работы и проводя за ней все свободное время.

С Ахматовой же произошел и случай, сразу же ставший достоянием окололитературной жизни Москвы и Ленинграда. Как-то поздно вечером возвратясь домой к Ардовым, она заявила низким грудным голосом:

– Представляете, что со мною произошло?

– Что, что? – переполошились Ардовы.

– О, меня еще можно принять за девушку, весьма даже симпатичную, – она соответствующим взглядом окинула окружающих. – Даже на взгляд молодого человека, – добавила она с неподдельной гордостью.

– Как? Что? – хозяева просто не знали, как реагировать. На всякий случай, по заведенному обычаю, восприняли с обожанием и решили польстить ей. – Да вы и есть красавица. Вы просто не меняетесь.

– Ладно, ладно, хватит ваших лицемерных комплиментов, – прервала она. – Не в этом дело. Я сама знаю, на сколько выгляжу. Пересекаю я ваш, с позволения сказать, скверик…

– Какой, какой скверик? – перебивают ее.

– Ну, у метро. Не перебивайте. Тут догоняет меня молодой человек, видимо, грузинской национальности, склоняется к моему уху…

– Господи! – ужасаются Ардовы.

– Но я почему-то совсем не испугалась, была уверена, что это сюжет из другой, не криминальной повести.

– Из какой же? Из какой же? – суетятся окружающие.

– Из эротической. Да не перебивайте же вы меня. Наклоняется он к моему уху и произносит с акцентом: «Дэвушка, как насчет поебаться?» Каково! – торжествующе оглядывает окружающих 80-летняя Анна Андреевна, явно гордясь всем произошедшим.

– Ну а вы, ну а вы? Что вы ответили?

– Естественно, я ответила: «Поебаться? Очень, но не с тобой!»

Все на мгновение замирают. Потом их буквально переламывает в хохоте. Ахматова, оставаясь спокойной и достойной, с высоты своего роста смотрит на корчащиеся в смехе где-то внизу под нею тела.

И уезжает в Питер.

Так вот, в тогдашнем руководстве страны один Юрий Владимирович оставался ярым приверженцем классического стиля письма. Даже в трудные для него годы непонимания и давления со стороны доминирующего большинства приверженцев расхлябанности и халтурности он отстаивал чистый классический стиль. Сила его личности была такова, что ему прощали подобные как бы мелкие странности и слабости:

– Ну, это же Юрий Владимирович, – обменивались понимающими улыбками члены высшего руководства.

– Понятно, понятно, – с непонятной интонацией отвечали они друг другу.

Однако с момента его прямого прихода к власти классический стиль возродился, именуясь теперь новостарым. Эти перемены не могли не заметить и внутренне не одобрить также многочисленные честные, озабоченные чистотой культуры представители интеллигенции. Образцы самого Юрия Владимировича всегда отличались особым изяществом, строгостью, остроумной подачей содержания. В его стиле было что-то от известной нам римской высокой поэзии, с ее строгостью, прямотой, чистотой и неодолимой мощью. К сожалению, по публикациям мы знаем лишь небольшой объем его внешних, светских, несакральных сочинений, в то время как основная часть материалов переписки членов Политбюро до сих пор остается абсолютно секретной, недоступной не только для широких масс читателей, но даже для узких специалистов. А жаль. Жаль. Прежде всего жаль российскую культуру.

Но все это потом. Гораздо позже. Совсем в другое время, о котором ни вспоминать, ни рассказывать уже невозможно, так как я не рассказчик о событиях своей частной жизни. Но лишь повествователь о мощном общем, общественном бытии, прокатывающемся через меня. Затем, в последующие моей юности годы, и события стали не столь велики, чтобы внушительно преобразующе прокатываться по мелким и претендующим на отдельность частицам этого потока. Да и я стал постарше, побольше и многое, могущее бы прокатиться, уже перестал воспринимать в качестве такового. Я стал эгоистичным, эгоцентричным, выстраивая всю историю вокруг себя самого по силовым линиям своих пристрастий, предпочтений и заинтересованностей. Подобные воспоминания были бы уже сугубо обо мне как о частном лице. Это совсем другая история, в обоих значениях этого слова. Тем более что все примеры личностного в их попытках дойти до истинного имеют в своем пределе невозможное – коснуться некоего реального, неиспорченного ничьей артикуляцией. То есть не ставшего фактом осмысленной жизни. То есть неставшего.

Сейчас же я рассказываю о беззаветных временах моей студенческой молодости.

И все было совсем не так.

Запах гари и черные хлопья, заполонившие город, стали отнюдь не результатом полнейшего сгорания Москвы под пятой китайцев. Нет, по-другому. Я вспомнил. Я вспомнил. Пяты китайцев не было. То есть она, видимо, была, впоследствии очень даже и проявилась во время их войны с вьетнамцами. Но в Москве этой пяты не было, и мы им не вьетнамцы. Ни тогда, ни сейчас.

Однако же что ни говори, а хлопья эти покрыли весь город метра на два – два с половиной. И все продолжали сыпать подобием тихих траурных перьев. Они явились легчайшими, легко сносимыми и ложились рыхло. В них можно было дышать, передвигаться. Со своего седьмого этажа в Беляеве, выходя по утрам, я видел их легкое, словно траурное, шевеление и черное вскипание. Но я видел и некоторые вспухания под ними. Иногда что-то бороздило их внутри быстрое, суетливое, наподобие мыши, проскользнувшей вниз вдоль по улице Волгина. «Автобус или машина», – догадывался я и кричал жене:

– Транспорт ходит! Собирайся!

– Ой, ой! – как всегда опаздывая, спохватывалась она. – Надень, пожалуйста, другой костюм. В этом неудобно.

– Какая разница. Все равно перепачкаемся как черти в этой копоти.

– Ну, я тебя прошу. – Жена делала огорченное лицо. Она искренне желала, чтобы я выглядел прилично и достойно. Я, естественно, по природному упрямству и страсти к противоречию, сопротивлялся:

– Не хочу. Зачем все это?

– Ну почему всякий раз на такие естественные вещи я должна тратить столько энергии и нервов, – справедливо возмущалась она.

– Но ведь это глубоко бессмысленно! – почти кричал я.

– Как хочешь. Но мне было бы приятно, – пускала она в ход свое последнее лукавое оружие.

– Ладно, – смирялся я, уже не в силах противостоять, в общем-то, глубоко осмысленному аргументу.

Собравшись, мы выскакивали, тут же внедряясь в рыхлую, подрагивающую консистенцию, покрывавшую с головой. Какими уж мы впархивали наружу – не припомню. Но вполне можно, даже не имея богатую фантазию, представить себе.

Однако опять, естественно, все пришло в свои нормы. Стало как обычно. Люди вползали на свои высокие этажи, покрытые копотью и сажей, напоминая трубочистов, известных нам по классическим британским романам или фильмам. Жить оказалось можно. Тем более что психологическая атмосфера была вполне неугнетающая, не сравнимая с временами предыдущих лесных пожаров, до основания уничтожавших Москву. Или, например, тех же апокалиптических наводнений, покрывавших Москву с головой метров на 50–60. И то ничего – выживали. В этот же раз, наоборот, было даже весело. Род какой-то всеобщей не особо обременительной общественной игры. Горели совсем не леса. Горели китайцы. Да, да, как это вам ни покажется странным. Сейчас все объясню.

Случилось вот что. По приказу прихотливых, коварных, загадочных, недоступных нашему пониманию, даже изощренному пониманию наших старцев, понимавших уж вообще черт-те что, по приказу их собственных китайских старцев многомиллионная китайская армия неожиданно вторглась на нашу территорию. Что им было нужно – не совсем ясно. Очевидно, все-таки что-то нужно, но нечто особенное, необъяснимое, неартикулируемое в пределах нашего понимания и нашего словаря. Что-то их специфически китайское. По-китайски это звучало, кажется, вансуй. Но не берусь утверждать, я могу ошибаться. Однако в пределах их понимания жизни и смерти, их насущных проблем, потребностей их души и тела это представлялось абсолютно нормальным, необходимым даже. Это чувствовалось. Но, с другой стороны, мало ли что им покажется насущно необходимым за наш счет! Все им и подавай, значит. А если они захотят наших младенцев? Между прочим, подобное позже случилось в наших с ними отношениях. Но ответ наш был всегда сдержан и достоин – нет!

Однако на сей раз они стремительно заняли остров Даманский, находившийся ровно посередине исконно русской реки Амур. Сейчас уже его нет и в помине, о нем сохранились весьма смутные воспоминания даже у местных жителей. Его можно отыскать разве что на картах издания не позднее 1964 года. А тогда он стоял и занимал, кажется, всего площадь в два-три квадратных километра. Многие миллионы китайцев, оккупировавших его с им одним известной целью, стоя плечом к плечу, едва умещались на нем. Спатьто было вполне сподручно, так как плотно прижатые чужие тела не давали спящему рухнуть. Однако же крайние нет-нет, да и сваливались в воду, тут же уходя под воду во всей своей тяжелой милитаристской амуниции. Большей частью они тут же съедались огромной, подоспевшей как раз, страстно ожидавшей подобного почти в течение всей своей долгой жизни колонией водяных хищников – крокодилов, аллигаторов и акул. Правда, для китайцев, при их многомиллионности, потеря нескольких тысяч разве же представлялась ощутимой потерей? Так они стояли несколько месяцев кряду, получая продовольствие по воде или сверху, сбрасываемое с самолетов в мешках прямо на поднятые штыки своих старомодных ружей. Испражнялись они, естественно, под себя, пока почти постепенно не заросли всем этим буквально по подбородок. Было бы еще посмешнее и потрагичнее одновременно, если бы наиболее жидкая часть фекалий постоянно не оттекала в реку, а оттуда в море. Все побережье Тихого океана покрылось плавающим вспухающим говном. Воды оказались отравленными на много лет вперед. Рыба, всходя из глубин вверх пузом, тухла под ярким июльским солнцем. Убрать ее было некому. В агонии на берег выбрасывались тюлени, моржи и киты, покрывая все побережье непроходимыми разлагающимися массами. Население надолго, почти на полвека, оказалось отрезанным от основных ресурсов пропитания и средств сообщения с другими приморскими странами.

Надо сказать, что в момент своего туда прибытия китайские полчища вырезали весь небольшой – всего в несколько тысяч простых русских парней – пограничный гарнизон, там квартировавший. Наши сопротивлялись как могли, губя захватчиков в неимоверных количествах. Но те, пройдя по гигантскому, смазанному как бы красным сиропом мясному пирогу своих же сотоварищей, уложенных советским огнем неровными штабелями, образовавших вокруг гарнизона высоченный вал, сверху ринулись и убили оставшихся. Их головы они водрузили на штыки, которые в течение нескольких месяцев медленно покачивались над пространством полуспящих китайцев. Картина просто ужасающая. Мне ее видеть не довелось, но могу себе представить.

Надо было что-то предпринимать. В этих обстоятельствах наше высшее руководство приняло единственно возможное и правильное решение. Это решение сразу же было одобрено народом и всем остальным, достаточно перепуганным подобным развитием обстоятельств прогрессивным человечеством. Наши мудрые руководители не стали перемещать огромные массы войск и соединений по территории гигантской страны, дабы не забивать и так уже забитые железнодорожные пути и магистрали, не засорять отходами и экскрементами окрестные леса, поля, пастбища. Они не стали двигать тяжелую наступательную чрезвычайно энергоемкую технику, потреблявшую тысячи тонн в день столь дорогостоящего, так нужного гражданскому хозяйству горючего. Они решили не разбивать, не портить столь дорогие, с таким трудом возводимые на плавучих вечномерзлых сибирских почвах прекрасные дороги. Они решили просто сжечь китайцев на корню. Тем более что захватчики весьма удобно и компактно разместились на советской, временно перешедшей в их руки малой территории. Для реализации сей остроумной идеи решили использовать никому еще не ведомую в мире, даже неподозреваемую, новинку – наиновейший суперлазер, только что изобретенный большим коллективом ученых под руководством талантливейшего академика Сахарова. Это уже потом он, ужаснувшись содеянному, стал всеми силами проповедовать пацифизм и разумный гуманизм. Его мало кто тогда понял в стране. Только сейчас эти идеи осмыслены, возымев неимоверное влияние. А тогда подобного просто и не могло быть. Тогда жили совсем по другим законам, и соответственно этим законам все было правильно.

Так вот на Москву двинулись уже не полчища живых неистовых китайцев, но как бы астральные представители в виде пепла и праха их превращенных тел. Мне-то, вообще выросшему в соседстве с крематорием, проводившему там большую часть своего детского свободного времени, в подобном повороте событий не показалось ничего необыкновенного. Все привычно и очевидно. А во что, собственно, в результате обращаются любые тела желаний, свершений, стремлений, страданий, побед и поражений?! Ну, в крайнем случае, при особо приятных атмосферных, почвенных или социально-идеологических обстоятельствах они обращаются в мощи или в мумии, как это случилось с Владимиром Ильичем Лениным. Но на подобное, почти небывалое, не стоит ориентироваться. А так-то – прах. И нечего стыдиться.

Но потом произошло нечто неожидаемое, просто фантастическое в пределах нашей западной христианской культуры и антропологии. Для китайцев это дело обычное. А для нас – так просто выходящее за все рамки и пределы обыденности, всякой возможности адекватного понимания. Еще более непостижимое, чем их необъяснимый захват маленького островка. Так вот, вслед за гарью и копотью на всю страну вдруг так же стремительно обрушилось благоухание роз, вишен и яблоневых садов. Запах был опьяняющий и дурманящий. Хотелось петь, смеяться, хватать всех за руки, говорить приятные слова, волочить куда-нибудь; запрокидывая голову, валиться в горы сухих шелестящих осенних листьев. Стоял тихий теплый сентябрь. Улицы, парки, пригородные леса были завалены упавшими в обморок, впавшими в некое тихое неистовое веселие расслабленными восхищенными людьми. Выкликались не ведомые здесь никому, непонятно каким образом пришедшие на ум и язык имена Будды, Брахмы, Кришны, Вишну, Лакшми, Ганеши, Брахмана и Атмана. Кружились в медленных хороводах, целовали воздух, прозревали в нем неимоверной глубины провалы, ходы, куда и исчезали. Уходили. И не возвращались. Пустынная осенняя Москва стояла гулкая и прекрасная. Никто и ничто не тревожило ее глупыми ненужными звуками или суетливыми промелькиваниями. Она была полностью сама в себе и открыта вовне для самой же себя. Ей никто не был нужен.

А дело вот в чем. У китайцев, в отличие от нас, европейцев, или африканцев, особое строение бренной плоти. Между кожным покровом и мышечным мясом находится достаточно толстый плотный слой специфического подкожного жира специального состава. Он-то, медленно сгорая, умеряя открытое пламя, не давая ему перекинуться даже на ближайшие предметы, образует такое беспримесное цветочное благоухание. И миллионы китайцев на Даманском с быстро испепеленной одеждой и кожей, породившими первоначальный пепел, стояли, улыбаясь, медленно тая под внутренним, испепеляющим, овладевающим, благостно сжигающим плоть и душу огнем. Они покачивались голубыми факелами в синеватом, уже подмороженном сентябрьском сибирском воздухе.

Вслед этому благоуханию наступило умиротворение советско-китайских отношений. И отец мой на террасе старого деревянного сокольнического дома, в восхищенном сокрушении покачивая головой, продолжал свой монолог:

– Да-ааа. Все-таки в китайцах есть что-то такое, нам абсолютно недоступное.

– Что недоступного-то? – по привычке сопротивлялся родственник. – Они к нам сунулись, а мы им – по морде.

– Вот то-то и оно. Когда вам дадут по морде, вы что?

– Как что?

– Ну, у вас кровь, сопли там разные. Вонь. А они благоухают.

– Вот пусть себе у себя и благоухают. А к нам не суются, – полностью уже разочаровывался в отцовской апологетике родственник.

– Да, да, они благоухают – это непреложный факт. Нет, не все так просто! – неожиданно заключал отец, уходя от своей привычной возбужденно-агрессивной манеры. – Все гораздо-гораздо сложнее и глубже.

Почти по-китайски умиротворенный, он вставал из глубокого плетеного, поскрипывающего кресла и, закинув руки за голову, выходил в цветущий сад. Там он, вскидывая руки к небесам, замирал. Все в молчании с удивлением смотрели на него.

Но я тогда полностью был поглощен своим только что начавшимся студенчеством. Увлечен постижением объемов, сопряжений и пропорций. Кстати, вещи, нелегко постигаемые только долголетней практикой и сугубой сосредоточенностью на них. Изучал законы прямого стояния человеческой фигуры, виртуально проявляющиеся через падение вертикали, умозрительно проведенной отвесно вниз от яремной впадины к пятке опорной ноги. Просто полностью пропадал в проблеме пластики винтового закручивания мышц конечностей вокруг внутренних продольных осей. Бродил по анатомическим театрам, с трудом вытаскивал из формалиновой ванны неподъемные человеческие руки с медленно стекавшими по ним тяжелыми, почти ртутными каплями. Подвешивал на специальные крюки эти отдельные, сосредоточенные в себе части человеческого организма, в своей отдельности завершенные, не требующие никакого продолжения в виде, скажем, туловища, головы, шеи и пр. На всякие там печенки, почки, сердца, в неимоверном количестве и несообразном соседстве плававшие там же, как на некие низшие существа, я внимания не обращал. Что они могли прибавить, как могли соучаствовать во внешних, почти по математически-пифагорийским законам просчитанных платоновско-лейбницевских антропоморфно явленных самосовершенствах? Вот в таких восторженно-поэтических словах я воспевал свои бдения в анатомическом театре.

Попутно в скульптурной мастерской и рисовальном классе я изобретал всевозможные проверочные перпендикулярные, поперечные, косые и все мыслимые умопостигаемые сечения живых телесных объемов для проверки их наполнения и напряжения. Да, в этом можно было полностью пропасть. И я пропадал. Господи, в чем я только тогда не пропадал! А напряжение последним усилием, почти на грани психологического и нервного истощения, выведенной линии финального контура! А входы объемов друг в друга и линии их сопряжения! А звучание тональности. А ее же растяжка от черного к белому через бесчисленные, почти не уследимые непрофессиональным глазом градации!

А какие люди там были! Разнообразнейшие и удивительнейшие!

Некий, например, Яковлев, двумя годами и курсами меня старше, обитавший в мастерской этажом выше. Целые дни он сидел на стуле, изящно закинув ноги на подоконник, не обращая внимания ни на кого из входящих, подходящих к нему, заглядывающих ему в ясное, почти отсутствующее лицо, будь то студенты или профессора. И все ему попускалось за неимоверную, нечеловеческую одаренность. Он глядел перед собой, прямо в ближайшем пространстве созерцая разнообразные чистые умозрительные формы. В основном в стиле столь влиятельного в то время позднего Генри Мура, британского гиганта скульптуры. Каждый входящий застывал в удивлении и восхищении, наблюдая проплывание этих форм в воздухе от сидящего Яковлева в направлении оконного стекла, о которое они ударялись, позвякивая, и плыли обратно к творцу. С тем же мелодическим звоном они ударялись о его голову, и если оказывались несовершенными или по каким-либо причинам просто не удовлетворяли его, то мгновенно исчезали. Причем со стороны понять причины неудовлетворенности художника было невозможно – все они казались просто бесподобными. Само совершенство! Но мы же с вами знаем неимоверную, почти до мучительства и самоизничтожения, требовательность к себе истинного художника. А Яковлев из этих. Совершенные же, прекрасные продолжали висеть, чуть покачиваясь в воздухе. Сила его визулизации была такова, что они становились объективными явлениями нашего реального мира, представляясь всем вполне реально наблюдаемыми. И светились необыкновенным светом. Впоследствии же эти образы-видения самым неописуемым образом становились вполне материальными объектами, выставлялись на выставке, даже могли быть проданными, существуй тогда практика коммерческой реализации произведений искусства. Впоследствии, как мне рассказывали, Яковлев отошел от слабого, соблазняющего искусства, перейдя к созерцанию высших, неделимых и неизменяемых сущностей. Вокруг него образовалась некоторая группа людей, уверовавших в него как в гуру, аватару Будды-Майтрайи. Ходили слухи, что он вовсе трансфигурировался в некоего высшего покровителя Руси – Агона. Хотя я лично больше его не встречал, а подобных учителей и учений по Союзу тогда распространилось столько, что сам черт голову сломит. Как говорится, хоть жопой ешь. Что же – всем и верь? Нет, я смиренно был увлечен чистым, неподдельно прекрасным искусством.

Но встречались и другие, не менее замечательные. Например, некий Верхоланцев – наиудивительнейшее существо, возымевшее амбиции и упорство самотренинга в желании одолеть наибыстрейших людей планеты. В то время, как, впрочем, и сейчас, это были в основном чернокожие американские атлеты. Но ничто, даже это не могло остановить его. Плотно скроенный, низкорослый, в одних трусах и шиповках, с дикой неимоверной скоростью и грохотом проносился он взад-вперед по длинному узкому коридору первого этажа возле институтской столовки. Шипы его легкоатлетических тапочек в крошки разносили твердый дубовый паркет коридора. Плотный, кабаноподобный, в яростном стремлении к будущим победам и завоеваниям, своей потной, разгоряченной, неимоверной плотности на каждый кубический сантиметр плотью он отбрасывал к стенкам мирных, тощих, немощных обитателей институтских мастерских, питавшихся в столовой чаем и мучными рожками с колбасными обрезками. Верхоланцев достиг невероятной скорости и успехов в своей спортивной дисциплине. Я убежден, проводись Олимпийские игры в коридорах служебных помещений на дубовом паркете, ему не нашлось бы равных. А что, существуют ведь, в конце концов, пляжный футбол, настольный теннис, водное поло. Почему бы не быть бегу на 100-метровую дистанцию по коридору? Я пришел в институт, достиг там пика своей популярности, был из него выгоняем за формализм, заново восстанавливаем. Уже с невероятной скукой и небрежением я оканчивал его, снисходительно получая вымученный диплом, нужный скорее измучившимся со мной преподавателям. А Верхоланцев все с тем же упорством, азартом, свежестью желания успеха и побед, неистово грохоча, проносился по пространствам словно приросшего к нему института. Окончив Строгановку, посещая ее в редко выдававшиеся случаи, я не встречал его лично, но видел по-прежнему вывороченный паркет и слушал рассказы студентов о странном существе, ночами с диким ревом носящемся по коридорам института.

Или вот еще. Ермоленко. Петя. Человек невероятной, невыносимой нежности. Оставшуюся от ботинок одну изношенную подошву он приматывал к ступням колючей проволокой. Шествуя по институту, оставляя за собой кровавые следы, бросавшие людей в оторопь, в обморок, он сам же, тихо, приветливо улыбаясь, справлялся о вашем здоровье и состоянии мятежного духа. Он советовал принять в сердце любовь и покой. И шествовал дальше. Дабы как-то скрыть, замазать свою неподатливость чуду, невосприимчивость его, администрация, партийная и комсомольская организации купили ему не ахти какие, но новые ботинки. Однако на следующий день он снова шел по своему кровавому следу, оставляемому уже новыми подошвами, прикрученными все той же ржавой колючей проволокой к стопам.

Или вот Малышев. Но нет, нет, это уже совсем, совсем о другом. Это о серьезном и несколько невнятном. Это значит, что дело стремительно катится к концу повествования.

В один из вполне обычных дней обучения мы, как припоминается, лепили обнаженную натуру со всем известной в широких скульптурных кругах натурщицы-ветерана Вероники Альбертовны, которая постоянно нас наставляла:

– Молодой человек, поверьте мне. Я в этом деле не первый год. Я знаю. Смотрите, здесь же ребра. Грудная клетка здесь, – она рукой отводила в сторону мощную, но уже несколько обвисшую грудь.

– Да, действительно, ребра, – убеждался умиленный студент.

– Я и говорю. Я же еще в молодости у вашего профессора Мотовилова для его известной работницы позировала. Знаете?

– Как же! – ахали студенты-новички, впервые слышавшие про этот славный подвиг во имя высокого искусства, регулярно приписываемый себе каждым следующим поколением натурщиц.

– Вот, – гордо обращала ввысь изящный подбородок мощная, статная и старая Вероника Альбертовна. – Он такой охальник был. – Она хихикнула вполне по-молодому.

Так вот, в этот обычный день неожиданно ворвалась весть. В космос запустили космонавта! Нашего! Гражданина Советского Союза! Гагарина! Возбуждение всех объяло необыкновенное. Позабыв про скульптуру и обнаженную Веронику Альбертовну, в грязных халатах и комбинезонах, с перепачканными по локоть в глине руками мы повыскакивали из мастерской на улицу. Через некоторое время в легком халатике на голое тело выбежала и возбужденная Вероника Альбертовна:

– Мальчики, мальчики, что происходит?

– Космонавта запустили.

– Господи! – перекрестилась Вероника Альбертовна.

– Гагарина!

– Гагарина? Не слыхала, – засомневалась она.

Оказалось, что улицы уже давно переполнены невиданным количеством народа, направлявшегося к центру города.

Нас опередили тысячи студентов-авиационников, девушки из Пищевого, да и просто местные жители. Мы последовали за ними. Милиция и войска, мобилизованные в спешном порядке, пытались преградить путь этому, казалось бы, стихийному, но на самом деле глубоко внутренне осмысленному всем ходом русско-советской истории шествию народных масс. Поперек улиц спешно воздвигались огромные грузовики, трактора, бульдозеры, танки, которые тут же неодолимо опрокидывались, образуя еще больший хаос и преграду. Народ просачивался во все щели, трещинки, проходы, лазы и дыры всевозможных заграждений, задние дворы, черные ходы зданий; сметая внутренне неуверенных охранителей, двигался на Красную площадь. По дороге, в ходе неумолимого всеобщего стремления, народ начинал осмыслять себя и суть своего направленного движения. Впереди я увидел, как подброшенный в воздух множеством торжествующих рук с громкими возгласами приветствия, пойманный и снова взметенный на небывалую высоту и опять пойманный, и опять, и опять, почти в состоянии невесомости чуть скрючившись, летал мой сокурсник Малышев. Он резко взблескивал металлической оправой очков, буддо-подобно улыбаясь. Улыбка застыла в окружении маленьких усиков и крохотной бородки. Толпа вскрикивала:

– Вот наш Гагарин!

– Наш Гагарин! Ура Гагарину! – уносилось вдаль и возвращалось. Было невозможно понять, то ли эхо издали возвращало нам наши здравицы, то ли тамошние, такие же, взбрасывали в воздух своего такого же, извещая нас об их собственном праве и о возможности конфликтов, которые не замедлили объявиться.

Сам Гагарин, или тот, кого именовали Гагариным, или то, что называлось этим именем, был или было неведомо, никогда вообще въяве не предъявлено народу. Писали в газетах, торжественно сообщали по радио, что-то мелькало по телевидению, но предъявить народу было некого. Да и что явленное извне могло соответствовать всему объему и смыслу этого внутринародного и в то же время космического явления? Ну, естественно, тут же предстало множество безумных самозабвенных претендентов, обзывавших друг друга лже-Гагариными, грозившими друг другу неземными карами.

Мы же, свято уверовав в своего Малышева – Гагарина, двигались вперед, увлеченные верой. По мере приближения к Красной площади толпа сгущалась, уже представляя собой единое большое импульсивное тело, влекомое в одном, вполне определенном направлении. Малышев же, вернее Гагарин, все время взлетая, переворачиваясь в воздухе, взблескивая очками и перламутровыми пуговицами сатиновой рубашки, постоянно как-то сжимался, уменьшившись до размера небольшого целлулоидного голого розовенького пупсика. Оглядываясь, я заметил, что в нескольких местах в отдалении тоже взлетало в воздух нечто подобное. Это тревожило и раздражало.

Но тут невидимые от нас самые передние, миновав храм Василия Блаженного, обогнув его, оттого обретя некие невероятные силы и понимание глубинного значения всего происходящего, либо по другой какой схожей причине, вдруг поворотили назад и начали теснить и губить первых встречных с невероятной силой, выкрикивая:

– Сила! Сила! И опоминание!

– Руки прочь от свами-Гагарина! – выкрикивали им в ответ.

– Сила и ясность!

– Назад ни шагу! – сопротивлялись наши.

– Вперед! Омучмравинамани! – вскрикивали наседавшие, опрокидывая нас.

Их удар оказался столь неожидан и мощен, что отбросил, уничтожил, прямо-таки спалил своей неудержимой яростью передних, а нас отбросил на многие километры назад, к исходному пункту движения – Волоколамскому шоссе. Малышева – Гагарина уже не было видно. Он куда-то исчез. Рассказывают, что какой-то черный гигант, очевидно тоже студент нашего института, гость из некоей неведомой дальней африканской страны, спрятал на груди сжавшегося до размера крохотного эбонитового шарика нашего Гагарина. Его не было. Не было вокруг и прочих Гагариных. Они либо улетучились, либо претерпели ту же самую метаморфозу. Оглядевшись, я заметил, что отступает весьма незначительная группа отстреливающихся людей. Очевидно, все тысячи авиационников, студентов-автодорожников, химиков, филологов, мелиораторов и нефтяников, девушек-пищевичек да и вообще простой люд полегли под первым же страстным натиском обладателей истины. Теперь просветленные преследовали нас по пятам. По ходу дела их небольшие отряды уничтожали боковых, уже беззащитных лже-Гагариных, охватывая нас с флангов и заходя нам в тыл. Кругом раздавался беспрерывный грохот орудий и мелкое птичье посвистывание потока промелькивающих бесконечных пуль. Они взаимоударялись в воздухе, отлетали в сторону, упирались в какие-либо стены, отталкивались от них, снова с некоторым отставанием, но и как бы наделенные дополнительным опытом приобщались к потоку. Все вокруг было изрыто разноразмерными воронками, усеяно битым кирпичом, камнем, бетоном и картинно разнообразными, неподвижно усаженными и уложенными окровавленными участниками событий. Я устал наклоняться к ним, расспрашивая их, живы ли они. Как правило, они не были живы. А еще живые были уже не жильцы. Они слабо шептали:

– Все. Я вижу.

– Вставай, вставай! – тряс я их, убеждая следовать за мной.

– Нет, нет, все. Так правильно, – и закрывали глаза.

Я оставлял их и снова обращался к безумной действительности, не соответствующей каким-либо о ней буквально вчерашним представлениям. Все окрест одновременно кипело и вскипало. Совершенно оглушенный, растерянный, я влетел в фойе института, заметив там лишь немногих как-то отчужденных друг от друга защитников незнамо чего, увешанных неведомым мне многочисленным вооружением. Я проскочил в свою мастерскую и застал там трех соучеников-скульпторов Сокова, Косолапова и Орлова. Они молчали, запыленные, злые, спокойные, сосредоточенные. Орлов, сидя на краешке ванны с глиной, сплевывая и отрывочно матерясь, стягивал жгутом перебитую осколком ниже локтя левую руку. Он был весь залит своей и, очевидно, чьей-то чужой кровью. На правом его плече темнел накинутый ремень лежащего в ванне АКМ. Или как-то там по-другому называвшегося стрелятельного устройства. Вообще-то, я человек глубоко невоенный, никогда не видевший, не ведавший никакого обаяния во всей этой доблести, суровости, удали и прочей гиперподростковой чепухе. Никогда я не интересовался деталями этого быта, а также сопутствующего ему снаряжения. Но Орлов, Соков и Косолапов являлись потомственно военными людьми, отслужившими до института в армии не один десяток лет. Обвешанные разного рода военными штуками и приспособлениями, они знали им применение и названия, произносимые с деловым смаком и небрежностью. Нечто самое огромное покоилось на левом плече Сокова, время от времени выбрасывая большие, удлиненные металлические штуки, отчего самого крепкого упертого Сокова отбрасывало назад. Через мгновение на сопредельной территории слышался страшный взрыв. До нас долетали осколки стекла и кирпича.

– Куда высовываешься! – почти со злостью Орлов пригнул мою голову своей здоровой правой рукой, чуть морщась от боли в левой при резком движении. – Голову отрежет. Что мне, всю дорогу отдельно ее волочить до твоей жены? – мрачно по-армейски пошутил он. Я виновато улыбнулся, оглядывая сотоварищей. Хотя, конечно, какой я в этом им сотоварищ – одна обуза. Вот в классе скульптуры, в лепке с натуры или рисовании я, конечно, мог многое подсказать, пособить. А тут – увы. Они, что и говорить, были личности примечательные, удалые. Соков, небольшой, плотный как носорог, на скорости мог разметать все, попадающееся ему на пути. В этом качестве его всегда использовали в армии и в мирное время. Косолапов же, высокий, стройный, гибкий как тореадор, приводя свои руки, ноги и все туловище в некое стремительное вращение наподобие сверкающего колеса, разносил, измельчал в кусочечки все, попадавшее под это неимоверное сверкание и мелькание. От случившихся вблизи врагов оставались только тонко нарезанные ошметки. Орлов же, сдвинув свои соболиные брови, прозрачным взглядом стальных глаз прозревал сквозь стены и предметы, указывая собратьям правильный путь и направление:

– Осторожно, за правой стеной два минометчика. За левой – снайпер! – Все точно сходилось. Враг был упрежден и обезврежен.

Ситуация же тем временем неимоверно обострилась не в нашу пользу. Положение стало полностью безнадежным.

– Не хнычь, прорвемся, – зло сплюнул Соков в мою сторону. Но я и не думал хныкать. Я находился в какой-то прострации, утирая непомерно грязное, в потеках лицо грязной же, липкой рукой.

Вероятно, мы оставались единственным очагом сопротивления, защиты теперь уж и вовсе умозрительных идей и идеалов. На километры вокруг простиралась пустота и тишина. Только наше место продолжало быть изолированной точкой неимоверного кипения. Орлов присмотрелся пристально, сосредоточился, помолчал, потом хрипло выкрикнул:

– Уже со всех сторон. Уходим! Быстро! Да лежи ты! – пригнул он меня к земле. – Идешь третьим. Рывком во двор. Первым Соков, за ним Косолапый, потом ты. Я последним. Понял? – прокричал он мне прямо в ухо. – Я скажу когда!

Первым выкинулся в окно могучим стремительным рывком Соков, увлекая за собой огромное огнестрельное сооружение. Во дворе он дополз до крышки канализационного люка, открыл ее и залег рядом, обращаясь всем своим мощным вооружением на укрытого врага. Как мне объяснил потом Орлов, он прикрывал нас. Следом легко, изящно, как гимнаст, выбросился Косолапов и исчез в люке.

– Теперь ты. Сейчас они откроют прикрывающий огонь, и выбрасываешься. Так. Присядь на корточки. Бросок в окно через подоконник, а там переворачиваешься через правое плечо. Голову поджимаешь. Помнишь, на уроках физкультуры. Помнишь?

– Помню! – прокричал я. Хотя что я, собственно, помнил? В представлении или же на листе бумаги углем, сангиной, соусом, простым карандашом я мог изобразить это и всякое другое весьма достоверно. Но в реальности, телесной практике вряд ли когда-либо совершал нечто подобное. Однако размышлять было некогда.

– Пошел! Ну же! – Орлов прямо выкинул меня из окна. Каким-то нелепым тестоподобным образованием, непрожаренной оладьей я разлаписто вылетел в окно, по дороге грузно задев его бок. В угаре я не почувствовал не то что боли, но самого момента удара. Так или иначе я оказался наружи. Неровно пригибаясь, подскакивая, как заяц, теперь уже почувствовав боль в колене, таки доскакал.

Соков и высунувшийся Косолапов яростным огнем поверх моей головы прикрывали меня. Не помню, как оказался внутри канализационного люка, только Орлов был уже там.

– Теперь быстро! – крикнул Соков, задраивавший крышку и прикреплявший к ней с внутренней стороны большую связку гранат. Мы только успели кубарем скатиться по стволу канала вниз, засунуться в горизонтальный отсек, как грянул страшный взрыв, обрушивший весь ближайший свод.

– Вперед! – командовал за моей спиной Орлов, на взгляд определявший, куда идти. Он не ошибался.

– Ну, теперь все, – вздохнул я, утирая потное лицо, сплошь израненное мелкими порезами от пуль и осколков.

– Все! – зло передразнил Орлов. – Теперь только и начинается. В это время из бокового ствола канала выкатилось несколько гранат.

– Ложись! – страшно взревел Соков. Мы бросились на землю.

– Вперед! – Мы снова вскочили и помчались вдоль тоннеля за Соковым, который с невероятной силой разбрасывал в стороны огромные, скопившиеся годами горы экскрементов и всякой другой дряни. Назад через нас летели комья неживой природы вместе со слитками подергивающих ногами и хвостами визжащих крыс. Прямо за Соковым, след в след ему, летел ослепительный Косолапов, со свистом и слепящим в темноте блеском разнося в мелкие клочья слабые тела огромных отрядов врагов и мелкие, бросавшиеся наутек группки. Орлов прокладывал путь, предупреждая о засадах. Я покорно следовал в середине этого стремительного экспресса.

– Качай! Качай! – кричал мне за спиной Орлов.

– Что?

– Да качай же!

– Что качать? – я даже остановился в удивлении. Пригнувшийся Орлов резко толкнул меня в спину:

– Качай! Качайся из стороны в сторону, чтобы снайперам было сложно! Смотри, как они делают. Качайся так же!

И вправду, только тут я обратил внимание, что мои спутники как бы мечутся из стороны в сторону, петляют, а пули, чиркая по стенам, пролетали мимо, отскакивали, попадая в суетившихся тут же многочисленных крыс, разнося их в мокрые ошметки. Неожиданно поскользнувшись на одной из них, Соков проехал прямо к ближайшему боковому ответвлению, откуда раздалась очередь. Соков упал, отвернув голову в сторону с широко раскрытым ртом и глазами. Косолапов, прокравшись по-кошачьи, стремительным движением руки закинул в боковой отсек несколько гранат и отскочил. Раздался взрыв.

– Вперед! Уходим! – перепрыгнув через Сокова, полузасыпанного обвалившимся сводом, мы бросились дальше. Через некоторое время, обернувшись назад, я не обнаружил Орлова. Я бросился окликать его, но был буквально сбит с ног набежавшим Косолаповым:

– Ты что, идиот? Жить надоело?!

Раздался новый взрыв, и нас завалило всякой всячиной. И стихло. Стихло все надолго. Полежав, я высвободил из щебня и осколков голову. Огляделся. Я увидел только вьющийся столбик пыли в тоненьком, пробивающемся откуда-то сверху лучике света. И никого. Лучик уперся в левый раскрытый глаз Косолапова. Я пошевелил его за плечо. Он не отзывался. Я снова потормошил его. Он лежал недвижен и молчалив. Я выбрался из завала, огляделся по сторонам. Никого. Ни звука, ни движения, ни души. Ни привычного попискивания встревоженных крыс или щелканья капель просачивающейся отовсюду воды. Постояв немного, я снова наклонился к Косолапову, пытаясь прощупать пульс на шейной артерии, как помнилось по многочисленным американским фильмам. Я не обнаружил пульса. Нагнувшись над телом, постоял, покачал головой и тронулся в путь. Я шел в направлении нашего предыдущего движения, не сворачивая и не встречая на пути ни единого живого или просто шевелящегося существа. После примерно полудня беспрерывного движения, истомившись, я оказался как раз под одним из люков, ведших наружу. С величайшим трудом, помня уроки и наставления своих павших друзей, преодолевая неимоверное утомление, осторожно, проверяя каждый сантиметр своего продвижения, взобрался наверх и иссеченной осколками рукой сдвинул в сторону крышку.

Светило солнце, зеленела трава, ходили огромные горбатые коровы и шумно дышали прямо мне в лицо. Это было мое родное Беляево. В тишине только звенели насекомые. Стояла знойная середина июля. Я огляделся по сторонам – никаких следов разрушений. Только там, вдали, в стороне центра Москвы вверх восходили легкие прихотливые дымки. Что это? Где я был? Через что прошел? Было ли это все в реальности или привиделось моему воспаленно-художественному воображению? Я стоял покачиваясь, бормоча себе под нос:

– Да… Ну вот… Так…

С трудом я заставил себя сдвинуться с места. Мне пришлось мысленно прорисовать траекторию и механику своего движения. Только после этого я смог сообразить, какой ногой должен пошевелить. Я осмотрел ее снаружи, как бы срисовал внешний облик и послал его в мозг для распознавания. Это заняло некоторое время, пока, опознав по описанию, мозг мой смог ее идентифицировать, разобраться во всяких там нейронах, нервных окончаниях, руководящих этой конкретной конечностью, и послать соответствующий слабый сигнал. Сигнал был слаб, однако же достаточен, чтобы я, враз разучившийся производить простейшие движения, стронулся с места. Медленно и неверно я добрел до своего дома, тогда еще совсем недавно возведенного и высившегося одиноко среди подбегавших в нему со всех сторон, почти полностью окружавших его полей и сохранившихся еще яблоневых садов. Обычно коровы подбредали вплотную к нашему подъезду. Жена боялась выйти на улицу. Если я отсутствовал, она могла пропустить работу или важное свидание. Обычно я сопровождал ее, отгонял коров, провожал на остановку редкого автобуса, доставлявшего ее до ближайшей станции метро «Новые Черемушки». Затем брал коляску, сажал туда малолетнего сына и отправлялся бродить до вечера по полям, лугам, садам и ближайшим лесам. Сын, держась за боковые поручни, стоял в коляске, как маршал Малиновский при всех его медалях, объезжающий в открытом автомобиле выстроенные к параду войска на Красной площади.

– Здравствуйте, товарищи! – старческим голосом выкрикивал в микрофон маршал.

– Вау! Вау! Вау! – отвечали войска, что значило «Здравия желаем, товарищ маршал Советского Союза!»

– Поздравляю вас с праздником Великой Октябрьской революции!

– Ура-аааа! – кричали возбужденные войска.

Но все это совсем в других местах, совсем в другие времена. А я был в Беляеве. Я не помнил почти ничего.

С тех пор многое изменилось. Буквально все. Теперь уже невозможно даже указать на места описанных событий. Не сохранились и люди, могущие бы подтвердить это. Практически все полегли в тех сражениях. Потом уже, много лет спустя, я встречал и Сокова, и Косолапова, и Орлова. Но уже в неближних местах, за другими занятиями. Они меня почти не узнавали. Мне составило большого труда напомнить им детали нашей студенческой жизни:

– Помните, помните, как мы еще, вернувшись с картошки, лежали в мастерской, расстелив на полу чудовищно грязные ватники?

– Ах, да, да. Мы еще изощрялись в отвратительно матерных выражениях.

– Да, да, а сбоку стояла не замеченная никем Фаина Пильникова, помнишь?

– Да, да. А потом она вдруг как ни в чем не бывало спрашивает: «Вы пойдете на рисунок?»

– Ха-ха-ха! Как тогда нас только от смеха не разорвало!

– А помнишь, как Гагарина запустили?

– Какого Гагарина? – искренне удивлялись они.

– Ну, космонавта. Юрия Гагарина. Мы тогда все на улицу высыпали. У нас еще был свой Малышев – Гагарин. Ты, Соков, вроде бы подбрасывал его вверх.

– Кого я подбрасывал? – пожимает он плечами.

– А потом эти бои начались.

– Какие бои?

– Ну, мы по канализационным люкам уходили, – начинаю я нервничать, повышая голос, – и вас всех поубивало.

– Нас? Поубивало? Нет, не помним.

– Ну как же не помните?! Ну как же не помните? Вас же всех, буквально всех поубивало. Прямо на моих глазах! Мне было так тяжело, неимоверно тяжело потерять своих ближайших друзей! – впадаю я в истерику. – Как вы можете этого не помнить?!

– Не помним, и все.

Они ничего, ничего не помнили. Или не хотели помнить – суть одна. Так что ничего не могли подтвердить. Да и ничего не надо подтверждать. Все было, как описано.

МОСКВА-6

А вот мне уже вспоминается без всяких там сомнений или подозрений. Вспоминается как вспоминается. Как даже и не вспоминается, а просто излагается, безо всяких задержек и сомнений.

Да, да, мне всегда хотелось жить в неоспариваемом, даже незамечаемом, вернее, никак специально не отмечаемом единстве с самим собой. В единстве собранного себя, не выпускаемого за свои пределы. Ну, если и выпускаемого, то малыми флюидами слабого истечения, вполне необходимого для душевного здоровья – небольшой самоиронии и подшучивания над собой, типа:

– Экий же я неловкий.

– Да, вот ты всегда такой.

– Отчего же всегда?

– Уж не знаю отчего.

– Нет, отнюдь. Я всегда нормальный. Да и сейчас я это так, для словца. А на деле – все нормально. Все как надо.

Вот так – есть просто я один для себя. И этот самый для себя есть я один. И я есть в спокойном единстве со своим прошлым, просто, недвусмысленно присоединенным ко мне. Вернее, включенным в меня. Или, если хотите, я включен в него. Или, если хотите, чуть-чуть посложнее, понаучнее: я есть собранный посредством единой, не поддающейся узурпации чувствами, злобой или минутными выгодами, не обременяемой ленью и коррупцией памятью. Пространством памяти. Неким заранее предположенным пространством еще до всякой памяти. Просто потенциальной возможностью ее и тем самым уже неизбегаемой провокацией. То есть, конечно, память сама, как слабые волнения дат, событий, чьих-то лиц, всегда будет отдаваться любой претендующей власти. Но пространство – чисто и прохладно. Силовые линии его хоть и проложены нами, вернее, в сотрудничестве с нами, несут в себе все черты уникальности, неподдельности абсолютных мировых линий. Надо просто охладить себя до полного совпадения с ними, попадания в них. И они понесут с дикой скоростью по единственно возможным для этого пространства направлениям. А может, и наоборот, неимоверно медленно, незамечаемо для обычного бытового глаза и ощущения времени, они повлекут тебя, как бы даже одновременно оставляя застывшим и отрешенным на месте. Но тоже в пределах того единственного направления, только и возможного в данном пространстве. А поскольку это пространство единственное нам возможное, то и направления – единственные для нас возможные в пределах положенной нам антропологии, включающей в себя не только толстые материальные наши тела и агрегатные состояния, но также тела ментальные, астральные и уж полностью бескачественные, типа тел первой, второй, третьей заключительной смертей. Эти направления, пространства, линии суть большее проявление жизни, чем сама жизнь, еще не ставшая точной и четкой. И я это знаю. Я там был.

И вот вспоминается мне безо всяких там сомнений или подозрений. Вспоминается мне все разом, целокупно, но и по отдельности тоже. Вот я вспоминаю, как оно движется, растет, разбухает, заполняет собой всевозможные окрестности не только в пределах памяти, но вываливается наружу, в пределы будущего. А вот мне уже вспоминается единичное, капельное, точечное, само разрастающееся до размеров всего, но не заплывающее на нынешнее и будущее. Не могущее по определению заплыть на них без потерь своей единичности, точечности, индивидуальности. А если бы заплыло, то было бы уже не единичным, а тем всем, которое мы и называем всеобщим, в отличие от единичности.

Вспоминается мне яркий майский день. Тогда, раньше бывали такие дни, подсвеченные еще дополнительно к своему естественно-природному сиянию светом идеологической, почти мистической, во всяком случае, в некотором роде сравнимой с мистической, подкладки всего тогдашнего бытия. Но я маленький, я ничего не думаю по этому поводу, только чувствую разлитую во всем помянутую дополнительную, все высвещающую подсветку. Утро. Ощущение почти полнейшей радости. Но и ощущение, что предстоит нечто, еще более радостное. Преисполняющее и само преисполняющееся своей избыточной полнотой радостное.

«Ах да, – вспоминается мне сейчас, но неожиданно вспоминается и тогда, из описываемого тогдашнего момента, – мы едем в Сокольники к бабушке!»

А сейчас мы сидим на корточках прямо под окнами нашего кирпичного пятиэтажного дома № 16 по Сиротскому переулку. Сидим вместе с моей сестройдвойняшкой, скривив премилые мордочки, щурящиеся под ярким солнцем, взглядывая вверх на наш балкон. Я все это вижу как будто немного спереди и сверху, то есть забежав чуть-чуть вперед по мировой линии, зная заранее все, практически все, что случится потом. Я возвращаюсь с этим знанием назад, к себе сидящему на корточках, пытаясь внедрить его в детскую семилетнюю кудрявую головку. Ведь известно, что в пределах памяти время и опыт обратимы. Обратимы дважды. Но дважды наполовину – то есть эта детская головка в пределах воспоминаний как бы знает и не знает и как бы отсылает свое опережающее знание в место его совпадения с реальным опытом. То есть различает разделение квазиопыта в пределах памяти и связанного с ним недолжного квазизнания. Но это сложно. Чересчур сложно. Дико сложно даже для меня. Я сам вряд ли смогу разобраться во всем. Не могу разобраться и сейчас, премного повзрослев, набравшись всякого изощренного спекулятивного знания. Да и вообще, я вовсе не об этом.

Я о том, что сидим мы с сестренкой на корточках рядышком, почти касаясь острыми коленками, ожидая своих, еще таких молодых, безумно молодых родителей. То есть опять-таки молодых в пределах суждения, внедренного в эту точку памяти уже из последующего знания и опыта. Но все равно – молодых! молодых! молодых! Мы не спешим. Мы точно знаем, что все определено и предопределено. Мы взглядываем вверх на балкон, куда выскакивает мама, еще в утреннем халатике, не одетая и не причесанная попраздничному. Она выглядывает, чтобы проверить погоду и нас, ожидающих внизу. Она машет нам рукой. Мы знаем, что ждать еще долго. Мы мысленно воспроизводим обычный предпраздничный ритуал:

– Сколько можно?! – горячится отец.

– Да я почти готова.

– Что значит почти? Что значит почти?

– Ну, только немножко подправить, и выходим. Ты иди к ребятам.

– Нет. Если я пойду вниз, ты уж точно никогда не выйдешь.

– А куда мы спешим?

– Так ведь нас ждут уже через полчаса, а еще ехать час.

– Ну, не час.

– Нет, именно час. Именно вот час. Мы с тобой ездим туда уже лет двадцать, и всякий раз одно и то же.

– Ну вот, ты меня только отвлекаешь. Я бы уже давно была готова, если бы ты не приставал.

– Господи! – вздыхает отец, начиная нервно набивать папиросные гильзы табаком, специально приспособленным для того самодельно сконструированным кусочком целлулоидной кинопленки. Процедура психотерапевтическая и почти ежедневная. Но сейчас отец чертыхается, теряет обычную виртуозную сноровку, оглядывается на мать.

– Готова? – вопрошает он буквально через минуту.

– Да, уже почти. Минуточку еще.

Так продолжается еще примерно в течение часа. Но мы сидим внизу и ожидаем. Дело привычное. Впоследствии, в течение почти всей моей жизни, теперь уже вполне сознательной, я все время кого-то ожидал. Я постоянно приходил заранее, с тоской дожидаясь людей, опаздывавших на двадцать минут, на полчаса, на час. Больше часа я, как правило, не жду. Как правило. Но иногда, случалось, ждал и два-три часа. Но то были особые случаи. Даже на собственные выступления я прихожу первый, брожу по пустынному помещению, пытаясь высмотреть хотя бы организаторов, лениво появляющихся минут через десять – пятнадцать после срока, официально обозначенного как начало мероприятия. Да я никого не обвиняю. Это просто моя невротичность. Я знаю, я пытался заставить себя насильственно опаздывать.

Ничего хорошего не получалось – только лишняя перевозбужденность. Да ладно.

А в этот день уже произошло многое. Отец успел вернуться с праздничной демонстрации, начинавшейся где-то далеко, возле его завода, и через всю Москву прошествовавшей к Красной площади. Однажды я с ним прошел этот достаточно мучительный праздничный многочасовой путь. Хотя половину дороги я проехал на плечах отца и его сослуживцев, к моменту вступления на площадь, в самый невидимо колеблющийся и радиирующий центр мировых событий, я уже был изможден до полнейшей невозможности что-либо воспринимать. Однако до сих пор в реконструирующей, сверхреконструирующей памяти всплывают недостоверные, но опять-таки сверхдостоверные картины ярко, ровно освещенной без всяких там теней площади, Мавзолея и высокого, страстно улыбающегося Сталина во всем ослепительном, непереносимо ослепительном, прямо пылающем и ослепляющем белом. Так все, в сущности, и было.

На сей раз отец ходил один. Он нес почетную службу правофлангового или там левофлангового (уж не припомню в точности, какого) по недопущению в стройные ряды своих сослуживцев, знакомых, родственников и соратников чуждого элемента. Эта почетная должность ложилась на плечи весьма немногих достойных. Но если представить себе, что каждая шеренга окаймлялась лево-и правофланговыми, а шеренга состояла в среднем из человек двадцати, то 10 процентов многомиллионного населения страны все-таки были на страже и стороже. И это не принимая во внимание огромное число всех вообще настороженных, готовых ко всему на свете. А чуждый элемент, естественно, беспрерывно пытался внедриться, прорваться, инфильтрироваться в ряды колонн демонстрантов. Иногда, сказывают, ему это удавалось в большом количестве. Иногда его масса перерастала в критическую, превышая даже количество самих первоначальных, истинных демонстрантов. Иногда бывало, что до площади докатывались колонны, состоящие уж исключительно из инфильтрированного элемента. Это звучит, конечно, ужасно, но подобное случалось. Следует признать со всей откровенностью. Но сама структурообразующая мощь, финальная предзаданность колонн, силовое идеологическое поле всей целокупной демонстрации (даже пусть уже не существующие наглядно, но виртуально все перекрывающие) были столь сильны, что по недолгому ходу шествия любой, даже вражеский элемент внутренне и внешне перековывался, перекомпоновывался в правильную и мощную структуру утверждения, поддержки и славословия нашей неодолимой действительности. То есть на практике все становились неразличимыми и единообразными. Но от этого только сильнее и привлекательнее. Для тех, кто понимает, может понять, конечно. Но я всетаки не о том.

Мы сидели с сестренкой на корточках среди уже рассеянной, вольной, расслабленной полушатающейся толпы. Вернее, были окружены остатками толпы, группками людей с разрозненными шариками, опущенными, потрепанными бумажными цветами и повыцветшими флажками. Лозунги и портреты у них отбирали сразу же по прохождении храма Василия Блаженного. А эти уже обеспортреченные, обезлозунгованные, потерявшие строй и единство (но, естественно, не внутреннюю готовность к моментальному их восстановлению по первому кличу), расслабленные возвращались домой. Они машинально, почти не замечая, не взглядывая вниз, огибали нас, продолжая оживленно разговаривать громкими полупьяными голосами, смеясь каким-то своим шуткам высоко-высоко над нашими головами. Мы взглядывали вверх и, выворачивая шеи, молча следили их удаление. С ними все было ясно. Мы быстро внимательно осматривали друг друга и снова замирали. Мы ожидали родителей.

Появлялась знакомая из нашего подъезда, замечала нас и почему-то приторно-елейным голосом заводила разговор:

– Ой, какие цыплятки. Вы что тут сидите?

– Мы маму и папу ждем, – серьезно отвечали мы, не поддаваясь на ее провокационную интонацию.

– А где же они?

– Они сейчас придут.

– Ну, конечно, конечно! Как же они бросят таких милых котят! Наверное, в парк пойдете. На карусели.

– Нет, мы к бабушке едем в Сокольники, – успевала первой ответить моя честная, решительная и самостоятельная сестра.

– К бабе Тамаре?

– Нет, баба Тамара – на Спиридониевке, а в Сокольниках – баба Лена! – терпеливо разъясняла сестра.

– Это которая с Ольгой Федоровной живет?

– Да, – уверенно отвечала сестра. Я смотрел на нее с удивлением, так как впервые узнал, что тетю Олю зовут Федоровна. Нашу маму же, ее родную сестру, зовут Татьяной Александровной. Но в принципе эта небольшая неувязочка и связанное с ней легкое удивление, если даже его можно таковым назвать, если даже оно и возникло, быстро оставило меня. Ну, Федровна – и Федровна. Ну, Александровна – и Александровна. Однако же в вопрошании соседки, в ее интонации присутствовала некая особенность.

А дело в следующем. Дело-то нехитрое. Оно коренилось в немецкой непредусмотренности особенностей русского быта и семейного обихода. Будучи лютеранами, имея по два имени, но не имея отчеств, мои прадеды и последовавшие за ними родичи были весьма произвольны в выборе, в употреблении и занесении в паспорт этих самых отчеств. Поскольку прадед являлся Фридрихом-Александром, то из этого и произошла сия маленькая заминка в повествовании.

– Это мамина сестра?

– Да.

– А что же она Федоровна?

– Так ее зовут, – кратко и выразительно отвечала суровая сестра, правда, к счастию, не знавшая, что никакого Федора не существовало, в отличие от Александра. Был еще, как вы помните, Фридрих. Но не называть же себя подобным отчеством на виду всего честного народа, не за страх, а за большее, чем страх, – за жизнь умиравшего в сражениях с теми же Францами, Генрихами, Куртами, Фрицами и Фридрихами в том числе. Так мне из сегодня представляется коллизия того давнего эпизода. Однако могли быть и другие, вполне случайные, бытовые, а может, наоборот, сложнейшие, не проглядываемые уже причины.

– Ишь, какие нарядные! – все умилялась с какойто непонятной целью соседка.

Я тут же незаметно медленно положил левую руку, прикрывая пятно, успевшее появиться на правой штанине моих новых светлых штанишек. Рука-то сама была не ахти какая чистая, даже, собственно, грязная. Намного грязнее невинного крохотного пятнышка. Суровая сестра, быстро кинув косой укоризненный взгляд на меня, на соседку, своей смуглой, пухловатой, крепкой, решительной рукой коротким властным движением смахнула мою со штанины. Глупая соседка ничего не заметила. Мы победили.

– А в каком классе учитесь уже?

– Во втором, – отвечала за нас обоих сестра, так как мы были близнецами и оба ходили во второй класс, но разных школ. Она – в женскую, достаточно удаленную от дома. Но, будучи человеком ответственным, она без особых колебаний спокойно отпускалась родителями в школу одна. Я же ходил в мужскую, прямо под боком. Но, естественно, всегда почему-то умудрялся опаздывать. Вот такой вырисовывается безалаберный, но достаточно обаятельно-артистический уже и по тем годам мой образ. Однако не стоит принимать все так серьезно и близко к сердцу. Вполне возможно, что все было несколько по-иному.

– Ишь ты, во второй. А выглядите как третьеклассники, – льстила нам соседка. Но мы были безответны.

Вслед из дальнего подъезда нашего дома выползал знаменитый местный хулиган Жаба. Он медленно приблизился, невидящим взглядом посмотрел поверх нас куда-то в открытое пространство. Мы замерли. Он стоял, но, видимо, ничего дельного не приходило ему в голову. Он сплюнул большой, густой, желтой, прокуренной слюной, повернулся влево и начал нехотя удаляться. Так странно и медленно, словно уплывал. Мы внимательно следили за ним. По дороге его буквально перегнуло пополам хриплым туберкулезным кашлем. Несколько минут, задыхаясь, хрипло вскрикивая, он стоял на месте. Мы видели вздымающиеся складки измятого пиджака на его костлявой огромной страшной спине. Откашлявшись, он застыл, тяжело дыша и не видя ничего перед собой. Какие-то яркие вспыхивающие круги плавали перед его глазами, почти выскакивая наружу. То есть почти были видны нам и встречным прохожим. Придя в себя, постоял расслабившись и направился в сторону сборища своих дружков, такого же деклассированного элемента. Встречались они обычно на пустыре, где постоянный южный ветер вздымал тучи пыли, раздражавшие их и без того раздраженные, легко впадающие в отчаяние туберкулезные легкие. Они заходились в кашле, как лаяли, выплевывая мутные сгустки, которые застывали, запекаясь, в пыли. Все пространство вокруг них было покрыто как бы каменистыми буграми запекшихся плевков. Они уставали от стояния худыми узловатыми ногами, присаживались на это твердое покрытие. Некоторые даже ложились, поднимая столбики следующей, еще пущей пыли, служившей причиной нового коллективного припадка вскидываний и всхлипов. Потом, видимо, выпивали. Да, естественно, выпивали. Выпивали немало. Даже очень много. Это их расслабляло, они улыбались, отрывочно перебрасываясь словами. Курили, матерились, скалили желтые редкие зубы, молчали от нечего сказать. А что говорить-то – все давно многократно переговорено. Все было ясно. Нужны были события. Тогда, покрытые пылью, огромной толпой они выкатывались на улицы. По дороге где-то завязывалась драка. Она длилась недолго. Кто-то оставался лежать, остальные же продолжали двигаться в определенном направлении до следующей драки. Скоро уже все, сцепляясь и на мгновенье расцепляясь, полностью покрывали ближайшее пространство от Сиротского переулка до Даниловского рынка.

– Они где? – спрашивали привычные обитатели, высовываясь почти по пояс из окон, стараясь определить дислокацию, зону распределения и направление движения их жуткой и непредсказуемой массы. Хотя отчего же непредсказуемой? Очень даже предсказуемой. Вполне известно, предсказуемо почти на столетие вперед. Траектории движений, точки, локации сшибаний лоб в лоб с такими же, обитавшими по соседству, давно определены и локализованы. Они даже могли бы быть обведены белой меловой чертой, если бы не были известны наизусть любому обитателю местных окрестностей. И в самые мирные, светлые, безопасные дни граждане инстинктивно, как-то боком, уклоняясь, обходили стороной эти опасные, пропитанные ужасом на много метров вглубь места.

– Так где же они? – спрашивали, высовываясь почти по пояс из окна.

– Да уже за школой.

– А куда движутся?

– К башне.

– Значит, путь к «Поросенку» открыт? – Поросенком звался магазин на углу нашего переулка и улицы Шаболовской по причине некогда наличия в его окнах каких-то разнузданных рекламных поросят. Но это все в роскошные довоенные или даже нэпманские года, от которых нам остались одни воспоминания да название.

– Можете за продуктами сбегать.

– Успею?

– Конечно. Только быстро, а то не ровен час…

Злодеи же толпой исчезали где-то вдали, куда вослед им валили кучи других таких же, словно затягиваемых неумолимой черной дырой. Окрестное население заметно редело. По официальным сводкам, не только в наших краях, но повсеместно замечалось резкое уменьшение народа. От тех удаленных мест, где все это происходило, доносились какие-то странные единые шумы и дуновения. Потом из окон мы следили поспешавшие туда воинские части, свежеэкипированные в белые бараньи полушубки, перетянутые скрипучими ремнями, в крепких белых же валенках. Слышались дружные мощные залпы и взрывы. Потом во все стороны разъезжались открытые грузовики, переполненные наваленными вповалку, как попало, обмякшими телами. Оттуда никто не возвращался. Даже те новенькие, свежеэкипированные.

Но сегодня пока не замечалось никакого опасного скопления или движения. Мы, открыв рты, округлив глаза, следили за фантасмагорическим движением и удалением Жабы. Посидев некоторое время в тревожном молчании, мы даже несколько позабыли, потеряли друг друга и цель сегодняшнего дня. Потом оцепенение спало. Нас снова стало пропитывать чувство неописуемого, необъяснимого восторга. Мы заулыбались полубеззубыми ртами, щурясь на солнце.

– Это кто ж такие сидят? Это кто ж такие тут сидят? Это кто ж тут такие зайчики сидят? – раздалось прямо над нами.

Мы подняли глаза и увидели известную местную нищенку-попрошайку бабу Веру, вышедшую по-своему отметить светлый праздник Первомая. Сегодня она не просила. Сегодня она отдыхала и праздновала. От нее тянуло водкой и чуть-чуть мочой, создавая странный, причудливый, тревожный аромат. У нас с ней давно установились доверительные отношения по причине ее обожания нас как близнецов. Мы же просто воспринимали ее как данность, неотъемлемую часть быта и пейзажа Сиротского переулка.

– Это кто ж тут такие, мои аленькие голубки сидят? – тоненько, почти по-ангельски пела баба Вера. Она любила нас отнюдь не за то, что мы ей подавали какие-то там монетки или копеечки.

Когда случалось подобное, она тут же возвращала, выговаривая:

– Что ж это баба Вера сама себя не обслужит? Что же это она будет обирать моих ласточек ненаглядных?! – нет, она любила нас как раз за то, что сама одаривала нас всякими сохраненными в целостности обломками пряников и кусочками печенья. И за то, что разговаривала с нами долго, вразумительно, умилительно.

– Это мы сидим, – отвечал теперь уже я, как слабейший из нас двоих, посему более соответствующий слабой позиции и социальному статусу нищенки.

– А что же это вы тут, детоньки мои, сидите? – она вынула откуда-то из-под задранной юбки два фантика и протянула нам. Мы приняли почти уже традиционные подношения.

Другие же нищие были куда как злобнее. Тогда, после войны, их расплодилось просто невероятное количество. Порой оказывалось, что на большом жизненном пространстве невозможно было обнаружить ни одного нормального человека. Нищих это, естественно, безумно раздражало, так как теряли смысл все их самовольно устанавливаемые права и как бы некие нравственные преимущества. Преимуществовать было почти не перед кем. Недавняя война прошла по стране, разоряя буквально всех и каждого. Буквально все кочевали с места на место в поисках случайной добычи. Своим количеством и агрессивностью погубив практически всех способных на подаяние, они теперь набрасывались друг на друга. Вырывали друг у друга только что выпрошенные случайные крохи. Моментально возникали целые свалки, в результате которых от растоптанных крох ничего не оставалось. Не оставалось ничего и от недавних счастливчиков, в безрассудстве толпы разорванных на мелкие клочочки, которые тут же валялись, втоптанные в грязный снег. Вороватые стремительные, как мыши, детки мелькали между ними. Подобно этим стремительным зверькам подпрыгивая, выхватывая из рук замешкавшихся какуюто там вовсе что чепуховину, они бросались с ней наутек. Но и она казалась по тем временам немалым приобретением. Однако едва они отбегали, как у них на пути из невидимых укрытий выскакивали, как хорьки, другие, опрокидывали первых и уносили добычу дальше, до следующих, более удачливых. Но количество даже этой мизерной, взаимоурываемой добычи стремительно уменьшалось. В один неведомый день всех их разом побросали в подогнанные крытые грузовики, потом пересадили на какие-то баржи и увезли вверх по реке в неведомом направлении. Город моментально опустел почти на три четверти. Встречались уже редкие, случайные из них, сумевшие уцелеть, укрыться или переквалифицироваться. Один из таких бродил по Даниловскому рынку, выглядывая группки праздных и выпивавших. Он приближался к ним, протягивал в виде закуски густо натертый чесноком рукав изношенного коротенького пальтишка. Выпивавшие хмуро оборачивались на него, с трудом вникая в суть его предложения. Потом таки осилив содержание и незаурядную инновационную мощь проекта, действительно занюхивали выпитое рукавом. В оплату же владельцу необыкновенной закуски, вернее занюшки, доставались полстакана чаемой выпивки. Но вот баба Вера, как редкий пример, сохранилась в чистоте своего исконного профессионализма. Каким способом ей удалось выжить – не знаю.

– А мы маму с папой ждем! – выдал я тайну.

– Вот и хорошо. Вот и хорошо. Сейчас мамка с папкой выйдут, – она оглянулась, так как несколько опасалась наших родителей, не одобрявших подобные сомнительные контакты – И в кино пойдете, – почти пропела она. Кино звучало в ее весьма помятых устах как высшее определение благополучия и аристократического времяпровождения.

И действительно, кино тех дней было явлением весьма уникальным. Вернее, уникальным событием упорно воспроизводившейся на этом месте нехитрой жизни. Новые фильмы появлялись всего раз в месяц. Они выбрасывались сразу на все экраны раскиданных по гигантской территории неимоверного города редких кинотеатров. Да и фильмы-то все трофейные о какой-то неместной, черно-белой, почти загробной, но изящной и пленительной жизни людей в кружевах, со шпагами, коварными, правда мгновенно угадываемыми, улыбками и неземной, потрясающей, уносящей в небеса любовью. Некоторые из обитателей того непостижимого мира, особенно таинственные женщины с прохладными округлыми руками, сходили с экрана и обнимали нас. От них веяло чистотой и спокойствием. Они шептали, склоняясь к нам:

– Идем с нами!

– А кто вы? – подрагивая, шептали им в ответ.

– Мы молодые и красивые. Мы умерли уже.

– Страшно!

– Ничего страшного. Вот вы станете старыми с отвислой кожей. А уйдете с нами – будете вечно молодыми вроде нас.

И мы соглашались. Много нас, одних и тех же, буквально одного возраста, разницей всего в месяцдругой, расселены по разным уголкам того света. Мы встречаемся иногда, но редко. Очень редко.

В основном же зал замирал от ужаса при виде каких-либо невероятных монстров и чудищ или разражался хулиганствующими смешками со свистом по поводу редких, но безумно волновавших тогдашнюю эротически не избалованную, не подготовленную публику, робких объятий и экранных поцелуев. Да, такая вот была чистая, невинная публика. Такие были фильмы! Такими были и мы.

Обычно первое или второе воскресенье месяца, свободные от школы, мы с сестрой вставали затемно.

Тихо перешептываясь, чтобы не разбудить еще спавших, безумно уставших за неделю родителей, одевались и, переступая через расположившихся на ночь на полу близ дверей бабушку и дедушку, тихонько выскальзывали в коридор. Там было непривычно пусто и безмолвно. Соперничающие, дерущиеся, пьющие и совместно веселящиеся соседи пребывали еще в предутреннем, особенно тяжком беспамятстве. Удивительное состояние свободы и прохлады охватывало нас. Быстро, больше для виду и утихомиривания злой совести, умывались, протирая глаза двумя пальцами с двумя же большими каплями воды, покачивающимися на каждом. Не кушая, не выпив даже чашки чая, дружно выскакивали на ледяной открытый морозный воздух. От всегдашней неожиданности мы вздрагивали и замирали, привыкая. Затем, сосредоточившись, сжавшись, пригнув подбородки к продуваемым шеям, преодолевая гигантские утренние снежные заносы и сугробы, почти стелясь параллельно земле и сопротивляясь встречному жесткому ветру, направлялись к Калужской площади. Ныне она значится Октябрьской. Она вся застроена какими-то монструозными гигантскими сооружениями, памятниками, бронзовыми фигурами, заполоняющими ее настолько, что живому человеку протиснуться-то между ними невозможно. Нынче люди по возможности стараются избегать ее, огибая по окрестным боковым улочкам. Вынужденный же оказаться на ней моментально теряется, и если бывает обнаружен, то уже через несколько дней, недель или месяцев и совсем в другом месте, где его совершенно не ожидали. В те же старые времена площадь покрывали мелкие, разнообразно покосившиеся строения. С высоты скромного, совсем даже не гигантского тогдашнего человечьего роста она спокойно проглядывалась во всех направлениях. На ней как раз и находился единственный в местной округе кинотеатр. Он располагался в полуразрушенной, но и в таком половинном своем состоянии возвышавшейся надо всем и вся бывшей церкви. Ходу нам от нашего удаленного дома составляло часа дватри. Немногие черневшие в утренней морозной белизне фигурки, наклонившись головами вперед, стремились в том же самом направлении. Мы поспешали как могли, дабы опередить их в их предполагаемом, явно угадываемом желании опередить нас. Мы ускоряли шаг, но сделать это в рассыпающемся и затягивающем снегу было почти невозможно. Залатанные валенки проваливались в сугробах. Мы топтались на месте, покрываясь потом среди наверченных под легкой шубейкой платков и шарфов. Через некоторое время я начинал безнадежно отставать. Сестра останавливалась и, заботливо-укоряюще глядя на меня, поджидала. Мы снова двигались вперед. Я снова застревал в очередном сугробе. Естественно, логичнее бы ей, оставив меня, поспешить к не видной еще отсюда, но уже явно ощущаемой, знаемой наперед, стремительно разрастающейся очереди. Но она не могла оставить меня одного, заносимого метелью. К тому же тогда повсюду повсеместно бесследно исчезали не то что дети, но вполне взрослые люди. Сестра была не старше меня. То есть мы даже были близнецами, буквально одного возраста с разницей в сорок минут в ее пользу, правда. Может быть, именно эти сорок минут придавали ей ощущение преимущества и старшинства. Она чувствовала ответственность за безалаберного, ослабленного недавней болезнью, глупенького, рассеянного братика. Она останавливалась каждый раз, удивительно терпеливо поджидала меня. Так мы продолжали свой бесконечный путь. Надо было поспешать.

К моменту нашего появления на площади перед кинотеатром вся она уже была заполонена темным, беспрестанно шевелящимся народом. Отыскать желаемый конец очереди представлялось невозможным по причине полнейшего хаоса, неразберихи и общего перевозбуждения, царивших вокруг. Мы, собственно, как и все, приткнулись где-то сбоку, со стороны. Ничего понять, разглядеть было невозможно. Скоро мы уже сами оказались окружены плотной стеной обстоящих нас со всех сторон высоких, толсто одетых тел, сквозь которые не то что увидеть что-нибудь, но просто продраться не представлялось возможным. До открытия касс оставалось еще часа полтора, а народ прибывал. В дальнейшем приходилось полагаться только на движение и стремление самой толпы как живого осмысленного существа, в сущности, знающего, чего оно хочет и куда стремится. Существовала, правда, неложная опасность быть раздавленными. Однако это представлялось достойной ценой за возможное (пусть и нереализовавшееся по причине летального исхода отдельных искателей) необыкновенное счастье сидения в темном вздыхающем зале перед ярким экраном с небывалой жизнью, пробегающей по нему тенями и вспышками света. Несмотря на то что до открытия касс было достаточно далеко, толпа двигалась и жила по своим внутриутробным законам. В результате нам удалось приблизиться к заветным дверям за полчаса до открытия, вцепившись в обжигающие на морозе металлические поручни, огибавшие здание. Они прожигали даже сквозь толстые двойные варежки. Но выбирать не приходилось. Приходилось терпеть и страдать. Это было уже высокое страдание, почти страстотерпство. Оно очищало, возвышало, хотя было исполнено нервозности по причине неопределенности результата. Однако это уже представлялось реальными первыми шагами к возможной победе. По мере приближения решающего момента волнение нарастало. Толпа приходила в хаотическое движение. Стремительные потоки уносились то вправо, сметая все на своем пути, то возвращались и уносились влево, увлекая за собой всех слабых. Но мы, неумолимой мертвой хваткой вцепившись в поручни, как некой потусторонней силой были приклеены к зданию метрах в двадцати от входа в кассы. Наконец двери отворились. По моим подсчетам, через какой-либо час-другой мы должны бы оказаться в теплом, тесном, но удивительно высоком помещении бывшей церкви. Но, как всегда, откуда-то сбоку в дверь ринулась организованная толпа местных хулиганов, смяв всех терпеливо стоящих, окружающих, отворяющих двери и охраняющих их. Раздались крики, вопли отнесенных вбок, выброшенных из очереди и раздавленных. Мощные хулиганы с веселым, наглым гиканьем напирали, продираясь внутрь. Так продолжалось с полчаса без видимого результата, кроме слабых всхлипов подмятых и возмущенных голосов, унесенных куда-то в неимоверную даль от касс. В этот момент, гарцуя, монументально возвышаясь над всем происходящим, прибыл величественный отряд конной милиции. Он мгновенно оттеснил оттеснявших, однако же не возвратил назад оттесненных. Крики, мольбы о помощи, о восстановлении справедливости летали над площадью, мало трогая суровых милиционеров и пускавших гигантские клубы пара из ноздрей их лошадей. В результате новой перекомпоновки мы оказались на достаточно близком, достигаемом, просчитываемом на глаз расстоянии от дверей. Ворваться внутрь не представляло технических проблем для таких опытных профессионалов этого дела, как мы. Пробравшись к самому окошечку, привстав на цыпочки и вытянувшись всем телом, сестра протягивала смятые в мокрой, но крепкой, решительной ручонке четыре рубля на четыре билета для двух человек-детишек на две серии. Нам достались билеты только на следующее воскресенье на самый ранний сеанс. Это было счастье. Это уже было полнейшее счастье. Измученные, потерявшие счет времени, потные, радостно опустошенные, мы отправлялись в свой обратный легкий путь по ярко освещенным дневным солнцем белым снежным просторам улицы Шаболовская до нашего родного Сиротского переулка.

– Нет, мы не в кино. Мы к бабушке, – нравоучительно объяснила непонятливой старушке сестра.

– Эх, к бабушке, – вздохнула баба Вера, снова обернулась на наш подъезд с ожидаемыми родителями и, чуть покачнувшись, пошла боком в направлении «Поросенка».

Мы по-прежнему грелись на солнце.

И тут, и тут выходили родители. Боже мой! Нет, мы не срывались с места, не подпрыгивали, не неслись сломя голову навстречу. Мы были слишком переполнены чувствами ожидания, счастья, праздника, опережающим знанием его величия и безмерной печалью всего уже как бы заранее пережитого. Некая невероятная тяжесть прижала нас в земле, в то же время странно проявляясь в вяловато-свободном шевелении членов. Тяжесть была сжата в какой-то маленький неимоверный комок, точку, обитавшую глубоко внутри. Я чувствовал, что существую сразу в двух временах и пространствах – ожидания и уже всего этого заранее пережитого.

Но светило солнце. Рядом сидела молчаливая серьезная сестра, изредка испытующе взглядывающая на меня. Я отвечал ей понимающим взглядом. Мы против солнца следили легкие стремительные силуэты приближавшихся к нам наших молодых родителей, окруженных каким-то серебристым мерцающим ореолом. Они двигались из стороны света. Приподняв головы, мы напряженно наблюдали, полны неясного ожидания, почти не фиксируя их движения прямо на нас, только отмечая постепенное нарастание мерцающих силуэтов и ореола. Мы уже забыли оглядываться друг на друга. В воздухе висел неутомительный звон. Наконец они выплыли из сияния, остановились перед нами, улыбающиеся и знакомые.

– Ну, что? – спросил отец. Мы молча глядели на них.

– Снесли яички? – имелись в виду наши смешные куриные позы. Он даже в шутку наклонился, будто бы вправду выглядывая возможные высиженные яички под нашими попками, почти касавшимися пропыленной земли. Мы с сестренкой, удивительное дело, поддавшись убедительности его интонации и движения, тоже, изгибая тоненькие шейки, попытались заглянуть себе за спину. Все рассмеялись.

– Ну, цыплята, в дорогу, – сказала сдержанная мать.

– А как насчет петушка? – отец игриво приблизил свое лицо к матери.

– Ладно, ладно, – несколько даже досадливо отстраняясь, произнесла она, наклонилась к нам, беря за руки. Мы не то что привстали – мы прямо-таки подскочили до небес, почти напрочь вырывая ее руки. И понеслись к метро, ничем не удерживаемые на поверхности земли. Как помнится, не переставая прыгать и уклоняться во всевозможных направлениях, несомые восторгом, мы летели, удерживаемые только родительскими руками. Наши прыжки и зависания постепенно увеличивались. Постепенно я перестал фиксировать, даже чувствовать точку взлета и точку нисхождения. Я ощущал только некое срединное состояние парения. Сила, энергия нашего порыва была столь велика, что маме уже с трудом удавалось удерживаться, зацепившись каблуками за выступы и провалы неровно уложенного асфальта. Она сама летела, наклонившись корпусом вперед, отбросив назад по встречному ветру длинные, светлые, золотистые волосы. Отец и вовсе не касался земли. На нас, конечно, многие оглядывались. Хотя нет, не многие. Да вообще никто не оглядывался. Всеобщее окружающее возбуждение было достаточно велико, чтобы оставалось силы на холодное внимание и внешнюю наблюдательность. И вот, подпрыгнув в последний раз, обнаружили себя на площади перед метро, сразу легко смирившись. Но в пределах мировой линии пространства памяти я продолжаю лететь, лететь, не имея никаких внешних причин остановиться или перейти в другую форму движения. Я там по-прежнему лечу, прыгаю, чуть поворачивая голову, замечаю себя же, одновременно охваченного другой формой движения, движущегося уже совсем в другом направлении. Вижу себя бредущего куда-то, по виду – бесцельно, с тяжелой одышкой. Капли пота покрывают бугристый лоб. А вот вижу себя плывущим в каком-то странном деревянном вытянутом ящике на плечах почти сплошь незнакомых мне людей. Но постепенно траектория этого нынешнего, вернее, прошлого, гораздо более прошлого, вернее, нынешнего-прошлого бесконечного парения расходится с траекторией медленного спокойного движения за руки с родителями, старческого бредения в никуда и проплывания в длинном деревянном ящике. Мы исчезаем из виду друг друга. Прощайте, прощайте, милые мои!

Так вот, бесконечно смеясь, подпрыгивая, пересекая прекрасный мост над мощной городской рекой, мы вступили на площадь перед зданием метро «Парк культуры». От этой станции прямая ветка тогда вела, да и сейчас ведет, до прекрасной станции метро «Сокольники» – конечной цели нашего праздничного движения. По дороге мы много ели мороженого. Все кругом, куда ни бросишь взгляд, держа в руках разнообразного вида бумажки, упаковки, палочки, лизали, кусали и глотали. Количество мороженого, поедаемое населением за день, превышало всякое воображение. Усилия тогдашней власти направлялись на постоянное немыслимое увеличение производства этого страстно желаемого горожанами продукта. Для сей цели приходилось опустошать другие области и сферы производства и народного хозяйства. Через некоторое время уже начались перебои в товарах, называвшиеся тогда дефицитом. А через несколько месяцев уже…

Но я вовсе не об этом. А про то, что, развернув фольгу, мы мгновенно впились стекленеющими зубами в белую леденящую массу, откусывая первый большой кусок. Весь наш маленький организм моментально обледеневал. Мы замирали на вздохе. С трудом приходя в себя, откусывали второй, уже менее катастрофический кусок. Но некоторые так и не находили сил опомниться от первого куска. Они моментально застывали во всевозможных странных позах на своем предполагаемом пути. Мы с удивлением обходили их, оглядывались, влекомые вперед родителями. По мере приближения к входу в метро количество подобных замерзших, замерших фигур неимоверно увеличивалось. Между ними приходилось протискиваться, пробираться, застревая как в узких лазах, обычно являющихся в жутких снах. От них веяло страшным холодом, а прикосновение почти обжигало. Уже у самого входа в метро воздух сгущался в некое ледяное облако, стоявшее стеной, не пропускавшей ни одно живое, теплокровное существо. Мы буквально уперлись в него лбами, но тут…

Нет, нет, нет. Я не про это. Все проще. Мы просто вошли в метро, отстояв длинную очередь в кассу, взяли бумажные билетики и, с удовольствием протянув их серьезной бабушке-контролеру, прошли внутрь. Спустившись по радостному эскалатору и подождав немного на платформе, мы дружно вскочили в свежий сияющий вагон. Все места оказались заняты. Мы, пристроившись у противоположной входу двери, сосредоточенно молчали. Я изредка всматривался в зеркально-отражающее темное стекло двери, обнаруживая там несколько перепуганного, тощего человечка. Я приглядывался, всякий раз опознавая себя. Я корчил рожи, чтобы уж полностью, окончательно удостовериться. Но что-то всетаки не позволяло до конца уверовать в это отражение как в самого себя. Я замер в неопределенности.

– Смотри, как жиденок дрожит, – услышал я сзади вверху над своей головой. Некий подвыпивший субъект, доверительно склоняясь к моему отцу, кивком нечесаной головы указывал на группу людей, стоявшую в проходе. Я оборотился от своего отражения и посмотрел в направлении, указанном субъектом. Я увидел мальчика моего возраста, но очень уж худенького, намного худее меня. Приглядевшись, обнаружил, что он весь как-то странно подрагивает. Это особенно было заметно по его чуть синеватым ноздрям и свободно выкидывающимся большим губам. Глаза были широко раскрыты и подняты вверх. Временами все его лицо искривлялось в некрасивой гримасе, а руки от локтей странно вздергивались как плети. Мать мальчика, маленькая сухонькая женщина, пыталась прижать его к своему впалому животу костлявыми руками, высовывавшимися из коротеньких с оборочками рукавов. Но безумная дрожь мальчика оказалась такой ярости и силы, что вскидывала и ее, увлекая за собой. Мальчик вздрагивал как бы двойным телом – своим и матери. Я поднял голову на отца, желая по его реакции понять, что такое происходит. Он мрачно смотрел в направлении группы. Я не мог понять, что же это и как к этому относиться. Я осторожно дотронулся до его рукава, но он не обратил на меня никакого внимания. Опять перевел взгляд на мальчика. Дрожь и вскидывания принимали прямо-таки фантасмагорический характер. Его бросало уже во все стороны, а четкость лица была абсолютно размыта постоянным передергиванием.

– Э, как жиденок дрожит! – радостно-удивленно повторил мужчина, поматывая заросшим полузвериным лицом. Однако он не был зол или злораден, но просто любопытен, явно желая поделиться своим почти естественно-научным открытием и радостным удивлением с окружающими. Очевидно, он уже предпринимал неоднократные подобные попытки, но никто из окружающих не шел на контакт с ним. Мы были новенькими, и он попытался задействовать нас. Однако его беспрерывное, почти машинально-неостановимое проборматывание про «жиденка» теряло уже смысл коммуникации и потребности в ней, обретая свойство некоего тихого мантрического заклинания: «Э, как жиденок дрожит! Э, как жиденок дрожит! Э, посмотри-ка, жиденок дрожит!»

Поначалу я не мог понять причины всего происходящего. Потом, внимательно проследив за взглядом мальчика, вдруг обнаружил картину, заставившую меня прижаться к отцу.

Два пьяных крупных мужика притиснулись к невысокому человеку, видимо отцу мальчика, стоявшему с задранной головой, с обнаженной напряженной, петушиной шеей, пытавшемуся глядеть в глаза напиравшим и выкрикнуть прямо в лицо им свою обиду. Они же, страшно ухмыляясь, своими хриплыми голосами говорили ему, видимо, что-то жуткое. Что они говорили – было не разобрать, да и не понять. Но мной овладело очевидное чувство тревоги. Я стал подрагивать в унисон мальчику. Сестра тоже, давно уже вовлеченная в эту странную интригу, испуганно переводила взгляд с мальчика на меня. Весь вагон с напряжением следил за развертывающейся сценой. Некоторые сидели, полуопустив глаза в газету или полуотвернувшись, выдавая свое напряжение неловким замиранием фигуры с неестественным поворотом головы. Другие же смотрели прямо, не отрывая глаз, однако ничем не обнаруживая своего прямого отношения к происходящему. Вагон напоминал неестественно освещенную странную витрину с нелепыми поворотами рук и голов безлико одетых соучастников. Отец мальчика, судя по гримасе, постоянно присутствовавшей на его резино-подвижном лице, что-то резко выкрикивал в ответ, очевидно, высоким, срывающимся фальцетом. Я знал этот высокий, опасно перенапряженный голос обиженного или жертвы, когда в истерических коммунальных схватках на пределе возможностей собранная воедино остатняя предгибельная энергия единственная могла лишь остановить злодея. Впрочем, могла и не остановить, если несчастный сам не до конца был погружен в нее, если оставалась хоть малая толика рефлективного сомнения или осознаваемой неуверенности. А так – кто остановит сильного? Никто. Только еще более сильный. А того – и вовсе наисильнейший. Мы были не из таковых.

Ровный давящий гул метро убирал звук, оставляя только резкую выразительность картинки. Хулиганы лениво, с расстановкой, как бы сладостно оттягивая неизбежное завершение, чувствуя, что время никуда от них не уйдет, наглыми замедленными жестами пытались коснуться лица нервного маленького мужчины. Он судорожно отбрасывал их тяжелые кисти своей муравьиной лапкой, в ярости прямо бросаясь на них. Со стороны могло даже показаться, что именно он в преизбытке агрессивности пытается покусать случайно рядом оказавшихся милых подвыпивших парней.

– Смотри, как жиденок-то весь дрожит! – продолжал ухмыляться наш сосед. – А ты чего? – обратил он внимание на мое подрагивание и, чуть наклонившись, положил мягкую, тяжелую, подбадривающую руку на мое тоненькое, почти беспространственное плечо. Отец, даже не взглянув, резко сбросил его руку с моего плеча и придвинул меня к себе.

– А ты чего? – удивился мужик. Но, чувствуя отцовскую силу и ожесточение, не стал вступать в чреватые отношения, только отклонился в сторону, покачав головой. Так мы не шелохнувшись простояли с отцом некоторое время. Потом он отстранил меня к матери, которая тут же обняла двумя руками и прижала к себе. Сестра тоже положила свою маленькую теплую ладонь мне на плечо. Меня продолжало бить. Я непроизвольно, уже не контролируя себя, дергался в разные стороны, словно пытаясь вырваться из материнских объятий. Зубы мои полязгивали, веки странно, бессмысленно моргали, впалые, почти бесплотные щеки умудрялись вздрагивать и передергиваться. Естественно, я не мог видеть всего этого, но чувствовал изнутри, даже как бы наблюдал неким отлетевшим от себя посторонним неблагостным зрением. Я уже странно не различал себя с мальчиком, который таким же манером ютился, вскидываясь в руках своей матери. Не знаю, чувствовал ли он нечто подобное же, но я как бы ощущал себя единым в двух телесных оболочках.

– Ну что ты? Ну что ты? – сквозь угнетающий гул метро шептала мать, наклонившись прямо к моему уху.

– Я, я, я-аа, – бормотал я самовольно расползающимися в стороны губами. Я чувствовал, что весь холодею параллельно с мотанием в разные стороны. Как-то странно цепенею, окаменеваю. Сестренка внимательно вглядывалась в меня черными расширенными глазами, потом переводила встревоженный взгляд на мать. Та понимающе взглядывала на сестренку и гладила ее по голове.

Отец шагнул в сторону группы, развел руками удивленно обернувшихся на него мужиков, как бы вынул из глубины маленького человека, за ним женщину с ребенком, затем, обернувшись к нам, крикнул матери: «Выходим!» – и прямо вытолкнул в раздвинувшиеся двери растерявшееся семейство. Выпрыгнув сам, обернулся в нашу сторону, проследив, как мы проделываем тот же маневр. Мать почти вынесла меня вертикально застывшего. Я выплыл, прижавшись к ней, не отрывая взгляда от злосчастного своего двойника.

На платформе же мы обнаружили странное мельтешение. Выскочившие вослед нам из всех вагонов пассажиры и прочие, находившиеся окрест, начали стремительно носиться за некими отдельными, каким-то образом ими точно вычисляемыми. Те, пытаясь спастись, бросались в сторону выхода, но поперек им становились уже новые прибывающие, азартные, с горящими в предвкушении лицами, вооруженные палками и железными прутами. В возникающем столпотворении трудно было разобраться, определить цели этого побоища. Над толпой только взлетали пруты и колья, опускаясь на кого-то в невидимом со стороны центре скопления. Вернее, скоплений, поскольку все пространство было поделено на многочисленные группы и группки. Слышались дикие крики и всхлипывания. Безумствующие оттесняли нас все ближе и ближе к краю платформы, с которой вниз уже сваливались как живые, так и бесчувственные трупы. Живые ловко, стремительно выкарабкивались, пытаясь увернуться от проносившихся без остановки, мелькающих яркими окнами поездов. Потоки крови и чего-то липкого уже плотно обнимали наши ноги И в это время… Но нет! Нет! Все было не так. Я совсем не об этом и не этим способом.

Я о том, что таки население Москвы не выскочило на улицу, не стало гоняться за евреями. Не стало колотить их кулаками и дубинами. Не придумало вгонять им в грудь осиновые колья. Не стали закапывать их по шею в свежевырытые ямы. В ярости и безумии не стали хватать и уничтожать первых попавшихся, до той поры, пока уже просто некому стало и попадаться. Когда, скажем, уже просто все лежали бы подоль или поперек других вдоль всех дорог и проспектов без всякого вида движения. Нет, нет, птицы-стервятники не слетали с ближайших заснеженных вершин и в месячный срок совместно с бурными весенними потоками не очищали улицы Москвы до полнейшей пустоты и чистоты, пока не оказывалось бы, что за весь день город был потревожен всего-то одной какой-нибудь неловкой птицей, присевшей на край упавшего и покатившегося пустого цинкового ведра. Только этот жестяной корявый звук и потревожил нежилой покой огромного, в прошлом 30-миллионного города.

Нет. Все было проще.

Мы всемером просто выскочили из вагона. Хулиганы, посмеиваясь, глядели нам вслед из залитого светом чистого уютного вагона. Однако же не выказывали ни малейшего желания последовать за жертвой. Двери с шумом затворились, и поезд стремительно умчался в черную дыру тоннеля. Все стихло.

Очутившись на свободе, маленький мужчина резко схватил за руку жену с абсолютно безвольным сыном и как-то злобно увлек их стремительно за собой, даже не обернувшись на нас. Мы стояли одиноко на пустынной платформе. Родители вместе с сестрой пытались унять мою дрожь. Я что-то зачем-то бессмысленно пытался объяснить им кляцающим ртом:

– Я-ааа…

– Хорошо, хорошо, – мать гладила меня рукой по мокрым волосам.

– Я, я-ааа…

– Все хорошо.

Меня мотало и трясло. Тело прямо разрывалось на несоподчиненные куски, которые разлетались по сторонам в неуследимом направлении. Я чувствовал себя обжигающей, перенапряженной осью, наподобие раскаленной электрической спирали внутри лампочки. Все окружающее содрогалось параллельно, пытаясь, но так и не умея облечь меня осмысленной пространственностью или даже прикоснуться ко мне.

На следующий день меня разбил паралич. Левая сторона прямо пылала, но была абсолютно неподвижна. Я смотрел на стоящих вокруг слабыми, округлившимися, запавшими глазами, как бы из глубины себя. Собравшиеся родственники, с трудом удерживая слезы, отворачивались, поскольку удержать их уже не было никаких сил. Вызванная санитарная перевозка прибыла через несколько часов ожидания. Вошедший врач с помощью собравшихся… Нет, нет, нет. Это все по-другому. Это все было по-другому. Это уже все было. Это было раньше. Это все было ужасно, но это было в другом месте.

А в метро случилось, конечно, ужасное, но подругому. Все-такине так ужасно. Ничего тотальноразрешающе ужасного все-такине произошло. Произошло более обыденным образом. Приходя в себя, мы пропустили два полупустых поезда метро, поглядывая по сторонам. Я вроде бы успокоился и утих. Мать, взглянув на отца, почти вскрикнула, увидав на его лице набухающий, медленно расползающийся синяк под правым глазом.

– Что это?

– Что?

– У тебя синяк под глазом.

Отец растопыренными пальцами осторожно прикоснулся к чувствительному месту и поморщился:

– Да один из них локтем случайно задел.

– Больно?

– Не знаю.

– Дай приложу пятак.

Мать взяла пятак и осторожно приложила к синяку. Отец резко отстранился, раздраженно откинув ее руку:

– Ты что!

– Это же пятак, – мать, как бы удостоверяя, поднесла пятак к глазам отца.

– Пятак, пятак. Вижу, что пятак. Больно. – Отец опять поморщился.

– Ну что ты, потерпеть не можешь? А то расплывается ведь. Неудобно будет в гостях. – Мать осторожно, но настойчиво прижала пятак к расплывавшемуся на лице отца синему пятну. На время я был полностью поглощен проблемой отцовского синяка. Я морщился в унисон отцу. Изредка меня непроизвольно всего передергивало, словно какая-то волна пробегала сверху вниз.

Мать опять поднесла пятак, отец, как лошадь скосив глаз, следил за его приближением. Но тут как раз подошел третий поезд, растворились двери, и мы плотной семейной группой вошли в вагон. Там было обычно – полупусто, светло, стерильно. Легкое покачивание окончательно расслабило меня. Я почувствовал неожиданную усталость и слезливость. Руки и ноги казались ватными. Они прямо проваливались подо мной, как набитый ватой чулок. Слезы беззвучно текли в три ручья, звонко капая на пол. Скоро я стал уже пошевеливать неподдающимися ногами, одетыми в сандалики, чтобы не оказаться в луже прозрачной слезной воды. Мы отошли в другой конец вагона, но слезы не переставали литься. Сидящие стали поджимать ноги, однако вода доходила им уже до колена. Потом стала подбираться все выше и выше. Она покачивалась в такт колебаний поезда.

Поезд несся не останавливаясь. За окнами, если приглядеться, длинными, вздрагивающими, неимоверно вытянутыми телами пресмыкающихся или гигантских нескончаемых змей вдоль всей длины тоннеля за поездом мчались бесконечные толстенные кабели. Они не успевали не то что разинуть ядовитые пасти, но даже глянуть нам вслед. Поезд не останавливался. Вода уже подступала к потолку. Распределившись по всей длине вагона, люди высовывали головы с безумно напряженными ртами в маленький оставшийся промежуток между потолком и верхним уровнем воды. Пытаясь надышаться остатним воздухом, они с ужасом видели неумолимо поднимающуюся к потолку кромку. Еще одно мгновение, и…

Господи, о чем это я?! О чем это я мог так безудержно и безнадежно плакать? – о загубленном прошлом? Какое у меня было прошлое? О загубленном прошлом моих родителей? – откуда мне было знать! Об ужасах и невероятных трупах Второй мировой войны? – да мог ли я во всей полноте постичь все это! О несвершившемся счастье несвершившейся России? – да значилось ли подобное вообще в божественном провиденческом проекте? О всех бедных и униженных? О порабощенных? – а кто, где не беден, не унижен, не порабощен в этом мире? О разлетающихся в пустынном холодном космосе одиноких звездах и перепутанных галактиках? – Господи, Господи, до них ли было в суровой насторожившейся Москве? Скорее всего я рыдал о бедном, испуганном еврейском мальчике в московском ровно освещенном метро – хотя что я мог увидеть, усмотреть в краткий миг пересечения наших судеб? О себе ли, растерянном, непонимающем, почувствовавшем близкое дыхание волосатого ужаса, невидимого, незнаемого, неназываемого, неминуемого, неискупаемого? Мой Бог! Да вряд ли это стоило таких безумных слез? – так, парочки-другой.

Так я и обронил одну-другую, но безумно горячую слезинку, прямо-таки прожигающую одежду и саму металлическую обшивку вагона. Да, их было всего две. Они, как маленькие стеклянные шарики, упали на шелковый ворот моей рубашечки и лежали не скатываясь, не растворяясь, чуть подрагивая в такт колебаний вагона. Моя деликатная сестренка держала меня за руку и, нахмурившись, смотрела в сторону, изредка быстро воровато взглядывая на меня, но так быстро, чтобы я не успел заметить и оскорбиться этим попечительством. Я беспрерывно всхлипывал, словно весь пропадая в охватывающей меня ватной нечувствительности. Синяк на лице отца успел расплыться на полщеки. Он о чем-то громко разговаривал с матерью, перекрикивая грохот. Изредка он морщился от боли, когда улыбка, растягивая его рот, видимо, тревожила поврежденную скулу. Он машинально поднимал руку, правда, не доводя ее до щеки.

Из прохладных, странно-обитаемых, в то же самое время странно-необитаемых, пустынных при любом заполнении народом, приглушенных пространств метро мы поднялись и вступили в живую, жаркую, ослепительную суету Сокольников. Надо заметить, что в ту пору Москва только-только доросла до огромного парка «Сокольники» на севере и дотянулась на юге до Нескучного сада. В обоих парках шла странная, небезопасная жизнь. Редко кто решался пересечь их ночью. Разве что уж самые отчаянные, движимые самой что ни на есть жизненной необходимостью, или, наоборот, те, кто нападал на этих отчаянных, добивая беззащитных. По утрам под кустами и деревьями находили десятки тел, лежавших, раскидав безвольные руки на свежей траве или поблескивающем снегу. Иногда тут разыгрывались целые сражения между соперничавшими одичавшими бандами, вооруженными невесть чем. На неподвижных жертвах, обнаруживаемых по утрам, находили маленькие пулевые дырочки. Рядом находили чудовищные куски или члены, отхваченные мощными топорами или другими нехитрыми орудиями погубления. У некоторых светились неглубокие, но не совместимые с жизнью ножевые порезы. Черепа же бывали проломлены чем угодно. Находили и просто забитых обыкновенными кулаками или ногами, обутыми в армейские сапоги. Эти злодейские зоны разрастались по направлению к центру, пока не сомкнулись и не началась Великая война Севера и Юга. Попадавшиеся на пути посторонние, незадействованные, уничтожались просто по ходу дела, чтобы не мешали разглядеть противостоящего соперника. В последнем решающем сражении северяне с южанами сошлись как раз незадолго до описываемых событий. Свидетели, правда не посмевшие наблюдать вблизи, но слышавшие издали эти ужасные крики и стоны, запершись по домам, потушив свет, потом подтвердили время и длительность случившегося – примерно неделя. А через неделю уже свободное тихое испуганное население бродило по всему пространству города, переступая через бесчисленные трупы, лежавшие сплошным цветным ковром, оставляя немного места, куда мог поставить ногу мирный житель. Ну, да это уже все в прошлом. Оно минулось, оставив малый след в душах и умах ныне веселящихся и праздновавших. Хотя, конечно, неожиданные отсветы, долетавшие из неведомого забытого, вдруг странно инфернально озаряли на мгновение лицо какого-нибудь невинного неподготовленного подростка.

Сейчас же на ярко освещенной площади, расположенной между станцией метро и входом в парк, заполненной до невозможности разгоряченным людом, гуляли и веселились уже вовсю. На длинном пешеходном проходе по бокам регулярно, как в некоем воинском строгом порядке, располагались тележки с газированной водой и ярким сиропом, размещенным в длинных стеклянных цилиндрических сосудах, укрепленных в металлических держателях. Со своих высоких табуретов, пристроенных к заду тележки, как с ловких кавалерийских седел, взирали тепло и толсто одетые гордые продавщицы. Внизу они обнаруживали нас, детей, протягивающих им тусклые пятаки, зажатые в цепких страстных ладошках. В награду нам за это полагалась прохладная, шипящая, бурлящая, словно живая, газированная вода, подкрашенная скупыми каплями сиропа. Почти задыхаясь от нестерпимого холода, мы большими пеликаньими движениями тощих шей заглатывали ледяную воду. Затем, застывшие, словно отрешенные, не имея сил пошевелиться и перевести сдавленное дыхание, замирали на несколько минут. Некоторые же так и не приходили в себя, стояли, впав в некий летаргический ступор, оставаясь вертикальными столбиками около тележек. Поначалу они за малостью их роста и веса были легко переносимы на руках и составляемы в одном каком-нибудь удаленном месте. Но количество их нарастало. Просто уже не хватало рук как-то распоряжаться этими столбиками. Их количество нарастало столь стремительно, что со временем пробраться к заветному шипуче-сладкому магическому напитку смерти не представлялось возможным. Да и сами продавщицы некими простонародными удивленными феями, не успевшими обернуться великосветскими дамами пушкинских времен, коряво застывали на своих вознесенных в небеса табуретах. Правда, подобное происходило редко. Очень редко. Безумно редко. Практически никогда. Так прямо никогда и не происходило.

А рядом с водой, естественно, продавалось мороженое. О нем рассказывать не буду. Мороженое – оно и есть мороженое. Оно и в Японии, как я убедился много лет спустя, мороженое. С ним тоже связано неимоверное количество всяческих историй о погубленных и таинственно исчезавших. Но я не буду распространяться по этому поводу. Это всем известно. Минуя, огибая весь этот соблазн, мы с родителями напрямую направились к бабе Лене.

Старенькая суровая баба Лена жила вместе с моей высокой дородной тетей Олей и нашей двоюродной голенастой сестрой Ириной в деревянном двухэтажном доме. Ныне ни его, ни ему подобных уже не существует в пределах столицы. А раньше почти все ее пространство за пределами Садового кольца было заполнено такими, тесно прижавшимися друг к другу и покачнувшимися в разные стороны. Они окружались дощатыми заборами, всякими там полуповыдранными кустами, пыльными деревьями, одинокими, непонятно кем для какой цели поставленными столбами. Некие подобия садов вспыхивали по весне цветами столь милых привычных сирени и черемухи. Мимо пылили ухабистые грунтовые дороги. На небольших пустырях, в месте исчезновения некоторых из этих домишек, по воскресеньям собирался местный народ без различия пола и возраста. На принесенную табуретку, покрытую цветастой тряпкой, ставили трофейный патефон, заводили трофейные же пластинки, заполнявшие воздух сладкими звуками танго и фокстрота под мяуканье и вздыхание немецких теноров. Немногие пары начинали поднимать неимоверные облака пыли, а мы, пацаны, теснились около таинственного патефона, оспаривая право вертеть ручку заводного механизма после каждой сыгранной пластинки. Нетанцующие инвалиды по бокам окаймляли эти празднества, попыхивая «козьими ножками», проводя ладонями по небритым щекам. Так было везде, по всей Москве. Можно даже не заводить патефона, чтобы расслышать мощный, сливающийся звук мелодий, доносившийся со всех сторон. Этот стон наполнял воздух, висел, не смолкая до поздней ночи. Понятное дело, набор пластинок был скуден и единообразен. Случалось танцевать и веселиться под звучащий, обволакивающий воздух. Нечто подобное воспроизводилось в Москве несколько раз, когда изо всех окон звучал Робертино Лоретти, лауреаты Международного конкурса имени Чайковского, Битлз или «Иисус Христос – сверхзвезда».

Бабушкин дом в Сокольниках теснился на задворках известной Остроумовской больницы, где, рассказывали, каждый день умирала половина пациентов. Ну, умирала и умирала – обычная практика почти любой больницы того времени. После войны, разрухи, голода и природных катаклизмов народ был нечувствителен к смерти. Но Остроумовская являлась крупнейшей в Москве. Соответствующим случалось количество умиравших в ней. Оно поражало воображение неподготовленного. Но мы были не только подготовленные, но и привыкшие. Собственно, ко всему уже привыкшие. Умерших не успевали хоронить. Их просто стаскивали к забору, который с обратной стороны подпирался нашим домом. Вернее, крепкий, уверенный, он сам подпирал несколько уже пошатывающийся от проведенных в этом мире годов наш и еще несколько соседских домов. Говорили, что по халатности или какой-то невменяемости, повсеместно распространившейся тогда на медицинский персонал, да и на все бессознательное население Москвы, к забору стаскивали вполне еще живых. А может быть, даже наверняка, в этом таился осмысленный дьявольский замысел. Тела не зарывали, а просто легко присыпали землицей. По ночам воздух оглашался странными звуками и призывами на помощь. Некоторые, в непонятной, непостижимой смелости взобравшиеся на верх забора, видели, как из погребальных ям высовывались растопыренные руки. Следом, к своему ужасу и шевелению волос на голове, они замечали, как странные, почти бесплотные фигуры, выкарабкавшись, шаря вслепую по воздуху, разбредались в разные стороны. Они выбирались за пределы больничной территории и заполняли город. Их встречали уже в Александровском саду, на Волхонке и на Пречистенке. На улице Горького и на шоссе Энтузиастов. На Автозаводской и в Кузьминках. Скорее всего, многие из них были из других больниц, наполненных уж вовсе бессмысленным, безответственным персоналом или прямыми вредителями и таинственными инсинуаторами. Постепенно сам этот невменяемый персонал вытеснялся недохороненными или перехороненными. Они проникали повсюду, подчиняли своей воле редких оставшихся в различных учреждениях и предприятиях. Неподдающихся же, неподвластных, не могущих им подчиниться по какой-либо причине или психосоматической специфике, либо по метафизической предопределенности, мертвые вытесняли за пределы своего обитания. Ходить днем твердой, уверенной походкой стало как-то неприлично. А потом просто опасно, так как сразу выдавало не прошедших магическо-погребальную инициацию. Уже весь город заполнился полулевитирующими наклоненными фигурами, так как оставшиеся нормальные, насколько могли, старались воспроизводить подобные полуполеты, чтобы не быть обнаруженными. Но, естественно, мгновенно распознавались по способу своего искусственно имитируемого скольжения над землей, не умея превзойти угол в 20 градусов относительно вертикали стояния. Превышая ее, они просто падали и под невнятный то ли смех, то ли бульканье почти горизонтально подлетевших новых обитателей города были уличаемы. Вслед за этим они мгновенно исчезали. В результате всего вышеописанного мертвые проникли в святая святых – медицинский персонал Кремлевской больницы. Тут-то в последнем решительном укрытии некогда мощной непобедимой жизни, питаемой из самого космоса, они были полностью изобличены в своей заразительной, засасывающей недосмерти и антижизни. Из оставшихся нормальных, горящих страстью возмездия организовали специальные безжалостные истребительные отряды. Вооруженные огнеметами, своими стремительными рейдами по всей Москве и ее окрестностям они почти мгновенно освободили город от нечисти. Это происходило как раз в описываемое мной время.

Конечно, я понимаю, что в подобное трудно поверить. Да я и сам не верил. Мне рассказывали, я верил. Но потом я все-таки не верил. Гораздо позднее мне как-то на улице показали одного подобного. Он действительно шел весьма странным способом и выглядел мертвецки белым. Приблизившись, я почуял ужасающий спиртовой запах – он был просто пьян. Но мне объяснили, что по нынешним временам открыто появляться подобным существам весьма небезопасно, посему они для маскировки принимают различные обличья – то пьяных, то больных, то местных сумасшедших. Что же, вполне возможно. Чтобы обнаружить их истинное лицо, надо следить за ними достаточно длительное время. Для этой цели организовано специальное подразделение в структуре КГБ. Оглядевшись, мы заметили нескольких как бы незаинтересованных молодых людей в штатском, медленно, неотступно следовавших за нашим персонажем. Они подошли к нам:

– Вы что тут делаете?

– Просто мимо проходили.

– Вот и проходите. Проходите себе мимо, – говорили они, подозрительно наклоняя свои лица к нашим, внимательно всматриваясь в глаза, что-то определяя по ним.

– Проходите. Быстро проходите, – и поспешили за подозрительным. Последовать за ними и проследить финал этого события мы не решились.

Особенная активность данного подразделения проявилась во времена Михаила Сергеевича Горбачева и Егора Кузьмича Лигачева – были такие. Очевидно, проделав немалую аналитическую и оперативную работу, секретные службы пришли к определенным выводам. Агенты хватали людей на улице прямо пачками. В основном все субъекты притворялись, косили под пьяных – от них разило спиртным, они почти не стояли на ногах, небритые лица были многажды разбиваемы от бесчисленных падений и соприкосновений с жестким асфальтом. Да, плохо было пьяным в те времена. Дабы усложнить нечисти возможность мимикрировать под пьяных, резко повысили цены на спиртное, сократили время и места его продажи. Я никогда не пил и с некоторым отстраненным удовольствием следил за всем подобным.

Ну, да ладно. Я совсем не о том. Я, собственно, о деревянном доме моей бабушки. В свое время он целиком принадлежал их семейству. Ее отец был из немецких инженеров, призванных в дореволюционную Россию еще до Первой мировой войны способствовать подъему русской национальной промышленности. Потом во время и после революции многажды обысканный в поисках якобы запрятанных драгоценностей и золота, перекроенный дом заселили различным народом, половину которого составляли бывшие члены безумно разросшегося семейства. Мой дальний родственник, рыжий, достаточно наглый мальчик, не произносивший ни одной согласной, кричал с нашего общего двора на второй этаж своему, полностью покоренному им дедушке:

– Еуа, ай оаы! – что значило: «Дедушка, дай колбасы!»

– Сейчас, миленький, – отвечал дребезжащий голос.

– И ее ее а ооеое! – что значило: «И еще денег на мороженое!»

– Сейчас, миленький, – уже глухо, чуть слышно звучал голос дедушки, на подкашивающихся ногах еле-еле поспешавшего вниз по крутой, обтрепанной деревянной лестнице.

Или вдруг раздавался снизу крик: «Еуа, ея оиою!» – что означало: «Дедушка, меня обижают!»

И опять дедушка спешил вниз, объявляясь вдруг страшный, широченный, огромный, безумно чисто выбритый. Он высился надо всем, покачиваясь на длинных ногах, обутых в ярко начищенные сапоги, своим немыслимым видом наводя страх на местных хулиганов.

Так вот, стоял яркий солнечный день. Мы шли, пробираясь сквозь толпу постдемонстрантных шумных нарядных людей. Мы поминутно теряли друг друга среди пространства, сплошь заполненного плотными телесами. Попросту теряя направление, уходили черт-те куда. В неожиданно разрядившемся промежутке я вдруг обнаруживал себя на площади перед церковью. Под ярким солнцем она сияла золотыми куполами. Сквозь темное сгущение нищих и попрошаек, хватающих меня за белые рукава матросочки, оставляющих на ней отвратительные пятна, вырываясь из их отвратительной ужасающей хватки, я прорывался обратно в толпу праздничных людей. Я терялся окончательно. Отец останавливался и уже где-то далеко с высоты своего роста выглядывал в толпе нас с сестрой. Мы же невозможно отставали, утыкаясь в чьи-то животы и ноги, как бы не соединенные с головами, парившими, плывшими где-то там, в непроглядной высоте. Нас, как мелких щекочущих зверьков, не замечали, не удостаивали внимания, но только машинальным движением отмахивающихся рук решительно и незлобно отстраняли с пути. Сестра моя с неожиданной яростью целеустремленного плотно-литого существа прокладывала путь, поминутно останавливаясь, высовывая смуглое лицо из-за густых телесных стволов. Меня, ослабевшего, безвольного, постоянно сносило вбок, к проезжей части. Я уже окончательно выбился из сил. Сестра, с той же яростью врезаясь в чужие телеса головой, отпихивая, чуть ли не кусая, прорывалась назад ко мне, хватала за руку крепкой хваткой и волокла за собой по причудливо проделываемому ею проходу. Наконец неведомо откуда вынырнувший отец выхватил нас из толпы и водрузил меня себе на шею. Наконец-то! Господи! Я окончательно размяк.

Сверху, покачиваясь, я видел светлую, чуть-чуть разлохмаченную свежим ветром голову матери и странную конфигурацию ее тела. Где-то совсем внизу, свесившись вбок, узнавал черноволосую голову сестры, вообще заслонявшую ее маленькое тело. По бокам только высовывались пухловатые кисти рук. На противоположной стороне у пожарной каланчи я заметил моего милого друга-милиционера дядю Колю. Он стоял гордый, в праздничном белом мундире с топорщащимися роскошными усами. Я закричал:

– Дядя Коля!

– Какой дядя Коля? – обернулась ко мне мать.

– Ну, дядя Коля. Милицанер. Около нашего дома на Спиридониевке. Помнишь?

– Так он же дядя Петя, – мягко заметила мать.

– Нет, дядя Коля, – настаивал я.

– А по-моему, дядя Петя, – неосторожно возразила мать.

– Нет! Нет! нет! Дядя Коля! Дядя Коля! Дядя Коля, – снова залился я слезами.

– Оставь его. Ты что, не видишь? – сказал недовольный отец.

– Да я просто так, – оправдывалась мать.

– Нет, нет, нет! Дядя Коля! Дядя Коля! – рыдал я.

– Ладно, ладно, дядя Коля, – согласился отец. – Сиди спокойно, а то свалишься, – и коснулся меня рукой.

Сквозь сверкавшие на солнце слезы я вдруг заметил вдалеке шедших, взявшись за руки, Сашку Егорова и Толю Мудрика. Я хотел им что-то крикнуть, но не смог. Спазма по-прежнему перехватывала мне горло. Затем мне показалось, что сбоку промелькнули Соков, Орлов и Косолапов. Потом вроде бы прошмыгнул Малышев – Гагарин. Я обернулся ему вослед, но, естественно, уже никого не обнаружил.

Я плыл вровень с касавшимися моего лица только что зазеленевшими ветвями деревьев. Я закрывал глаза, замирал от ужаса, ответно касаясь их уже по своей воле щекой, чуть-чуть отклоняясь и раскачиваясь. Отец опять сказал несколько раздраженно:

– Сказали же, сиди спокойно.

Я довольно поджал губы, улыбнулся и промолчал. Я стал что-то невнятно напевать или, скорее, мурлыкать. Мне было безумно легко и безответственно.

Я плыл на уровне вторых невысоких этажей деревянных домишек. Окна были открыты. В темной глубине жилищ происходила своя загадочная, манящая жизнь. На подоконниках сидели жмурящиеся кошки. Я потянулся, стараясь рукой коснуться одной из них. Она приоткрыла глаз и произнесла:

– Ну, что?

– Я хотел погладить тебя.

– А кто ты?

– Я – Дима.

– Дима? Понятно. – И мы проплыли мимо.

Я, откинув голову как-то странно, почти по-змеиному, тихо засмеялся. Внизу ничего не было слышно, но вверху все обратили внимание. Моя голова свободно болталась, как на ниточке. Тут же по дороге выплыло второе окно. В нем моему взгляду предстала весьма престранная картина. Одно время, да и сейчас иногда тоже, представляется, что я видел это гораздо-гораздо позже. Кажется – первый этаж, улица Ленина, город Калуга. Не помню, какой год. Стояла дикая жара. Мы с Орловым лепили пятиметровую фигуру родины-матери и рядом с ней обернувшегося хмурым, надутым лицом двухметрового холодного глиняного младенца. Весь день мы проводили погруженные в безобразно теплые воды Оки, а по ночам сооружали глиняных людей. Возвращаясь в полнейшей темноте в гостиницу, я вдруг замер у как бы вырванного из тотальной тьмы экрана ярко освещенной кухни на первом этаже. На нем возник титанический образ. Я замер перед видением голой, аскетически обнаженной кухни с четырьмя пылающими, яростно гудящими, почти ревущими, конфорками газовой плиты. Над плитой, склонившись, освещенное красноватыми отсветами газового огня стояло непомерного размера женское существо. Белый огромный лифчик пытался вместить в себя гигантские вздрагивающие груди, которые переливались через его жесткие края, рушились на пол, тестообразно заполняли кухню, выплескивались в окно, все обволакивая собой, удушая всякое слабое дыханье. Разинув рот, я наблюдал за бабой. Розоватые трусы обнимали, окаймляли, отмечая середину не расчленяемого на части исполинского туловища. Временами странные мощные судороги пробегали по ней, как по Левиафану, и, оставляя ее, уходили куда-то вверх. Она была обращена ко мне боком. Движениями исполинской руки, в сечении превышавшей совокупную массу всего моего вполне взрослого неслабого тела, при помощи какой-то изящной лопаточки она вскидывала на огромной и плоской сковородке блины. Она играла ими, белыми, чуть-чуть подрумяненными, как нежные тельца непроснувшихся детишек. Подбрасывала их в воздух, где они проделывали несколько вялых, безмолвных оборотов. Ловила на лопатку, подносила, легко касалась маслянистыми губами, снова отталкивала от себя и бросала на верх огромной груды подобных же, вздымавшейся сбоку от плиты. В ней была неодолимая грациозность огромных, мягких, монструозных существ. Жар докрасна опалил ее толстую пластичную кожу. Обхватив шею отца, я, как завороженный, следил взглядом всякое движение и мягкий полет бледных телец во все возрастающую гору блинов. Нестерпимым жаром тянуло из багровой пещеры, так что меня стало передергивать в душной июльской ночи. Я оглядывался в поисках поддержки, но мать, отец и сестренка, увлеченные каким-то разговором, даже не замечали, не могли заметить это почти мистерийное действо, происходившее на втором этаже. Баба медленно обернула в мою сторону влажное плоское лицо с растянутым в улыбке ртом. Ужас сковал меня, хотя я понимал, что из глубины своей ярко освещенной пещеры ей невозможно проглядеть ночную тьму, где обитал я. Но она все видела и улыбалась, застыв с бледным, не прожаренным еще куском теста, вяло свисавшего за края лопатки, словно приглашая войти, переступить сакральную границу. Какая-то неодолимая сила медленно, неотвратимо стала сдвигать меня в сторону круглого, освещаемого светом ее окна, пространства. Бог знает, что бы сталось со мной, если бы подоспевший Орлов, обхватив руками, не утащил меня обратно в ночь.

Отец тронул за колено:

– Как ты там?

– Я, я-ааа…

– Как ты там? – отец, неудобно выворачивая шею, пытался взглянуть на меня. Сестренка тоже подняла вверх свое круглое смугловатое лицо. Какое-то время оно плыло внизу параллельно земле.

– Сэнди, мы же забыли купить мороженый торт, – воскликнула спохватившаяся мать и остановилась в отчаянии.

– Ну не возвращаться же теперь! – неуверенно возразил отец. От резкой остановки я почти перевалился через его голову вперед. Он подхватил меня двумя руками и водрузил назад.

– А что же делать?

– Ну, скажем, что тортов не было, – неловко выкручивался отец.

– Ну да, скажем, что вообще ничего не было. Пустота. Безлюдье. Пустыня, – мать горько усмехнулась. Было ясно, что она смирилась.

– Ну просто расскажем, что с нами приключилось. – Отец опять поморщился, вспомнив про синяк и почувствовав почти полностью заплывший глаз.

– Дай-ка, посмотрю, – мать только сделала движение рукой, как отец испуганно откинулся, отчего я чуть не опрокинулся в другую сторону, но отец опять поймал меня.

– Что ты? Я же только посмотреть. Да, пожалуй, придется все объяснить, – спокойно согласилась мать. Потом она взглянула в мою сторону.

У меня же снова непонятно почему навернулись слезы. Весь мир, потеряв отчетливость, заблистал мерцающими искрами. Комок подкатился к горлу, я ослаб и осел. Захотелось безутешно рыдать о своей несостоявшейся, но такой близкой, почему-то так безумно желаемой полнейшей оставленности в этом мире. Однако сил не хватало не то чтобы разрыдаться, но выдавить вовне хотя бы слезу. Эти необъявленные рыдания стояли как бы на границе моей сегодняшней безумной, так и не осуществившейся радости. Я тесно обхватил голову отца, почти закрыв ему глаза. Он сдвинул мои ладони, и я, легко подбрасываемый его пружинистой походкой, загарцевал дальше.

Когда слезы медленно отошли, исчезли, растворились где-то в пределах переносицы и надбровных дуг, я, быстро-быстро заморгав, снова обнаружил себя плывущим мимо ряда распахнутых окон. На мгновение, пережидая какой-то встречный поток, мы застыли около деревянного, отделанного штукатуркой, покрашенного в светло-желтый цвет двухэтажного дома, столь знакомого мне по многократным посещениям Сокольников. Обычно, минуя его внизу, я замечал лишь высокую парадную дверь с большим зеркальным стеклом, поверх которого распластался старинный кованый узор XIX века, изображавший змею с далеко выкинутым из узко раскрытого маленького рта тоненьким раздвоенным жалом. Змея уходила далеко вверх, и мне никогда не удавалось разглядеть, на что же там такое нацелено ее страшное жало. Теперь я видел ее внизу, почти у своих ног. Я разглядел маленького, взъерошенного металлического же птенца, испуганного и парализованного приближением ужасной змеи. Подняв голову вверх ровно над птенцом, я обнаружил спокойный прямоугольный вырез окна, уводящий в глубь притененного пространства обычной жилой комнаты. Я заметил мальчика в коротких штанишках, сразу же признав в нем того, которого только что видел в метро дрожащего и перепуганного. Выскочив раньше нас, он вместе с родителями, видимо, давно уже поспел домой. Наверное, думал я, он уже попил чаю со сладким пирогом. Теперь он сидел на старом прямоугольном стуле с подложенной для высоты подушкой, опустив тоненькие пальчики на белую клавиатуру черного блестящего пианино. А может, мне просто показалось, что это тот самый страдалец, сострадальцем которого мне случилось оказаться в это утро. Однако всеобщая повязанность мира сейчас настолько обволокла меня, что я готов был принять любого за любого. Но все-таки, скорее всего, мальчик был именно тем самым.

Его взлохмаченный отец носился по комнате, то вздымая руки в невыносимых мучениях, то в отчаянии погружал их в свою шевелюру.

– Я не могу! Не могу! Не могу! Не могу! – вскрикивал он высоким, надо сказать, противным голосом. Мальчик молчал.

– Я не могу-ууу! – взвыл мужчина и еще беспорядочней заметался по комнате. – Не могу! Сколько можно повторять одно и то же! Кому я говорю? – мужчина резко обернулся на мальчика.

Мальчик молчал.

Сняв руки с клавиатуры, он опустил их. Они висели как тоненькие шнурочки вдоль его хрупенького тельца.

– Сколько можно, как идиот, ошибаться на одном и том же месте? Мальчик молчал.

– Кому я говорю? Кому я говорю? – мужчина подскочил к инструменту и двумя руками стал сотрясать тело мальчика.

Мальчик оставался безучастно сотрясаемым предметом в руках мужчины.

– Сколько можно говорить одно и то-оо же-ее! – взвыл мужчина, сгреб рукой слабые пальцы мальчика в какой-то беспорядочный пучок и стал ими яростно ударять по клавиатуре. Было впечатление, что пальцы мальчика переломятся, как хворостинки. Но они обладали странной, необъяснимой гибкостью и вывертностью. Как только мужчина выпустил их, они снова обрели вид прохладных свободных ниточек. Мужчина в отчаянье унесся в глубину комнаты.

– Это же и идиоту ясно! Это ясно идиоту! Господи, ну почему я должен проводить единственный свой свободный день с этим идиотом!

Мальчик молчал.

Внезапно, будто решив что-то принципиальное, открывшееся ему только сейчас, мужчина бросился из глубины комнаты к мальчику, сидевшему молча и неподвижно.

– Господи! Господи! Господи! – кричал он. Подбежав, с неожиданной решительностью и силой обрушил крышку инструмента на тоненькие пальчики. Мальчик, странно подпрыгнув, выдернул руки, соскочил со стула, оставив в руках отчаянного отца обрывок своей тоненькой рубашки, кинулся к окну и нырнул в него головой.

Толпа уносила меня с отцом, матерью и спокойной сестренкой прочь от места события. Я буквально выворачивал голову, пытаясь рассмотреть, что же приключилось с моим бедным случайным знакомцем.

– Сиди спокойно, а то свалишься, – отец больно сжал мою голень своей огромной рукой. Я выпрямился и замер. Но через мгновение опять откинулся, выворачивая голову, пытаясь высмотреть финал события.

– Сиди спокойно, – повторил отец.

Мы поплыли дальше, редко уже возмущаемы внешними обстоятельствами. Толпа редела. Скоро она вовсе рассеялась. Мы свернули в Остроумовский тупик. Навстречу стали попадаться редкие знакомые, приветствовавшие нас, заговаривавшие с родителями, наклонявшиеся к сестре, чтобы потрепать ее по щечке, поднимавшие голову ко мне, удивляясь, как мы подросли и изменились. Сестра строго молчала, а я неловко и глупо улыбался. Со всех сторон бросились к нам местные собаки. Трудно сказать, на что они надеялись, но их количество заставляло предполагать, что, заранее собравшись на свою собачью демонстрацию, они специально поджидали нас как некое свое идейное руководство. Они с такой готовностью кинулись к нам, будто ожидали неземной любви или руководящих указаний. Сестра прижалась к матери, но мне с высоты было легко и приятно величественным взглядом окидывать их, мысленно призывая на некие неземные подвиги.

«Вперед, на завоевание свободы!» – мысленно восклицал я.

«Сейчас», – отвечали они.

«Оглядитесь, враг не дремлет!»

Они оглядывались.

«Товарищи, положим все свои силы ради счастья на планете».

«Ну, конечно, сейчас все бросим и будем класть все силы», – они весьма скептически поглядывали на меня вверх, задумывая что-то свое, явно коварное.

Надо заметить, что в те годы Москву буквально заполонили эти бездомные существа, плодившиеся с невероятной скоростью мушек-дрозофил. Постепенно они заполоняли все улицы, оттесняя людей к обочинам или вовсе загоняя в подворотни и дома. По мере разрастания их поголовья они как бы облекались сознаньем собственной значимости и власти. Скоро уже было опасно выходить на улицы не только ночью, но и днем. Их радостные наглые своры носились по городу в поисках очередной жертвы, которую они тут же разрывали не мелкие беспомощные части. Даже вооруженные группы людей подвергались безжалостным нападениям огромных стай и были съедаемы до белых костей, которые разносили по своим жилищам наиболее слабые представители их популяции. В этих нападениях, да просто в их поведении, просвечивала некая стратегическая продуманность, осмысленная последовательность поступков. Некоторые из них вступали в деловые контакты с оставшимися людьми, используя профессиональное умение последних и антропологические навыки, столь недостающие всем зооморфным существам. Коллаборационисты спокойно перемещались по городу в любое время каким-то специфическим образом, словно наделенные охранительными сертификатами или определенным напыленным запахом, распознаваемым всеми собачьими особями. Тайные отряды сопротивления, прятавшиеся в канализационной системе города, практически не имели никакой возможности обнаружиться. Тем более что были атакуемые сравнимыми по количеству и ярости с собачьими полчищами свирепыми стаями подземных крыс, спокойно поделившими с первыми зоны влияния. Людям явно не хватало свежих идей и харизматического лидера.

И тут появляюсь я, думалось мне на плечах отца.

– Эй! – вскрикивал я, призывая.

– Что? – отец поднял голову.

– Что? – переспросил я.

– Что ты вскрикиваешь? Тебе больно?

– Не-ееет, – расслабленно улыбаясь, протянул я.

Мы уже миновали многочисленные мелкие изгороди и штакетники. В конце, повернув налево, дорожка ровно вывела нас к заветному дому с двумя фланкирующими террасами. Двери и окна левой из них были настежь растворены. На высоком крыльце в пять ступенек стояли сгрудившиеся родственники.

– Припозднились, припозднились, – приветствовали они нас хором.

– А-ааа… – махнул рукой отец и первым стал подниматься по ступенькам. Он пригнулся, дабы я, возвышавшийся над его головой, мог проплыть в дверной проем, и мы прошествовали на затененную террасу.

– Э, Саня, никак с болельщиками «Динамо» повстречался, – пошутил родственник, заметив синее пятно на лице отца. Дело в том, что все мужское население огромного, разветвленного семейства дружно и яростно болело за «Спартак». А в те времена подобное боление стало действительно родом умственного помешательства. Встретить на пути болельщиков противной команды было немалым риском для жизни. Обычно толпы страстных мужчин сходились на больших открытых пространствах пустырей, которых в то время существовало немалое количество. Как правило, сходились после матча, дабы одним выместить обиду, а другим укрепить торжество. Милиция в такихслучаях предпочитала не вмешиваться. Просто вызывались подкрепления, окружавшие место ристалищ, не пропускавшие туда подходивших со всех сторон новых болельщиков. Возникали два круга яростных, поистине мифологических, кровопролитных сражений – внутренний, высший, истинный, где сражались выделенные адепты кумиров, и внешний, где толпы страждущих приобщиться сакральному действу пытались прорвать кордоны ограждений. Обычно прекратить сражения могли только следующие встречи обожаемых команд. Матч как раз должен был состояться сегодня, так что синяк на лице отца показался несколько странным.

Все, охая и ахая, бросились рассматривать его. Сам же отец, опустив меня на плетеную скрипучую кушетку, криво улыбался, чувствуя моментальную боль, когда пытался равномерно растянуть губы в обе стороны. Мать в сторонке шепталась с теткой. Обе бросали то на отца, то на меня озабоченные взгляды. Я сидел расслабленный, глупо улыбаясь. Сестренка строго стояла рядом со мной, как-то даже осуждающе поглядывая на окружающих. Я окончательно раскис. Машинально хватаясь за изогнутые поручни кушетки, с удивлением обнаруживал временами то пухлую руку сестры, то сухую и изящную руку матери, кривил губы. Притащили матрац, подушку и громадное ватное одеяло, поместили их на тахту и водрузили меня среди всего этого. Я моментально утоп в безумном количестве приминающегося реквизита, с трудом высовывая оттуда бледную, коротко стриженную, белесую голову. Убедившись в моей обустроенности, все занялись делом. А дело было обычное. Дело было праздничное и семейное. Дело было серьезное.

Посредине террасы, как обычно, соорудили гигантский стол, накрыли плотной белой скатертью с какими-то скромными вышивками по краям. Посредине поставили непременный сосуд с огромным благоухающим букетом свежей сирени. Мелкие синеватые ее цветочки тут же усеяли, как булавочками, белое сияющее пространство скатерти вокруг вазы. Расставили тарелки и в порядке разложили массивные ложки, вилки и ножи старого тусклого серебра. Расселись. Во главе стола поместилась суровая небольшая баба Лена, удивительно напоминавшая мою маму, но более сухая и удивительно величественная. Гигантским половником она разливала щи в строго заведенном порядке – первым шел отец, затем муж тети Оли. Затем она наливала себе. Потом дочерям. Потом следовал, присутствуй бы за столом, я. Последней оказывалась моя сестренка с ее собственной, разукрашенной цветами тарелкой. Собственно, у всех были свои заведенные тарелки, которые ни при каких случаях не могли быть перепутаны или использованы кем-либо другим. Бывало, они месяцами хранились в девственной чистоте, ожидая так часто отлучавшихся в командировки отца и мужа тети Оли. Моя тарелка, схожая с тарелкой сестры, стояла рядом с материнской. Меня спросили, буду ли кушать. Я тихо отрицательно покачал головой. В отличие от обыкновения не стали упрашивать и заставлять.

– Пусть отдохнет, – уговаривала маму тетя Оля, положив свою плотную руку на мамину изящную.

– Оставьте его, – властно сказала бабушка, и все принялись за дело.

Раздался дружный стук ложек об опустошаемые тарелки. Изредка слышались прихлебывания, причмокивания и отдельные замечания:

– Очень вкусно.

– Да, очень хорошо.

– Я сегодня укроп сразу же положила.

– Вот-вот, очень вкусно.

Время от времени бросали в мою сторону сочувствующие взгляды. Я задремал и слышал сквозь марево:

– Ничего, ничего, пусть отлежится.

– Да, он как-то уж очень сильно переживал.

– А что, собственно, случилось-то?

– Да вот входим… – доносилось до меня сквозь забытье. – В вагоне… стоим… нам ведь не очень… я даже сначала не обратил… в стороне, метров в трех от нас… я поглядел… невысокий мужчина… да, да, именно… и мальчик, как наш… никто не обращает внимание… хулиганы… еврей… так нехорошо… евреи… так нехорошо…

– Конечно, но все-таки… – слышался гулкий голос родственника. – Ситуация сложная… вы слыхали, что вчера еще одно… пишут, там ужас что… понять можно… ситуация очень, очень непростая…

– Нет, нет и нет… – возносился, прорывая вату в моих ушах, протестующий голос отца. – Я, конечно, совсем не против… но так тоже нельзя… не в одном этом дело… нельзя всех целиком и огульно… там много ведь… я знаю…

– Сэнди, потише, потише, – бормотала мать, называя отца на такой странный вестернизированный манер.

– Ситуация сложная… все усугублено еще… нам на закрытом собрании говорили… приезжали из самого… они не так уж невинны… еще неизвестно, что таится подо все этим… все не так просто… – наставительно говорил родственник.

– Нести второе? В те же тарелки или новые? – спрашивала высокая дородная тетушка.

– Оля, я помогу, – вставала со стула мать.

– Да не надо мыть, можно в те же самые, – вставлял слово родственник.

– Нет, смените, – выносила резолюцию бабушка, и мама с сестрой начинали суетиться.

– Но это же все не так прямо… не так примитивно… ведь мальчик-то… и эти пьяные и бессмысленные… неужели ты думаешь, что они тоже проводят… а ты бы что, например… я просто смотрю и вижу…

– Сэнди, может, ты не знаешь… ведь вправду же говорят… у нас на работе Галина Борисовна… – пыталась урезонить его мать.

– Галина Борисовна! Галина Борисовна! У меня в отделе таких Галин Борисовн!.. А говорят те, кто… нет, там не такие уж дураки… все совсем не в этом смысле… вот от этого все и происходит… и при чем тут женщина и мальчик…

– А как же, они же члены семьи… они же ведь в любом случае поддержат… это сложный процесс… у нас уже пятерых… – слышался родственник.

– И у меня в отделе… лучшие специалисты…

– Ха-ха, лучшие специалисты… так они затем и стараются быть лучшими… это ведь не впервые… у нас, например, до войны… а тоже – специалист…

– Ставь на середину стола, – приказывала бабушка.

– И что же, теперь вот всем так… нет, не могу… всякое быдло… куда ни пойдешь… это только искривляет линию…

– Ну, не так уж… вон, исправляется… скоро, говорят, будут новые…

– Саня, тебе первому. И поешь наконец, – ворчала бабушка. – Вон, уже один синяк есть.

– Нет, все не так должно… а как… я не знаю… слева, слева… и что же это… я не о том… посмотрим… горчицу… в газетах… неси самовар… он теперь будет… не верю, не верю… он так говорит… Саня, вечно ты… мальчика жаль… все исправится… китайцы тоже… возьми… пусть отоспится… сейчас вымоем и пойдем… – Все слипалось, слипалось в мягкой обволакивающей вате. – Не так… осторожнее… было… хотя… так ли уж важно… болит?.. так они же сами… конечно, но все-таки… окно оставь… что, закрыть?.. не слышу… захвати зонтик… оставь открытым… конечнобытьпостойсольтихонеболитпомажьубираемхватит. оно…ст…согл…пут…

И я отключился. Когда я проснулся, терраса была пуста. По обычаю, после обеда все разновозрастной толпой направлялись в парк, разбиваясь на группки по интересам. Женщины углублялись в безопасный днем зеленый массив. Мужчины же застревали у местного футбольного поля «Спартака», наблюдая, как грузные пузатые пожилые мужики из заводских команд месили грязь, лупцуя друг друга по мясистым икрам, падая в грязь и беспрестанно матерясь. Я тоже застывал у низкой металлической ограды, окаймлявшей поле, простаивал часами, переминаясь с ноги на ногу. Потом уже, почти профессионально занимаясь футболом в том же «Спартаке», я небрежно и снисходительно задерживался около этих грубых примитивных футбольных потасовок, отпуская компетентные иронические замечания, на которые с уважением оглядывались местные завсегдатаи, что исполняло меня гордостью и самоуважением причастности этому важному, всеми ценимому делу.

Я проснулся на пустой террасе, полежал под тяжелым ватным одеялом, пока не почувствовал нестерпимую духоту. Откинув одеяло, чуть подрагивая, опустил ноги и ступил на прогретые доски пола. Подошел к столу, привстал на цыпочки, оглядел его остатнее убранство. Взял из вазочки конфету. Потом взял вторую. Я не привык оставаться здесь в одиночестве и как заново опознавал все окружающее – кусты сирени, вваливающиеся в открытое окно, темные провалы, взблески многочисленных стекол, кое-где выщербленные, объеденные крысами, обитавшими под террасой, длинные доски пола. Повернулся и медленно направился в глубину сумрачной квартиры. Я шел вдоль стены, как слепой последовательно касаясь, прослеживая левой рукой поверхности всех предметов и стен. Вышел во вторую огромную комнату. Ощутив под рукой прохладный кафель встроенной в стену высокой печки, прижался к ней спиной. Обычно зимой с мороза втаскивали небольшие поленьица, бросали их, промороженные, с остатками снега, на металлический поддон около печки. Затем с помощью бумаги и заранее приготовленных щепок разжигали огонь. Нагибаясь, заглядывали внутрь, по-смешному надувая щеки и протирая слезившиеся от дыма глаза. Я садился на скамеечку и, пока не закрывали дверку, смотрел в пылающую пещеру. Естественно, зачастую огонь, словно выманенный моим или чьим иным пристальным взглядом, выплескивался наружу. Он моментально охватывал весь деревянный обиход тогдашних насквозь деревянных обиталищ. С дома он перекидывался на соседний – и пошел! и пошел! Хватало каких-то часов, чтобы пламя объяло всю охватываемую взглядом Москву. Ну, да не мне вам рассказывать. Да все и не так. Вернее, все так, да не в том смысле и не в то время. Да и вовсе я не про то.

Тут издали донесся резкий кошачий весенний голос. Тягучий, противный, но манящий. Привлеченный им, я медленно двинулся в сторону террасы. Я шел, чуть склонив голову, по дороге оглядывая знакомые мне стены жилища, увешанные знакомыми разномерными фотографиями различных родственников различных времен. Только однажды мое внимание отвлек портрет молодцеватого человека в старой военной форме и с шашкой, сжимаемой между коленями обеими руками. Его круглое улыбающееся усатое лицо казалось удивительно кошачеподобным. Внизу какой-то изящной закорючкой был выведен «1913 год», а рядом имя фотографа. Ненадолго задержавшись, я снова продолжил свой путь.

Зажмурив глаза от разнообразных резких бликов, отражаемых бесчисленными стеклами мелко разгрифленных окон, я вышел на светлую террасу и подошел к распахнутым ставням. К ним вплотную подступали прямо врывавшиеся в дом, густо разросшиеся кусты разнообразнейших пород. Бывало, в отдельные, наиболее погодно-климатически благоприятствующие года их буйство переходило всякие границы. Подгоняемые теплыми дождями и жарким солнцем, они стремительно заполняли все свободное пространство двора. Мощные стволы пробивали стены жилых домов и вползали в помещение, опутывая мебель, убранство комнат, предметы быта, не оставляя ни малейшего жизненного маневра. Тяжелая влага душных испарений заполняла квартиру. Порой ветви и стволы хватали, опутывали нерасторопных, заспавшихся людей. Вырваться из их корявых объятий не было никакой силы. Они что-то шептали на ухо, уговаривали, утешали и увещевали, постепенно поглощая, растворяя человеческий организм. И таких попадалось не мало. Потом же, укрепившись, разросшись, они просто хватали на бегу, затягивая в себя. Они выбрасывали гибкие стремительные отростки в соседние дворы, на крыши соседних домов, заполоняя и поглощая их. Вскорости весь город был опутан заполонившими его растеньями. Проезжавшим стороной на безопасном расстоянии путникам это издали представало пышным, немного диким, беспорядочным пиршеством безумствующей, освобожденной природы. На всякий случай они делали большой крюк, огибая шевелящееся живое зеленое месиво. Однако же постепенно внутри его зарождалась какая-то иная, своя приспособившаяся жизнь. Мелкие существа, напоминавшие эльфов или гномиков, ускользали от хватких жестких корневых петель или колец ветвей, перебегали с места на место, протягивали связь, устраивали поселения. Тут же возводили строения, прихотливо изгибавшиеся среди переплетения стволов, принимавшие изощренную форму пустых объемов среди хитросплетения стволов, веток и корней. Начали налаживаться экономика, торговля, транспорт, культура, даже туристические обмены со свободными территориями. Постепенно растения, выживаемые с места своего недавнего владычества, вынужденно уступали медленной упорной настойчивости людей. Все постепенно возвращалось к первоначальному статусу. Мало кто мог припомнить совсем недавнее растительное безумие, словно его и не было. Да и было ли оно? Не знаю. Никто не смог мне доказать этого в неопровержимой достоверности. Да и вообще я совсем не о том. Я совсем, совсем о другом. О не менее мучительном, но личном.

Выглянув из окна, на круглой проплешине как раз под собой я обнаружил сидевших в небольшом отдалении друг от друга двух жмурящихся кошек. Вернее, кота и кошку. Изредка они как бы безразлично обменивались отвратительными тягучими воплями. Я прокричал им что-то подобное же, но они нагло даже не обратили на меня никакого внимания. Я поискал под рукой, чем бы таким запустить в них. Не обнаружив ничего достаточно тяжелого, нащупал только какой-то отскочивший жесткий маленький кусочек оконной замазки. Я запулил им в предполагаемого кота, но промахнулся. Я был чрезвычайно этим раздосадован. Под рукой не было ничего иного. И тут в моей голове возникла грандиозная идея, кстати, не раз посещавшая меня, но доселе не имевшая возможности быть осуществленной. Я быстро и воровато оглянулся. Никого. Откуда-то издали доносились голоса, но однозначно определяемые мной как чужие. Не голоса моих родственников. Я имел время и был волен в своих поступках. Еще раз огляделся по сторонам. Никого. Силы стремительно возвращались ко мне. Я почувствовал необыкновенную упругость во всем теле и возбужденность. В голове моментально выстроился хрустальный образ и прозрачно чистый план действий. Я бросился назад в темные комнаты. Во второй из них в углу обнаружил бабушкину аптечку. Она крепилась достаточно высоко. Я приставил стул и открыл ее. Оттуда посыпались многочисленные, переполнявшие ее упаковки, пачечки различных лекарств, трав и бинтов. На верхней полочке за маленькой изящной тоненькой дверцей я обнаружил чаемый, темный, полный почти до горлышка пузырек. Сполз со стула, подобрал с пола все повывалившееся. Держа пузырек в зубах, взобрался опять на стул, запихнул все обратно в аптечку и прижал дверцей. Внимательно вторично осмотрелся вокруг, заглянул под диван и шкаф, дабы не пропустить ничего, не оставить следов своих коварных поисков и не быть впоследствии обнаруженным. Это могло привести к неприятным последствиям в виде наказания самым болезненным, ущемляющим достоинство и унижающим способом. Увы, мы знавали подобное, потому, естественно, были чрезвычайно предусмотрительны. Я посмотрел на большие круглые часы на стене. На них значилось два часа дня, и соответственно обычному распорядку подобных прогулок назад компанию следовало ожидать где-то около четырех. Значит, в моем распоряжении оставалось около двух часов – вполне достаточно. Еще раз поползав на коленях, не обнаружив никаких возможных улик, удовлетворившись осмотром, я вскочил и помчался на террасу. Снова глянув через подоконник, обнаружил тех же самых беспардонных кошек. Сбежал с крыльца, нагнувшись и продравшись между цепляющихся страшных кустов, очутился на той самой прогалине, вспугнув-таки своим появлением упомянутых тварей. Зубами вырвал резиновую затычку из горлышка пузырька. Легкий, терпкий запах будоражаще ударил в ноздри. Это была настойка валерьяны. По-простому – валерьянка. Наклонившись, я вылил, даже вытряс весь пузырек на жестковатую, пересохшую землю, делая круговые движения, тщательно уснащая это место пахнущим, неодолимо завлекающим зельем. Затем бросился обратно на террасу. Перевесившись через подоконник, стал наблюдать.

Прошло совсем немного времени – и началось. Первыми объявились вспугнутые мной знакомцы. Они шли чрезвычайно странным способом, стелясь вдоль земли на подогнутых лапах, вытянув вперед оказавшиеся неожиданно длинными шеи. Подползая к манящему магическому месту, они, чуть-чуть склонив в сторону головы, стали сосредоточенно лизать землю розовыми острыми язычками. Они яростно лизали, не обращая на меня никакого внимания, хотя я, перевалившись через подоконник, нависал над ними, почти касаясь их опущенным вниз лицом. Хватал руками, оттаскивал в сторону, но они не обращали на меня никакого внимания. Они, выворачиваясь из моих рук, опять тянулись на манящий, опьяняющий их запах. Они не обращали внимания и друг на друга, упираясь головами, сталкиваясь телами, расходились, снова сходились, не ощериваясь и не поднимая друг на друга свирепые лапы. Тут появился третий черный, огромный, осторожный кот. Он шел, словно ведомый каким-то таинственным манящим звуком или голосом. Шел медленно, но верно и неумолимо. Подойдя, он просунул голову между двумя первыми и, переступая ногами через их туловища, принялся яростно лизать землю. Все трое лизали так увлеченно и неистово, словно стараясь снять верхний прикровенный слой этой бренной земли и проникнуть в таинственный, черный, зияющий, манящий, обещающий неведомо какие блаженства провал. Стали подходить другие. Подходили тем же манером осторожных, словно завороженных, заколдованных невест. Сверху я наблюдал их крупные энергичные головы, прижатые уши, напряженные лопатки, хребты и лапы, прямые прутообразные хвосты. Количество их стремительно нарастало. Они появлялись со всех сторон. Они хлынули отовсюду – выползали из кустов, из-под террасы, спрыгивали, рушились на головы собратьев откуда-то с высоты, промелькивая своими крепкими телами прямо у меня перед глазами. Количество их становилось неисчислимым, неимоверным. Они шевелились внизу как переплетающийся, вздрагивающий клубок поблескивающих червей. Меня передернуло от отвращения. Я сполз с подоконника и перевел дыхание.

Снова на мгновение взглянув вниз, с гримасой омерзения я отвернулся и помчался в кухню. Голые ладошки моих ступней звонко хлопали по отполированному паркету пустых прохладных комнат. Под старым полуржавым умывальником на кухне отыскал огромный металлический таз, схватил его, поднял к умывальнику и сталнаполнять водой. Она, журча, перекрученно посверкивающей струей медленно вливалась в таз, который не вмещался в достаточно маленький умывальник. От меня требовалось достаточно усилий, чтобы удерживать огромный плоский сосуд в равновесии.

Но я обнаружил в себе неимоверную, неведомо откуда взявшуюся силу, прямо мощь, и сноровку. Я схватил таз за края цепкими пальцами и понес его на уровне груди на подгибающихся тоненьких ногах. Удивительно редкие капли отмечали мой долгий путь из кухни по изогнутому коридору, сквозь отворенную ногой высокую, тяжелую, профилированную дверь в большую комнату, по ее диагонали в другую и, наконец, на террасу. Взгромоздив тяжеленный таз на подоконник, отдышался. Выглянув наружу, я увидел, что кошки ползали друг по другу уже многочисленными слоями. От них шел слитный, отвратительный, склизкий звук сопения и причмокивания. Они сами были какие-то влажные, блестящие, бликующие под редкими прорывающимися к ним лучами света. Я отвернулся и глянул вверх. Там, над нами, проглядывая сквозь воздетые вверх корявые ветки, синело чистое, ослепительное небо. Таз на подоконнике тускло посверкивал как неумолимое сосредоточенное в себе орудие возмездия. Прозрачная вода легко покачивалась, немного взволнованная предстоящим. Я посмотрелся в нее и обнаружил свое чистое отражение. Можно было начинать. Я постоял, сосредотачиваясь и выверяя время. Мои руки оставались на краях таза, придерживая его. Я напрягся, подрагивая, пытаясь внутри себя определить точный момент. Наверное, я несколько переждал, потому что внутреннее напряжение намертво сковывало пальцы моих рук. Я как будто не мог уже сам распоряжаться ими. Наконец что-то сверху осенило меня, мои мягкие, пластичные, прохладные пальцы сами разжались, и могучий водяной поток хлынул вниз из опрокинутого таза на это огромное страшное скопище шевелящихся внизу тварей. Несколько мгновений я стоял словно восхищенный в иные пространства, отключенный от всего, не слыша ничего и не видя. Затем я был пробужден неимоверным воем и визгом. Что тут случилось! Что тут случилось! Что тут произошло!

Дикий, нечеловеческий, раздирающий душу вопль донесся снизу. Кусты словно опрокинулись под тяжестью безумной, обрушившейся на него массы бросившихся врассыпную кошачьих обезумевших тварей. Я застыл в ужасе, не имея сил праздновать свершившееся возмездие. И в это мгновение снизу, вырастая на уровне моего лица, объявились медленно поднимавшиеся, восходившие какчерные солнца, выплывавшие три огромные мохнатые морды с расширенными немигающими глазами и ощеренными ртами. Они яростно глядели на меня, нарастая, заслоняя все свободное пространство, размываясь в очертаниях по краям, протягивая ко мне пакостные когтистые лапы. Я отступал, отступал назад, но они неумолимо нарастали и нарастали. Я пятился.

Плавно преодолев подоконник, они вплывали в комнату, ширясь и увеличиваясь непомерно. Я отступал. Пятился. Я уперся спиной и голым затылком в дальнюю стену террасы. Они нависли прямо над моим лицом, вглядываясь тремя мерцающими зрачками в каждый мой расширенный глаз. В это время со страшным металлическим грохотом рухнул с подоконника и медленно покатился по полу металлический таз. Я упал.

Возвратившиеся взрослые обнаружили меня валявшимся без сознания на теплом, прогретом солнцем полу возле окна. Меня перенесли в кровать. Меня нельзя было трогать.

Наутро меня разбил паралич.

Алфавитный указатель произведений Д.А. Пригова, включенных в том

67! – говорю я

А

А в принципе, кого можно убить?

А вот история не менее странная

А вот Милицанер стоит

А вот Москва эпохи моей жизни

А вот повторная прогулка по современной москве

А вот свинья – ее и Бог обидел

А вот совсем невероятное

А вот стоит милицанер. Душою жив

А вот стоит милицанер. Все эти прихоти погоды

А вот страна скорбит о бедном Пушкине

А вот Цзян Цинь – боярыня Морозова

А подтянем-ка ракеты

А то вдруг из-под ногтя вылезет

А то вдруг налетит откуда-то

А то вроде бы и вовсе ничего

А то крылья, крылья приладят

А то кто кого ударит по харе

А то кто коснется кошку

А то кто сам себе руку на грудь

А то понастроят палочек над бездной

А то прыг, прыг – да и в некую сеточку

А то сам весь хрупкий

А то стоишь, вроде, не двигаешься

А что же получается в сумме всего

А что Москва – не девушка, не птица

А что он, клоп? – в том не его вина

А что, и мумия ведь

А что? – вот такие ребята рождаются

Абсурдное доказательство

Адмирал Ушаков

Американец – это враг

Альпийский разговор

Ангинная глина земли

Антинаучное доказательство

Антисемит пригрел семита

Анто – муж прекрасной Тийу

Арафат – он был нам друг

Арбайтер, арбайтер, ночью

Артист-художник есть по сути

Артиллеристы, Сталин дал приказ

Арык засыпав листьями

Афанасий, Афанасий

Ах ты, пизда-душка

Ах, как меня одна японка любила

Ах, мой зуб больмя-болит

Ах, сгубила меня политика

Б

Беги ко мне, родная мышь

Беда какая! За остаток дней

Бедные южные корейцы

Без видимых на то причин

Безумц Иван – безумец первый

Берем, к примеру, Гоголя

Битва за океаном

Блестит блестящая селедка

Близь немецкой деревушки

Блистательн неба синий пласт

Бородино («Вот ты не отдалась Наполеону!»)

Бородино («Скажи-ка, дядя, ведь недаром»)

Будто бы яркая жизнь протекает

Будь на то моя воля

Буря мглою небо кроет

Бывает, невеселые картины

Бывало, что зима в разгуле

Был генерал, а стал упырь!

Был летний день в безоблачной Эстоньи

Был милицанером столичным

Был тихий вечер среднерусский

В

В Беляево возле пруда

В будущем как-нибудь детское тельце

В буфете Дома Литераторов

В ведре помойном что-то там гниет

В году там двадцатом-тридцатом

В детстве я хотел убить Гитлера

В железном бункере своем

В жизни всегда есть место для подвига

В кружок, товарищи, собьемся

В Ленинграде стихи почитал

В людях совести уж нет

В магазине я гуляю

В минуту жизни сложную

В поздних годах я хотел убить Вучетича

В поле сыром, среди кухни по осени

В политических кругах Запада

В полуфабрикатах достал я азу

В предместье Лондона

В припорошенном полушубке

В саду ботаническом когда я был

В самолете в очереди в туалет

В своей кипе идет еврей

В снегах ли русских под Рязанью

В современных условиях, когда

В те времена певал им Дант

В той же закономерности сдвинем

В ходе развития законы естественные

В юности я хотел убить Сталина

В Японии я б был Катулл

Вася, Васенька, пойдем

Вашингтон не покинул

Вдали Афганистан многострадальный…

Вдарил вот морозный март

В долине Дагестана

Вдруг мне показалось, что на улице зима

Ведь вот ведь – малое дитя

Великокаменный мститель

Верный сержант

Верю

Вечер мучительней, чем мотылек

Вечер. Тени отпустило.

Вечно живой

Видел я как люди от любви плачут

Видением Москвы прекрасной

Вижу реаниматолог

Виноградье ты мое, виноградье!

Висит безутешная пташка

Внимательно и долго всматривался я в себя

Внимательно коль приглядеться сегодня

Воздух колышет соседнего сада

Возле города Ростова

Вопрос о хорошем вкусе

Ворона где-то там кричит

Ворошилов и конь

Восточные женщины рая

Вот американский Президент

Вот бомбой изничтожит враг

Вот букашка по руке мальчика ползет

Вот булочная до шести

Вот бьется девушка-змея

Вот в Вологде как-то проездом я был

Вот в отличье от иных

Вот вам кажется я умер

Вот вверху там Небесная Сила

Вот ведь как оно бывает

Вот взять того же Рейгана

Вот вижу: памятник Ленину в Ташкенте стоит

Вот вхожу я в воду черную

Вот говорят, что наши люди

Вот говорят: все переменно

Вот гонка страшных воружений

Вот дождь идет, мы с тараканом

Вот Достоевский Пушкина признал

Вот евреи на Ливан

Вот жара вонзает жало

Вот жаркая, словно Освенцима печь

Вот женщины танцуют между столами

Вот и забыли председателя

Вот избран новый Президент

Вот к генералу КеГеБе

Вот какие слова с детства в душу запали

Вот Китай на вьетнамцев напал

Вот котеночек бежал

Вот купил свининки

Вот лебедь белая Москва

Вот Ленинград был Петербургом

Вот мериканец – чистый ворон

Вот мериканцы не хотят

Вот милицанер стоит на месте

Вот могут скажем ли литовцы

Вот мое детство, малоспособное

Вот молодежь ко мне приходит

Вот мороз, а вот те солнце

Вот моя Индия – северный край

Вот мышка побежала и споткнулась

Вот мышь по дому ночью ходит

Вот на девочку пожарный налетел

Вот наш шустрый мэр Лужков

Вот он Рейган к себе их манил

Вот он, вот он – конец света

Вот она какая

Вот оно, так сказать, небо

Вот опять они в Гренаде

Вот пионер поймал врага

Вот плачет бедная стиральная машина

Вот пожар развел пожарник

Вот помню, я в гостях сидел

Вот порушен в Польше мир

Вот представитель наш в ООН

Вот придет водопроводчик

Вот пчелы мудрости там – Дима или Ося

Вот раз они меня обидели

Вот Рейган уж совсем – того!

Вот русский – он дитя малое

Вот рыба карп – ее берут

Вот советский патриарх

Вот список моих хороших или просто знакомых

Вот спит в метро Милицанер

Вот так всегда вначале

Вот ты говоришь, Орлов

Вот у Горького Максима

Вот у Грузин есть Руставели

Вот у них там, у французов

Вот у окошка как-то я

Вот устроил постирушку

Вот ходим, выбираем малость

Вот юноша прекрасный

Вот я давлю тараканов

Вот я искал любви и Родины

Вот я курицу зажарю

Вот я читаю: летчик

Вот, говорят, милицанер убийцей был

Все глохнет у порога зданья

Все хорошо у нас в стране

Всем памятен нам носорог

Вспоминаю свое далекое, но вполне конкретное

Вся жизнь исполнена опасностей

Всякая мало-мальская свобода

Вчера под окнами моими

Вчера починяя сбитые ступеньки крыльца

Вчерашний день в часу шестом

Вы нас били и били

Высокие слова Конституции

Выступает губернатор

Выходит пожилой крестьянин

Выхожу я на улицу Волгина

Вышел зайчик погулять

Г

Гавриил, Гавриил

Гамельн

Гардемарин гардемарину

Гармонист, ты, гармонист

Где букашке-таракашке

Где с ласточкой Катулл

Где ты, веселый и горький?

Генерал Каледин

Генерал-лейтенант (двухзвездный генерал)

Генерал-майор (однозвездный генерал)

Генерал-полковник (трехзвездный генерал)

Генералиссимус – это и вовсе вне сферы

Гефсиманский сад

Гитлер подкатывает к Москве и вопиет

Глазного дна в нас тьма не доносила

Гланды гладили лингам

Глубокомысленное доказательство

Глядишь на фотографию

Гляжу – а он в подвале корчится

Говорят: нет зла, есть отсутствие добра

Голос слышен на частотах

Горел закат слезою ягодной

Господь забыл свои места

Государство – это отец, его мы боимся и уважаем

Грибочки мы с тобой поджарим

Гуляют люди в тихом парке

Гундлах нахально хаял Глаху

Д

Да здравствует территория, народ, да и КПСС

Да, время безнаказней вора!

Да, он ужасен, но не ужаснее, чем вся остальная

Да, сердце у Милицанера

Да. Вот так. Песня слез и мяса

Давай, взбодрим грузинского чайку

Даже в мерзостном клопе

Двадцать рассказов о Сталине

Две параллельные! – четко говорит Эвклид

Две юные совсем девицы

Двое видят из машины

Двое, выглядывая из машины

Двумя большими ветхими снопами

Девять дырок в человеке

Делегат с Васильевского острова

Дело было вечером

Дело мира в основе проиграно

Деревья голые стоят

Дзержинский

Дитя бредет по мокрым лужам

Дмитрий Донской

Дневная

До восьмьдесят восьмого года

Доказательство верой

Доказательство от обратного

Документ № 1. Открытое письмо

Документ № 2. Открытое письмо

Документ № 3. Открытое письмо

Докучали Докучаеву

Дом вокруг печки на четыре стороны стоит

Домик вот в Ростове есть

Домик Максима Горького

Дорога. Песни северного Орфея

Дрожащий кусок мякоти

Другое мясо хочет и должно быть

Друзья мои, о чем писать!

Друзьям

Духовной пищею томим

Дуче

Душа не Мает Ся

Душа незаметна, потому что легка как дымка

Дядя Рейган, помоги!

Е

Евгению Анатолиевичу Попову по случаю его женитьбы

Еврей тем и интересен, что не совсем русский

Еврейских людей осуждать нам не должно

Едет рыцарь по болоту

Екатерина и Пугачев

Ел шашлык прекрасный сочный

Если бы мне быть рожденным женщиной

Если бы мне вырости с семье коммунистов

Если взять – государство и окинуть взглядом

небольшое такое предприятие

сторублевую бумажку

Если смысл жизни в нас самих положен

Есть метафизика в допросе

Ехал я из Берлина

Ехал я к делянке дачной

Еще немного

Еще про то, как один, веря внутреннему голосу

Ж

Желябов жабу обложил

Женщина как лошадь вьючная

Женщины особенно страдают в этом мире

Жестока, жестока наша жизнь

Живой декабрьский снежок

Жизнь безумная такая!

Жил я тихо поживался

Житейское доказательство

З

За нами

За нравственность я мелкобуржуазную

За тортом шел я как-то утром

Завешен день водой скользящей

Заметил я как тяжело народ в метро спит

Захожу в бар

Захожу в пустой сарай

Звезда Кремля

Звезда над Грузией горит

Звезда пленительная русской поэзии

Звенит зурна и бубен звонко

Здравствуй, здравствуй – всяко

дивный Рейн

жопа с маслом

колобок

хуй

Знает ли Казань милость?

И

И вдруг я делаюсь на миг вечно свободен

И возвращается печаль в круги свои

И вот еще, под человеком разводится костер

И много, много всяческих подобных

И мышь прекрасна, и вошь прекрасна

И смертью врагов попрал

И твари ползущей из разных щелей

И эта ночь! – Баммм!

И это море, из-под спуд

И я был честный гражданин

И, в результате, придем к некой вариантности

И, вообще, соприкоснемся с каким-то

И, наконец, если все это вместе взять

Иван Сусанин

Идеологическим подспорьем врагу

Иду домой, душа поет как птица

Иду по Ленинграду и вижу

Известно, что можно жить со многими женщинами

Изокефалия фекалий

Изучение звучания «Кабаков»

Или вот о том, как двое выпали из самолета

Или вот, как несмотря на все понятные ожидания

Или другая совершенно непонятная история

Или еще, как некто заболев неисцелимой болезнью

Или человек, попавший в самое пекло битвы

Или, к примеру, человека хватают за волосы

Имя бога

Индейска курица индейка

Инсект посек инспектора

Интеллигент: Что живет, живет, а потом умирает?

Июньский необременительный свет

К

Как в узком смысле можно назвать хлеб

Как впредь положенная птаха

Как жаль их трехсот пятидесяти двух юных

Как мелки с жизнью ваши споры

Как много ласковых забав

Как можно – в узком смысле назвать плюшевого медвежонка

назвать Беляево в узком смысле

назвать Все в узком смысле

назвать женщину в узком смысле

назвать нечто неузнаваемое в узком смысле

назвать Россию в узком смысле

Как мы себя безумно гоним

Как назвать человека в узком смысле

Как передать пугливость расстояний

Как понять

Как посыпет страшный дождь

Как представишь, что в тебе

Как прекрасны два чистых мужчины

Как пыль, прибитая к земле

Как раньше немцев славно били

Как страсти мучают людей

Как страшно жить в безжалостной истории

Как тело подвержено порче

Как умирают вокруг!

Как чистой воды Бонапарта

Как я понимаю – при плановой системе

Как будто я и не жил среди этих

Как-то дело было, помню

Как-то советский маршал Градов

Какая прелесть – старичком

Какая тишина!

Какая-то дума в душе нарастает

Какие страсти на лице

Какое лето – скука, зной

Какое счастье, боже мой!

Какой же надо достичь степени величья

Какой неудобоваримый

Какой убыток Государству

Калинин и девочка

Канадец грозный как под Ватерлоо стоит

Кант

Капитан – это можно выразить как хорошо

Кацап поцапался с ЦеКа

Кекелка как коала

Кирасир

Кирасира

Киргиз-кайсацкая орлица

Китаец маленького роста

Китайцы скажем нападут

Клевещет Рейган распроклятый

Клеопатра

Коврик, на котором умирала моя собачка

Когда б товарищ Кириленко

Когда б Цветаевой Марине

Когда большая крокодила

Когда бывает москвичи гуляют

Когда был папа маленький

Когда в больнице я лежал

Когда в Наталью Гончарову

Когда во Тбилиси проездом я был

Когда душа худеет ходко

Когда звонят и на порог

Когда здесь воссияли две известных бездны

Когда здесь на посту стоит Милицанер

Когда здоров – так всем ты нужен

Когда идеи славные Чучхе

Когда из-за облака Милицанер

Когда изныли мои кости

Когда Москва была еще волчицей

Когда Москва заводит песню

Когда на этом месте древний рим

Когда один в виде Небесной Силы

Когда по миру шли повальные аресты

Когда придут годины бед

Когда пятая квантунская

Когда советский человек

Когда там над живой Россией

Когда твои сына, моя Москва

Когда я в Ленинграде был

Когда я помню сына в детстве

Когда я работал на ЗИЛе было дело

Когда я размышляю о поэзии, как ей дальше быть

Коль дадены б всем были силы

Коммунисты восклицают

Комсомолец комсомолицу

Конец июля. Воздух чист

Конечно, эти вот евреи

Корни растений живых

Корябает мышь и смиренно

Котлетки – милые котятки

Кошечка бегает, глазом сверкает

Красавица взирает страстно

Красив! красив – сознаюсь я себе

Кругом убогие селенья

Круто кверху забирает

Крылатая осень стоит над Москвою

Крыса выползла внаружу

Ксения, Ксения

Кстати («Какой-нибудь Григорий златоустно»)

Кто видел воду Гераклита

Кто выйдет, скажет честно

Кто очень хочет – тот увидит

Кто это полуголый

Кубик мяса, выструганный с далекого расстояния

Куда несет волна клозета

Куда тащит нас, тащит вес

Куда ты, смелая малышка

Куликово поле

Кунст

Кутузов

Л

Л. П. Берия

Лебедь, лебедь пролетает

Легкомысленное доказательство

Лейтенант, если выбирать между плохо и хорошо

Лепили мы с Орловым

Летит ворона над Кремлем

Летчик летчику

Лечу на электричке тряской

Лиепа лапала Пилата

Лиса головкой хитрой острой

Логическое доказательство

Ложку если взять столовую

Лоскуточечки грудей

Луна проходит над полянами

Львица-женщина с ребенком

Льется песня под луной

Люблю я Пепси-Колу

Люди доброй воли: соберитесь!

Людмила Зыкина поет

М

Майор – это уже хорошо

Мальчик с маленькой пипиской

Марина Мнишек

Маршал старше адмирала

Медведь оленю говорит

Мечтам и годам нет возврата

Милицанер вот террориста встретил

Милицанер гуляет в парке

Милицанер гуляет строгий

Милицанер один гуляет

Мне нелегко в моей стране

Мне припомнилась жизнь неспроста

Мне снилось, что я сплю, когда она без звука

Мне царь милей, чем коммунисты!

Много ли родственников у смерти?

Мои мускулы железные

Мой дядя

Морская вечная волна

Морское поприще у ног

Москва – столица нашей Родины

Москиты осквернили московита

Мы – Миттераны

Мы будем петь и смеяться!

Мы были молоды с тобой

Мы возле мощного Днепра

Мы жили около воды

Мы мирные люди!

Мы проследим ход нескольких мыслей

Мышь мертвая посереди дороги

Мышь обиделась, ушла

Мясо я готовлю новогоднее

Н

На Западе есть коммунисты

На лодке посреди Оки

На птичьей полусогнутой ноге

На сцене, скрипящей дощатым ампиром

На Хисена на Хабре

На этого бы Годунова

Набежали люди в масках

Над головою Моряка

Над городом чужую чашу слез

Над опустевшею пустыней

Надо быть очень аккуратным с атомами

Надо заметить, что сдвигаясь

Наивное доказательство

Наполеон приходит в Москву и говорит

Наружу череп мой выходит

Нас всех питает сила неба

Научное доказательство

Начинаем: Веня Ролог венеролог

Начинающийся листопад

Наш Анатолий Карпов разгромил врага

Наш Господь от ихнего Господя

Не бедственное ль совпаденье

Не большой-то я любитель

Не нам ли жаворонки пели

Не побоимся этих слов

Не солнце ли спину печет-припекает

Не стал острее нож, но стала твердь нежнее

Не стоит – касаться змей

отрекаться от собственного порождения

появляться рядом с кретинами

связываться с альпинистами

спорить с казуистами

сравнивать себя с проститутками

тягаться с тяжелоатлетами

умиляться кошкам

Не хочет Рейган нас кормить

Не хочет Рейган свои трубы

Не чужды ему ни заботы

Не японская, не китайская

Небо, земля, лето, зима

Недоказательство

Немыслимый город Сыктывкар

Неожиданно припомним ряд обстоятельств

Неслышимый, день ото дня

Несметных туч пылают хоры

Нет последних истин – все истины предпоследние

Нет, думается, весь я не умру

Нет, Сталин тоже ведь – не случай

Неуловимо явен день

Неясные ощущения ночные

Никита Сергеевич Хрущев

Николай, Николай

Никому я не обязан

Никто не хочет меня слушать

Никто, никто меня не любит

Но к ночи, где тончает глаз примерный

Но пасаран

Но это безумство – как ящик по росту

Новый год, новый год настает

Ночью – это просто жуть

Ночью ли темною, полем ли чистым

Ну вот, уж космос захватили

Ну, Рейган ясно – зверь безумный

Ну, сколько съест мышонок-то зерна

О

О, баснословный дар святых

О, как давно все это было

О, коммунисты, деточки златые

О, Русь!

О, страна моя родная

Обезьяна Гутанг выходила

Обидно молодым, конечно, умирать

Обнаружить конокрадов

Обрыв обрывался и вниз уходил

Обычное дело – непогода

Один американец

Один еврей на свете жил

Один известный русский киллер

Один с половиной! – говорит Ельцин

Один! – говорит Маргарита и падает

Одна прогулка по Москве равна, пожалуй

Однажды непогожим днем

Однако же имея в запасе другой ряд

Одно мясо хочет и должно быть

Одно стихотворение

Октябрь

Октябрьский праздник в ноябре

Олень, сова, медведь и кот

Ой ты, дитятко мое

Он был крылат, как бы ветвист

Он гладит ее по узкой спине

Он жив, он среди нас как прежде

Он жизнь предпочитает смерти

Он жил как пламенный орел

Он идет из туалета

Он не китаец вроде

Он тоже ведь не из куска

Она набирает номер

Она не мать – дите пометит

Она прошла буденовской походкой

Они живут не думая

Они Москву здесь подменили

Они нас так уже не любят

Оно играет и щекочется

Онтологическое доказательство

Опера всех времен

Оптимистическое доказательство

Опустошительное чудо

Опять поляки метят на Москву!

Опять Рембрандт лежит подспудной тайной

Опять сдвинем все это и выйдем в зону

Опять у милого окошка

Орясина в рясе

Осенний день в кости неизлечим

Осенний сад. Цветы

Оскалом

Осмыслим некоторые варианты некоторых

Основатель Первой Конной

Осыпается снег с ветвей

Отец мой до середины 60-ых годов

Отойдите на пять метров

Отпечатались копыта

Офелия

Охота на слонов в Западной Сибири

П

Павел Корчагин

Павлик Морозов

Парадоксальное доказательство

Парень девушку целует

Паспорт, паспорт, документ

Патриот

Патриотическое сознание

Первая конная, пан и барон

Песни из-за стены

Песнь о лихом красном командарме

Петр I

Петр первый как злодей

Пидер гнойный и вонючий

Пиши, конечно, все что хочешь

По какой-либо принятой закономерности

По сообщеньям иностранной прессы

Посредине улицы

По черепу он монтировкой

Повесть о трижды Герое Советского Союза

Под великим океаном

Под вечер, как у меловой черты

Под снегом город сам не свой

Под этим ясным холодом отчизны

Подлый враг пришел к врагу

Подобно большому и влажному аду

Пододвинулась туч неживая стена

Подполковник – это трудно выразить

Подрались женщины ножами

Подростком я хотел убить Трумэна

Подступает опять нежилая пора

Подхожу я к мандавошке

Пожарный вороном летал

Пожарный зданье поджигал

Пока он на посту стоял

Пока он ходил в туалет

Полковник – это уже твердое хорошо

Полководец

Полурусский смысл его понятно-нечеловеческих

Полюбил я от детства Милицию

Поляки все не образумятся

Помню детские историйки

Помню: этой ночью именно

Попов родил себе Попова

Попытаемся также отвергнуть

Пора, мой друг, пора!

Посадили мы цветы

Поскольку ты сам выбирал где родиться

Посыпал снег из-под небес

Посыпал снег, выходит дворник

Посыпался снег. И чернея

Пошептались мы тут с некоторыми

Пошла сарынь как-то на кичку

Прагматическое доказательство

Пред народы сваво тела

Пред самым лежбищем народа

Предложим некоторое количество лозунгов

Представьте: спит огромный великан

Предуведомление к сборнику

«20 доказательств»

«Абрамцевский сборник»

«Азбука»

«Азбука боя язык батарей»

«Вирши на каждый день»

«Вся власть моим единственным мудрым советам»

«Высказывания»

«Девятая азбука»

«Девяносто девятая азбука»

«Девяносто третья азбука»

«Жизнь поэта»

«Здравствуй Здравствуй»

«Знаменитые прибаутки нашего времени»

«Из первого каталога обращений Дмитрия Алексаныча»

«Из шестого каталога обращений Дмитрия Алексаныча»

«Из седьмого каталога обращений Дмитрия Алексаныча»

«Имена образующиеся из чужой жизни»

«Имя отчество»

«Исторические и героические песни»

«Исчисленные стихи»

«Кого я хотел убить в разные свои возраста»

«Культурные песни»

«Милицанер и другие»

«Могила Ленина»

«Москва и Москвичи»

«Мой список умерших»

«Мясо»

«Надо писать»

«На уровне здравого смысла»

«Невероятные истории»

«Неяркие подобообразия экзистенциальных частушек»

«Номинация в узком смысле»

«Ночь над столицей»

«Ну, бля, обще!»

«Но пасаран»

«Обо всем»

«Обстоятельное повествование»

«Образ Рейгана в советской литературе»

«Обращения к гражданам»

«Одиннадцатая азбука»

«Опасный опыт»

«Официально не утвержденные основания жизни

«Первый московский сборник

«Первый последний сборник

«Песни стихи и стихоидные потоки

«Победа с минимальным преимуществом»

«По следам нарастающего чувства»

«Поименно»

«Премии»

«Прогулки»

«Продолжение»

«Продолжение рутины»

«Пять палиндромов или Николай Васильевич и Анна Андреевна»

«Родимое Беляево»

«Связи времен»

«Святой рынок»

«Слова которые я никогда не употреблял в стихах»

«Смещения»

«Стихи в чистой прозе»

«Стихи различной стоимости»

«Стихи с небольшими но необходимыми объяснительными вставочками»

«Сто первая азбука

«Так себе сборник»

«Третья азбука»

«Тридцать четвертая азбука»

«Хвостатые стихи»

«Хорошо иметь много денег»

«Хрупенькое все»

«Чего не стоит делать»

«Четыре элегии»

«Что останется»

«Что такое хорошо и что такое плохо»

«Что человеку не нужно»

Пригов о Блоке

Пригов о Достоевском

Пригов о Мандельштаме

Пригов о Маяковском

Пригов о Пригове

Пригов о Пушкине

Пригов о Толстом

Придешь ко мне сегодня вечером?

Приезжаю я к кузине

Припомнится заросший пруд

Присядет дитя на пенек

Приходит женщина-солдат

Приходит ко мне злодей и говорит

Приходит Маяковский к Мандештаму

Причинно-следственный отдел

Про то сья песня сложена

Пробить затылочек – и это

Пройдут года, настанут дни

Проносись, моя жизнь, проносись!

Пропала ягода малина

Против себя не погрешу

Проходил я вдоль Оби

Прошиты желтоватой нитью

Прощай, родной, ты нас родил

Прудон

Прямое доказательство

Психологическое доказательство

Пусть старики живут на свете

Пушкин выкладывает

Пушкин, Пушкин, ты могуч

Пытаясь разобраться в тайных различаях

Р

Равнинной местностью, по пояс

Разговор случившийся после многих

Разлука, слезы, суета

Рассматривание по телевизору чужой прогулки

Растите умными-здоровыми

Растрепанность живой земли

Расцвел цветок небесный Авлик

Рахиль Бухарина по харе

Ревлюцьонная казачка

Рейган рыгает на герлу

Робко кушает котлету

Русские полководцы

С

Сбоку – полоз, сверху жесть

С божественной улыбкой лисьей

С горки саночки бегут

С женою под ручку вот Милицанер

С трагическим усердьем слежу я за нашим временем

С тремя он ранами приходит

Самсон приходит к Далиле и говорит

Светлейший

Свеча горела на столе

Своими Рейган подлый трубами

Семен Ефимыч Зорин

Сентябрь

Сидел известный пианист

Сижу с тарелкой творога

Сила, если шире взять

Сиротливо бродит кошка

Сияет солнце поздней осени

Скажем самим себе несколько

Скажем, вот она – Японья

Скажи мне, человек искусства

Скажи-ка твое имя отчество!

Скользит таинственный обходчик

Сколько девушек-красавиц

Сколько из здесь проживающих

Скульптору Орлову

Следующий, маршал, уже сам о себе

Слуга отечества

Смотри, Орлов, ведь мы живем не вечно

Снег засыпает местность лесную

Снега насыпало – страсти большие

Снова сдвигаем в соответствии

Собака бегает голодная

Сова оленю говорит

Совершенно непредсказуемая история

Советский воин Мироненко

Совы (Советские тексты)

Соки-воды

Сократ

Солдат – он мертвый по определенью

Соль солона, как для домохозяек…

Сонет

Спокойное озеро. Тихо кругом.

Спускается вечер, и день-пилигрим

Сталин и Аллилуева

Сталин и девочка

Сталинградская битва

Стало так тоскливо жить

Старинная повесть весеннего дня

Старинный спор святых имен

Старушечьи мелкие слезы

Старушка думает о счастье

Старый сад

Стирал носки я по-над речкой

Стихи про Григория Ефимовича

Стою у края электрички

Стою у памятника Пушкина

Стояла теплая зима

Страна, кто нас с тобой поймет

Странна ли, скажем, жизнь китайца

Стремительным смелым набегом

Сувана Фуми фасовала

Суворов

Судак развратный выходил

Суровый герцог Каганович

Сырая ночь мохнатой лапой

Т

Так во всяком безобразье

Так вот она какая, смерть!

Так вот сидишь в Беляево

Так встретились Моряк с Милицанером

Так Достоевский Пушкина признал

Так загород съедешь порой

Так они сидели

Так приятно летним утром

Так что же он есть, поэт, отдельно

Темнеет пруд. Но там, за ним

Теперь поговорим о Риме

Тетя Мотя, наш отряд хочет видеть поросят

Тля на Ялту налетела

Товарищи! В канун великого праздника Революции

Тогда в России дождь грибной

Толпа летит сметая все преграды

Тонкая, еле видимая мясная нить

Трагедья малого листка

Третье мясо хочет и должно быть

Три битвы

Трудно быть руководителем

Трудно жить на свете порой

Трудно с Рейганом нам жить

Тучки небесные – вечные странники

Ты думаешь честно и просто

Ты, главное, смотри как мочится

Тяжелый глянец отсыревших дней

У

Убили бедного Версаче

Уж как народ избаловался

Уж лучше и совсем не жить в Москве

Уж полурусская Россия

Ужас ведь цивилизацьи

Улисс взялся за ус зулуса

Усни, родимый Ленинград

Утренняя («Я вижу долины, за ними вдали»)

Ух, какие страшненькие

Учитель меня понимал

Ф

Фаталистическое доказательство

Фауст

Франциск

Франциск Ассизский

Х

Химера в храме охерела

Хлебников в Петербурге

Холмики, поросшие травой

Хорошо иметь много денег – В огромном дворце

Катить мимо начинающих светиться

Кругом море, песок, яхты

Купишь себе все Беляево

Летишь в самолете

Не утруждая себя подлыми расчетами

Оно само по себе хорошо

Прибегают девушки

Прибегают дети

Приезжают иностранцы

Приходят, убивают

Приходят

Хорошо!

Хочу за мир бороться против США

Хочу кому-нибудь присниться

Хочу я видеть много больше

Художественное доказательство

Художник Исаян

Ц

Царевич Димитрий

Центральный комитет КПСС […] – Александр Сергеевич Пушкин

Достоевский Федор Михайлович

Лев Николаевич Толстой

Лермонтов Михаил Юрьевич

Пригов Дмитрий Александрович

Ч

Чапаев

Чего нету в Беляево

Человек без имени

Человека нельзя зничтожать

Чем советский наш еврей

Чем этот день мутней преданья?

Чем я, скажем, не медведь

Черный страшный брадобрей

Четвертое мясо хочет продолжать

Что будет, если сложить Аз и я?

Что в память бедную запало?

Что же так Рейган нас мучит

Что же это такое

Что же это, твою мать

Что женщину томит и гложет

Что за глупая мамаша

Что можно еще сказать о Пригове

Что мы защищаем

Что останется, если – из городничего

из художественного

из авокадо

из буддизма

из варева

из домкрата

из душегуба

из зонтика

из компьютера

из красавицы

из Москвы

из очевидного

из паука

из песни

из профессора

из прыжка

из табуретки

из торжества

Что Рейган? – ну еще четыре года

Что случилось? что случилось?

Что человек бывает лысым

Что человеку не нужно? – Человеку не нужен заяц!

Человеку не нужен керосин!

Человеку не нужен лед!

Человеку не нужен парламент!

Человеку не нужен соблазн!

Человеку не нужен стриптиз!

Человеку не нужен табурет!

Человеку не нужен хулиган!

Человеку не нужна банальность!

Человеку не нужна геополитика!

Человеку не нужна заботливость!

Человеку не нужна злость?

Человеку не нужна кожа!

Человеку не нужна литература!

Человеку не нужна обуза!

Человеку не нужны пауки!

Человеку не нужна память!

Человеку не нужна подкова!

Человеку не нужна поспешность!

Человеку не нужна слава!

Человеку не нужна смерть!

Человеку не нужна старость!

Человеку не нужно обжорство!

Человеку не нужно тождество!

Человеку не нужны жиры!

Человеку не нужны калоши!

Человеку не нужны клопы?

Человеку не нужны обязательства!

Человеку не нужны свойства!

Что я видел и что я знаю

Что-то вот рука болит

Что-то вывихнулось время

Что-то очень мне не спится

Чтоб понять, чтоб понять

Чтобы режим военный утвердить

Чудище ты юдище

Чумные статуи. Что мне до них?

Чьи-то пересказы бывают порой

Ш

Широка страна моя родная – от 20-й долготы

Широка страна моя родная

Шостакович наш Максим

Штатские – они все в Штатах

Э

Эй, пойди сюда, нога!

Эротические всхлипы мяса

Эти мелкие домишки

Это что же там светится, няня?

Этот мир придумать мало

Ю

Юрий Гагарин

Я

Я – маменькин сынок

Я брел по берегу моря

Я был порой велик как Данте

Я вам скажу последнее прости

Я вернулся в мой город

Я верю, мне жизнь улыбнется

Я видел замок за прудом

Я видел как образуется

Я видел как падали люди с отвесной стены

Я видел мощные пожары

Я виноват

Я в общем-то пишу несложно

Я в общем враг нововведений

Я все это вижу откуда-то сверху

Я вышел в поле погулять

Я вышел на улицу – что там еще

Я еду фронтом золотым

Я женщин не люблю, хотя вот

Я жил в года, когда свистали пули

Я жил нехитро и немножко

Я знал собаку Мурри

Я иду тропинкой узкой

Я иду, как положено пешеходу

Я куриц ел вареных, жареных

Я лез и нарвался на тонкий укол

Я люблю хоккей канадский

Я маленькая балеринка

Я не видел

Я никогда не видел Эфиопьи

Я обесславлен. Вселимся опять!

Я пил коньяк Камю и Шартрез

Я плакал, целовал кронштейн

Я положил себе за правило святое

Я помню, в детстве случай странный

Я приехал во Тбилиси

Я припомнил, что в своих стихах никогда

Я просто жил и умер просто

Я прохожу по бывшей Красной Пресне

Я расскажу вам несколько историй

Я растворил окно и вдруг

Я с Картером свыкся, хоть и он и наш враг

Я с тобою, изгнанник в быту

Я спал в саду и был носим

Я тоже жил язычеством судьбы

Я ходил здесь веселился

Я шел между створками зданий

Я шел, растеньями питаясь

Я шла Москвой, Москвой, красивой

Явилась ангелов мне тройка

Январскую стужею, зимней порою

Иллюстрации

Полуфигура в терновом венце. 1973

Цемент, металл.

Здесь и далее: рисунки

Конец 1970-х годов.

Бумага, карандаш.

Здесь и далее: портреты

Конец 1970-х годов.

Бумага, карандаш.

Здесь и далее: портреты

Конец 1970-х годов.

Бумага, карандаш.

Объекты из серии «Календари». 1980

Бумага, нитки, скрепки, тушь, фломастер, машинопись.

Листы из серии «Газеты». 1991

Газета, тушь, акрил, шариковая ручка.

Листы из серии «Газеты». 1991

Газета, тушь, акрил, шариковая ручка.

Композиции из серии «Рисунки со скотчем». 1999 – 2002

Цветная репродукция, скотч, шариковая ручка.

Композиции из серии «Рисунки со скотчем». 1999 – 2002

Цветная репродукция, скотч, шариковая ручка.

Листы из серии «Война и мир».

Начало 2000-х годов

Бумага, шариковая ручка.

Примечания

1

Переписка: Д.А. Пригов – Ры Никоновой и Сергею Сигею. НЛО. № 32 (4/1998). С. 274–275.

2

См. об этом также в «Предуведомлении издателя» к тому Д.А. Пригова «Монады».

3

Кантор-Казовская Л. Гробман Grobman. М.: НЛО, 2014. С. 26.

4

Пригов Д.А. Исчисления и установления. М.: Новое литературное обозрение, 2001.

5

Kaprow A. The Legacy of Jackson Pollock // Allan Kaprow. Essays on the Blurring of Art and Life. Berkeley, CA: University of California Press, 1993. P. 6.

6

Шаповал С. Двадцать один разговор и одно дружеское послание. М.: НЛО, 2014. С. 20.

7

В этом ДАП был близок многим своим соратникам по неподцензурному искусству (например, представителям Лианозовской школы), открывшим новые ресурсы художественного высказывания в языке и бытовании окраин, в эстетике инфантилизма и аскетизма. См. также книгу Л.В. Зубовой «Языки современной поэзии» (М.: Новое литературное обозрение, 2010), в которой автор показывает, как поэты второй половины ХХ века осваивают язык архаики.

8

См. перформанс на диске, приложенному к тому «Мысли» пятитомного собрания сочинения Д.А. Пригова.

9

Более подробно о принципах формирования собрания сочинения Д.А. Пригова см. «Предуведомление издателя» к тому «Монады».

10

Смирнов И. П. Быт и бытие в стихотворениях Д.А.Пригова//Неканонический классик: Дмитрий Александрович Пригов (1940–2007). Под ред. Е.Добренко, И.Кукулина, М.Липовецкого, М.Майофис. М.:НЛО, 2010. С. 99.

11

Указана авторская нумерация

12

Указана авторская нумерация

13

текст отсутствует

Content

Дмитрий Александрович Пригов
Моcква
Вирши на каждый день. Собрание сочинений в пяти томах

Ирина Прохорова Предуведомление издателя

Роман из стихов: «Живите в Москве» и художественный проект Д. А. Пригова Диалог Бригитте Обермайр и Георга Витте

Автобиография

Пригов Дмитрий Александрович

Oдно стихотворение

Стихи в чистой прозе

Стихи в чистой прозе (Стихи со слабыми отличительными признаками)

Четыре элегии

Вирши на каждый день

20 доказательств

Хвостатые стихи

Песни стихи и стихоидные потоки

Хрупенькое все

Невероятные истории

Слова, которые я никогда не употреблял в стихах

Стихи с небольшими но необходимыми объяснительными вставочками

Обстоятельное повествование

ИЗ «Ахматовско-пастернаковско-заболоцко-мандельштамовского компота»

Абрамцевский сборник (стихи 1969–1971)

Верный сержант

(Из разных сборников)

На уровне здравого смысла

На уровне здравого смысла

Ну, бля, обще!

По следам нарастающего чувства

Стихи различной стоимости

Официально не утвержденные основания жизни

Вся власть моим единственным мудрым советам

Обо всем

Мясо

Что такое хорошо и что такое плохо

Что человеку не нужно

Чего не стоит делать

Святой рынок

Хорошо иметь много денег

Москва и москвичи

Москва и Москвичи

Апофеоз милицанера(дабл-сборник)

Милицанер и другие

Могила Ленина

Обращения к гражданам

Из первого каталога обращений Дмитрия Алексаныча

Из шестого каталога обращений Дмитрия Алексаныча

Из седьмого каталога обращений Дмитрия Алексаныча

Ночь над столицей

Первый московский сборник

Прогулки

Родимое Беляево

Исторические и героические песни

Исторические и героические песни

Культурные песни

Три битвы

Связи времен

Высказывания

Образ Рейгана в советской литературе

Премии

Опера всех времен

Неяркие подобообразияэкзистенциальных частушек

Здравствуй Здравствуй

Но пасаран

Победа с минимальным преимуществом

Продолжение рутины

Продолжение рутины

Исчисленные стихи

Жизнь поэта

Продолжение

Кого я хотел убить в разные свои возраста

Что останется

Первый последний сборник

Надо писать

Так себе сборник

Имя отчество

Имя отчество

Опасный опыт

Скульптору Орлову

Изучение звучания «Кабаков»

Знаменитые прибаутки нашего времени

Пять палиндромов или Николай Васильевич и Анна Андреевна

Поименно

Мой список умерших

Смещения

Номинация в узком смысле

Имена образующиеся из чужой жизни

Азбуки

Азбука

Азбука боя язык батарей

Третья азбука

Девятая азбука(значений)

Одинадцатая азбука(сакраментальных вопросов и ответов)

Тридцать четвертая азбука(разговоры об искусстве)

Девяносто третья азбука(напримитивнейшая)

Девяносто четвертая азбука(памяти и посыланий)

Девяносто девятая азбука

Сто первая азбука(прямых имен)

Проза

Человек без имени (из судебной хроники спец. пользования)

Совы (Советские тексты)

Некрологи

Что можно еще сказать о Пригове

Живите в Москве

Алфавитный указатель произведений Д.А. Пригова, включенных в том

Иллюстрации

Примечания