Дмитрий Александрович Пригов

Монстры

Чудовищное/трансцендентное. Cобрание сочинений в пяти томах

Ирина Прохорова

Предуведомление издателя

Общим местом в рассуждениях об искусстве второй половины ХХ века и, соответственно, о творчестве Дмитрия Александровича Пригова (ДАП), стали два постулата. Первый, с легкой руки Энди Уорхола, апеллирует к отказу художника от создания единичных, уникальных шедевров в пользу производства серийного культурного продукта. ДАП свой художественный имидж строил на ироническом переосмыслении понятия «стахановца», «передовика труда», перевыполняющих ежедневную норму работы. Он называл собственную невероятную поэтическую активность «безличным количественным проектом», утверждая, «что только беспрерывное письмо позволяет найти что-то новое».

Второй постулат утверждает приоритет поведенческой тактики современного художника перед созданными им произведениями. ДАП в предуведомлениях и интервью неоднократно утверждал, что в литературе ему «интересны стратегические и поведенческие модели, а не тексты».

Если еще принять во внимание, что в творчестве Пригова пластические виды искусства и перформативные практики занимали не меньшее место, нежели собственно литература, то станут понятны трудности, с которыми столкнулось издательство, пожелавшее опубликовать собрание сочинений столь многогранной и многоликой художественной личности. Каким образом можно учесть и объединить все эти особенности художественной стратегии автора: сериальность, интерактивность, многожанровость – в книжном формате?

Ответ отчасти был найден в рефлексии самих художников-концептуалистов. В своей знаменитой статье 1969 года «Искусство после философии» один из пионеров концептуального искусства Джозеф Кошут констатировал кризис современной философии, которая, отказавшись от интеллектуального анализа реальности, превратилась в каталожную библиотеку истин. По мнению Кошута, функцию философии – сохранение метафизической позиции по отношению к бытию – теперь выполняет концептуальное искусство, обладающее достаточным аналитическим инструментарием и способностью воспринимать и признавать целостность мира. В такт этим рассуждениям резонируют многие высказывания Пригова, который, глубоко и последовательно изучив философские тексты разных времен и народов, сделал их «постижением возможностей переложить на грамматику обыденного языка сложность умопостроений».

Подобная позиция помогла нам построить формулу, описывающую многовекторное творческое наследие Дмитрия Александровича Пригова. Назвав его «Данте ХХ века», мы ничуть не погрешили против истины, ибо, подобно великому итальянскому визионеру, Пригов из бесчисленных фрагментов своих произведений создал Gesamtkunstwerk, грандиозную мифологическую картину бытия современного человека, собственную философию действительности по обе стороны материальности. Эта метафора позволила нам найти ключ к исследованию и описанию разных сторон творчества Пригова, не теряя из вида стройную логику его художественной сверхзадачи. А положив в основание собрания сочинений декларируемый ДАПом принцип сериализации современного искусства, мы сформировали каждый том, опираясь на один из его четырех романов, вокруг которого расположились более мелкие прозаические, стихотворные, драматические и аудиовизуальные произведения автора. Мы принципиально отказались от нумерации томов, поскольку каждый из них, с одной стороны, вполне самодостаточен и дает представление об общем авторском демиургическом замысле; с другой стороны, тождественный принцип организации материала в каждой последующей книге создает эффект повторяемости приема и тем самым служит усилению и закреплению авторской стратегии, что так свойственно, говоря словами Пригова, серийному «художественному промыслу».

Настоящий том получил название «Монстры», поскольку выборка текстов строилась с ориентацией на третий роман Пригова «Ренат и Дракон», посвященный антропологии чудовищности человеческой природы. Тема монструозности бытия становится смысловым стержнем антропологического проекта ДАПа; лейтмотивом его творчества можно с полным правом назвать «чудесные превращения ужаса в торжество и обратно в ужас». Размышления о жестокости как фундаментальной составляющей советской цивилизации, разрушившей старую гуманистическую антропологическую модель, разбросана по всем произведениям Пригова:

«По тем временам [т. е. после Октябрьской революции] откровенно обнаружилось, обнажилось в человеке постоянно в нем присутствующее, но в иные дни если не сладко, то достаточно крепко спящее, упрятанное, экранированное нечто нечеловеческое. Вернее сказать…сверхчеловеческое».

В интервью и предуведомлениях автор раз за разом (пере)формулирует свой пристальный интерес к философской антропологии. С его точки зрения, проблема новой антропологии вставала перед человечеством в моменты кризисов, завершения больших культурных эонов, возникновения новых больших идеологий, таких как христианство и тоталитарные системы ХХ века. По мнению ДАПа, коммунистическая доктрина, провозгласившая осознанную необходимость вторжения в телесное и духовное начало человека с целью его радикального преобразования, разрушила основные принципы христианской антропологии, стоявшей на страже священной целостности тела, скроенного по образу Божиему. Грядущий новый антропологический поворот, связанный с технологической революцией, виртуализацией мира, массмедийными утопиями, окончательно подрывает устоявшиеся концепции смысла человеческого существования, размывая последние границы между естественным/искусственным, телесным/духовным, природным/культурным, живым/мертвым и т. д.

Неудивительно, что в (пост)советском универсуме Пригова так много образов телесных расчленений и деформаций, фантасмагорических переплетений человеческих и животных тел, физических страданий, призванных очертить порог человеческой выносливости. Исследователи неоднократно и справедливо указывали на глубокое знакомство ДАПа с мировой философской мыслью в его рассуждениях о феномене чудовищного, но я хотела бы обратить внимание на историко-биографический подтекст его интеллектуальной рефлексии.

Разумеется, после двух катастрофических мировых войн проблема художественной репрезентации социальной монструозности была общеевропейским интеллектуальным и моральным императивом. В Германии Ханна Арендт размышляет о банальности зла, а Теодор Адорно считает невозможным и постыдным писать стихи после Освенцима. В Англии Джордж Оруэлл в «Скотном дворе» и «1984» исследует генезис тоталитарного мироустройства. Во Франции Антонен Арто в предвоенные и послевоенные годы разрабатывает концепцию «театра жестокости», а Эжен Ионеско и Сэмюэль Беккет создают в 1950-х годах театр абсурда…

Пригов при его огромной начитанности был несомненно знаком с этими феноменами и концепциями, но я хотела бы обратить внимание на историко-биографический подтекст его интеллектуальной рефлексии. Нельзя забывать и о том, что Дмитрий Александрович принадлежал к поколению детей войны и позднесталинской эпохи, пронизанной тотальным насилием над человеческой личностью. Ужасы военного времени, изуродованные тела фронтовиков, истерические погромные послевоенные кампании, криминальный террор, бытовая жестокость и распущенность, «павлико-морозовская» атмосфера в школе, голод и нищета – такова была типовая среда обитания советского человека того времени. Творческой сверхзадачей поколения Пригова, также как его старших и младших современников, стала попытка найти язык для осмысления, описания и преодоления этого трагического опыта.

В Советской России процесс создания аналитического и художественного инструментария для деконструкции чудовищного был затруднен в силу цензурных установок государства, не желавшего отказываться от милитаристско-террористического этоса. Поэтому работа памяти и поиск нового языка для выражения «невыразимого ужаса» активно протекали прежде всего в неподцензурной культуре, где каждый художник прокладывал индивидуальный путь в область тьмы. Более всего в этом направлении преуспела литература, где сосуществовали и конкурировали такие выдающиеся писатели разных поколений и направлений, как Лидия Гинзбург, Варлам Шаламов, Александр Солженицын, поэты лианозовской школы, Лидия Чуковская, Людмила Петрушевская, Саша Соколов, Владимир Сорокин и многие другие.

«Особый путь» Пригова заключался в том, что он тонко уловил архаизацию уклада жизни и варваризацию советского мира не как аномалию или временный сон разума, а как структурообразующий принцип новой антропологической вселенной. В то время как мир живет в историческом времени, Россия, по мнению ДАПа, пребывает во времени природном, которое предполагает не последовательное развитие событий, а циклическое. Циклическое же, утверждает Пригов, является той моделью, которая растаптывает всякий событийный смысл. В таком случае для деконструкции феномена советской чудовищности лучше всего подходит квазимифологический образ универсума, где фигура Милицанера замещает собой Древо мира, а жизнь человека балансирует на тонкой грани между вечным адом и призрачным раем.

Дантовская «Божественная комедия» оказывается для автора отправной точкой для вербализации и визуализации антропологических основ советского трагического бытия. Главный лирический герой его эпоса – Дмитрий Александрович Пригов – становится своеобразным Вергилием этого чудовищного универсума, а сам автор, подобно Данте, – создателем нового литературного языка, выросшего из «вульгаты» советского новояза. В этой архаической косноязычной вселенной только тонкая мембрана рутинного существования отделяет человека от хтонической мировой бездны. Первобытный хаос и многоликий бестиарий на каждом шагу подстерегают живущего, грозясь утащить несчастного в пропасть нескончаемых и необъяснимых мучений. Советский мир как дантовские круги ада, как обиталище первобытных демонов становится центральной метафорой романов Пригова. Недаром через все его произведения проходит образ дракона, чешуйчатый хребет которого то и дело возникает на поверхности земли.

Однако приговский ад вовсе не плод метафизических фантазий художника, он покоится на неотрефлексированном страхе индивида перед страшным социумом, попавшим в плен тотальных идей. Это проекция общекоммунальных социальных страхов: преследования, мимикрии, боязни быть замеченным, опознанным, к чему-то причастным, зафиксированным и схваченным. Символическим воплощением этого социального ужаса становятся в творчестве Пригова фигуры Mилицанера и монстров, а метафорой циклического бытия – вселенские катастрофы (смерчи, землетрясения, потопы, нашествия грызунов и проч.), уничтожающие созданное предыдущим поколением и оставляющие выживших на голой земле, принуждая их к новому сотворению мира.

Почти единственным способом для рядового человека удержаться на хрупкой поверхности протоцивилизованной реальности, т. е. своеобразным чистилищем становится повседневность с ее рутинными заботами и практиками. Сам Пригов неоднократно называл себя певцом обыденности, сравнивал рутину с монашески-медитативным ритуалом, ратовал за благодетельность усредненности и нормального быта в противовес сверхчеловеческим и богочеловеческим устремлениям, ввергающим общество в тоталитарный ад. Ритуализованная культура повседневности, которой посвящено столько стихотворных циклов и перформансов Пригова, оказывается тем магическим кругом, который способен хотя бы на время защитить индивида от сонма монстров. Но бродя вместе с ДАПом-Вергилием по нескончаемым кругам советской преисподней, изумляясь инфернальной креативности и безбрежности зла, невольно задаешься вопросом: существует ли в приговском телеологическом проекте Бог и рай?

Репрезентация божественного начала в творчестве ДАПа – отдельная большая тема. Укажем лишь, что в послевоенном поколении богоискательство было важнейшей составляющей интеллектуальной работы общества в поисках противовеса коммунистической квазирелигиозной идеологии, прикрывающейся вульгаризированными атеистическими доктринами. Известно, насколько популярными были полузапретные сочинения дореволюционных русских религиозных философов (Шестова, Флоренского, Сергия Булгакова и проч.), западной религиозной литературы (Шопенгауэра, Ницше, Штирнера, Гартмана и т. д.), а также восточной эзотерики. Отзвуки этого чтения можно легко уловить в многочисленных текстах Пригова. Фигура Бога тоже неоднократно появляется в произведениях ДАПа то как главный персонаж и вершитель судеб, то как грозный собеседник лирического героя. Но каковы его функции и полномочия в новой «божественной комедии», сотворенной Дмитрием Александровичем Приговым? Невозможно в этой связи не согласиться с тонким наблюдением Бориса Гройса, сделанным им еще в далеком 1979 году в статье «Поэзия, культура и смерть в городе Москва». По мнению Гройса, Бог в универсуме ДАПа «проигрывает перед Государством в качестве убийцы, но в качестве хранителя бессмертия он проигрывает тоже». Подмена божественной идеи справедливого суда безраздельным произволом тоталитарного государства является для Пригова первопричиной монструозности советского бытия, его бестиарной сущностью.

Если Бог в подобной модели вселенной неотличим и неотторжим от государственного всевластья, то можно прийти к печальному выводу, что в приговском универсуме, в отличие от дантовского, рая не существует. Однако это не так, для Дмитрия Александровича, как и для его поколения в целом, подлинной Беатриче – идеалом разума, гармонии и спасения – стала культура. Великий современник Пригова Иосиф Бродский с предельной точностью описал «облученных» тоской по мировой культуре детях войны, к которым принадлежал сам: «для этих людей цивилизация значила больше, чем насущный хлеб или ночная ласка. И не были они, как может показаться, еще одним потерянным поколением. Это было единственное поколение русских, которое нашло себя, для которого Джотто и Мандельштам были насущнее собственных судеб». Для Пригова словосочетание «деятель культуры» стало формулой самоидентификации, занятие искусством и проживание в культуре – сродни монашеской медитации.

В интервью Сергею Шаповалу он открыто признает:

«Я принял на себя служение: я – деятель культуры. <…> основное мое служение именно культурное, и в этом отношении я поставлен для того, чтобы явить свободу в предельном ее значении в данный момент».

Служение культуре позволяет человеку освободиться от страха смерти, ибо именно культура, уверен ДАП, занимается уничтожением смерти и утверждением бессмертия. И самое главное, проживание в культуре дает человеку свободу от монструозности тотальных идей, именно этим ДАП объясняет свою пожизненную приверженность концептуализму. Позволю себе закончить краткое предуведомление цитатой из Пригова:

«Концептуализм явил свободу человека в оценке всех тотальных идей, он прежде всего сказал, что любой тоталитаризм, пытающийся представить себя в качестве небесной истины, в общем-то есть условный тип человеческой договоренности, говорения…»

Дмитрий Голынко-Вольфсон

Место монстра пусто не бывает

1

Казалось бы, творчество Дм. А. Пригова, зарекомендовавшее себя безостановочной текстуальной игрой с масками, имиджами и ролевыми стратегиями, обращается к религиозно-метафизическим мотивам исключительно с позиций иронического отстранения или даже саркастичного стеба. Тем не менее, тексты, включенные в настоящий том, свидетельствуют о наличии у Пригова собственного «теологического проекта». Проекта неканонического, зашифрованного и оттого с трудом поддающегося истолкованию. Приговская теология, своеобразная и местами весьма гротескная, чрезвычайно далека от церковно-богословских объяснений мироустройства, ортодоксальных взглядов и конфессиональных моделей. При этом Пригов постоянно апеллирует к многообразию религиозного опыта, то в комически-смеховом, то в патетическом ключе. В фокусе внимания регулярно оказывается проблема поиска трансцендентного и (не)возможности приобщения к нему в ситуации постмодерна, которая характеризуется отказом от ценностных вертикалей и культурных иерархий (по крайней мере, в упрощенном понимании этой ситуации).

Новые и неожиданные параметры «взыскания трансцендентного» занимают Пригова в двух аспектах. С точки зрения этики его интересует, как инновационные формы антропологического опыта, например клонирование, роботизация, генная инженерия и биотехнологии, взаимодействуют с устойчивыми религиозными представлениями и включаются в траектории духовного поиска современного человека. Этот комплекс идей был связан для Пригова с тем, что он называл «новой антропологией»: «В человеческой культуре, в общекультурном смысле, виртуальность присутствовала в качестве медитативных, галлюциногенных и мистических практик – практик измененного сознания. В этом отношении культура не отторгает, в культуре нет принципиальных запретов на это, в то время как традиционная антропология, в пределах христианской и не только, а [в целом] общей монотеистической [восходящей к] иудейской – традиции, несет в себе весьма существенный запрет, [исходящий из убеждения, что человек сотворен] по образу и подобию Божьему. Вообще, тело есть зона эксклюзивного права Бога: вносить изменения, порождать».

В эстетическом плане он стремится подвергнуть критике и развенчанию привычные религиозные мифологии, прибегая к поэтическому инструментарию соц-арта или концептуализма. Внешне шутливое и ерническое (а в глубине вдумчивое и подчас трагическое) отношение Пригова к религиозному познанию мотивировано его пониманием современности как пострелигиозной – и одновременно постсекулярной – эпохи. Той эпохи, когда сфера идеального подменяется миром медиа, священный образ уступает место цифровой копии, а человек способен обрести бессмертие без всякого божественного вмешательства, путем биотехнологического репродуцирования или дигитального воспроизводства. Собственно, теологический проект Пригова основан на безусловной вере, но это вера в нерушимое триединство техномистицизма, техноутопизма и технопрагматизма. Это вера не в мистико-символическую, не в иконическую, а в индексальную природу трансцендентного. В цикле «Трансценденция» (см. также раздел «Трансцендентное») Пригов пишет: «В результате складывания индексов всех последовательно развернутых картин и сложившихся в результате этого в одну объемлющую картину получаем генеральный, объединяющий, сводящий и нередуцируемый индекс ТРАНСЦЕНДЕНЦИЯ». Очевидно, что подобная механистичная трактовка трансцендентного порождена скорее искусственным машинным разумом, нежели провидческим озарением или интерпретацией священных текстов. В этом ракурсе теологический проект Пригова отчасти оборачивается культурно-философской утопией, предполагающей вытеснение божественного – кодовым, человеческого – кибернетическим; сакрального пространства – «метакомпьютерными экстремами» (название одного из приговских циклов) и виртуальными мирами.

Любопытно, что приговская «новая антропология», построенная на метафорическом обыгрывании киберкультуры, биотехнологий и компьютерных систем, в свою очередь производит «монстров» – новые «чудовищные» формы Иного, новые пугающие и манящие архетипы религиозного (само)сознания, подчас более эсхатологические, нежели устойчивые иудеохристианские или буддийские концепции. В сборнике «Новая антропология» (1993), открывающем настоящий том, Пригов аргументирует свое понимание этой (квази)дисциплины как новаторской культурной практики, связанной с религиозной обрядовостью: «…эта проблема впрямую взаимосоотносится со столь безумнонаговоренной и в то же самое время малозначительно разработанной сферой электронно-виртуальных разработок, опытами генной инженерии, клонирования и т. п.», и далее: «…ясно, что на пути прямых антропогенных вмешательств <…> стоят весьма серьезные нравственные запреты (во всяком случае, в пределах христианской культуры: по образу и подобию Божьему), а также глубинные пракультурные ужасы, связанные с оборотнями, насекомыми, змеями и т. п.»

2

Теологический проект Пригова опирается на несколько четко продуманных и проговоренных теоретических предпосылок. Свои установки Пригов тезисно обосновывает в развернутой беседе с Олегом Куликом, опубликованной в томе «Xenia», собрании сопроводительных материалов к выставке «Верю», прошедшей в 2007 году на «Винзаводе» под эгидой Второй московской биеннале современного искусства. Первое авторское «кредо» Пригова заключается в том, что искусство – точнее, актуальное искусство с его мультимедийной жанровой системой, в которой и реализуется приговский проект, – оперирует предпоследними истинами и тем кардинально отличается от религии, отсылающей к истинам последним. По замечанию Пригова, «последними истинами занимаются вероучители, основатели школ, эзотерических систем – ск-сств – [искусство] – это школа предуготовления, промывания глаз и осознания, а дальше – шаг делает сам человек. Либо он, предуготовленный, идет в сторону последних истин, либо он остается в зоне жестовой и указательной». Интересно, что различие между последними и предпоследними истинами устанавливает не столько сам художник, сколько тот сектор аудитории, на который художественный жест направлен: «…стихи какого-нибудь иеромонаха оцениваются не по красоте его рифм и прочее, а по целевой направленности. Он просто использует этот материал в качестве хорошего педагогического способа донести свои идеи».

Таким образом, актуальный современный художник и религиозный деятель, наставник или праведник, согласно Пригову, различаются функционально, они обслуживают принципиально разные идейные и рыночные сегменты социального пространства. Художник, предъявляя свое творение в виде предпоследней, неокончательной и неустановленной истины, заявляет об отказе от мессианского служения и пророческой позы, которые предписаны ему романтической риторикой русской классической (или наследующей ей интеллигентской советской) культуры.

В проекте ДАП мифология многогранной творческой личности привязана к постмодернистской теории расщепленного субъекта, свободно реализующего себя во всех областях культурного производства. И все-таки мне представляется, что поэзия, визуальное искусство, медиа-арт и критика современной культуры для Пригова были взаимосвязанными, но сравнительно автономными сферами приложения таланта. С начала перестройки и на всем протяжении 1990-х и 2000-х Пригов в качестве актуального художника объездил буквально полмира, выставляя в музеях и галереях Лондона, Берлина или Нью-Йорка свои инсталляции, в которых был изображен домашний, замкнутый и зловещий «мирок» советской идеологии. Хотя поэзия Пригова обращена к той же проблематике прекрасного и гнилостного советского мира, но гипнотическая природа ее совершенно другая. В его инсталляциях и объектах использован визуальный язык, апеллирующий к всеобщим демократическим и либеральным ценностям, которые в 1990-е годы разделялись и западным, и российским актуальным искусством. В поэтических текстах язык принципиально иной: это язык визионерского переживания идеологии в ее нечеловеческом обличье.

Идеология в поэзии Пригова предстает неантропоморфным монстром, ангелическим и одновременно демоническим, призрачным и неотвратимым, и homo sapiens как существо идеологическое выглядит мечущимся чудовищем, расколотым изнутри на человеческое и нечеловеческое. Поэтический мир, в представлении Пригова, – это также мир «новой антропологии», основанной на том, что «человечество постепенно, посредством проигрывания различных сюжетов шаг за шагом примиряется, привыкает к мысли о возможности существования жизни в неантропоморфном образе»[8]. Причем это мир дуальный и биполярный, где человеческое и монструозное (иначе – идеологическое) выступают не амбивалентными двойниками, а разноприродными элементами реальности: «…мир делится не на хороших людей и плохих монстров, а на хороших людей и монстров и на плохих людей и монстров»[9]. Здесь Пригов отчасти солидаризируется с идеями Славоя Жижека, высказанными им в книге «Возвышенный объект идеологии» и в последующих работах: идеология – это не только выверенная система правил и регулировок, но и неуправляемое травматическое ядро (Реальное – в терминологии лакановского психоанализа), поддерживающее базирующийся на нем символический порядок и одновременно его подрывающее. Только для Пригова с его многолетним опытом противостояния и противления советской идеологии этот монстр ассоциируется не с постоянным институциональным превышением Закона (точка зрения Жижека), а с повседневной и привычной домашней напастью, зачураться и оберечься от которой и позволяет поэтическое высказывание.

3

Другая программная установка Пригова предполагает полнейшее неразличение (а порой слипание и взаимное поглощение) быта и бытия, то есть физического и метафизического, потустороннего и посюстороннего, сакрального и профанного. В беседе с Куликом Пригов особо подчеркивает феномен «онтологической привязанности человека к небесам», которая проявляется, в первую очередь, в бытовых мелочах, в подметании, готовке обеда, выбрасывании мусора и т. п. Согласно Пригову, «проблема всех религий: как сделать быт, повседневную жизнь человека онтологически наполненной, а не только редукционно». Непредсказуемое и хаотическое взаимопроникновение быта и бытия, с точки зрения И.П. Смирнова, приводит к их слиянию в «одно неразложимое образование, не предполагающее, что в нем будет наличествовать homo creator – носитель дифференцирующего начала». Смирнов подчеркивает специфику приговской пародийности, которая сознательно подрывает самое себя и свою направленность на пародийный объект и при этом «опровергает не столько язык, сколько стратегию негативного богословия, противостоит не высказыванию, а его отсутствию – молчанию, требует «многоглаголания»». Таким образом, приговский подход к феномену веры возможно конкретизировать как пародийную «негацию» негативного богословия.

Очевидно, что Пригов был неплохо знаком с популярными и обсуждаемыми в среде московской и ленинградской интеллигенции трактатами Псевдо-Дионисия Ареопагита «О Божественных именах» и «О небесной иерархии», а также с патристикой, апофатикой и теорией исихазма, что отразилось в его цикле «Апофатическая катафатика» (1991).

Апофатическая катафатика – емкая и лаконичная формула, раскрывающая парадоксальную диалектичность приговской теологии. Зоны священного, трепетного молчания у Пригова быстро заполняются неудержимым спонтанным «речеверчением», а возвышенная и патетическая речь неумолимо переходит в бессвязное бормотание. См. фрагмент из «Азбуки поминальной» № 57: «Ка-ааааа-занова убиеннный! / Лака-а-а-ааааааа-оба убиеннный! / Малакаа-а-ааааааа-нин убиеннный и сыыын его убиеееннныыый», а также из «Оленей азбуки» № 61: «Я цепляю пальцами звезду: Ю-ююю, из вод пальцев моих фонтан небесный: Ю-ююю! словно шелк синий, холодный и блестящий: Ю-ююю! Уйди! Вернись! Ю-юююююююю – еле слышно – Уйди! Вернись! вернись! Ю-ююююю!»

Сборник-книжечку «Апофатическая катафатика» (в настоящем издании – раздел «Бог, чудо, чудище») открывает стихотворение, которое содержит отсылки и к теории «общего дела» Николая Федорова (предполагающей коллективное воскрешение отцов путем космической экспансии всего человечества), и к предложенной Оригеном еретической идее «апокастасиса» – возрождения всего тварного мира в состоянии до грехопадения, в результате чего все зло будет искуплено, а все живущее обретет спасение. Процитируем этот текст целиком:

Вот и отцов мы воскресили

В духовном смысле лишь, увы

Но и то!

Отцы! Отцы! В чем ваша сила? —

А в том, что мы уже мертвы

И не подлежим изменениям согласно желаниям

или нежеланиям

нашего гипотетически-амбивалентного воскрешения

или невоскрешения! —

Так неужто ль это сила? —

Это неместная сила, превосходящая

сосуд вашего вмещения!

Лейтмотив коллективного умирания, воскрешения, бессмертия и бестелесного, бескачественного сосуществования после смерти в катастрофическом разрыве между историей и безвременьем является сквозным и даже доминантным для эсхатологической поэтики Пригова. Этот мотив возникает уже в раннем стихотворении, написанном в 1983-м году и включенном в цикл «Звери, люди и сила небесная» (в настоящем издании – раздел «Бог, чудо, чудище»):

А что нам смерть, когда Небесной Силой

Мы от нее охранены надежно

И даже в виде подвига и смерти

Нам с нею все равно не умереть

Ну, там умрем как греки, как евреи

Как русские, ну – вымрем как народы

Физически, психически, соцьяльно

Как хомо сапиенс и как перво-Адамы

И будем налегке торжествовать

Таким образом, в теологическом проекте Пригова не только быт и бытие слипаются в одно неразличимое, недифференцируемое единство, но вместе с ними также история и мифическое, время и вечность, смерть и бессмертие, Божественное и человеческое. В поэтическом проекте Пригова осуществляется полномасштабная отмена Истории и радикальный подрыв символического порядка, что перекликается с понятием «актуального настоящего» (Jetztzeit), разрабатываемым в мессианском марксизме Вальтера Беньямина. Собственно, антиисторизм Пригова – отдельная богатая тема, требующая подробного осмысления в сопоставлении с текстами его коллег-концептуалистов, а также с более обширным контекстом русской поэзии 1960 – 2000-х годов. Причем непреодолимое апокалиптическое разрушение символического порядка (а один из циклов Пригова 1983 года так и озаглавлен: «Апокалиптические видения внутри стиха») наделено позитивной оценкой, оно одаряет «неместной силой» и позволяет «налегке торжествовать», то есть приводит в давно искомое состояние высшего гармонического и космического равновесия.

4

В беседе с Куликом Пригов отвергает диалектический синтез противоположностей ради достижения универсального равновесия, пропорционального соотношения противоположностей, достигаемого путем столкновения идейных и метафизических полюсов: «…в любой религии, в человеке борется Бог и черт… везде происходит какое-то взаимоотношение двух полюсов, попытка найти если не синтез, то как бы некое равновесное состояние». Теологический проект Пригова предполагает процесс обретения универсального равновесия путем упразднения конститутивных различий между трансцендентным и повседневным, Божественным и дьявольским, человеческим и монструозным. Иными словами, чтобы вернуться обратно к обычному ходу вещей и упорядоченному строю бытия, необходимо пройти через промежуточную временную стадию всемирного и планетарного уничтожения всего и вся. Именно на этом принципе обретения гармонии через гипертрофию космического хаоса (и животного ужаса) построены нарративные схемы приговских романов, в том числе «Живите в Москве» и «Только моя Япония».

Манифестарный жест стирания границы между трансцендентным и обыденным одновременно актуализирует разделение мира на сферы человеческого – и нечеловеческого (таинственного и неописуемого). Когда в беседе с Куликом Пригов говорит об «ощущении наличествующего зачеловеческого мира, который в человеческом мире просто сложно объяснить», он указывает на необъяснимую и фатальную близость трансцендентного, на то, что «зачеловеческий» мир существует имманентно, здесь и теперь, рядом с нами. Когда Лена Силард, сопоставляя поэтику Пригова с теургией Вячеслава Иванова и теософскими построениями Андрея Белова, пишет, что у Пригова «слово «о нашем» мире произносится не из-за географической границы, не из сферы иноязычия, а из сферы потустороннего, которую, впрочем, Пригов выбирает в качестве «места поэтического голоса» столь же часто и в не менее разнообразных манифестациях, чем Андрей Белый», следует учитывать, что сфера потустороннего (зачеловеческого) у Пригова приблизительно совпадает с контурами нашего материального мира, иногда превосходя его, иногда свертываясь в его пределах. Иными словами, предлагаемая Приговым теология после религии, после трансценденции и после апокалипсиса предполагает, что мир чудесного и чудовищного располагается настолько рядом с человеком, настолько захлестывает его, что нередко игнорируется им подобно заурядному бытовому фону.

5

С точки зрения хронологии становление теологического проекта Пригова можно подразделить (впрочем, весьма условно и с большими оговорками) на два этапа – пародийно-ироничный и мистико-визионерский, хотя, безусловно, проект этот отличался крайним эклектизмом и нарочитой непоследовательностью. Первый этап приходится на 1970 – 1980-е годы, время соц-артистской игры с риторикой партийного официоза и тиражированными клише советской идеологии. Этот этап знаменуется такими текстами, как «25 Божеских разговоров» (1982), «Звери, люди и сила небесная» (1983), «Апокалиптические видения внутри стиха» (1983), «Воинств небесных чудных размеры» (1984), «Силы человеческие неземные» (1985) и др., и характеризуется пристальным вниманием автора к религиозным устремлениям и тенденциям, свойственным гуманитарной и научно-технической интеллигенции. Одна из таких противоречивых тенденций основывалась на массовом стремлении совместить мистико-эзотерические доктрины, оккультизм, гностицизм, астрологию, парасенсорику, буддизм и индуизм с передовым на тот момент «фронтом» естественно-научного знания, с открытиями в области квантовой физики, молекулярной механики, термодинамики, а также семиотики и нейролингвистики.

Подобный синкретизм сопровождался, как правило, логико-рациональными и одновременно богословскими обоснованиями – репертуар из высказываний Планка, Пуанкаре и Бора, Хайдеггера, Гадамера и Витгенштейна, Тертуллиана, Августина и Фомы Аквинского нередко составлял мозаичный понятийный коллаж. Что позволило Пригову изобрести собственный парафилософский жанр «предуведомлений», использовав этот синкретизм в качестве конструктивного фактора, подвергнув его саркастичному высмеиванию и одновременно превратив его в познавательный метод. Как бы «высокий» жанр гиперусложненного философско-религиозного изыскания в поэтике Пригова середины 1980-х обретает зеркального двойника в виде как бы «низкого» бытового, банального рассуждения. На таком принципе двойничества «высокого-низкого» построены нумерологические циклы «40 банальных рассуждений на банальные темы» или «20 доказательств»; так, в «Доказательстве верой» Пригов пишет: «Коли этому не быть / Значит этому не быть / Значит так тому и быть / Значит так оно и есть».

Михаил Эпштейн выделяет у Пригова два антагонистичных типа (квази)религиозного сознания: разорванное сознание, принадлежащее человеку культуры, интеллигенту-одиночке, онтологически несчастному, задающему проклятые вопросы и полностью запутавшемуся в загадках бытия, и сорванное сознание, которым наделен человек из народа, эйфорически счастливый и оптимистичный, знающий разгадки всех бытийственных проблем. Говоря, что «нахождение повсюду «одной и той же сущности» и превращает нашу «разорванную способность» в сорванное сознание, поскольку форсирует недостающее единство», Эпштейн показывает, что дихотомия разорванного и сорванного сознания снимается в самом акте демиургического творения, в котором Поэт подражает Божественному волюнтаризму (и пародирует его непредсказуемость). Эффект (порою курьезный и комический) неистового религиозного поиска истины у Пригова возникает в результате совмещения нескольких социально-культурных сознаний. Но руководит этим смешением не описанный Бахтиным момент карнавальной амбивалентности, а скорее дадаистский и абсурдистский принцип алеаторики, случайной выборки той или иной социальной речи или ее огласовки (в позднем авангарде этот прием «слипания» социальных голосов практиковали обэриуты, главным образом Даниил Хармс и Александр Введенский).

Другая тенденция, представленная в приговских текстах, состоит в том, что богатое энциклопедическое наследие Серебряного века, русского религиозного ренессанса, философии соборности (В. Соловьев, С. Булгаков и С. Франк) и экзистенциального персонализма (Н. Бердяев, Л. Шестов) в позднесоветскую эпоху прочитывается в среде интеллигенции некритически, без анализа историко-культурных контекстов и генетических связей с немецкой идеалистической философией. Изобилующие цитатами и полемикой с предшествующими метафизическими системами труды, например, П. Флоренского, Н. Лосского, В. Эрна или С. Булгакова нередко воспринимаются как последняя инстанция истины, как нечто, принимаемое на веру безотносительно и абсолютно. Такой феномен, вызванный, в первую очередь, полузапретным распространением богоискательских сочинений в самиздатовских машинописных рукописях, привел к возникновению сложного конгломерата (около)религиозных мифов. Вдумчивой ревизией (не без пародийной травестии) этих мифов Пригов сосредоточенно занимается в своем творчестве 1970 – 1980-х годов.

В пьесе «Место Бога», датированной, предположительно, 1973-м годом, Пригов всесторонне рассматривает мифологию свободы воли и свободного выбора, искушения властью и ужаса богооставленности, аскетического отшельничества и земных наслаждений, мифологию, в условиях закрытого тоталитарного общества стремящуюся стать суммой моральных критериев или догматов. Видимо, текстом-предшественником этой пьесы является книга Н. Бердяева «Миросозерцание Достоевского», доступная в то время благодаря самиздатовским спискам или парижской републикации 1968 года в издательстве «YMKA-Press». Бердяев говорит, что «…злo имeeт глyбиннyю, дyxoвнyю пpиpoдy. Пoлe битвы Бoгa и дьявoлa oчeнь глyбoкo зaлoжeнo в чeлoвeчecкoй пpиpoдe. Дocтoeвcкoмy oткpывaлocь тpaгичecкoe пpoтивopeчиe нe в тoй пcиxичecкoй cфepe, в кoтоpoй вce eгo видят, a в бытийcтвeннoй бeзднe. Tpaгeдия пoляpнocти yxoдит кaк бы в caмyю глyбь бoжecтвeннoй жизни».

Пригов косвенно цитирует и одновременно лишает героичности бердяевскую метафизику зла, показывая ее взаимосвязь с позднесоветской риторикой «двойных стандартов» и тотального лицемерия: «Ты знаешь, у нас и в Бога даже можно верить. Ну, не повсеместно и не в буквальном смысле, а опосредованно, если это не мешает твоей основной работе. Ты понимаешь, жизнь пересиливает, пережевывает все». В концовке пьесы отшельник утверждает «невидимое присутствие Бога в любой точке», то есть сама фигура Бога и оказывается зоной невозможного и неразрешимого (и подчас идеологически спущенного сверху) этико-религиозного выбора.

Кроме того, Пригов переосмысливает важную для русского модернизма мифологему мученического пути и страдательного жребия, уготованного творцу ради искупления грехов и очищения человечества от скверны. В 1973 году Пригов, будучи скульптором по образованию, лепит свой бюст с терновым венцом, исследуя, с одной стороны, христологические аспекты самоидентификации художника, а с другой – границы или безграничность экстремального телесного опыта (за которым может открыться либо мистическая глубина откровения, либо «пустотный канон» концептуалистской редукции). В визуальных работах Пригова задействована мифологема всевидящего и надзирающего Божественного ока, проникающего в сущность вещей и паноптически наблюдающего все людские дела, мысли и поступки. В работе «Боже» второй половины 1970-х Божественное око представлено в виде цветных концентрических кругов, отсылающих к эстетике дадаизма, в частности к «Механическому балету» Фернана Леже, а в цикле «Фантомы инсталляций» изображение Божественного глаза напрямую заимствовано из традиции православной иконописи.

В ранних текстах Пригова Бог уподобляется модернистскому автору-творцу. С одной стороны, он наделен неоспоримым всесилием и циничным всеведением по отношению к своим героям. С другой, он заключен в темницу собственного произведения и превращен в одного из беспрекословно управляемых персонажей, то ли в медиума-сомнамбулу, то ли в послушную марионетку, управляемую по прихоти чьей-то магической воли. В цикле «25 Божеских разговоров» (см. раздел «Бог, чудо, чудище») Бог предстает то скептическим, приземленным наблюдателем и надсмотрщиком за делами человеческими:

Вместо чтобы страдать и метаться

Лучше в грядочках было б копаться

Посидишь, покопаешь и снова

Поглядишь там на солнце-луну

А Бог выглянет, скажет сурово

Значит, садик копаешь? – ну-ну —

то всеприемлющим и милосердным наставником, говорящим набоковской девочке «Живи», а самоубийце «Послушай, эй! Смирись!», то заботливым опекуном («Бог наклонится и спросит: / Что, родимый, подустал? / – Да, нет, ничего»), то ленивым и безучастным соглядатаем («– Государство, что ль, поменять / – Подумает Бог / Но не станет»), то соперником или сотрудником поэта в его титанических и демиургических усилиях («25-й Божеский разговор»). Бог в ранних текстах Пригова нередко гипертрофирован в размерах, огромен и необъятен, иногда нематериален и сведен к акустической иллюзии, голосу из репродуктора, а подчас до неразличимости совпадает со своим протагонистом – Дьяволом. В пьесе «Место Бога» соблазняющий отшельника бес Легион так описывает гигантские размеры «Самого главного» (видимо, симбиоз Бога и Дьявола): «Наш самый главный сюда сунуться не может. Он занял бы слишком много места. Я же тебе говорил, что это как электричество.» А в «24-м Божеском разговоре» Пригов переводит религиозный образ Благой вести в масштаб необозримости и необъятности, связанный с переживанием запредельного:

Пусть человек какой ни есть

Но я один здесь в огромном пространстве

И как-то необыкновенно страстно

И это вдруг почувствовал как весть

Святую в оперенье крыл

И следом голос был

Ты здесь один на все огромное пространство

– Я это чую – необыкновенно страстно

Я отвечал

В ранних текстах Пригова Бог, как правило, превышает человека или соразмерен ему, воплощаясь в пародийно-возвышенном облике земной государственной власти вроде Милицанера. Бог пантеистичен (он распределен в каждой сингулярной точке), тотемичен (нередко он совпадает с официальными иконами советской идеологии, ее почитаемыми символами или идолами), но самое главное, он диалогичен, с ним возможно вести серьезный или насмешливый разговор. Бог пребывает внутри определенного, хотя и подвергнутого пародийной перепроверке дискурса, – дискурса власти, знания или веры.

6

На рубеже 1980 – 1990-х годов в поэтическом проекте Пригова – возможно, под влиянием смены социально-политических формаций – происходит быстрое и радикальное тематическое смещение: от свойственной соцарту игры с идеологическими штампами (или их концептуалистской редукции) к подробному описанию того, что не может быть концептуализировано, что ускользает от любых усилий по разоблачению претендующего на гегемонию властного языка. Одним из центральных персонажей-объектов приговского проекта делается не многажды тиражируемый идеологический стереотип, а нечто иное, непостижимое и запредельное. По сути, это нередуцируемый элемент реальности, «сухой остаток» идеологии, не пристегиваемый к продиктованным нормам символического порядка, то, что Жак Лакан называет «объект маленькое а» и что своим присутствием указывает на непреодолимый разрыв внутри субъективности.

В одном из циклов 1990 года (с моей точки зрения, пороговом) этот пугающий «антиобъект» обретает определенное, хотя иносказательное имя. Это «капелька крови» – «капелька крови на лапке котенка», «капелька крови, прикрытая бархатной тряпочкой», «капелька крови за ушком плюшевого медвежонка», «капелька крови на чудотворной иконе», «капелька крови на капельке крови» и т. д. (см. раздел «Слово число, чудовище»), Это и есть просачивающаяся в нашу физическую реальность частица запредельного ужаса, которая образует внутри реальности зияние или воронку, и уже вокруг этой воронки крутится «абсорбирующая среда» текста. «Капелька крови», этот жуткий частичный объект, функционирует не в сфере Божественного, ангелического или инфернального, но в области неуправляемо чудовищного. Но именно эта область в поздней поэтике Пригова осуществляет посредничество между человеческим и находящимся рядом потусторонним.

Понятно, что теологический проект Пригова также не остался без реформирования: его, условно говоря, второй этап, пришедшийся на 1990 – 2000-е, ознаменован переносом внимания с развенчания религиозных представлений, бытующих в среде либеральной советской интеллигенции, на мистико-визионерские практики. Практики эти связаны с обнаружением и описанием топографии неведомого, а также выявлением его параметров непостижимости. Ключевыми текстами этого этапа могут быть названы «Неодуховные реминисценции» (1990), «Апофатическая катафатика» (1991), «Предшествие постсвятости» (1992), «Холостенания» (1996), «Кабалистические штудии» (1997), «Бегунья» (2001) и др.

В этих циклах Пригова Божественное присутствие неопределимо и неназываемо, оно недискурсивно и неподвластно предписанным гносеологическим критериям. В сфере поэтического языка Пригов проделывает революционную работу по деконструкции религии, во многих пунктах схожую с критикой религиозно-метафизических постулатов, которая предложена в книгах Деррида, Нанси, Ваттимо, Рорти и др. Мотив призрачности и необъяснимости Божественных проявлений, неоднократного встречаемый в поздних текстах Пригова, перекликается с обоснованным Джоном Капуто понятием «слабой теологии», отводящей Богу страдательно-пассивную роль в мистерии спасения. Отчасти христология Пригова (особенно в «Неодуховных реминисценциях») концептуально «рифмуется» с пониманием парусии, второго пришествия Христа, как выхода за пределы религии в критике метафизики присутствия, развитой в книге Жана-Люка Нанси «Приоткровение». Сейчас трудно сказать, насколько основательно Пригов был знаком с этими теориями, базовыми для современной деконструкции религии; вероятно, многие из них доходили до него если не напрямую, то через художественный контекст тех международных выставок и фестивалей, которые он посещал, реализуя свою артистическую карьеру.

Ключом к пониманию (или, по крайней мере, к созданию рабочей интерпретации) теологического проекта позднего Пригова может послужить концепция «монструозности Христа». Под влиянием гегелевской формулировки она выдвинута Славоем Жижеком в одноименном, написанном в соавторстве с Джоном Мильбанком, фундаментальном исследовании неразрешимых противоречий христианства. Изучая различные экзегетические трактовки земного воплощения Христа – от гностицизма, Мейстера Эйкхарта, Якова Беме до Гегеля и Шеллинга, Жижек полагает, что основная дилемма христианства заключается в несоединимости абсолютной полноты/пустоты Божественного присутствия и тотальной пустоты расщепленной субъективности. Материализация Христа не преодолевает эту несоединимость, а, наоборот, увеличивает раскол, делая его конститутивным для формирования европейского субъекта. Финальная реплика Бога в пьеске Пригова «Стереоскопические картинки частной жизни» (в разделе «Чудища современной жизни») разделяет по принципу взаимного целеполагания «жизнь» и «живых», то есть познающую субъективность и объективацию Высшего разума: «Бог: А живой, Машенька, не обязательно для жизни, и жизнь, Машенька, не обязательно для живых». Жижек объясняет «чудовищность Христа» тем, что непреодолимый разрыв проходит не столько внутри самого субъекта, не столько между человеком и Богом, сколько внутри самого Бога.

Согласно Жижеку, таинственная и непостижимая фигура, с которой мы не можем мириться, это не объяснимый для нас Другой, а Другой внутри Другого, то, что для Другого является никогда не разгадываемой загадкой внутри него самого. Так, материализованный Христос оказался в первую очередь фигурой (непонятного и непонятого) Другого для самого Бога. Отсюда Жижек делает вывод, что земное воплощение Христа явилось непостижимой и катастрофической мистерией не только для человека, но и для самого Бога, мистерией, благодаря которой происходит «двойной кенозис»: отчуждение человека от Бога сопровождается самоопустошением и отчуждением Бога от самого себя. Согласно Жижеку, Человек-Христос «монструозен», поскольку, будучи и оставаясь Богом, является самому Богу в анаморфическом обличье человека. Иными словами, именно воплотившийся в человека Христос содержит в свернутом виде (а иногда раскрывает ее) диалектически необъяснимую загадку физического соприсутствия запредельного, опасной и чарующей близости монструозного Иного.

По-своему виртуозная критика христианства, предложенная Жижеком, строится на радикализации гегелевской диалектики, доведении ее до экстремальной негативности и органичного соединения с деконструкцией религии, проделанной в современном философском дискурсе. Любопытно, что в поздней поэтике Пригова сакральное также проявляется в оболочке-ауре монструозного (а монструозное в обличье сакрального). Фигура приговского монстра может быть прочитана как зловещее выражение Другого, уже потенциально содержащего в себе собственного неотторжимого Другого. Отсюда понятно пристрастие Пригова к уточняющим его теологические представления префиксам. Вместо духовности он предлагает термин «неодуховность», вместо святости – «постсвятость», тем самым подразумевая наступление «пострелигиозной» стадии, когда познание Идеального, Божественного, Неведомого становится возможным благодаря столкновению с предъявленным эмпирически, сосуществующим рядом с человеком монстром.

В цикле «Неодуховные реминисценции» (раздел «Бог, чудо, чудовище») Христос постоянно вынужден приоткрывать свою «монструозность»: он ассоциируется, вполне в соответствии c криминально-брутальной романтикой российских 1990-х, с фонтанами крови, неиссякаемо бьющими из молодого тела:

А он вдруг как обернется

Телом юным и прекрасным

Да на кресте висит ужасном

Кровь от рук и ног лиется

Посмотри-ка я какой

Милая

Или:

Стройный юноша тихо идет

Его девушки окружили

Одна за руку нежно берет

Да и вовсе его закружили

Хочешь, хочешь, приятное сделаем?

Но вдруг раны открылись на нем

И в их лица прекрасные белые

Кровь потоками, словно огнем

Хлынула

Или:

Он рубаху свою поднимает

И две раны живых на груди обнажает

Кровь бежит от них как две прозрачные реки

Приговский Христос – вовсе не Христос Евангелия, не Христос сектантских суеверий или народного православия, это ни в коем случае не еретическая или богоборческая аллегория. Это новый антропологический образ неведомого, который включает неизбежное столкновение с монстром, нередко предстающим в традиционных символических ипостасях. Поэтому приговский Христос «локализован» в небесном аду и обнимает огненного апокалиптического зверя:

В аду небесном вкруг Христа

Они сидели кругом плотным

Тут Зверь вошел и лаять стал

И все узнали: Вот он! Вот он!

Христос поднялся, подошел

И обнял огненного зверя

В разделе «Эрос чудовищного» читатель найдет шутливо-хулиганском цикл «Холостенания» (по словам Пригова, «термин, составленный из двух слов: холощение и стенание», но не следует забывать, что по-гречески означает целостность), в котором описывается, следуя апокрифической традиции или церковной агиографии, загробное странствование отрезанного детородного органа, превращенного в автономный частичный объект, сгусток чудовищного и одновременно глумливый субститут Божественного дара. Открывает цикл перифраз пушкинского «Пророка»: отсечения грешного языка уподобляется символической кастрации:

С серпом боюдоострым входит

Глядит, как серафим, лучась

И я ложусь, и он находит

Серпом

Берет отрезанную часть

Ее ласкает как мертвицу

Мне говорит: лети как птица!

Ты свободен

А я сам с ней поговорю об ее будущем

В следующем эпизоде читатель ознакомляется с «будущим» этой дискретной отрезанной части, этого монструозного частичного объекта: «…между мною и нею, моей отрезанною частью, да и за ней вплоть до самого метафизического горизонта вставали бесчисленные воплощения, беспрестанно мутировавшие в моем направлении». Что это за мутировавшие бесчисленные воплощения? Монстры, встречаемые на пути духовного самосовершенствования человеческим разумом? Этот цикл, как и многие другие, написанные в данный период, свидетельствует о достижимости религиозно-метафизического озарения только в результате взаимодействия с утраченным/отрезанным частичным объектом, заведомо непристойным монстром, безостановочно порождающим других монстров. Место Бога, когда преодолено искушение, пустеет; место монстра пусто не бывает, оно постоянно пополняется продуктами культурного механического воспроизводства чудовищного.

7

В этом контексте понятно, почему в поздних стихотворениях Пригова такое значительное место занимают мотивы телесного насилия (мучаемая и заставляющая мучиться, пытаемая и производящая пытки телесность показана в циклах «Мои неземные страдания» и «Каталог мерзостей»), причем на первый план выходит насилие по отношению к детям как максимально бесчеловечная, непростительная форма жестокости. Речь идет именно о будничном и механичном воспроизводстве чудовищного. В цикле «Дети жертвы» (1998) эпизоды сексуального надругательства над детьми кажутся документалистскими фрагментами, взятыми из журналистского расследования или бесстрастного публицистического очерка:

Когда его почти насильно вытащили из угла

Куда он забился, сжавшись почти до полного

самоуничтожения

Тело его, казалось, чернело одним

сплошным синяком

Уже много позже, почти разучившись говорить

Он поведал, как его родной дядя заставлял его

ртом делать это

И когда он однажды укусил его за это

Дядя воя и матерясь долго бил его

Они оба кричали от боли

Пока не услыхали соседи

Дядя исчез

Но он почти до седых волос все уверял,

что дядя вернется

и все начнется сначала

Массмедиа, знакомя с каким-либо шокирующим жестоким событием, либо смакует его отвратительные подробности, либо отвлеченно подает его в виде обычного происшествия, не требующего вовлеченности, соучастия и сострадания. Поэзии, с точки зрения Пригова, остается воспроизводить массмедиальные схемы, доводя до апофеоза либо принцип любования омерзительным, либо циничную бесчувственность и погоню за сенсацией. Если поэзии доведется стать более циничной и тавтологичной, чем массмедиа, то она преодолеет медиальные соблазны и демаскирует тот «ужас реального», что скрывается за уверенными и звонкими фразами теледикторов. В цикле «Дитя и смерть» (1998) преступление против детской психики и соматики совершает уже не взрослый человек, а сама природа, диктующая необратимость физического старения и умирания, но при этом выступающая еще одним искусственным и устрашающим медиальным мифом.

Ολος

В приморском парке вечерком

Вот духовой оркестр

Играет, все сидят рядком

И нет свободных мест

Дитя со взрослыми сидит

Не чуя ничего

Вот нота некая звучит

И уже нет его

Дитя

А это была Его Смерть

* * *

Приходит свежее дитя

А к вечеру уже увядшее

К утру же силы обретя

Опять живое и расцветшее

Кто ж прихотливо так играет

С ним? —

А это Смерть приготовляет Его

В программном цикле «По материалам прессы» Пригов доводит до абсурда постсоветскую идеологию всеобщей индифферентности, показывая, что она убийственно воздействует на рядового обывателя, который вместо гражданского сознания обзавелся праздным любопытством и брезгливым отторжением. Для Пригова важно высмеять и одновременно поставить под сомнение трюизм культурного сознания, гласящий, что беспрерывная новостная лента с ее скупым и беглым перечислением «последних известий» разъедает мозг медиапотребителя. Обывателю, уже неспособному проявлять какую-либо связную реакцию на промелькивающие перед ним факты, остается только изумленно ахать, расстроенно охать или недовольно пыхтеть:

Запредельный цинизм

Проявили

Два тридцатилетние убийцы

Они прежде ногами забили

Свою жертву

А после ножом

Кухонным

Мясо срезали и бросали в унитаз

Спускали

Унитаз и засорился

Они – что за бредятина! —

Вызвали слесаря

Тут все и обнаружилось

Уж и не знаешь, по поводу чего

Тут изумляться

Или:

Серийный убийца

Два года орудовал

В Красноуфимске

Перебрался в Екатеринбург

Этот вывод сделали дознатели

По сходству преступлений

Которые убийца совершал

Против пенсионеров

Убивая их ударами молотка по голове

Забирая все сбережения

И ценные вещи

А какие ценности-то у наших пенсионеров

Обделенных жизнью

И властью

Господи, что дальше-то будет

Вроде бы никто не виноват, что житель современного русского мегаполиса (да и региональных городов тоже) лишен сознательной воли и энергии, не совершает преобразовательных усилий, пассивно, с мрачным пессимизмом относится к политическим переменам, обращая внимание только на материальные вопросы, типа пресловутого квартирного:

Зверское убийство

Четырех невинных человек

Произошло вчера на улице Берсеневской

Есть такая

В Москве

И все из-за квартиры

Проживало там четверо —

Осталось двое

Переедут на другую жилплощадь

Кому же достанется квартира

Политая столь многой кровью?

В этом цикле Пригов, имитируя стиль желтой прессы, вполне держит «в уме» рецепцию городских слухов-«ужастиков», произведенную в стихах Игоря Холина конца 1950-х:

У метро у «Сокола»

Дочь

Мать укокала

Она это сделала

Из-за вещей

Это теперь

В порядке вещей, —

и тем самым отсылает ко вполне литературной традиции «лианозовской школы».

Пригов воспроизводит брюзжание обывателя, для которого политическая речь, громкие тирады политиканов теперь – не горделивое клацанье партийных лозунгов, а однообразный бессмысленный бум-бум, раздающийся из уст заполонивших телеэкран демагогов:

На поле нынешней партийности

Расклад довольно непростой

Учитывая маргинализацию

Причем стремительную

Российских коммунистов

Вперед выходит поколенье патриотов —

Так заявил Рогозин

А что уж заявил Рогозин —

То Рогозин заявил.

Параллельно Пригов отыгрывал эти сюжеты в своей авторской колонке на polit.ru, язвительно высмеивая превращение поля публичной общественной псевдодискуссии в России 2000-х в коловращение имен-брендов – вполне монструзоных по своей фантазменной природе. Для Пригова виновата в такой стремительной деградации в общественного самосознания именно оболванивающая власть массмедиа, являющаяся сегодня преемницей назидательной и учительской власти классической русской литературы.

Монстры авторитетной идеологии, в представлении Пригова, могут быть побеждены только бесконечным начетническим повторением риторических средств убеждения и моделей саморепрезентации, свойственных данной идеологии. В результате должно произойти «размораживание», декодирование сознания, захваченного и проеденного такой агрессивной идеологией. С «виртуальной» и достаточно авторитарной идеологией, насаждаемой массмедиа, Пригов предлагает бороться тем же способом, только вопрос, будет ли победа когда-нибудь окончательной, так и остается открытым.

8

В 2000-е годы Пригов открывает для себя новую «отрасль литературного производства» – прозу. Его романы («Живите в Москве», «Только моя Япония», «Ренат и Дракон») или сочинения малых жанров (повести «Боковой Гитлер» и «Три Юлии», многочисленные статьи, очерки, лекции, фрагментарные зарисовки сновидений), с одной стороны, продолжают и расширяют проблематику его поэтического проекта, с другой, выступают новой самостоятельной вехой в его творчестве. Проза Пригова – не ритмизованная проза поэта, а чеканная проза концептуалиста-идеолога, в условиях исчерпанности концептуалистского проекта размышляющего о причинах и последствиях такой исчерпанности. Пригов знает: чтобы не быть старомодным и устаревшим, достаточно свою предшествующую манеру раскритиковать с точки зрения новомодных мейнстримовских трендов и тем заново вернуть ее в зону актуальности.

Лейтмотив приговской прозы – фантасмагорические скитания странника-визионера внутри странноватой социальной реальности или в пространстве воображаемого, в результате чего он изобретает собственную географию идеологии, сам обустраивается в ней и лукаво-радушно приглашает в нее читателя. География эта имеет косвенные связи с действительностью – скорее, она основана на работе памяти, вытеснении и фантазии, она обладает притягательной безуминкой, загадочно манит своим расположением на грани прозрения и банальности. Локус идеологии, пусть он называется Москвой («Живите в Москве») или Японией («Только моя Япония») или основан на обыгрывании нарративных стратегий русского романа XIX века («Ренат и Дракон»), самостоятельно разрастается до планетарного масштаба, напрочь исключая прочие реальные места и топонимы.

Например, Япония в романе Пригова – не только конкретная геополитическая территория с ее историко-символической спецификой, но – и в первую очередь – пространство мерцающего и пульсирующего фантазма. В нем обрывки воспоминаний автора о московском детстве уживаются с его сновидениями и озарениями, автоцитаты из собственных поэтических опытов перекликаются с «японским пластом» русской и мировой литературы, а реальные достоверные факты слипаются с безудержным фантазированием. Собственно, в романах Пригова география идеологии – это разветвленная география всепоглощающего авторского фантазма, постоянно изменчивая и поэтому с трудом позволяющая составить ее полную «карту».

Принципы картографирования идеологии предложил Славой Жижек в объемном предисловии к вышедшему под его редакцией коллективному сборнику статей «Mapping Ideology». Развивая идеи, высказанные в предшествующих трудах «Возвышенный объект идеологии» и «Возлюби свой симптом», Жижек разделяет три модификации идеологического: идеологию-в-себе – совокупность приказов, запретов и наставлений, то есть риторический корпус идеологии; идеологию-для-себя, ее аппараты и учреждения, образующие строгий институциональный порядок; и «спектральную идеологию», принципиально неуловимую, поскольку она маскируется под либерально-демократические процедуры или другие механизмы постидеологического общества. В романах Пригова господствует именно «спектральная идеология» – и география ее предстает в рассеянном виде, подобно необозримому пространству пророческих видений или неотвязных кошмаров. Пространство это содержит в себе множество «подводных камней», обманок и миражей, оно фактически не существует, а только мерцает в различных уголках авторского сознания.

В повести «Боковой Гитлер» (см. том «Места») принцип осколочного и мерцательного существования идеологии доведен до апогея в сцене, когда Гитлер «и его команда» посещают мастерскую московского художника и «под занавес» этого визита утрачивают физическую оболочку, подвергаются материальному распаду:

И тут художник с ужасом заметил, как они немного, насколько позволяло необширное пространство мастерской, расступились и во главе со своим всемирно печально-известным фюрером чуть сгорбились, слегка растопырив локти, словно изготовившись к дальнему прыжку. Их лица стали едва заметно трансформироваться. Поначалу слегка-слегка. Они оплывали и тут же закостеневали в этих своих оплывших контурах. Как бы некий такой мультипликационный процесс постепенного постадийного разрастания массы черепа и его принципиального видоизменения. Из поверхности щек и скул с характерными хлопками стали вырываться отдельные жесткие, как обрезки медной проволоки, длиннющие волосины, пока все лицо, шея и виднеющиеся из-под черных рукавов кисти рук не покрылись густым, красноватого оттенка волосяным покровом, —

после чего эти новоявленные скелетообразные монстры исполняют вокруг художника издевательский макабрический танец:

Толпящиеся подпихивали друг друга, чуть отшатываясь при неожиданном и резком появлении у соседа нового крупного мясистого нароста или костяного выступа. Вся эта единая монструозная масса разрозненно шевелилась. Уже трудно было различить среди них поименно и пофизиономно Фюрера, Геббельса, подошедшего-таки Геринга, Бормана, Шелленберга, Розенберга, хитроумного Канариса, Мюллера, Холтоффа и нашего Штирлица, —

а в финале монстры ритуально поедают художника, в этом акте псевдоканнибализма иронично обыгрывая неутолимый аппетит правящей идеологии:

Монстры урча рвали художника на куски. Выволакивали из глубины его тела белые, не готовые к подобному и словно оттого немного смущавшиеся кости. Их оказалось на удивление много. Хватило почти на всех. Именно, что на всех. Дикие твари быстро и жадно обгладывали их. Потом засовывали поглубже в пасть и, пригнув в усилии голову к земле, вернее, к полу, с радостным хрустом переламывали, кроша уж и на совсем мелкие осколки.

В приговском проекте под броским термином «мерцательность» понимается «утвердившаяся в последние годы стратегия отстояния художника от текстов, жестов и поведения». Эта стратегия «предполагает временное «влипание» его в вышеназванные язык, жесты и поведение ровно на то время, чтобы не быть полностью с ними идентифицированным, – и снова «отлетание» от них в метаточку стратагемы и не «влипание» в нее на достаточно долгое время, чтобы не быть полностью идентифицированным и с ней». Движение в зоне мерцательности осуществляется оригинальным и нестандартным способом, а именно «боковым Гитлером»; «пройтись БОКОВЫМ ГИТЛЕРОМ» для Пригова обозначает «способность аватары, эманационной персонификации некой мощной субстанции благодаря низкой энергии взаимодействия и почти нулевой валентности проходить касательным или капиллярным способом там и туда, где и куда самой основной сущности благодаря ее мощи практически путь заказан». Обладающие смещенной или текучей идентичностью персонажи в прозе Пригова двигаются по сюжетным траекториям исключительно «боковым Гитлером», то есть, проникая сквозь одну мнимую оболочку реальности, затем сквозь другую, третью и так далее, они обнаруживают, что за этими оболочками открывается не реальность, а очередные незыблемые идеологические уровни. Здесь следует учитывать, что Гитлер в поэтике Пригова – вовсе не одиозная историческая фигура, а чисто иносказательный персонаж, точнее, мультипликационный фантом любой претендующей на власть идеологии.

В своих романах Пригов создает уникальную модель космологии – нет ничего за пределами безбрежного идеологического фантазма – и не менее самобытную космогонию: фантазматическое пространство рождается и погибает в результате извечной тавромахии, смертельного поединка героярассказчика с монстром идеологии и его бесчисленными аватарами. Ужасающие и гротескные картины тавромахии у Пригова делаются сюжетообразующими. В романе «Живите в Москве», где автор делится воспоминаниями о своем московском детстве, пришедшемся на позднесталинскую и на хрущевскую эпохи, мотив тавромахии воплощен в гипертрофированных описаниях насланных на Москву бедствий, мора, глада, потопа или нашествия саранчи, и особенно в сцене избиения огромных крыс, заселивших коммунальную квартиру и гиперболизированно грозящих гибелью всему человечеству. Вот эта феерическая баталия:

Крысиный вой смешивался с нашим. Мы заходились в истерике, не соображая, не чувствуя ничего, хватая голыми руками проносившихся обезумевших же зверьков. Они, тоже выбитые из привычного им жизненного ритма, внутренне и внешне перевернутые, ничего не понимая, уже пройдя этап истерического кусания всех и вся, начинали ластиться к нам, норовя в губы последним предсмертным поцелуем. Мы это чувствовали, ласкали их и со слезами на глазах отпускали в погибельно и неумолимо, как жизнепожирающая воронка, затягивающий коридор, где, подобно ангелам смерти, стоявшие на столе неистово, без перерыва давили огромную, увеличивающуюся, расползающуюся по комнатам жидкую массу кровавых телец, с разодранной, уже ничего не удерживающей в своих пределах серой волосатой кожицей.

Роман «Только моя Япония» (см. том «Места») представляет собой коллекцию этнографических заметок о путешествии в старинную и технократическую Японию, волшебную страну, задолго до реальной поездки измысленную в приговских «японофильских» стихах. Мотив тавромахии здесь раскрыт в эпизоде нашествия фантастических монстров, поданном в популярной стилистике анимэ и реализующем апокалиптическое поверье о неминуемой гибели древней островной культуры: «Количество тварей было несчетно. В темноте им было легко группами нападать на людей и стремительно обгладывать до костей, так что находящиеся буквально по соседству не успевали реагировать. Потом эти демоны разрослись настолько, что стали нападать на людей в одиночку, легко расправляясь с ослабевшей и не ориентирующейся в потемках жертвой».

В «Ренате и Драконе» – центральном для настоящего тома – расплывчатый персонаж Ренат, с ошеломительной быстротой меняющий исторические контексты и социальные маски, занят бесконечной борьбой с многоликим Драконом, который предстает то в обличье двух сестер, неизменно соблазняющих героя, то мерзкой хтонической твари, то самого идейно-нравственно-воспитательного каркаса классического русского романа. Собственно, в приговском тексте беспрерывно варьируется некая изначальная, первичная матрица мифологической темы драконоборчества и змееборства: «Уничтожение мелких будущих губителей всего человеческого на нашей планете продолжается до тех пор, пока их взрослый породитель, окончательно повалившись на пол, сам не рассыпается под напором собственных, им уже не управляемых энергий».

Герой-рассказчик, вступая в прямой и последовательный антагонизм с монстром идеологии, одновременно срастается с ним, перевоплощается в него, глядит его собственными глазами на распадающуюся, мерцающую реальность. Здесь пригодится великолепный разбор стихотворения Осипа Мандельштама «Век», проделанный Аленом Бадью в его программном сочинении «Столетие». Анализируя двустишие «Век мой, зверь мой, кто сумеет / Заглянуть в твои зрачки…», Бадью говорит, что взглянуть в зрачки Века-Зверя, то есть оказаться с ним лицом к лицу, и означает увидеть гибель мира и распад связи времен глазами этой жалкой, бесхребетной твари. Дракон Пригова является прямым наследником мандельштамовского Века-Зверя, насильно перенесенного в иную историческую ситуацию тотальной иронии и множественной идентичности. Романы Пригова, при всей пестроте использованного в них тематического и стилистического репертуара, все-таки сводятся к единому замыслу или озарению: чтобы победить монстра идеологии, необходимо стать им самим и заговорить от его множественного, неисчерпаемого лица.

9

В эссе «Культура монстра (Семь тезисов)» Джеффри Джером Коэн пишет: «Монструозное тело – это чистая культура. Конструкт и проекция, монстр существует, чтобы быть прочитанным, этимологически monstrum – это то, что проявляет, предостерегает, глиф, ожидающий собственного гиерофанта. Подобно букве на странице, монстр обозначает нечто другое по отношению к самому себе, он всегда – смещение». Согласно Коэну, монстр стоит «на вратах различия», то есть своим чудовищным и чрезмерным присутствием утверждает этнокультурные, биологические, классовые, сексуальные, национальные и прочие отличия, проявляемые именно благодаря настойчивому вторжению монстра внутрь символического порядка. Кроме того, монстр раздвигает и проблематизирует границы социально и этически допустимого, он преступен, беззаконен и перверсивно эротичен; будучи постоянно изгоняемым и уничтожаемым, он с тем же постоянством возвращается в статусе вытесненного травматического опыта или коллективного фантазма.

Приговские монстры, зооморфные (крысы, тараканы и т. д.), антропоморфные (нередко близкие друзья и коллеги поэта или этнокультурные идентичности), неантропоморфные (Махроть Всея Руси, бегунья), монстры внешние (демоны из романа «Только моя Япония) и внутренние (обитающее внутри старца чудовище из романа «Ренат и Дракон»), – все они представляют чрезмерные, раздутые «тела культуры», все они вторгаются в реальность в момент обнаружения и обострения непреодолимых базовых различий, все они подрывают границы дозволенного, расширяя представления о пределах и беспредельности нового антропологического опыта.

Исследуя процесс порождения симулякров в приговской прозе, Михаил Ямпольский говорит, что она «постоянно сталкивается с элементами, несущими различие только как мелкую рябь, под которой торжествует стихия сходства, неразличения». Кроме того, «идентичность, сходство реализуется только каким-то внешним корсетом, за которым прячется полная бесформенность тотального различия». По сути, сходство и различие в поэтике Пригова тождественны друг другу, обратимы и взаимозаменяемы. В «De Divinatione» Цицерон сравнивает монстра с провиденциальным указанием на Божественное присутствие; монстры Пригова также выполняют функцию иногда явного, иногда сокрытого указания. Они указывают на непрерывное стирание границ между человеческим и нечеловеческим, а также на потенциальную невозможность установить сходство и различие между посюсторонним и трансцендентным.

В цикле «Бегунья» монструозный центральный персонаж – бегунья, предстающая поэту «высоко в небесах, сопровождаемая шлейфом фосфоресцирующих частиц», в финале валится с ног у финиша, «и Бог / Висит как раз над этим местом / И улыбается, заместо / Хлопот / И подлой суеты / Он знает, чему улыбается»53. Чему улыбается Бог? Он знает, но читатель не знает, потому что Бог здесь гносеологически непостижим, будучи культурной аллюзией, «неодуховной реминисценцией» предшествующего духовного опыта. Бог здесь, подобно монстру, по сути, чрезмерное и неописуемое «тело культуры». Теологический проект Пригова – это не богословский «проект веры», а эклектичное культурное построение со спрятанными ключами, предназначенное для пафосной или сатирической работыс религиозными догмами, заветами или суевериями. Зачастую христианские метафоры и аллегории, вплетенные в тексты Пригова, суть ускользающие следы разоблачаемых им устойчивых и популярных мифов коллективного бессознательного. Божественное и трансцендентное прочитывается Приговым подобно одной из сфернечеловеческого; эта сфера располагается где-то на границе (или за границами) человеческого и монструозного, отчего она способствует пониманию универсальных оснований антропологического опыта.

Инсталляция, представленная Приговым на выставке «Верю» и озаглавленная «Подземные скоты жмутся поближе к человеку», – гигантский экскаватор, задрапированный непрозрачной материй, с выпростанной клешней – показывает, что необъятный (и подчас враждебный) мир иного и запредельного сосуществует рядом и наравне с человеческим, на одной экзистенциальной плоскости, не отделенный какой-либо метафизической дистанцией. Приговская поэтика, занятая шаманским заговариванием монстров и попутным их произведением на свет, производит мощнейший смысловой сдвиг в традиционно религиозной мифологии, изображая потустороннее и трансцендентное подобно неотъемлемым элементам повседневного и человеческого.

Что подумает обо мне иной

1998

Предуведомление

Ну, здесь представлены образы меня в представлении различных людей. Вы думаете, что они суть некое преувеличение моего воображения или самоотдельно живущей творческой фантазии, стилеобразующей силы. Отнюдь. Хотя, конечно, собранные вместе, отдельные от их конкретных породителей, они представляют нам некие укрепленные в культуре общие квазимифологическиеобразы-имиджи. Ну, так и выдумали их такие же люди, что же в этом странного?

* * *

Иной думает, что я талантливый, умный, красивый, что только крикни мне: На помощь! – и я брошусь сломя голову, что я высокий, голубоглазый, что в шкафу у меня хранится шитая золотом генеральская форма, что каждый мускул у меня весом в 7–8 килограммов, что я изящен и танцую танго, что я вижу все насквозь, – ну что же, может, он и прав, да не совсем.

Иной думает, что я коварен, злобен, подл, что пишу стихи ради огромных денег, что под подушкой у меня кривой нож, что думы мои черны и беспросветны, как только человек отвернется – я уже на него руку заношу, или клевещу бессовестно, или гнусность замышляю, – ну что же, может, он и прав, да не совсем.

Иной думает, что я черный, почти абиссинец, что горбатый и припадаю на левую копытообразную ногу, что вынужден каждую ночь подрезать когти и уши, что с трудом отбиваю исходящий от меня серный запах, что хвост оттопыривает сзади мне брюки и скользит вниз по левой штанине, высовываясь мохнатым кончиком, – ну что же, может, он и прав, но не совсем.

Иной думает, что я медлителен и отлетаю по первому дуновению утреннего ветерка, что прохожу сквозь стены легкой нежной улыбкой, оседаю росой на полевых цветах, что доношусь прозрачным эхом, легко отделяясь от уст бледной девушки возгласом: Как печальна, как печальна эта жизнь! Но и прекрасна! – ну что ж, может, он и прав, да не совсем.

Иной думает, что я стремителен и неистов, что волевой поворот головы влево означает решение бросить на неприступные стены Берлина лейб-гвардейские полки, что мужественен и чувствителен, что скупая слеза подступает к стальным глазам при виде сокрушенной вдовы или оставленного ребенка, – ну что же, может, он и прав, да не совсем.

Иной думает, что я умен, умен, невероятно умен, что, бросив беглый взгляд, я говорю: Делать надо так! или: Ошибка вот в этом! или: Копать надо здесь! или: Ему доверять нельзя! что мгновенно исчисляю в уме произведение многих семизначных чисел, что одним движением руки провожу ровную окружность диаметром в два метра, что взглядом определяю вес, массу, объем, скорость и химический состав и возраст, – ну что же, может, он и прав, да не совсем.

Иной думает, что я по ночам занимаюсь чем-то неведомым, что касаюсь какого-нибудь предмета, а на расстоянии тысячи километров от него что-то взрывается или кто-то падает замертво, что движением руки в воздухе вспарываю пространство, что приказываю неким тайным помощникам и пробуждаю некие силы и потоки, – ну, может, он и прав, да не совсем.

Иной думает, что я тих и неведом даже по имени и внешности, что дни провожу согнувшись под камнем и стоя на камне же, и только доносится голос: Смирись, сын мой возлюбленный! – Да будет воля Твоя! – отвечает мой голос, и я покрываюсь сединой, отодвигаю тарелку с черствым куском черного хлеба, что меня не дано никому видеть, да и вообще мало кто может сказать обо мне что-то определенное, – ну что же, может, он и прав, да не совсем.

Иной думает, что я толстый, мрачный и саркастичный, пишу целыми днями, опустив ноги в таз с горячей водой, иногда разражаюсь диким демоническим хохотом, что отзываюсь обо всех презрительно и нелицеприятно, – ну что же, может, он и прав, да не совсем.

Иной думает, что я талантлив, злобен и коварен, почти абиссинец, тих и медлителен, прозрачен, стремителен и неистов, прямо пена с губ, что, бросив беглый взгляд, я говорю: Копать надо здесь! что беззаботен и смешлив до истерики, что по ночам занимаюсь чем-то неведомым, что я и сам почти неведом, незнаем даже по внешности и по имени, что толстый и мрачный, что только крикни мне: На помощь! – и я брошусь, сломя голову, что легкомыслен и транжир, что горбат и припадаю на левую копытообразную ногу, что оседаю росой на сонных цветах, что бросаю полки на неприступные стены Берлина, что забывчив и безответственен, что в уме исчисляю произведение многих семизначных чисел, что приказываю неким тайным силам и помощникам, покрываясь сединой и опустив ноги в таз с горячей водой, – ну что же, может, он и прав, да не совсем.

Прямая и новая антропология

Новая антропология

1993

Предуведомление

Проблема новой антропологии вставала перед человечеством всякий раз в моменты кризисов, завершений больших культурных эонов, возникновения новых больших идеологий. Ну, к примеру (совсем не уравнивая их ни в нравственном, ни в идеологическом, ни в результативном смысле) – христианская антропология, новый советский человек, арийский человек будущего… Степени радикальности проектов разнятся, конечно, и по социальным, и по культурным практикам, а также по явлению экстремальных примеров преображения биологического уровня человеческого существования (мы не приводим тут прочих, восточных учений, может быть и еще более рационализированных, практичных и радикальных в преодолении привычного биологического уровня антропологической агрегатности).

Сейчас эта проблема впрямую взаимоотносится со столь безумно-наговоренной и в то же время малозначительно разработанной сферой электронно-виртуальных разработок, опытами генной инженерии, клонирования и т. п. Говорят, за всем этим неизбегаемое уже будущее. Рады поверить, но пока не можем проверить.

Конечно, опыты данного сборника на фоне наисовременнейших прорывов в сферу новой антропологии выглядят весьма архаично, и даже культурно-заштампованно в своей привычной метафоричности… Однако же все вариации этой проблемы, на протяжении большого человеческого времени, встраиваются в финальный горизонт, финальный контур некоего антропологического строительства (умолчим об аксиологии и завершающем результате), типологически соотнося все этапы прокручивания этой идеи. Наш сборник не претендует на оригинальность, но лишь служит напоминанием, как и предыдущие бестиарии, монстро-воспроизведения, фантомы, фэнтези и т. п.

Ясно, что на пути прямых антропогенных вмешательств (в отличие от виртуальных стратегий, имеющих аналогии и культурное оправдание в традиционных медитативных, мистических и пр. практиках измененного сознания), стоят весьма серьезные нравственные запреты (во всяком случае, в пределах христианской культуры: по образу и подобию Божьему), а также глубинные пракультурные ужасы, связанные с оборотнями, насекомыми, змеями и пр.

Так что посмотрим.

Вот я на все готовый – мне

Приделайте сосцы коровьи

А что?

Чтобы выл ночами при луне

А по утрам мочился кровью

Доился, в смысле

Чтобы как свой дикобраз

Местный, в смысле

Родил крылатого мышонка

Чтобы он рос, он рос, и враз

Возросши, в вашу мошонку —

С завидным постоянством порождающую все, что ни попадя

Впился и выгрыз начисто

Шел я как-то вечерком

В тихую погодку

Вижу: на траве ничком

Юноши-погодки

Лежат не шевелясь

Будто мертвые лежат

Подхожу поближе

Вдруг они как завизжат —

Синий пламень лижет

Стеклянные тела их

* * *

Женщина-паук меня не любит

Она любит своих паучат

Гадких

Ради них она меня погубит

Лишь один, по-моему, зачат

Мною

Самый светленький

А другие – кто от капли крови

Волчьей

Кто от безысходности простой

Местной

А последний самый – от любови

С гордою известною змеей

Тоже местною

Прямая антропология

1997

Предуведомление

Ну, это все обычно. Т. е. обычные процедуры проецирования на вертикальную ось и вертикальные членения человеческого тела. И обратно – проецирование частей человеческого тела на всевозможные феномены, события и структуры этого мира. Т. е. как это было раньше принято называть – соотношение микрокосма и макрокосма. Ну, что же, значит, так оно и есть.

* * *

Рассматривание головы и лица приводит к затемнению смысла и почему-то к проборматыванию слов Армагеддон и Кассиопея

* * *

Вид шеи, ее вертикальных закручивающихся и боковых движений приводит к неким аффазийным явлениям и пропаданию на карте, скажем, целого Индостана или Пиренейского полуострова

* * *

Пробегание по плечевому поясу приводит к неким паранормальным эффектам, почти жидкостным аберрациям

* * *

Наличие груди приводит к серии множественных мелких взрывообразных разрывов и так называемому явлению бикфордового шнура с последующими удалениями на порядок 20–25 миллионов световых лет

* * *

Живот в наблюдении и ощущении связан с многочисленными образами огня и его метафор от паука до скорпиона, до анаконды, динозавра и дракона, социальная же экстериоризация в виде Гефеста и Перуна оккупирует зону уже параноидальной синтагматики, все смыслы рождения, порождения, земли и пр., относящиеся к поздним, логически поздним функциональным спецификациям

* * *

Наличие гениталий вообще порождает много трудностей – например, окисление выделений, светящихся в низком диапазоне и вообще изменения перцептивной и даже синдромной последовательности, например – идешь, скажем, и вдруг все указатели меняют направление на 163 градуса, или в подъезде дома прорастают зубы, или что-то подобное

* * *

Принятие во внимание области коленей ничем не примечательно, разве неким расшатыванием вертикальных осей и линий, приводящим к мелким продольным трещинам и осыпаниям вдоль них внутреннего содержания, что вполне соотносится с легкими гравитационными и психосоматическими нарушениями

* * *

Со ступнями же связано все твердое и в то же время отсекающее, типа бритва Оккама, апорий Зенона, двайты-адвайты Шанкары, но и исчезновение таких понятий, как «вон там, за углом», «парочку минут спустя» или «закон непрямого действия» и «границы разумного распространения», тем более что характеризуется это и утерей способности жестко фиксироваться на чем-либо, отстоящем хотя бы на 3–4 миллиметра

Слово, число, чудовище

Кровь и слезыи все прочее

1980

ПРЕДУВЕДОМИТЕЛЬНАЯ БЕСЕДА

(Гамлет, Милицанер, Поэт)

ГАМЛЕТ Убить или не убить?

МИЛИЦАНЕР Убить, убить.

ПОЭТ Конечно же, убить!

ГАМЛЕТ Но почему?

МИЛИЦАНЕР Видите ли, товарищ Гамлет, коли есть Милицанер – должен быть и убийца. Уже в вашем вопросе проглядывает это двуединство. То есть сомнение «убить или не убить?» говорит о том, что естественному желанию убить, являющему чистый витальный порыв, противостоит столь же естественный охранительный принцип, который есть манифестация охранительной функции Государства, материализацией которой я и являюсь. В поле между двумя этими полюсами и совершается жизнь, история, прогресс. И дабы они совершились, актуализировались, дабы явилось Государство, как реальный фактор двуединой формулы бытия, явилось как гром и молния из столкновения туч, вы, товарищ Гамлет, призваны убить!

ПОЭТ Да, да, вы правы, товарищ милицанер! Видите ли, товарищ Гамлет, искусство не есть случайная забава праздных созерцателей. Нет. Искусство есть одна из форм познавательной деятельности человека. И в нашей ситуации с ограниченным набором действующих лиц она представительствует всю эту сферу деятельности человека, которая, как справедливо заметил товарищ Милицанер, соучаствует и способствует жизни, истории и прогрессу. Отбросив всякие личные, эмоциональные и прочие случайные привнесения, искусство представительствует эту сферу человеческой деятельности как чистый язык описания. Но для искусства важен факт. А что есть основные, так сказать, артефакты в жизни человека – это Жизнь и Смерть. Но это Факты природного человека. А насильственная смерть, т. е. убийство, есть Факт человека человеческого, это Факт, который не стоит в противоречии с Фактами человека природного, т. к. происходит уже после рождения и не противоречит Факту смерти как таковому. Но он работает на опережение природы, он отнимает у природы диктаторские права. Этот факт объявляет человека человеческого, но притом не вырывает человека из природы, а внедряет человека человеческого в природу как существо, волящее в недрах мирового процесса. И в данном случае вы, товарищ Гамлет, будете этим самым волящим человеком, так называемым убийцей, а товарищ Милицанер, представляя Государство, будет тем противовесным элементом, который представляет интересы высших законов природы, а я как описатель этого процесса, т. е. будучи чистым языком его – стану синтезом человека человеческого и человека природного.

ГАМЛЕТ Ну, тогда я убью вас, товарищ Милицанер!

МИЛИЦАНЕР Нет, нельзя. Так как я – это не я, в высшем смысле, то убив меня, вы уничтожаете Государство, уничтожаете один из вышеназванных полюсов и лишаете жизнь динамики, и тем самым лишаете себя этой динамики, уничтожая тем самым возможность порыва убить меня. Вы противоречите сами себе, товарищ Гамлет, поскольку если бы у вас было намерение убить Государство, то вопрос стоял бы не в «убить или не убить?», а – «как убить?». Но поначалу вы, товарищ Гамлет, правильно почувствовали суть проблемы, и не надо отступать от частного ее разрешения, соблазняясь ложными и случайными проблемами.

ГАМЛЕТ Тогда я убью вас, товарищ Поэт!

ПОЭТ Нет, товарищ Гамлет, нельзя. Убив меня, вы лишаете событие описателя, т. е. языка, и в данном случае само событие становится невозможным, т. е. становится не закономерным, а случайным, и может вообще не произойти, и тем самым обессмысливается ваш, товарищ Гамлет, вопрос «убить или не убить?», т. е. вы, товарищ Гамлет, убиваете, можно сказать, самого себя и уже не можете вообще убить кого-либо иного, скажем – меня.

ГАМЛЕТ Тогда я убью себя.

МИЛИЦАНЕР Тоже нельзя. В каждом убийстве должен быть объект убийства и субъект убийства. Убив себя, вы уничтожаете субъект убийства, становясь чистым объектом убийства. Но государство не может соотноситься с объектом убийства. Тогда оно, чтобы быть явленным в мире перед фактом убийства, вынуждено объявить кого-то другого субъектом убийства. Объявить субъектом убийства Поэта нельзя, т. к. поставив его субъектом убийства, мы лишаемся языка описания, и все различия объекта и субъекта убийства теряют всякие возможности быть описанными и определенными. Тогда Государство вынуждено объявить субъектом убийства меня, Милицанера. Но в этом случае, помимо явной бессмысленности этого акта как акта реального, Государство лишается возможности реализоваться в этом мире, т. к. я уже убийца и не есть его представитель в этом мире. Реализоваться же в поэте Оно не может по тем же самым причинам, т. е. исчезает язык описания, который дефинирует все эти понятия. Следовательно, Государство противостоит мне как чистая абстракция. Как нирвана. Но этого не может быть, т. к. это не так. Если бы это было так, то вы бы сами, товарищ Гамлет, не задали бы вопрос «убить или не убить?», а спросили бы «что делать?».

ПОЭТ Да, товарищ Милицанер абсолютно прав. Убив себя, вы бы, товарищ Гамлет, в тот же самый момент, как убили себя, стали бы чистой природой, в которой отсутствует язык описания, и тем самым бы уничтожили бы всякую возможность человека человеческого, но узаконили бы человека-камня, человека-дерева.

ГАМЛЕТ Понятно. Я пошел. (Вынимает шпагу.)

МИЛИЦАНЕР Иди, иди. (Вынимает револьвер.)

ПОЭТ Иди, иди. (Вынимает авторучку.)

Что-то крови захотелось

Дай, кого-нибудь убью

Этот вот, из них красивый

Самый первый в их строю

Вот его-то и убью

Просто так, для пользы дела

Искромсаю его тело

Память вечная ему

Девочка идет смеясь

Крови в ней всего три литра

Да, всего четыре литра

Литров пять там или шесть

И от малого укола

Может вытечь вся она

Девочка! Моя родная!

Ради мамы, ради школы,

Ради Родины и долга

Перед Родиною – долго

Жить обязана! Родная

Береги-храни себя!

Как же так? —

В подворотне он ее обидел

В смысле – изнасиловал ее

Бог все это и сквозь толщу видел

Но и не остановил его

Почему же? —

Потому что если в каждое мгновенье

Вмешиваться и вести учет

То уж следующего мгновенья

Не получится, а будет черт-те что —

Вот поэтому.

Домик дачный средь участка

А над ним с небесных круч —

Звезды – и не то чтоб часто

Да и то в отсутствье туч

А не то чтоб досаждают

А проглянутся когда

Мать ребенка утешает:

Вон, горит твоя звезда

Да тебе еще не скоро —

Но кто может предсказать?

Этот домик, этот сад

Возле улицы Садовой

Это было, это было

Ровно сорок лет назад

Или лет немного меньше

Только все равно назад

Сколько мимо их прошло —

Этих лет и этих женщин!

Только всех я отменил

Из-за справедливой мести —

Не жил я на этом месте!

Да и вообще не жил!

Как мучит нас ненужная природа

От дел высоких гонит нас в кровать

К делам, которые должны занятьем быть

Спецьяльно выделенного народа

Вот в Византии евнух – муж и полководец

И чистой государственности свет

Он прав, не прав – ему позора нет

И в чистом сне ему домеку нет

Что мучится какой-то детородец

Свет зажигается – страшный налет

На мирное население

Кто налетает? и кто это бьет?

Вечером в воскресение?

Я налетаю и я это бью

Скопище тараканов

Громко победные песни пою

Воду пускаю из крана

Милые, бедные, я же не зверь!

Не мериканц во Вьетнаме!

Да что поделаешь – это, увы

В нас, и вне нас, и над нами

Что значит атлет? Что являет он в мир? —

Безумье бумаги промасленной!

А в древности грек с наготою осмысленной

Носил свое тело как носят мундир

Лишь ты ему равен, мой милицанер

Вы равно осмысленны и узнаваемы

И как не оденешь его, например —

Тебя не разденешь, хоть и раздеваемый

Вот скульптор лепит козла

Сам про себя твердя:

Я им покажу, блядям

Как надо лепить козла

Кому он покажет и что

Посредством лепного козла

Ведь он за гранью добра и зла

Тем более глиняный что

Нет, мой скульптор, заместо козла

Слепи что-нибудь такое

Чтоб каждый пришедший: Да – сказал

Он нам воистину показал

Небесное-неземное

После обычного с работы прихода

По комнатам ходит он взад-вперед

И громко пукает из заднего прохода

А спереди песню поет

На самом же деле он крупный начальник

И может быть даже вооружен

И может быть даже женщина он

Но это маловероятно

И все это за домашними стенами

Для других он как будто и не был

И все это строго между нами

И между землей и небом

Вот и окончилась в Москве Олимпиада

В стечении количества народа

В звучании прощального парада

На главном стадионе средь Москвы

Там были иностранцы, но и мы

И я там был средь этого Содома

И понял, что досель не понимал:

Я здесь в гостях, они же здесь все дома

И мой резон невыразимо мал

Пускай, что через час все разойдутся

Пускай, что далеко не все спасутся

Да ведь не я ж здесь всех пересчитал

И я в слезах по-детски зарыдал —

Здесь праздник был, а я был чужд и мал

И самый маломальский Гете

Попав в наш сумрачный предел

Не смог, когда б и захотел

Осмыслить свысока все это

Посредством бесполезных слов

Он выглядел бы как насмешник

Или как чей-нибудь приспешник

Да потому что нету слов

Вот таракан с распахнутым крылом

По стенке бегает игриво

На что тебе крыло, мой милый? —

Да чтобы Богу угодить

Он любит, говорят, крылатых

К тому ж оно не тяжело —

Вот истинный ответ: коль нам не тяжело

Так почему ж другим не угодить

Итак, поэт, о мещанине

Давно пора поговорить

Как нам вредит он, как не любит

Он нас, хоть должен нас любить

Мы отомстим ему примерно —

Вот он с объятьем к нам летит

Ему ответим мы, примерно:

Уйди, проклятый! Ненавижу!

Я жил во времена национальных

Героев и им не было числа

Одни несли печать Добра и Зла

Другие тонус эмоциональный

Поддерживали в нас по мере сил

Народ любил их, а иных бранил

И через то герой героем был

А я завидовал им эмоционально

Поскольку я люблю национальных

Героев

Напомните мне, как это у Моцарта

Тара-та-та-та или тара-там-там-там

Или, скажем, у Македонского там:

Пам-пам-пам-пам па-пам коня за полцарства

Да ведь и у нас все по-прежнему так

Не выразить словом ни новым, ни старым

Тара-та-та-та-та

тара-та-та-там

Пам-пам-пам-пам-па-пам

тарьям-трьям-трьям-тьярам!

Солнце светит ярко-ярко

Среди поля жарко-жарко

Нестерпимо-невозможно

Что и помереть возможно

Ах, без цели понапрасну

Помереть в такой прекрасный

День!

Проходил я здесь рыдая

Как по острому ножу

А теперь вот прохожу

Разве чуточку страдая

Разве только лишь о том

Что вот жизнь проходит мимо

Было разно, было мило

Будет что-нибудь потом

Как страсти мучают людей

С ножами бегают в припадке

Неописуемых страстей

Детей пугая в их кроватке

Средь ночи, в свете полуденном

Пугая жен неразведенных

Соседей всевозможных вер

И только ты, Милицанер

Не отвергая, не любя

Свидетелем момента мори

И стражем данных территорий

Приходишь сам не от себя

Когда бы не было тебя

Я сам бы выдумал тебя

Но призраком в кипящем море

Девица ты красная

С револьвером в кожанке

Почто девицу белую

Белую пригожую

По имени Ксения

По фамилии Романова

Уложила окровавленну

Вплоть до Воскресения —

– А чтоб не была белая

А была красная

Красное – оно всегда прекрасное

Даже бездыханное.

А что дитя? – он тоже человек

Он подлежит и пуле и закону

А что такого? – он ведь человек

А значит родственник и пуле и закону

Они имеют право на него

Тем более когда он пионером

Бежит вперед и служит всем примером

Чего примером? – этого… того

Что-то исчезли продукты

Только без них по зиме

Кровь уж совсем леденеет

Клонится тело к земле

Я понимаю, что сложно

Сеять продукты, растить

Да многого нам и не нужно:

Может климат видоизменить

ВЫСОКАЯ ЛЮБОВЬ

Когда в Кустанае проездом я был

Молодую казашку я там полюбил

И ничего для нее мне было не жалко —

Стройна и пленительна как парижанка

Тогда я Орлову в сердцах говорил

(Со мною Орлов там по случаю был):

Смотри же, Орлов, как справедлива природа —

Рождает красоту средь любого народа

Вот так бы и жить уподобясь листку

А мы все срываемся, а мы все – в Москву

Текла старинная Ока

Со всем что есть в округе новым

И мы с товарищем Орловым

Следили неиздалека

Сидели мы на берегу

Средь лодок въехавших в крапиву

Сидели, попивали пиво

А дальше вспомнить не могу

Счастье, счастье, где ты? где ты?

И в какой ты стороне?

Из-под мышки вдруг оно

Отвечает: вот я! вот я!

Ах ты, милое мое!

Детка ненаглядная!

Дай тебя я пожалею

Ты сиди уж, не высовывайся

Тучи шустро набежали

И испортили весь праздник

Эти тучи – паразиты

Этот праздник – безобразник

Этот праздник – черт-те что

Падла – если разобраться

Эта жизнь – сплошное блядство

Праздник тоже! – твою мать!

Мой брат таракан и сестра моя муха

Родные, что шепчете вы мне на ухо?

Ага, понимаю, что я, мол, подлец

Что я вас давлю, а наш общий Отец

На небе бинокль к глазам свой подносит

И все замечает и в книгу заносит

Так нет, не надейтесь, – когда б заносил

Что каждый его от рожденья просил

То жизнь на земле уж давно б прогорела

Он в книгу заносит что нужно для дела

Лишь только выйду – портится погода

А в комнате сижу – прекрасная стоит

Наверно, что-то ставит мне на вид

Против меня живущая природа

Наверно, потому что я прямой и честный

Сторонник государственных идей

Которые уводят у нее людей

В возвышенный мир рыцарский, но тесный

Так они сидели

На той ветке самой

Один Ленин – Ленин

Другой Ленин – Сталин

Тихую беседу

Ото всех вели

Крыльями повоевали

На краю земли

Той земли Восточной

В Западном краю

Мира посередке

Ветки на краю

Апокалиптические видения внутри стиха

1983

Предуведомление

Сложно отношение поэта с жизнью. Она не хочет вербализоваться, не хочет быть понятой и явленной на языке поступков и событий. Она хочет, чтобы в ней пропали.

Сложно отношение поэта с народом. Он хочет быть действующим лицом, он хочет, чтобы с ним разговаривали на языке совместного восторженного дыхания. Он хочет, чтобы в нем пропали.

Сложно отношение поэта со стихами. Они не хотят быть придатками, они хотят, чтобы с ними разговаривали на языке вдохновения. Они хотят, чтобы в них пропали.

Сложно отношение поэта с собой. Он не хочет быть понятым и отвергнутым. Он не хочет, чтобы с ним разговаривали. Он хочет, чтобы в нем пропали.

Сложно поэту. Куда ни глянешь – всюду смерть.

Вот мальчик выходит из света

5914[1] Бледней попадьи райсовета

О, мальчик мой милый родной

Когда надвигается вечер

И душу утешить нам нечем

Лишь думой безумной одной

Которая машет крылами

В соседстве кровавых порезов

Вцепившись прямыми ногами

В растенье у края над бездной

Над маленькой бездной одной

О, мальчик мой милый родной!

Милицанер один гуляет

5911 Следя закон, блюдя устав

И лист осенний облетает

Висеть на дереве устав

И рядом возникают лица

Равносионских мудрецов

И огненная колесница

Летящая с земли отцов

И кто-то в воздух поднимает

Прозрачный камень лазурит

Милицанер все это зрит

И безусловно понимает

Вот корова пробежала

5909 Впереди у нее жало

Сверху – горб и аллилуйя

Снизу – лик живой

Дай тебя я расцелую

Милый же ты мой!

Летел огромный зверь косматый

5915 Посланник дальних государств

Блеща огнем, рыгая матом

Пред небесами благодарствн

И с виду был он Руставели

Внутри же – чистый Хомейни

И его губы розовели

О, Господи, нас помяни

В Отечестве твоем!

Вот тигор движимый любовью

Нагую обнимает лань

Ей на хребет он ложит длань

И отнимает уже с кровью

О, что за тяжкая природа! —

Познанья жаждою гореть

Любвьей объятому лететь

И видеть только смерть у входа

Лететь, стремиться и гореть

А рядом видеть только смерть

В итоге

Бывало столько сил внутри носил я

5960 Бывало умереть – что сбегать в магазин

А тут смотрю и нету больше силы

Лишь камень подниму – и нету больше сил

Другое время что ли было, или

В другом краю каком чужом жил-был

Бывало скажешь слово – и уговорил

А тут что скажешь – и уговорили

Насмерть

Они мерзнут у меня

5961 Кабы развести огня

Только вот у папеньки

Спичек нет ни капельки

И завернуты мы с сыночкой

Словно в влажную простыночку

Кто поможет нам в беде

Спичек нет, поди, нигде

Стужа синяя с утра

597 °Cнег алмазный расцветает

Радостная детвора

От восторга замирает

Потому что это край

Эти детки, эта стужа

Суть обетованный рай

Замороженный снаружи

И снутри для вечности

Частной человечности

В обход

Туча вышла озираясь

5974 Заглянула мне в глаза

Это ж ужас! это ж ужас!

Будет страшная гроза

Я навстречу ей как пыхну

Полыханием огня

Не хотел я! не хотел я!

Вынудили меня

Премудрость Божия пред Божиим лицом

5981 Плясала безнаказная и пела

А не с лицом насупленным сидела

Или еще каким таким лицом

Вот так и ты, поэт, перед лицом народа

Пляши и пой перед его лицом

А то не то что будешь подлецом

Но неким глыбкомысленным уродом

Будешь

Я сижу и наблюдаю:

5989 Разный ходит здесь народ

Кто что в сумочке несет

Кто на ножку припадает

Кто бежит и пропадает

Кто споткнулся-упадает

Я сижу, а жизнь идет

Про то сья песня сложена

5993 Чья жизнь прекрасна и сложна

Вот в небесах полузаброшенных

Порхает птичка зензивер

А в подмосковном рву некошеном

С ножом в груди милицанер

Лежит

Ой, ты молодость – розовый дым!

6004 Ой, вы легкие лебеди-гуси!

Хорошо умереть молодым

Да, увы, впопыхах промахнулся

Впопыхах перепутал кровать

А теперь уж чего умирать!

Уже сморщенный и некрасивый

Уже кашляет старая грудь

Уже молодости не вернуть

Даже силами смерти всесильной

Не вернуть

Вот они приходят молодые

6007 Близкой мне погибелью грозят

У них зубы белые прямые

И на каждом зубе блещет яд

И глаза их страшные горят

Небеса над ними голубые

И под ними пропасти висят

Я же в нишке маленькой сижу

И на них испуганно гляжу

Господи, где мне искать спасенья?

Может, Ты мне скажешь? – Не скажу —

Он отвечает

В синем воздухе вечернем

6013 Солнце ласкотало тени

Сын с улыбкою дочерней

Примостился на колени

Эта ласковость в природе

Словно предопределенье

Но зато замест в народе

Эка сила разделенья

Страшная

Нету мне радости в прелести цвета

6014 Нету мне радости в тонкости тона

Вот я оделся в одежды поэта

Вот обрядился в премудрость Платона

Но не бегут ко мне юноши стройные

И не бегут ко мне девушки чистые

Все оттого, что в основе неистинно

Жизнь на земле от рожденья устроена

Бедные! что без меня вы здесь значите!

Злые! оставьте меня вы в покое!

Вот я сейчас вам скажу здесь такое —

Все вы ужасной слезою заплачете

Подлые

На прудах на Патриарших

6034 Пробежало мое детство

А теперь куда мне деться

Когда стал намного старше

На какие на пруды

На какие смутны воды

Ах, неужто ль у природы

Нету для меня воды

В железном бункере своем

6044 С какой-то норной тварью схожий

С экземою покрытой кожей

Сидел он с Евою вдвоем

Германский рухнувший Адам

И изгнанный уже из рая

Он говорил ей: Дорогая

Сейчас вот яду тебе дам

И мы пойдем в поту кровавом

Возделывать поля небес

Кто нас возьмет – не знаю, право

Возможно Бог, возможно Бес

На этот труд кровавый

Без

Гарантий

Ты помнишь край, где все мы жили

6065 Где пел полночный соловей

И некоторый мужик двужильный

Пахал поля при свете дней

И возвращаяся с работы

На наш невинный палисад

Как будто из потьмы египетской

Бросал свой истомленный взгляд

И были мы не виноваты

И лишь сводящая с ума

Во всем была здесь виновата

Одна великая потьма

Египетская

В чистом поле, в чистом поле

6072 В чистом поле кто лежит —

Пуля мертвая лежит

Тело рядышком лежит

Каждый сделал свое дело

Пуля – смертное, а тело —

Тоже ведь не скажешь смело

Что бессмертное

Когда немыслимый аграрий

6193 Забился в судороге полей

Рождая от потьмы своей

И объявился пролетарий

Который в судороге завода

Забился посреди станков

Рождая вдруг большевиков

И объявилася свобода

Которая с безумным криком

Забилась в судороге масс

Рождая их, рождая нас

Тогда и объявился Пригов

Средь нас

ЧИТАЯ «ЛОЛИТУ» НАБОКОВА, НО НЕ ВО ВСЕМ СОГЛАСНЫЙ С НИМ

Мячик звонче ударяйся

Ножка выше поднимайся

Ножка выше поднимайся

Мячик звонче ударяйся

Мячик ударяется

Ножка поднимается

Ножка поднимается

Что-то открывается

Что-то открывается

Что-то закрывается

Ой-ой-ой-ой, дяденька

Ой, увидит тятенька

Ой, увидит тятенька

Ой-ой, больно дяденька

Принесли ее домой —

Оказалася живой

Мышка погрызла весь хлеб на столе

6164 Ах ты, проказница! Спряталась где-то

Жизнь тяжела! Ну, да ладно – смелей!

Как-нибудь зиму прокормимся эту

Ну, а как грянет чего пострашней

Скажем, ужасное – уж не взыщи ты

Я тебе в этом уже не защитник

Мне самому бы спастися – ей-ей!

О чем так необдуманно и страстно

6196 Взываешь к Богу, бедное дитя

Смотри, подслушает живое Государство

И переймет все дело на себя

И правильно, дитя – живи подвластно

Там кто-нибудь и против, а я – нет

И не минуй в печалях Государство

А то оно безумеет в ответ

БОЛЬШОЕ АПОКАЛИПТИЧЕСКОЕ ОПИСАНИЕ В 61 СТРОКУ

Любители Баха и Апассьянат

5933 Ведь тоже – обычные люди

Мы строго, пожалуй, их судим

Ведь скажем кому попадись автомат

Ведь он что пожалуй и не виноват

Тем более ежели будит

Его среди ночи кромешной

Какой-то там голос и говорит:

Смотри, вон звезда над тобою горит

Вон зверь появился нездешний

Который когтями ягненка когтит

И падает кровь безутешно

Но вот из-за тучи поспешно

Прекрасная птица к событью спешит

Прекрасными крыльями страшно шуршит

От скорости крыльями страшно свистит

И светится страшной любовью

И малую капельку крови

Небольно подхватывает на лету

И бедную малую капельку ту

Несет и уносит в какую страну

И там ее в влажную землю бросает

И малый росток из земли вырастает

Растет постепенно, растет-вырастает

И листьями сочными ствол обрастает

И крупные рядом плоды нарастают

И лопается один маленький плод

И следом другие, и разный народ

Оттуда нарядный выходит

Гуляет, шатается, бродит

Не зная беды и печали

А то вот вдруг крыльями все закачали

А то вот вдруг крыльями все зашумели

И кверху поднялись как будто стрекозы

Приняв осторожные легкие позы

Куда-то огромной толпой полетели

К какой-то единой намеченной цели

И вот из какого-то там удаленного

Небес уголка волокут что есть сил

Зверюгу того, что ягненка когтил

Влекут одинокого и удивленного

И ручками маленькими дрожа

Они его страшное тело хватают

И рвут его в клочья и кровь упадает

На нижнюю землю и тут же пожар

Огромный ужасный внизу возникает

И все поджигает, и всех поджигает

Деревья сжигает, растенья сжигает

Людишек висящих вверху зажигает

И с криками громкими вниз упадают

Они и лежат; и кричат, и страдают

Прекрасная птица над ними летает

И все это молча она наблюдает

Ни малой травинки не смея коснуться

Так как же от этого тут не проснуться

Хватая заряженные пистолеты

А то вышеназванный автомат

Не всякий проснувшийся еще при этом

Любителем Баха и Апассьянат

Бывает

Воинств небесных чудны размеры

1984

Предуведомительный рисунок воина Гундлаха Свена Гуйдовича (уменьшенная копия Д.А.Пригова)

Воинств небесных дивны размеры

Чуден их говор и чуден их вид

Все под ногами внизу их горит —

Восторг, господа офицеры!

Господа ангелы, время не ждет

Меч наш стриглавый всегда по размеру

Восторг, господа офицеры!

Господа офицеры, вперед!

За Отечество, товарищи, за веру!

Банзай!

Вот гармонику беру

И играю что выходит

А в ответ из-под земли

Мальчик маленький выходит

Я играю и пою

А он тихонько подрастает

В конармейца вырастает

А я играю и пою

Но потихоньку затихаю

А он пошел в обратный рост

Вот лишь маленький нарост

Пыли – вот она какая

Тайна жизни

Бесчинствует немец над нашей державой

А я еще маленький в гриппе лежу

И гвоздик случайный в ручонке держу

Откуда он взялся-то мелкий и ржавый

А может не ржавый – стальной и блестящий

Не гвоздичек вовсе – карающий меч

Что негде где немца от гнева сберечь

В том будущем бывшем, сейчас – настоящем

Вечном

Гремя огнем, сверкая блеском стали

В эффекте месмерических блистаний

Вот он летит без слабости и дрожи

Но что-то в воздухе его тревожит

Не пуля, не осинный кол

Но некий маленький укол

прорастающий

Не немцы ли нас всех погубят

Да это было в прошлый раз

Теперь китайцы нас погубят

То-йсть, мериканцы нас погубят

А уже в следующий раз

Как мериканцы нас погубят

Тогда китайцы нас погубят

Или еще там кто погубят

Но Силы Небесные нас приголубят

И скажут: Давайте же всех их совместно

С земли их сотрем и на чистое место

Новую жизнь поставим

Счастливую

На века

Скажи-ка воин нам Гундлах

Как ты французов под Полтавой

Смертельной опоил отравой

И поморозил в пух и прах

Вот расскажу вам для урока

Одно из первых дел своих

Как я татар, детей жестоких

Навел на Русь, а после их

Сам и уничтожил

Живой не вскрикнет и мертвец не ахнет

Когда пройду я над страной

Неимоверною стопой

Не потревожив разный прах их

Но вздрогнут лишь от узнаванья

Как знамени гвардейский шелк

Прошелестев: Вон наш пошел

Высокого ужасно званья

Неимоверного

Вот всех вас тут я и порушу

Собрались вместе – и добро

Забудьте, бедные, про душу

Имайте ножик под ребро

Который остр в буквальном смысле

А в переносном – и вдвойне

Ведь мы повсюду на войне

По-христиански мыслить если

Когда Буденный мощью ног

Носился скакуна здесь пегого

То разве бы представить мог

Какого-нибудь, скажем, Рейгана

Хотя представить очень мог

Так как Буденные, выходит

Увы, приходят и уходят

А Рейганы – суди их Бог! —

Тоже приходят

Вот они летят собой огромны

Что нам делать маленьким таким

А мы шприц покажем им укромный

И уколом тонким пригрозим

И они вдруг задрожат, забьются

В обморок мгновенный упадут

И с небес посыпятся-польются

А затем они такие тут

Мы просто отпугнуть хотели

Меняется погода быстро

Сдвигая атмосферный фронт

Как будто 1-й Украинский

Или 2-й там Украинский

На 3-й Белорусский фронт

Надвинулся с победой длинной

А мы под ними здесь Берлином

Насмерть стоим

Холм к холму идет с вопросом:

Долго ль нам еще стоять

Средь пустых лесов-покосов

И томиться, твою мать? —

А хуй его знает

Товарищ майор

Вот из России к ним с любовью

Летим не убоясь труда

Они ж наполненные кровью

Стоят как тучные стада

Не в силах вынести, когда

Такая жаркая любовь

Лишь тронешь – сразу брызжет кровь

Во все стороны

Вот он ярится слоновидный

Пятой всех попирая ниц

Но вдруг оглядывается – шприц

Торчит оттуда еле видный

И тут безумный беспричинный

Его вдруг ужас обуял

И он несется на Дарьял

И гибнет в водяной пучине

Когда под-над Россией светлой

Он в виде ворона летал —

Он видел пламя и металл

А снега-то и не заметил

Но тот словно индийский слон

На него сзади навалился

Злодей по горло провалился

А дальше – пение и сон

Нирвана

Когда он на Святой Елене

Томился дум высоких полн

К нему валы высоких волн

В кровавой беспокойной пене

Убитых тысячи голов

Катили вымытых из почвы

Он их пинал ногою: Прочь вы

Подите! Вы не мой улов

Но Божий

Когда Иосиф Сталин немцев

Рукою сухонькою сжал

То было их совсем не жаль —

А что жалеть их, иноземцев

Да и вобще – кого жалеть

С какой такой позицьи глядя

Поскольку ведь недаром, дядя

Мы рождены чтоб умереть

И это сделать былью

Генерал Торквемада войска собирал

На подземно-небесную битву

Вот выходит он после молитвы

А пред ним – ослепительный бал

Что ты пляшешь, нечистая сила?

Говорит боевой генерал

И кровавый чертенок упал

На седые усы генерала

Ворон сверху покосился

На меня, даже меня

Я – одежды поправлять

Можт, пиджак перекосился:

Что ты, черный гад, воззрился

На меня, аль незнаком?

А он мне русским языком:

Да ты чего засуетился?

Просто сладким вдруг душком

Потянуло

Нарушая все законы

Обрушая все границы

Вот летит он словно птица

Словно конь из Первой конной

Или конь из Второй конной

Или конник Третьей конной

Всякой конной всякий птах…

Что это? – да это так

В небесах

Они сбираются, невидимыми нервами

Как молнии простегивая мир

Перед великими последними маневрами

И грозные поют: Гиваямир

И вниз глядят, своих сзывая басом

А я вот здесь – я офицер запаса

Пока что

Над картой ночею бессонной

Сидели в штабе до утра

Под городом Армагеддоном

И он сказал тогда: Пора!

И огляделся напоследок

И выходило так ли, эдак ль

Что победим

Демоны и ангелы текста

1989

Предуведомление

Чуяли ли вы (о, конечно! конечно чуяли! кто не чуял?! – нет такого), как под тонкой и жесткой корочкой стиха пузырится вечно что-то, пытаясь разорвать ее зубами, вспучить спиной своей бугристой пупырчатой! Это и есть демоны текста, внаружу выйти пытающиеся, и выходят, да нет им как бы языка среди этой расчерченной поверхности. И вот разгрызают они слова, разваливают их по слогам, в разные дикости, для слуха и глаза еще не изготовленного для невидения их, эти куски соединяя.

Но тут же бросаются им наперерез белые ангелы текста, выхватывая из их зубов слова в их предначертанной целости, и распевают как имена, с другими неспутываемые и ни в какие, кроме равенства, возможной одновременности и разной слышимости звучания, отношения не вступающие. И поют ангелы! И поют! А демоны рычат и рвут! А ангелы поют! А демоны рычат! А ангелы поют!

Мой друг, бежим к живым Ешумам

На берег океана Уберт

Где шумом нас омоет Шуман

И шубою укроет Шуберт

И в жабрах рыбы Еныбах

Задышит старец хлебный Бах

Бежим, друг

Бежим

К Ешумам

На берег

Океан

Шум

Шууум

Шууууммм

Шууумммм

Шууубееерт

Еныбаааххх!

Бах

Вот я словно лесная лань

Лечу – за мной солдатский топот

И выкрики и злая брань

И следом словно вал потопа

Смывает всех! и я одна

Стою и на песке у дна

Вижу:

Я

Ты

Она

Лаань леснаааяяя

Топооот солдааатский

Выкрикиии дииикиеее

Вода

Песок

Дно

И я одна

Летит, летит железная страница

Из жизни маршала времен второй войны

Над ней колдует маленькая птица

По имени людей Торойв Ойны

Непобедимая

Да

Страница железнааааяяя

Маршаааал войныыы

Маааршааал Жууукооов

И мааааршааал Рокоссооовскииий

И маааршааал Кооонееев

И война

И птица

И я

Ты

Они

Непобедимые

Берешь топор, выходишь в лес

И рубишь дивный ствол Ванливо

И слышишь голос с поднебес:

О, что ты сделал, раб чванливый

А что я сделал? —

А Ванливо кто срубил? —

Я срубил! —

Тогда обернись! —

И что? —

Видишь Даобер Нись? —

Не вижу! —

Бедный мой! —

Не вижу! —

Бедный мой! —

Но я не вижу! —

Сейчас увидишь!

Блестящая Вена, десятые годы

И Штраус со скрипкой как змейка поет

Эрцгерцога ужас, Валькирий полет

Во тьме проступающий лик Тыегоды

И Гитлер приходит, и я прихожу

Босая, невидящим взглядом гляжу

На Восток

И Вена блестящая

Годы десяяятыеее

Штраус поеееет

И Вагнер

Шенберг

Шостакович

Ужас

Я на большой горе стояла

И сердце мне орел клевал

И медленно околевал

И кудри я его ласкала

И свое сердце проклинала:

И, мое каменное сердце!

Ты разве пища для младенцев

Небесных

О-о-о!

Я шла в октябрьской демонстрацьи

Над мною плыли облака

В моей груди колокола

Звучали, и под жестким настом

Размыт был тонким слоем враг

И каждый мой невинный шаг

Был победой над ним

И я шла

И враг размыт

И враг разбит

И враг бежит-бежит-бежит

Иду по полыни я по белене

Навстречу мне Жуков на белом коне

Лицо его словно кипящий алмаз

Но не отвожу я невинная глаз

Ему говорю: Что твой конь-то рыдает? —

Уж больно лицо твое дивно пылает!

Отвечает он

И твое пылает дивно! – говорю

И Твое ослепительно, словно солнце в зените! – говорю

И Твое нестерпимо пылает, как свод золотой небес! – говорит он

Смотреть невозможноооо! – рыдает конь

Вот шагом строевым волчица

Проходит зимнею Москвой

За нею что-то волочится

Как красный на снегу подбой

Пред ней бегут все оробелые

Я подхожу к ней черно-белая:

Иди домой! – говорю

А где дом мой? – рычит она

Дом твой в доме отца твоего! – говорю я

А кто отец мой? – спрашивает

Кто отец твой? —

Кто отец мой?

Тогда я – отец твой!

Злая кошка на улицу вышла

Огляделася важно и прытко

Тут и я выхожу из калитки

Она плачет притворно и пышно

А и я говорю: Ах ты змей!

Да и посохом прямо пред ней

Как вдарю

А из земли – фонтан черный, как кошка злая на улицу вышедшая, важно и прытко по сторонам оглядывающаяся, а из калитки – ангел белый, а она пред ним плачет притворно и пышно, а он: Ах ты, змей! – да как посохом ударит перед ее носом, а из земли – фонтан черный, вроде кошки злой, что погулять вышла по сторонам оглядываясь притворно и пышно

Мне ноги жгли железом красным

И разрезали на ремни

Но я была как снег прекрасна

Морозные стояли дни

Я пела голосом Лазо:

Япе! Лагол! Осомл! Азо!

Япееее

Лагооол

Осооомл

Азооо

Уже душа томится счастьем

Уже забыла все на свете

Пред ней как маленькие дети

Резвятся-прыгают несчастья

Она их гладит по головке

И на меня глядит неловко

И говорит

Может, усыновим? а? —

Конечно, дорогая! одним-двумя больше! вон, их там миллионы резвятся в комнатах наших! а то что-то уж очень ты счастьем затопилась!

50 капелек крови в абсорбирующий среде

1990

Предуведомление

Как можно заметить, этот опус находится на пересечении стилистик японской хайху, ассоциативной поэзии, традиции афоризмов и поп-артистских и концептуальных текстов.

Правда, в отличие от хайху, всякое указание на конкретный предмет или же переживание сей же час стремится стать простым высказыванием, просто языковым актом.

В отличие от традиции афоризмов автор не следует принципу экономии и дидактической осмысленности, если и не манифестируемой, то предложенной как осмысляющая интенция.

Ассоциативной же поэзии не соответствует столь жесткая предумышленность, почти каноническая форма (3–4 строки), с назойливо повторяющейся присказкой о капельке крови.

От поп и соц-арта, а также концептуальных текстов эти отличает стремление апеллировать к какому-никакому реальному визуальному и эмоциональному опыту, а также к прямому поэтическому жесту.

В общем, всего понемножку, и ничего, к сожалению, в целом.

Морозный узор на стекле

Капелька крови на пальце мальчика, одетого в изящный лейб-гвардейский морской мундир

Робкий первоклассник у черной доски:

Мама мыла раму

Слезами

Маленькие свастики на брачной простыне

Капелька крови на безымянном пальце

Чистая, как опушка заячьего воротника, экзистенция

Москва – Берлин, 1990 год

Жало тигра

Хобот быка

Капелька крови на мужском пальце, выходящем

из чужого тела

Чей-то будущий плач

Мелкий топот убегающих по крыше ног

Капелька крови на лапке котенка

Судьба поэта в России

Чудесные превращения ужаса в торжество и обратно

В ужас

Семь подмосковных чудес света

Капелька крови прикрытая бархатной тряпочкой

Откуда это томление по розовому бальному платью

и вздрагивающим оборкам

Частная жизнь офицера

Капелька крови на левой груди местной красавицы

Пристальный взгляд невидимых махатм, переведенных

на русский язык

Разговор англичанина с немцем

Капелька крови у стен вечереющего монастыря

Камень, летящий из русской глубинки в воды Атлантического океана

Картина незабвенного Фридриха

Почему-то вспоминаются всякие глупости

Честь мужчины все-таки на полях сражений

Возвращение из обморока возле капельки крови, почерневшей от проведенного времени

Капелька крови на клюве голубя

Искренность партийного работника

И нечего ответить на недоуменный взгляд вопрошающих

Разве что: голубь, капелька крови

Искренность партийного работника

Ледяная водка меж оконных рам

Слабое потрескивание оголявшихся проводов

Рысь, оборачивающаяся девушкой с капелькой крови

в уголке рта

Строгость живого милицейского мундира

Дворник, сметающий капельку крови с заснеженного тротуара

Смуглые ангелы, парящие над Сахарой в поисках

сбежавшего священного зайца

Жизнь по весне, но уже в Самаре

То, что называется жопой

Капелька крови на краю унитаза

Голос из соседнего пространства и мгновенная смерть

И трансценденция

Сабельная атака на рассвете

Специфическая капелька крови, подбегающая к сердцу

Огромный рулон шерсти цвета электрик, проеденный

мышами

Где-то в Бирмингеме

Концерт Моцарта

Безумное количество рассыпанных на земле капелек крови

Сим победиши

Интеллигибельный зверь отмщения Уатцриор

Почему-то вспоминаются балетные тапочки Анны Павловой

Капелька крови за ушком плюшевого медвежонка

Маршал Ворошилов

Демонизм и чувство товарищества в средневековом

Гёттингене

Капелька крови на игле одноразового шприца

Фиолетовое чернильное пятно в виде царевича Дмитрия

Вызываемая неимоверным напряжением воли

капелька крови

Последующая частичная реабилитация

Капелька крови на почти нетронутой шее

Двести пятьдесят изоморфизмов Просветления

Почти невидимый сверху домик в зеленой Богемии

Голос адвоката Макарова на чурбановском процессе

Капелька крови на чудотворной иконе

Тихий подземный голос, по ночам говорящий женщине

какие-то слова, ею неправильно истолковываемые

Бутылочка уксусной эссенции

Гулкий пустынный зал после ремонта

Капелька крови, подлетающая на пергаментных крыльях

и жужжащая над ухом

Тухачевский, прекрасно танцующий мазурку

Рюмка водки с капелькой крови на дне

Вид странных земляных знаков с высоты орлиного полета

Не обязательно реального

Капелька крови на капельке крови,

Человек по имени Ким Ир Сен, бредущий

по проселочной дороге

Всеобщее смятение при одних только слухах из Сыктывкара

Капелька крови на пакете молока

Пушкин на фоне воспеваемого им анчара

Освежающее чувство одиночества и гордыни

Чем не праздник?

Иван да Марья в обоих смыслах

Послеобеденная капелька крови на усах Сталина

Прочитайте, прочитайте мне начало четвертой эклоги

со слов: Когда позабудутся и эти имена…

Ветка сакуры на листке японского календаря

Капелька крови и слезинка на фарфоровом блюдце

Громовой иероглиф, выпадающий из свинцовой тучи:

Рим должен быть разрушен!

Отрубленная в шутку голова

Капелька японской крови в огромном американском теле

Шестой день недели и не суббота – что это?!

На вид – пакетик синильной кислоты

Капелька, но не крови

Размытая, за давностию лет, всеобщая гармония

простых чисел

Один, два, три, четыре священных трепета

Капельку, капельку крови забыли!

Отчего же забыли

Не забыли

Фарфоровое вскипание довоенного крепдешина

Капелька зеленой крови оборотня

Одиночный ловец человеческих душ над желтым

потоком ускользающих вод

Бархатистый талончик на сахар

Материализовавшаяся в большого серого кота метафизическая капелька крови

Смутная от стекающей вертикально по стеклу слезы линия

отечественного горизонта

Проплывающий в зеркале сигаретный дым

Невостребованная капелька христианской крови

Огромные, по рассказам, исторические зоны иных

существований

Сами собой разумеющиеся страдания Наполеона

Капелька крови, просачивающаяся из-под двери

ванной комнаты

Что-то напоминающее из виденного у арабских геометров

Затягивающиеся белизной глаза умирающего ягненка

Поздно обнаружившееся смещение Марса в сторону

обитания Лебедя

Но и не капелькой крови единой ведь

Конечно, нет

Безумие несчастного младенца

Капелька крови

Неидентифицируемый текст транссибирской Упанишады

Холодящие душу крики из соседнего зоопарка

Скачкообразный промежуток времени между принятием решения и отказом от него

Обморок при виде капельки крови

Как и в прошлый раз – ничего

Большой глоток крови и оставшаяся капелька

Звуки ангельского пения в Лурде, доносящиеся

из района Лубянки

Цепь губительных несоответствий

Знобит что-то

Прямо-таки горение на сгибах кожаного фиолетового

пиджака

Капелька крови в абсорбирующей среде

Легкое сырое дуновение из предполагаемой между ног

космической дыры

Божественный пластилиновый пейзаж на столике у окна

Хочется капельки крови

Нечто английское, вычищенное до отрицающей нас степени

Испытание снегом и копотью

Внутри капельки крови таящееся существо

Грааль, мой Грааль! лю-ли, лю-ли, Грааль

Священный

В забытой книжке забытая десятка

Чудовищного вида то ли блядь, то ли просто девушка

Разрубленная надвое топором капелька крови

Неизвестно каким образом устраивающийся на голове

тюрбан

Скажи мне: Капелька крови!

Ветка сирени из жизни недосягаемых лирических поэтов

23 явления стиха после его смерти

1991

Предуведомление

Касаясь последних тенденций (и не только, и даже не столько в литературе, а в культуре в целом и в изобразительном искусстве в особенности), мы видим возрастающую тенденцию растворения стиха (или в общем смысле – текста) в ситуации и жесте, т. е. предпочтительное описание возможности текста (типа: «в первой строчке мы описываем то-то и то-то с рифмой, скажем, на аясь»), его функционирования в социокультурной ситуации (типа: «поэт входит через правые двери, немного волнуясь, вынимает текст, исполненный печатной графикой обычного стиха, начинает читать, на что публика горячо реагирует»). В акционно-перформансной деятельности текст (стихотворение, скажем) присутствует как нулевой или точечный вариант ситуации и жеста.

Эта проблематика, конечно, интересна и касается только представителей сугубо авангардных, постмодернистских и прочих нетрадиционных направлений (впрочем, у нас весьма немногочисленных на фоне основного литературного процесса, для которого подобного рода проблемы вполне невнятны или просто находятся за пределами разрешаемости).

Задачей этого сборника является как раз переориентировка вектора, т. е. в вышеописанной ситуации вектор направлен от текста к ситуации, мы же его поворачиваем в обратном направлении, приняв нынешнее состояние литературного процесса (в авангардной среде) за первичную данность. Т. е. для неразличающего глаза события происходят примерно на той же самой территории и вполне неразличимы, спутываемы. Взгляд же различающий заметит, что ситуация, жест как бы отменяемы стихом, обнаруживая приводимые куски жестового и ситуационного описания в их самопародировании (кстати, роли, которая в предыдущей ситуации отводилась стиху) на фоне самоутверждающегося стихотворного текста в его онтологической первородности.

Вот стихотворение, которое потрясло меня в детстве, хотя и было написано на 50 лет позже

Капли дождя как тварь дрожащая

Пройдя насквозь зеленый пруд

Ложится на прохладный лоб

Младенца заживо лежащего

На дне пруда

Эти строки я долгое время приписывал Пушкину, пока не оказалось что мои

Она летит как пух изящная

Вдруг спотыкается о зуб

Зверя под сценою сидящего

И ужас, ужас! пенье труб!

И ужас

После смерти следует писать гораздо-гораздо проще, как я уже приводил в пример

Много деревьев в саду

Пыль в полвершке над дорогой

Завтра я снова приду

Только ты больше не трогай

Меня пальцем

Происходят суровые и значительные споры и схватки по поводу будущего, а в промежутках, чтобы отвлечься, звучит что-нибудь, не привлекающее всеобщего внимания

Сыпется белый снежок

Словно судьбы сапожок

Шитый то черным, то синим

А то вместе

Да – еще и красным

Рядышком от России

А зачастую так и посреди ее

Доказывая глупость и нехитрость подобного рода занятия, приводят первые же пришедшие на ум строки

Как освежевана стояла

И кожа вниз с нее бежала

Что беззаботная струя

Задерживаясь на хвосте

Условно

И она рухнула в постель

И белоснежна простыня

Червонно-красной тут же стала

Вот – вочеловечивание, оно же – страстотерпство

Только в качестве ничего не значащей заставки между 13 и 14 главами крупного исторического сочинения

Стареют наши женщины

Но Боже, Боже мой!

Ведь нам были обещаны

Их вечность и покой

Вечный

Наш

Рядом с ними

Боже мой

Сидят за столом, читают, появляется Милиция, учиняет проверку документов, поднимаются крики, возможно и драка, последнее, что тонет в общем гуле

Где белого единорога

Не пустят даже на порог

В наше-то время

У одного вдруг от порога

Как только вошел

Стремительный белоснежный рог

Во лбу вдруг прорастает

Он долго рассказывает, как все это писалось, какие различные структурные и семантические смыслы вкладывались в различные строки и в целом в их последовательность, чтобы в итоге получилось такое

Сестра моя, войди в мой дом

Мы вместе на постели ляжем

Ни слова лишнего не скажем

Словно погибнем, а потом

Друг другу тайное покажем

Над каждым

Его отдельно висящее

Тайное

Только в страшный холод при попытке согреться так быстро-быстро проборматывается

О, незабудочка живая

Как рана жизни ножевая

Как некий фитилек спасенный

К потьме вселенской поднесенный —

И вспыхнуло, и все горит

Но так невидимо, едрит

Так, едрить твою мать, невидимо —

Невидимо все

Кто-то из сидящих за столом, чтобы не выглядеть чересчур глубокомысленным, произносит

И девочкою на бегу

Белеет березняк сосновый

Буквально только что в снегу

Чернелся мальчиком – и снова

Чист как девочка —

произносится игривой скороговоркой

Истончение истончающегося стиха

1993

Предуведомление

Как всем известно, любое стихотворение, да что стихотворение – слово! – чревато разрастанием в целую поэму; цикл, цикл поэм! Просто даже невозможно все и обозреть в его потенции. Просто даже усталость сразу какая-то, утомление и скука. Только одно стихотворение напишешь, а дальше… ну дальше как-то так, эдак в том же духе. Да и вообще не стоит об этом.

Вот эти серии и явлены с предшествующим им нехитрым образцом, да и с бесчисленным возможным продолжением всего этого.

Да вообще-то все в мире может разрастаться до уровня, этот самый мир превышающего.

Вот так.

2 СЕРИЯ

Над смертью кошки разрыдалась

Кошечка

И что ей кошка-то далась

А просто въяве оправдалась

Та несмываемая связь

Но укрытая от быстроокидывающего взгляда

Между женщиной и кошкой

Мужик так не разрыдался бы

* * *

Мужчина разрыдался над собакой – очевидная связь

* * *

Ребенок – над птичкой, пояснения не нужны

* * *

Старик над муравьем – это самоочевидно

* * *

Пожарный над кикиморой – не совсем ясно, но можно обоих связать с таинственной стихией огня

* * *

И последнее, неясно кто – над Сычуанским хребтом, персонажи, их связи и ответы переживаются всеми разом и неоднозначно

3 СЕРИЯ

Рыбак в ночи причалит лодку

На берег выйдет незнакомый

Найдет причал, найдет молодку

Закрепит лодку

И странной страстию влекомый

В глубь территорьи углубится

Да так назад и не вернется

Исчезнет

* * *

Потом про человека ушедшего в горы и не вернувшегося

* * *

Потом про то, как человек сошел на мелкой станции, да и затерялся в полях

* * *

А вот про человека, который ушел в большой город с манящими сверкающими огнями, да и не вернулся

* * *

А вот уже человека кто-то ночью поманил сладким зазывающим голосом, он в полузабытьи встает с постели, отворяет дверь, выходит в лунный сад и никто его больше не видел

* * *

Или вообще, непонятное – среди улицы стоял, стоял человек и не отходил вроде, не двигался, не делал даже попытки, не подавал виду – а исчез

4 СЕРИЯ

Мы от честности помрем

К нам придут и спросят: Вы ли

Все вокруг разворовали

А? —

Мы! – ответим и помрем

От честности ответа

* * *

Мы помрем и от ужаса, то есть всех вокруг поуничтожаем, посмотрим на это, ужаснемся и помрем

* * *

Потом как мы помрем от совестливости, т. е. все тут искалечим, а после совесть до смерти заест

* * *

Потом как мы помрем от ума, т. е. порушим все, разорим все к чертовой матери тут, ебить, разнесем, ебить, а потом все-таки поймем, что так нельзя и помрем от неожиданности ума своего

* * *

Потом как мы помрем от аккуратности, исполнительности, точности, умеренности и скуки

* * *

Потом как мы уничтожим Бога, в смысле – Бог умер, умер! умер! но помрем все-таки от набожности

5 СЕРИЯ

Стоит, безумный, улыбается

Гранатою в руке играет

Взорвет сейчас вот – и останется

Мокрое место

От нас

Вот-вот-вот дернет за чеку

Ан, передумал и: Чайку

Что ли

Попить? – говорит

* * *

А вот некий задумал что-нибудь снести с лица земли, но потом постоял и: Чайку – говорит – что ли пойдем выпьем

* * *

Или, скажем, Ньютон, вослед закону тяготения почти открывает теорию относительности, да подпустил: Чайку – говорит – надо выпить, что ли! – и упустил момент

* * *

Затем непонятно кто, но что-то уж совершенно ужасное замышляет, но что-то отвлекает его, и уже позабывши восклицает: Чайку, чайку испить бы!

* * *

А под конец уже и про меня, как я задумал совершить что-то, уж и не припомню что именно, да передумал и закричал: Чаю! Много чаю сюда! И немедленно! Пить будем!

6 СЕРИЯ

Жизнь несется как заяц косыми

Перебежками, петлями – ой! —

А особенно-то в России

У нас

Словно заяц с орлом, да свиньей

Пополам

Ну, а после – какое-то марево

Да и в обществе некое варево —

Все слипается

* * *

А в Германии, к примеру, жизнь движется по прямой, по прямой, а потом – обвал-таки, зигзагами, как носорог лошадиный с котеночком обмирающим

* * *

Во Франции же все ходит квадратами, как волк с бабочкиными крыльями и все распаляется газообразно

* * *

А в одном месте как уперлись в точку, так и стоят, словно помесь слоняры и комариного тигра, а еще и мышонка, камень напоминает – Индия, кажется

* * *

А вот в Америке все по касательной, по касательной, вернее, это в Японии, как снегирь глазурованный с изюмистой змеей, а потом – все есть воздух горячий

7 СЕРИЯ

Среди поля разводят сурьму

Разбавляют густой мочевиной

И настой, недоступный уму

И бесстыдности очевидной

С леденящею штучкой одной

Близкородственный, в смысле

* * *

Или, скажем, замешивают на кухне кислое тесто, а оттуда зайчик выскакивает – ах ж ты шалунишка эротический!

* * *

Где-то в потаенном месте в горячий отвар сыпят какие-то зелья, поднимается удушливое испаренье и является дух омерзительный

* * *

Берутся какашки и что-то еще по рецепту знатоков, размешивается в дачной постройке, потом выносится на азиатское солнце, из этого вырастает как бы крыса как персонификация мобильности

* * *

В воду сыпется шипучка, и все вдруг улетучивается – и ничего – всемирная пустота

* * *

Собирается по долам прах, трава, теплота и влажность, замешивается на крови и слизи, вдыхается жизнь и получается человек

8 СЕРИЯ

Я рано утром вышел в город

А к вечеру уж превеликие

Количество смертей и трупов —

Вот так свершаются великие

Событья —

Неожиданно, стремительно, за спиной и в другом месте

Лет через двадцать так идея

Обывательская

Приходит в голову: А где я

Был в это время? —

Чаек, наверное, попивал

* * *

Или, скажем, отвернешься на чей-то зов, оглянешься – а сзади полдома рухнуло, никого нет, а ты за столом чаек допиваешь

* * *

Или пойдешь по тропе, вернешься, а все селения волной как языком слизнуло! ни кола, ни двора

* * *

Или еще – один человек на даче, в саду сидит, а тут в какой-то момент полчища саранчи пролетающей все уничтожают – а ведь только что зелено, радостно все было

* * *

А вот человек отъехал, вернулся часов через пять, а власть переменилась, и он уже не начальник, а разыскиваемый преступник! а где жена? где дети? где дом? дом с горячим чайком? где что? – кто знает

9 СЕРИЯ

Львиная доля комизма

Что от коммунизма

Были всего в двух вершках

На тебе! тут вот ба-бах!

И все под хвост тебе псиный

Вечно у нас вот в России

Так

* * *

Еще, конечно, комизм, что вот у меня почти счастье, а тут – ба-бах! – и все козлу в пасть, вечно у нас в России так

* * *

Немалый комизм, конечно, и в том, что мы почти что завоевали полсвета, а как раз тут ба-бах! – и все корове в печень, всегда у нас так в России

* * *

Чистый комизм и в том, что обнаружили закон всего и неожиданно ба-бах! – все к чертовой матери, как и всегда здесь

* * *

Ну и комизм был в том, что вот почти что рай знали, видели, щупали, ан нет, кому-то понадобилось и – ба-бах! – все таракану под яйца! вот так всегда с нами как с говном каким-то обращаются

* * *

Вечный комизм у нас в России, как-то так – ба-бах! – как и не было, просто до колик смешно! да и у них не лучше

Человек не знает что делать

1993

Предуведомление

Идея этого сборника нехитра. Это вековечная страсть, идея, утопия синхронизировать все природное и космическое с временем человека, единственного существа среди небожественных, владеющего и овладевающего временем и будущим. Конечно, внутри сборника ничем не овладевается, да и ничем овладеваемо быть ничто не может, но только являются языково-ментальные конструкции и простейшие технологии овладения, становящиеся актуальными, мощными и реальными при внедрении их в каждодневную ритуальную или ментально-репетиционную практику.

Кошка режет воздух крылом

Струганным

Зверь наливается пьяной силой

Человек не знает что делать

15 августа 1993 года в Москве на перекрестке

Пушкинской

и Столешниковского

Гусь зубами вцепляется в колесо

Раздраженно

Саламандра недосчитывается двух-трех лет

Человек стремителен и неосведомлен о многом

В жаркий июль, Афины, 6 век до нашей эры

Лев просовывает голову в трансформаторную будку

И гибнет

Вурдалак на вурдалака заносит клык

Что-то смутное проносится в голове человека

6 век, сентябрь, песчаный берег Янцзы

Курица лелеет свою полуспиленную набок голову

Каракатица окутывает окрестность ядовитыми испарениями

Человек что-то быстро смекает

На Унтер дер Линден в Берлине в мае 1944 года

Старый беззубый конь пасется возле баньки

Дракон вместе с огнем изрыгающий несгораемые фракции

Человек в кирасе и с отрубленной рукой не знает, что делать

Под Прагой 1235 года

Ворон хвостом оставляет след

Оборотень плачет одним глазом

Человек не знает, что делать, но выдержан и достоин

В сентябре, среди Лондона викторианской эпохи

Котенок мажет сметаной кушетку

Акула выплевывает изо рта что-то непоправимое

Хотя редко

Человек уже не ведает что к чему

Лето, жара, Волга, 1929 год

Крыса выпрыгивает навстречу из кувшина

Безумное насекомое впадает в ярость

Человек не знает, что делать

Стоит задумавшись, прислонясь к парапету белой ночью

1821 года

Таракан в ночи не ищет выгод

Социальных, в смысле

Гуингнм накидывает мешковину на голову

зазевавшегося собрата

Человек крадется неосвещенной московской улицей

15 ноября 1612 года

Волчатина смотрит на свой отмороженный хвост

С явной недоброжелательностью

Индус выхватывает горящие камни откуда-то из кипящего воздуха и обрушивает их на головы посетителей Международной выставки в Париже

Человек не знает, что делать в Амстердамском кафе

17 марта 1997 года

Белочка прильнула к замочной скважине

Остерегись, белочка!

Чиполлино в ярости ощерил деревянный рот с крашеными

красными зубами

Человек не знает, что делать, выходя из миланского

театра Ла Скала

6 апреля 1851 года

Фазан с удивлением глядит на свою тень, превзошедшую

его своей яркостью

Птица Симер осыпает всех неожиданными дарами

Человек не знает, что делать задрав голову, смотря

на страшнодышащую Фудзи

в марте 1211 года

Змея в последней судороге быстро перегрызает себе щеку

И плачет

Химера дует на воду, превращая ее в вязкую ртуть

Человек схвачен минутным озарением в июльском саду

под яблоней Британии шестнадцатого века

Медведь вынимает и прополаскивает свои

израненные внутренности

В черной воде

Единорог освещает все розоватым светом

Человек не знает, что делать, обнаружив себя

19 декабря 1919 года

на Северном полюсе

Жук опрокидывается на спину от жгучей ласки

Ласкайте же!

Вий страдая стирает с себя налипшую слизь живых кровоточащих существ

Человек вскипает ненавистью 5 декабря 5481 года

до нашей эры на берегу слившегося океана

Рысь, взобравшись на вершину сосны, высматривает добычу

Далеко видать

Василиск запоминает все вокруг, втягивая в себя

и опустошая окрестности

Человек не знает, что делать на площади разрушенного

Владимира весной

1243 года

Паук умело перебирает ногами внутри какого-то механизма

Голем приникает к оконному стеклу и смотрит

невидящими глазами

Человек абсолютно не знает, что делать

29 сентября 1993 года на седьмом этаже девятиэтажного дома № 25 по улице Волгина

Архаический способ сочетания слов

1996

Предуведомление

Предуведомление вроде бы и не нужно, если бы оно не было нужно. Ну в том смысле, что если уж быть до конца откровенным, но не в побочных беседах и воспоминаниях, но в процессе самой культурно-драматургической деятельности, то нужно как-то, каким-то способом обнажать и являть все ее этапы. То есть имеется в виду, что как-то попытаться проявить и тот трудно-объявляемый интимный момент как бы полувербального замысла и пред-обдумывания, предумысливания стиха, и заключительный этап – спокойное дидактически-нравоучительное или романтически-задыхающееся объяснение, попытка объяснения, как все это надо понимать.

Вот мы ничего этого, конечно, и не объяснили, но хотя бы объяснили, что надо бы объяснить в предуведомлении.

Шумит воздушная ворона

Ей ясно видно с высоты

Что

Прорвав небесные посты

При том не потерпев урона

Значительного

Надвинулась густая тьма

Это со слабого ума

Ее

Сводит

Возьмем себе закусочки

И теплого пивка

Усядемся на воздухе

И станет жизнь легка

Потом в машину светлую

Запрыгнем и пошли

По вольну-вольну ветру мы

Летим-летим – нашли

Нас

Только через несколько недель

Лошадь тут овцу забила

У нас

Насмерть

Прям-таки стальным копытом

Да и тут же позабыла

Про это —

Ну, убита и убита

В самом деле – что за дело!

Ведь не хищник же – не съела

В самом деле

С ногами длинными и голыми

Блестящими как плотный жгут

Идет

А я навстречу ей с глаголами

Которые сердца лишь жгут

А ноги, ноги они не жгут?

И прочьи мелочи нательные

Не жгут? – и вот они отдельные

Уходят

Какая мягкая погода

Совсем, совсем, как в пору детства

Моего

Совсем, совсем в пору одеться

В сандалики на босу ногу

И в матросочку

И поскакать на речку прямо

Выкрикивая: Мама! Мама!

Где ты? —

А все вокруг уже в слезах

Вот ОМОН остановил

Неземную иномарку

Цвета серого немаркого

Неземного

Глянули – и нету сил

Никаких

Улыбаясь тихо скупо

Там внутри сидят два трупа

И смотрят

Заглянул я в окно – стало тяжко невмочь —

Всюду дикая, дикая ночь

Побегу я к себе и зароюсь в кровать —

Буду спать! буду спать! буду спать!

А проснуся под утро – вроде и полегчало

И попробуем снова, сначала

Все начать

Так, века с 12-го

Я шел и свежий воздух пил

Но вдруг какой-то звук раздался

Я моментально огляделся —

Оказывается, наступил

На неожиданного зайца

Какого-то

Он плакал, лапку прижимая

К груди! но жизнь была живая

Вокруг

Все было в порядке

Чайка лежит словно живая —

Но мертвая! не ножевая

Глубокая под сердцем рана

Но маленький какой-то странный

В головке ровненький овал

Чернеет – как поцеловал

Кто

Неудачно

Шел и повстречал я ежика

Заглянул ему в глаза

Он мне говорит: А ножика

Нету у тебя ли за

Спиной

Я ответил: Милый мой

Кто же знает – за спиной

Что творится

Под одеялом дышит мерно

Лошадка, сон ее глубок

А я один в полях безмерных

Брожу угрюм и одинок

И шевелю губами травы

И все-тки они были правы

Те

Которые про Навуходоносора

Немножко кушают, немного

О счастье думают, потом

Под яблоню в густую тень

Ложатся и безумно долго

Спят

А кто это? – а наши кошки

Сперва покушали немножко

Затем немного подумали о счастье

И улеглись спать в густой лиловатой бархатной яблоневой

тени в саду

На ножках тоненьких как спички

Словно из Блока настоящего

Ждет подходящей электрички

Ночная девочка гулящая

Всеми не то чтобы заброшенная

Стоит, стоит да и в некошеный

Ров

Свалится

Мимо здания большого и красивого

Среди поздней ночи проходил

И забитыми все двери находил

Лишь записка там: Товарища Нусинова

Просим заглянуть к нам двадцать пятого

А сегодня тридцать первое – понятно, он

Уже заглянул

Тиха-тиха деревенька

Белым снегом прикровенька

Да среди холмов лежит

Словно славный кот-Баюн

Видит, кто-то там летит

лапой хвать его: Аю!

Как звать-то? —

А он лежит, не дышит

Буквы

1997

Предуведомление

Подобное мы уже имели однажды повод описать. Но артикуляционное становление, как бы составление, выращивание из букв-онтологем стройного растения смысла, поданное как картина, состоящая из исторически-детерминированных разбросанных по разным временам и народам актов в их квазипроцессуальной выстраиваемости – как такое может не заворожить взыскующую и тонко чувствующую душу и не заставить возобновлять поиски сходных глубоко волнующих архисобытий

* * *

Для произнесения первой буквы едет черт-те куда, меняя поезда, а после дилижансы, укутываясь от дождя и ветра в тяжелую серую крылатку, распахивает дубовую дверь какой-то таверны, забивается в угол и, посматривая через плечо в маленькое темное грязное окно, произносит: Е, и обнаруживает себя на польско-литовской границе

* * *

Для произнесения второй буквы находит, что сподручнее всего обернуться в ударника 2-й пятилетки или что-либо подобное и на головокружительной высоте монтируемой домны громко, почти вызывающе выдыхает в искрящийся воздух: В

* * *

Для произнесения третьей буквы обнаруживает себя ребенком в бело-синей матросочке бродящим по старинному саду, забредшим в неведомую беседку, бледным, тонким мизинцем в глубоком молчании на пыльных мраморных перилах выводящим откуда-то выплывающее А

* * *

Затем оказывается в бреду, толи после тяжелых и неудачных родов, толи принесенный незнакомыми крестьянами с соседнего поля битвы в темную избу, где он лежал, окруженный горой погубленных им врагов, то ли после судьбой, либо агентами тайной полиции, порушенной любви, мечется и в горячке выкрикивает: Н-ннн!

* * *

Для произнесения следующей буквы бегает в виде зверя с длинными висящими ушами, завивающимся хвостиком, голубыми глазами, окруженными длинными шелковистыми темными ресницами, оборачивается на чье-то глухое шевеление в темноте кустов и произносит чуть заикаясь: Г-гггг!

* * *

Уже дальше вынужден в виде некоего насекомого переползать многочисленные препятствия, не смея даже приподнять голову, только упорно и неодолимо волоча какую-то неимоверную тяжесть, подвывая: Е-ееее

* * *

Для произнесения седьмой буквы и вовсе оказывается какой-то маленькой клеточкой, стремящейся по потоку крови, достигающей блестящего вздрагивающего сердца, проникающей в него и громко разрывающейся на еще более мелкие, чем сама, крохотная, частичечки с возгласом Л-ллл

* * *

Для произнесения предпоследней буквы стоит посреди поляны огромным дубом, поскрипывающим и покачивающимся, и проезжающему мимо князю, проходящему крестьянину, горожанину, беглецу, вору, убийце, ребенку, птице пролетающей, зверю, безумцу, герою, вождю, насекомому, иноземцу, местному духу, русалке, уху и ежу, таитянке и китаянке местным, философу и антропософу, столяру и маляру, и актеру, и саперу, младенцу и владельцу, клептоману и наркоману, кошке и собаке, и римлянину, и иудею произносит И

* * *

Для произношения последней буквы Е разражается необыкновенной грозой с грохотом и сверканием, с дикой энергией, но быстро успокаивающейся и сменяющейся картиной немыслимого умиротворения, сверкая влажными травами листьями под лучами объявившегося солнца

* * *

И теперь для собирания всего этого вместе забивается в дальнюю уединенную комнату, затворяет дверь, не пуская на порог даже любимую до обморока нежности кошку, склоняется над столом, берет пинцеты и ланцеты, затем какие-то иные приспособления, затем отбрасывает их и только силой раскидистого обжигаемого ума, мощью и целенаправленностью воли, неодолимым биением жаркого сердца собирает это все в висящее в воздухе и светящееся посреди всего этого слово ЕВАНГЕЛИЕ

Ответы из глубины текста

2002

Предуведомление

Известно, что ответ гнездится в глубине самого вопрошания. Надо только расслышать. А поскольку всякий записанный вопрос, как и любой записанный текст – на небесах записан, то ответ, следовательно, приходит из глубины текста, спроецированного на глубину небес. То есть если и не из самой глубины небес, то с нею скорректирован. Посему порой он вполне ясен по звучанию, даже по порождению, но не всегда полностью доступен в своем значении. Оттого и кажется, что он приходит со стороны, то есть из другого текста. Ан, не так.

Вот так приходит между делом

Российский многовековой

Вопрос отчаянный: Что делать? —

А просто – Огов Ековой

Делай

И все будет нормально

Однажды вот меня опять

За день до выборов спросили:

А за кого голосовать? —

А голосуй за Овспр Осили —

Не проиграешь

А ты за Ленина, или за Сталина

Ты за Зюганова, или за Путина? —

Опять с вопросами пристали к нам

А я пожалуй что за Лизап Утина —

Так полегче

Да и поверней будет

Я спросил сегодня у Милицанера:

Что такое Одняумилиц Анера?

Ничего Милицанер мне не ответил

Лишь от уст его горячий ветер

Отлетел

И обжег мне лицо

Ты подойди вот и спроси меня

Как спрашивают, чтобы знать:

И я отвечу: Обызн Ать

Будет! —

Но об этом не всем дано знать

Уж год или полгода

Бродят и тихо спрашивают

А что оно по-вашему

Будет она – свобода? —

И я в глаза им глядя

Спокойно: Заимгл Ядя! —

Отвечаю —

Вот что такое свобода

Истинная

Средне-апокалиптический текст

2007

Предуведомление

Конечно, надо быть духовидцем и пророком, чтобы прозревать губительные и спасительные глубины.

Но и в нашей обыденной жизни, не обладая даже специальной духовной оптикой, можно многое обнаружить.

* * *

Вот, смотри – 333 + 333 = 666

Но и 241 + 425 = 666

И 117 + 425 тоже равно 666

И 23 + 23 + 620 = 666

Но и 890–224 = 666

790 – 124 = 666

690 – 24 = 666

И даже больше, вернее ровно столько же —

333 х 2 = 666

222 х 3 = 666

111 х 6 = 666

И это, и это, и это —

8,9 + 9,1 + 800–152 = 666

666 х 3 – 1332 тоже, тоже, тоже равно 666

665 + 1 = 666

664 + 2 = 666

И 663 + 3 = 666

И 662 + 4 = 666

И 661 + 5 = 666

И 651 + 15 = 666

И 641 + 25 = 666

И 601 + 65 = 666

И 600 + 166 = 666

Что же, что же нам делать?!

А можно, можно, например, сонировать:

Шшшшессссттттьссссотттт шшшшессссттттддддессссяттт шшшшессссстттттть

Или:

Ш-еее-стьс-ооо-т шеее-еее-стьд-еее-еее-с-яяя-яяя-т ш-еее-еее-сть

Вроде бы полегче, а?

Да нет

Все равно:

7 + 7 + 7 + 7 + 7 + 7 + 7 + 7 + 7 + 7 + 7 + 589 = 666

И 8 + 8 + 8 + 8 + 8 + 8 + 8 + 8 + 8 + 8 + 8 + 578 = 666

И 9 + 9 + 9 + 9 + 9 + 9 + 9 + 9 + 9 + 9 + 9 + 567 = 666

И 11 + 11 + 11 + 11 + 11 + 11 + 11 + 11 + 11 + 11 + 11 + 545 =

шшшшессссттттссссоттт шшшессссттттддддессссят шшшшесссттть

И 13 + 13 + 13 + 13 + 13 + 13 + 13 + 13 + 13 + 13 + 13 + 523 =

шшшшесссстттьссссоттт шшшессссттттьддддесссттт шшшесссстттть

И все + все + все + все + все + все + все + все + все + всевсевсевсевсевсевсе – все – все + 3 =

шшшшшесссстттьссссотттт шшшшессссттттьддддессссяттт шшшшесссстттть

Так что, кроме него ничего и нет

Отчего же?

Полно всего

Явление и убиение чудищ

Тараканомахия

1981

Предуведомление

Каждое время являет свои образы добра, зла, чуда, ужаса. Точно так же тема этой книги есть новый поворот темы вековечного присутствия среди нас хтонических сил. В нашем городском экранированном быте они объявились в виде стремительных и хрупких тараканов.

Книга не скреплена единым сюжетом, интригой, но лишь духом каждодневного присутствия этих сил в нашей жизни, духом противоборства, противостояния, геройства, ужаса, сожительства и любви.

Вот я завел себе жилище

В нем объявился таракан

Потом их объявилась тыща

А после целый океан

И я уничтожать их вправе

И дело тут не в равноправье

Не в аналогии сомнительной

С народом и его правительством

Там узел толще и почище

Там все другим порядком шло

Народ завел себе жилище —

Потом правительство пришло

Мой брат, таракан, и сестра моя, муха

Родные, что шепчете мне вы на ухо

Ага, понимаю, что я мол подлец

Что я вас давлю, а наш общий Отец

На небе бинокль к глазам свой подносит

И все замечает и в книгу заносит

Так нет, не надейтесь, когда б заносил

Что каждый его от рожденья просил

То жизнь на земле уж давно б прогорела

Он в книгу заносит, что нужно для дела

Свет зажигается – страшный налет

На мирное население

Кто налетает? и кто это бьет

Вечером в воскресение

Я налетаю и я это бью

Скопища тараканов

Громко победные песни пою

Воду пускаю из крана

Милые, бедные, я же не зверь!

Не мериканц во Вьетнаме!

Да что поделаешь – это увы

В нас, и вне нас, и над нами

Словно в Замбии расист

С обагренными руками

И безумен и рысист

Я гонюсь за тараканом

Только пользы! – наши дни

Сочтены, пора признаться

Где справишься с одним —

Там уже трое народятся

В чем душа у таракана

Бедненького и живет

Ручки-ножки, ножки-ручки

Тоненькие и живот

Оттого такой бессовестный

Нету где душе в нем жить

Где-то там она в коробочке

В ватку завернута у него лежит

Они кричат как маленькие дети

И крылышками сухонькими бьют

А все кругом их настигая бьют —

Вот так вот и живем на белом свете

А иначе нельзя! И я их бью

Со страхом тайным всяких великанов:

Вот-вот их расплодится тараканов —

Не бья – задушат, не душа – убьют

Эти дикости природы

Безусловно поражают —

Эти молнии сверкают!

Эти яростные воды!

Ну а спросишь их: зачем?

Отвечают, что так надо

Ну, раз надо – значит надо

Мы ведь тоже – понимаем

Опять не на идеологичском расстоянье

А среди поля в ратоборстве рук

Сошлись советский мыслящий крестьянин

И мериканский колорадский жук

Лицом к лицу – его кривое

Исполненное черного огня

И умное крестьянское живое

Лицо многострадального коня

Кто победит? Которому на свете

Жить и любить на берегах Оки?

Не ведающие их маленькие дети

Следят за битвой сжавши кулачки

Мама временно ко мне

Въехала на пару дней

Вот я представляю ей:

Это кухня, туалет

Это мыло, это ванна

А вот это тараканы

Тоже временно живут

Мама молвит неуверенно:

Правда временно живут? —

Господи, да все мы временны!

Когда все слягут и устанут

К подушке сладкой припадут

Клопы свой тайный клык достанут

И будут снова тут как тут

И я взовьюся среди ночи

На рану страшную воззрюсь

Так вот он – страшный наш союз!

И не станет мочи

Вчера в кромешной тьме средь ночи

Комар меня безумный мучил

То пел виясь, то пил присев

Я бился с ним в ночи как лев

Под утро же в изнеможенье

Мы оба вышли из сраженья

С потерями в живой силе и технике

Вот грамотным решением солдат

Противника в его опорном пункте

По центру в лоб и флангами в обхват

Вчистую уничтожил без остатка

Тем временем в его родном краю

Жук колорадский грамотным решеньем

Опорный пункт свой укрепил в бою

И шлет солдату: Принимай-ка вызов

Солдат!

Ах ты мать твою етить!

Кто-то по небу летить

Необъемный и невеский

С крылышками в трещинах

Толь дитятя, толи женщина

Толи ихний, толь советский

Толь с иных небесных тел

Вот и мимо пролетел

Женщина вот загорает на пляже

Вся полная прелести и божества

Не представляет сама она даже

Опасности для своего естества

Все в нее смотрит бесшумно и зорко

А через год она может родит

Может зверушку, а может ребенка

Может от солнца, а может и нет

Что человек средь напастей немыслимых?

Он таракан безумный но осмысленный

Он по ночам на кухне веселится

Покуда безразмерная десница

Не включит свет, и он тогда стремглав

Бежит безумный за ближайший шкаф

И там сидит и шепчет про себя:

Ну, погоди!

Вот бежит он таракан

Прячется за баночку

Словно шустрый мальчуган

Или может девочка

Образ трепетных детей

Он принял кощунственно

А на деле он – злодей

Грубый и бесчувственный

Как намеренный уркан

Бродит ночью таракан

Среди кухни, например

Я же как милицанер

Как, примерно, постовой

Говорю ему: Постой!

Он отстреливаясь – прочь

Я – за ним. И так всю ночь

То все тихо, то внезапно

Закричит в лесу сова

То ворвется гари запах

С отдаленного двора

Туча по небу промчит

Мышь когтями застучит

То ребенок вдруг заплачет

За дощатою стеной

Толи это что-то значит

То ли так – само собой

Таракан – он проигрывает на большом и открытом

пространстве

Но среди закоулков-проулков – он просто король

Там на хвост тебе сам он насыпет и перец и соль

В общем, там тебе с ним повстречаться бы было опасно

Так что ты выгоняй его сам на пустое пространство

Предварительно все что из кухни ни есть убери

После свет зажигай и оружье бери

И – Бог с тобою! – но вернуться назад постарайся

Тараканы схватили мальчишку

И за шкаф потащили его

Ах, злодей! оставьте его

Он совсем ведь еще ведь мальчишка!

Но только хохот раздался в ответ

Так что вздрогнуло все помещенье…

Зажигаю я ламповый свет

Начинаю жестокое мщенье

Ах, эти люди! – страшнее больших тараканов

Схватили, убили, опутали сетью арканов

И нету печального мыслью Садата – вот штука!

Хотя он с Насером когда-то вот так же Фарука

Мохнатой рукою стащил с неудобного трона

Так как же рассчитывать мог он тогда, что не тронут?!

Зверь допотопный. Зверь турецкий

Что значишь, таракан советский?

Иль может быть идеи ради

И государственной судьбы

Ты уже тоже – не исчадье

А просто пережиток тьмы

Пекин-Китай – далекая столица

Америка-Нью-Йорк – далекая страна

До сих не долетает даже птица

И днем во тьме лежит их сторона

Когда ж мы спим – там что-то происходит

Но непонятное, тайком

Куда-то там уходят и приходят

И кличут всех ненашим языком

Тут послышался страшный гул

Даже голову он пригнул

И увидел он, как паркет

Раздвигая как великан

Объявился вдруг таракан

Как вскричал однажды поэт

Но совсем на другой случай:

Погуби меня, иудей!

И женой моей овладей!

Так кричал поэт-хулиган

А Орлов кричал: Тарракан!

Надвигается гроза

Так что вымерли глаза

Вот он! вот он! в небе мчится!

Не подделка, не обман

И не ангел, и не птица

А огромный таракан

Ближе! ближе! уж вблизи!

Боже Правый! – пронеси!

Пройдут года, настанут дни такие

Когда сложивши руки потесней

А он сложивши лапки неживые

Мы в небесах предстанем перед Ней

И Она скажет: Обнимитесь, братья!

И я увижу прямо пред собой

Такие чистые, без волосков, объятья

И упаду в них мертвой головой

Явление чудовищев не всегда порождает сон разума

1984

Предуведомление

Вот ведь вопрос какой. Есть ли разница между официальной и неофициальной литературами, вернее, между положившими себя в какой-либо из них. Сдается, что разница, примерно, как между травоядными и мясопитающимися. (Я не определяю здесь, кто есть кто.) Питаются, значит, разным, а говно, зачастую, неразличимо. Но вот организмы разные, жизнь, образ иной. А образ в наше время не есть случайность жизни, а структурный и определяющий стержень поэтики.

Правда, есть еще и всеядные. Так что ж, соответственно нашему вышеобозначенному рассуждению, и образ соответствующий.

Вот дух красавицы-креветки

7773 Под утро мною овладел

И запахом сочился едким

Аве Мария – громко пел

Взлетал на крыльях к потолку

Крича в окно: Кири-ку-ку!

Вставайте, граждане! тревога

Враг движется кривой дорогой

К Кремлю

Античных пара соболей

7774 Под утро как-то к мне явилась

В мою постель стремглав забралась

И стала есть меня с бровей

Я чувствовал прокол зубов

И легкую порою тряску

Я это ощущал как ласку

Оставленных полубогов

Нам в наследство

Его английская разведка

7779 Похитила, а через год

Уже советская разведка

Его похитила вназад

Ведь вот ведь как бывают люди

Ценны, а тут живешь, живешь

Никто ни разу не похитит, ну, разве, что куда пойдешь

Бывает —

И не вернешься

Вот нога ведь болит – не отвалится

7782 И в сторонку ведь не отбежит

А на меня всею массой навалится

Да и всем моим телом болит

Возмолюся я голосом к Господу:

Что мне делать с огромной такой

Вразуми ее, Боже мой, Господи!

– Да вот я со своею такой

Никак не разберусь

Я прихожу домой с опаской

7783 Вскрываю дверь, рука дрожит —

А вдруг убитый кто лежит

С лицом залитым смерти краской

Я подбегаю – так ведь это

Я сам лежу без жизни сил

Кто, кто, скажи, тебя убил? —

И отвечает мне из Леты:

Кто уж убил, тот уж убил

Сам, наверно, и убил

Сбирая мед дикой медведицы

7784 Я осторожен был как мышь

Когда к гнезду ее летишь

В низовьях Талмы иль Нередицы

Как пчела малая дрожишь —

Вот щас она откроет зево

Как раненая Перводева

И все вокруг в себя вдохнет

И станешь безымянный мед

Исторический

Нет, все-таки у них там нет

7787 Прекрасного смирения

Вся жизнь им как большой балет

Иль баночка варения

А нам ведь жизнь совсем иное

Что про нее ни говори

Коли балет – так на крови

Коль баночка – так просто гноя

Родимого

Когда ворочаются туши

7789 Их знает слово, но не слышат уши

Перевернутся толстые вверх дном

Выходишь в центр Москвы – а там пустынный холм

Зачатный

Вот мой мизинец болевает

7790 В нем кость живет себе хозяйка

Туда-сюда пройдется зябко

А то поднимет страшный вой:

Я не хочу на свете жить!

А то вдруг явится в мундире:

Я в армию иду служить

В защиту мира

Оставив прелести утех

7792 В опереженье прочих всех

Я строю чистый коммунизм

От всех на время обособлен

Поскольку мой вот организм

К нему особо приспособлен

Им с детства отправляясь аж

Да и опять-таки – этаж

Седьмой

Вот брат на брата заступ поднял

7797 Бежит его убить, кажись

А брат второй из преисподни

Бери топор – такая жизнь

А я встаю из темной почвы

Беру холодный автомат

Я молодой и непорочный

Убитый ими первый брат

Допрежь самого первого

Рука бойца всю ночь болела

7798 Ее томило и ломало

А как светать под утро стало

Страна в восторге увидала —

Рука как дом огромный стала

Все разрастаясь на глазах

И все вскричали: то Гундлах

Воин

В пучинах жизни погибая

7806 В московском проливном дожде

Как тут не вспомнишь Бао Дая

На светлом боевом коне

Как он летит и шашкой метит

В какой-то холмик земляной

Оттуда же большие дети

Драконовы бегут толпой

Окровавленные

Он лежит совсем нестрашный

7814 Прудик бывший Патриарший

А ведь как не обреветься

В страхе как тут не забиться —

Тут утопло мое детство

Незапамятною птицей

Бескрылой

На тихой улице моей

7816 С утра внезапно объявившись

Великий экскаватор Вьяшис

Ест землю на глазах людей

К окошку подхожу я сам

Ах ж ты, чудовище небожье

Смотри – я в руку камень тоже

Кладу, и капает слеза

С камня умиленного

Вот юноша подходит к гробу:

7836 Прощай! – он гробу говорит

А тот вдруг хвать его за оба

Да и с собою в гроб тащит

Тут юноша томиться, рваться

А что томиться! что метаться!

Срок неминуймый подойдет —

Еще не всякий и возьмет

К себе

Вот души основных народов

7838 Собрались вместе в небесах

И порешили там за всех

Как жить им средь людей-природы

Немецкая душа сказала:

Мне жизни мало, смерти мало

А мериканская сказала:

Мне смерти много, жизни мало

Китайская что-то сказала

И что-то русская сказала

И порешили, а напротив

Вторая русская стояла

Душа и ровно все напротив

Говорила

Уж им дети по плечо

7850 А все проблемы им по пояс

Да и пониже даже, то есть

Все по хую и нипочем

Вот это партия в глаза

Открыто, как росу в глаза

Им и говорит

Ах, будущей жизни счастливой

7851 Отсыпьте немного в пригоршню

От этого станет ли горше

Что вот подержу я в руках

Ну, не ее – так хоть прах

Ее

Будущей

Иному Бог не доверяет

7852 Микроба малого – и тот

До адской старости живет

А к мне спокойно допускает

И тараканов, и мышей

И прочую скотину малую

Он знает – я их не избалую

Но и не выгоню взашей

Убью, разве что

Вышла мышка на дорожку

7889 Кто-то молоко пролил

Вот она и понемножку

Пьет его по мере сил

А по той же по дорожке

Старый инвалид идет

Поскользнулся и летит

Будто кто подставил ножку

Вот ведь – одному на пользу

А другому – поперек

Вот ведь как устроил Бог:

Молоко дал, но и пользу

Отдельную от него

Прекрасные родимые болезни

7905 От подлого здоровья защищают

Чтоб не сожрало сразу нас до смерти

Как ангелы порою навещают

И натирают черным горьким медом

Чтобы здоровью было неповадно

Нас слизывать могучим языком

Обнимаю небо третьими руками

7907 Обзреваю дали третьими глазами

Третьим сердцем чую мертвецов

Их целую третьими устами

И шепчу им третьими губами:

Третий срок я за грехи отцов

Здесь отбываю

Зверь сидит и горько плачет

7915 Кармы над неразберицей —

В следующем рожденьи, значит

Предстоит ему родиться

Человеком полуголым

И с душою поразимой

Прожигаемой глаголом

Совестью невобразимой —

Страшно!

Заяц белый пробежал

7920 И вскричал: Кругом несчастье

И для общего для счастья

К сердцу нож себе прижал

Кровь забрызгала людей

И особенно все книги

И оттуда выполз Пригов

Словно маленький злодей

Объективный

Стоит мужичок под окошком

7928 И прямо мне в очи глядит

Такой незаметный на вид

И так подлетает немножко

И сердце внутри пропадает

И холод вскипает в крови

А он тихонечко так запевает:

Ой, вы мене, вы текел мои

Фарес!

Прекрасные девушки бродят по пляжу

7933 Нагие как серны альпийских лугов

Я взглядом их трогаю нежно и глажу

И в море бросаю под ропот валов

Они ко мне руки с пучин простирают

А я уже небо глазами держу

И солнце заходит и след их стирает

И я одинокий под взглядом лежу

Чьим-то

Двойник

1986

Предуведомление

Что же он есть такое – Двойник? – слов нет! нету! нету! нету! нету слов! слов нету! у меня нет слов! нету сло-о-о-ов! нету! нету! нету-у-у-уууу! нету сло-о-о-о-ооооо-ооов!

* * *

О кто ты, мой двойник печальный!

Двойной ль потусторонний свет?

Сосуд ли тот первоначальный?

Ты Пушкин есть ли, или нет? —

Двойник – Я нет!

Ты Лермонтов есть ли, или нет? —

Двойник – Я нет!

Ты Достоевский, или нет? —

(узнавая)

Двойник – Я нет!

Ты Маяковский, или нет? —

(еще более узнавая)

Двойник – Я нет!

Кто? Кто ты!

(вопрошается с испугом, удивлением, узнаванием, переходящим границы полнейшего внутреннего смятения, но и не обнаруживающимся еще безумием внешним)

Вместе, вдвоем, втроем, вчетвером, вообще, кто есть, вместе, вместе, но тихо, тихо)

Я твой, я твой двойник печальный

Двойной потусторонний свет

Сосуд! Сосуд первоначальный

(уже я говорю: Постой! Постой! – говорю: Постой! – говорю: Кто? Кто ты? – говорю, говорю я!)

Я Пушкин есть, но я и нет

(Стой! Стой! – кричу я: Стой! – кричу: Это же мои стихи! Мои! – кричу кричу я: Мои! Мои стихи! – кричу я, кричу)

Я Лермонтов, но я и нет

Я Достоевский, но я и нет!

(Достоевский! Достоевский! Достое-е-е-евский! – это уже я кричу, пытаясь перекричать его: Стой! – пытаюсь перекричать его: Стой! – пытаюсь: Стой! – перекричать его)

Я Маяковский, но и нет!

(ямаяковскийноинет)

Я тот потусторонний свет!

(ятотпотустороннийсвет)

Я свет, я свет, я свет печальный

(ясветясветясвет – Стой! Стой! – кричукричуя)

Как тот сосуд первоначальный

(замолчи! замолчи!)

Я Пушкин! Пушкин! но и нет!

(замолчи-и-и-и-и-и!)

Я твой двойник, двойник печальный!

Я Лермонтов, но я и нет

(Да, да, Лермонтов – кричу я: Лермонтов! Лермонтов! – бормочу я, распуская, распрядая волосы свои седые: Лермонтов! Сосуд печальный! – пеплом голову посыпая и еле слышно, как пиццикато: Лермонтов, Лермонтов!)

О, я сосуд первоначальный!

(Широка-а-а-а-а!)

Я твой двойник, двойник печальный!

(Страна-а-а-а!)

Я Лермонтов первоначальный

(Моя-я-я-я-я-я!)

Я Блок, я Блок, я Блок печальный!

(Родна-а-а-а-ая!)

Я Достоевский, но и нет

(Замолчи! Замолчи! – кричу я, кричу, кричу:

Змолчи-и-и! – кричу я)

Я Маяковский, но и нет!

(Замолчи! Замолчи! Ххххввваааттиитт!)

Я Пушкин-Лермонтов печальный

(Замолчи-и-ииии! Бля-я-я-дь! Су-у-у-у-у-каа рваная-я-я!

Убью! Убью! Убью! – вскакиваю, вздымая к небесам руки свои, свинцом налитые: Убью! – рушащиеся вниз, тело безвольное за собой в пропасти хлюпающие, плюхающие, жнюкающие, в пропасти увлекая: Убью-юю-ююю-ююю-ююююююююююююююююююю-наколени рухаясь, на коленях молю я, молю: Ы-ф-ф-ф-ф-ф-ф!)

Я твой двойник, но я и нет!

(на коленях, на коленях, как коза жизни безумной с выменем худым, тощим, немощно-серым, от полей и равнин этих пагубных, протяженных, с выменем болтающимся, качающимся, мотающимся, сжимающимся, свивающимся от власти сей неумолимой, неукоснительной, высшей, меня с их совместной немощью из стороны в сторону раскачивая: Ы-ы-ы-ыыыыы! – раскачивая сосу-у-у-уууу-ууууд первона-а-а-а-а-ааааачальный! – раскачивая из стороны в сторону в его, в его направлении как букашку подвигая, надвигая, задвигая, удвигая; сосу-уу-уу-уу-д первонача-аа-аа-льный! – аааааааааааааа! – раскачивая, всем телом на четвереньках, на четвереньках, шкурой поддергивая; сосу-уу-уу-ууд первона-аа-аааааааачальный!)

Я твой двойник, но я и нет!

(сосу-уу-ууууу-ууу первонача-аа-аааааа-ааааа)

Я твой двойник, но я и нет

(о-ооо-ооо-ооааа-ааааа!)

Я твой сосуд, но я и нет!

О, я печальный, я печальный!

О, я печальный, но я и нет!

(подползаю, подползаю: О-о-о-о-о! – кладу голову свою повинную, половинную, кладу голову свою на сухонькие, нематериальные, тараканьи почти, отсутствующие почти коленки его и хладной рукой Блока всевидящего гладит, гладит он волосы мои русые, шелковые, седые волосы мои: О-о-о-о-о! – слезы, слезы у зала зрительного исторгая: – О-о-о-о!)

О, я печальный, я печальный

Печальный я, печальный

(гладит он меня, гладит, слезы мои иссушая, как Блок, Блок нечеловечий ровным голосом даль завораживая, взгляд свой неуследимый немыслимых глаз своих куда-то устремляя, словно лезвие ножевое в трещину мира устремляя, связь времен до конца, до предела раскалывая, о Гамлет-Гамлет, о Блок-Блок! зал! зал зрительный!)

Печальный да, печальный нет

Печальный я совсем печальный

О, я совсем печальный

Совсем печальный

Совсем первоначальный

Первоначальный

Начальный

Сосуд начальный

Сосуд начальный

Я

(и тихо тихо, и снова тихо и тихо и снова тихо и тихо, и вот из этого тихо и тихо некая мелодия, словно малютка какая еле видимая, как ласточка в дали голубой вырисовывающаяся неуследимо, да! да! это она!) – Широка-а-а-а страна-а-а-а – растет потихонечку, так тихо-тихо, на цыпочках как бы: Моя-я-я-я-я родная-я-я-я-я – сильнее, сильнее, сильнее! сильнее! Много в не-е-е-ей – совсем, совсем сильно – это мы с ним вместе, и голос растет, растет, и мы поем, и мы говорим; Джоин ас еврибоди! – мы говорим с ним и кричим: Ну, Мироненко, давай, запевай! Давай, давай! Давай, Звездочетов! Звездочетов, давай!

Звездочетов!

Мироненко!

Викторья Валентинна, что же вы!

Давай, давай, Радецкий!

Овчинников, давай!

Давай! Давай!

Виктюк, давай! Давай! Давай! давай! давай! давай! давайдавайдавай давайдавайдавайдавайдавайдавай

Внеприродная нежность

1991

Предуведомление

Для тех, кто много и бессистемно работает, порой обнаруживаются такие состояния духа, когда все смешивается над лавиной слов, отрываясь от реальных фактов и переживаний, начинает склеиваться во что-то весьма нелепое и даже самонедостаточное (в отличие от сюрреализма с его осознанным акцентом на планирование или провоцирование желаемого и очевидного неестественного; или абсурдизма с его основополагающей интенцией на конструирование невероятного). Так вот, наше нелепое, возникшее просто как результат перегруженности, перегрева естественно до того функционировавшей системы, единственно удерживается, вернее, утверждается, вернее, утверждает себя за счет некой внеприродной нежности мира сего, частью осенившей и создателя подобных опытов, дарованной ему как феномен параллельный и соприродный подобного рода эксцессам, неизбежным порой в любом роде деятельности.

На просторах родины чудесной

Над цветеньем ласковой земли

Ящеры летали в поднебесье

И людей губили, как могли

Им навстречу по двое, по трое

Вылетали, крыльями звеня

Летчики, воздушные герои

И ложились мертвыми в поля

И мы с тихой песнею девичьей

По ночам блуждали тут и там

Их широкогрудые и птичьи

Тельца собирая по холмам

Метафизический вандализм

Когда выходит грач на ниву

И лапкою скребет лениво

Пытаясь прокопаться вниз

Куда-то

Копает много дней подряд

Оглядывается, но копает

И вдруг под ним вскрывается ад

И всю Россию заливает

Как о том сообщается в газете Комсомолец Удмуртии

Я больше мышею не назовусь

А то неправильно все понимают

Все говорят на это: Ишь!

Выебываться нынче мода!

А я на самом деле мышь

Как ее мыслит Бог, а не природа

Она приходит в бледных тапочках

У ней развязаны шнурки

У ней в кармане, знаю, тряпочка

такая нежная-нежная

такая бархатная тряпочка

такая нервная, скользкая

влажная, нежная тряпочка

И в ней завернуты зверьки

Невероятные, невозможные

А у нее еще шнурки

Не завязаны

На бледных, смуглых тапочках

И я знаю, у нее есть нежная нежная тряпочка

Живые трупы разгребая

Глядя их страсти! кости! митвы

Опавшие!

Я различал следы молитвы

И даже больше! и любая

Мелочь

Была поразительна

И я садился, чтобы близь

Поудобнее

И сладковатую их слизь

Слизывал

Во измещение свое

Прогуливаясь по Дахау

С охранником как пальма стройным

Вдруг повстречаться и достойно

Раскланяться с ним, скажем: Хау

Дую ду? —

Вернее: Ви гейтс? —

Нормаль! – отвечает

Ну, нормаль – значит, нормаль, значит не рухнул еще

порядок мировой

Вот прибегает он ушастый

И сразу же по дому шастать

Стой!

Что ищешь-то? – глухой, не слышит

Что ищешь-то? – да он слепой

Да и почти уже не дышит

Но ищет, ищет, Боже мой

Меня

И вдруг прекрасною девицей

Как обернется – нету сил

И шепчет: венни, види винци

В смысле: злодей, ты победил!

Летит с полей словно обвал дочерний

На даче шепот бликов и тонов

И тихий мальчик в сумерках вечерних

Упрячет хвостик в сумерки штанов

И грянет бой, он вырастет солдатом

И пропадет пыльцой средь лепестков

И вспомнит сад и прелесть ароматов

Увядших роз, нарциссов, васильков

Полевых

Мелькающих головками мальчишескими среди дочернего обвала вечерних вздохов укрывистых полей

На берегу седого Рейна

За теплой кружкой мозельвейна

Играем третий день подряд

Смотрю – она проходит в дамки

И отрывая тихий взгляд

От доски

Развалины я вижу замка

И вижу стены, башни – выше

Кто-то немыслимый летит

К нам с близкой смертию, но вид

Я делаю, будто не вижу

А будто в диком ужасе от того, что она на исходе третьего дня в дамки проходит

Слетают маленькие листья

Река словно котенок лисий

Щебечет песенку про пальчик

Порезанный, что каплет кровь

Еще о том, что тихий мальчик

Узнавший правду про любовь

Дикую

Лежит на дне

Она входила как богиня

И называлась Гитлером

Ее прозрачная вагина

С полупрозрачным клитором

Светилась жизненною силой

И что-то там в себе носила

И голосом неслышным, рода

Моего собственного прозренья:

Это от прошлого прихода

Во мне! – говорила

Но ведь ты не сказала, что Гитлер! —

Да ты бы и не понял! —

А если бы понял? —

Да все что-нибудь не то понял, вот и сейчас не понимаешь

Одна старушечка другую

Ласкает в маленьком кафе:

А помнишь ли, как мы лежали

На Фридрихштрассе в дни войны

Ты была русская шпионка

А я гестаповкой была

Но ведь поверх идеологий

Друг друга так любили мы!

Или в соответствии с идеологией – скажем мы

Или обуреваемы идеологией – скажем мы

Или даже – скажем мы – в экстазе некоем

идеологическом —

Господи, о чем говорят, Боже мой

И на каком языке говорят! —

На языке любви, видимо

Папа, папа, папочка

Своего сыночечка

Ты кормил как пташечку

Дай теперь хоть крошечку

Только вот у папеньки

Кушать нет ни капельки

И завернуты мы с сыночкой

Словно в влажную простыночку

Вечности уже

Мышь по стенке пробежала

Изумленная на треть

Мышь, мышь! где твое жало?!

Мышь, вот твоя смерть!

А она же отвечала:

Дай поближе посмотреть —

Это не моя смерть

А жало? – вот оно, жало! —

Боже, это моя смерть!

Нанесите мне раны ужасные

Выньте печень и бросьте в постель

Некой девочке с цыпками красными

Длинноногой словно коростель

И она пусть возьмет безучастная

На едва восходящую грудь

Пусть возложит меня – вот и счастие

Вот и я, вот и я как-нибудь

Не миную планиды отчизны моей

Огромный женский человек

В младого юношу влюбился

Преследует его весь век

И вот его почти добился

Взаимности, раскрыл объятья

И все же не могу понять я —

Говорит юноша —

Каким способом с тобой взаимоотноситься

Я помню, сладкую имел привычку

В постели еще теплой по утрам

Из носа выковыривать козявку

Дрожащую

И пальцами от липкости ее освобождаясь

Проворно скатывать в невинный шарик

И складывать в углу среди таких же

Где за год накопилось, может, тыща

Может, две

Может меньше

Больше

Квартира была съемная и вскоре

Я съехал и нигде в других местах

Привычки этой не возобновлял

Но часто по утрам в постели теплой

Пронзительно себе я представлял

Как новый жилец в квартиру входит

Еще пальто сырое не снимая, сразу

Вдруг обнаруживает бурые комочки

В углу

Глядит и ничего не понимает

Но сразу понимает же мгновенно – жизнь

Чья-то

Протекла

Не трогайте Ленина в тихом гробу

Он жив там себе словно зайчик

Не трогая нас, а иначе

Как встанет! дотронется! – а так в гробу

Жизни

Видели мы вас всех

Роди мне зверя! – говорю

Она мне враз рожает зверя

Нет, убери назад! не верю!

Роди мне светлую зарю! —

Она в ответ зарю рождает

И самому ж мне подтверждает

Тем

Неутраченную способность зачинать чистым словом

Собачка на коврике нежит себя

До самого беспредела

Дойдя, никому нету дела

Как мучится в страсти дитя

Природы

Никем не утешаемое

Лишь я одинокий на коврик ложусь

Мы ночь вместе с нею проводим

Под утро больные выходим

Из дома: Прощай! – говорю и сажусь

В подошедшее такси

И уезжаю

Колосится поле золотое

Зернами тяжелыми уже

Легкою походкой молодою

Ты ко мне приходишь по меже

И в глаза глядишь мне осторожно

Несколько шагов не доходя

Господи, неужто ли возможно

Чтоб не в виде ветра иль дождя

А так вот – прямо

Да и я ведь тоже – не в виде земли распаханной

А поэтом, принявшим облик невесты потяжелелой

Вот Гамлет прячется в тени

Она ж из мертвых приползает

Его щекочет, а он занят:

Уйди, проклятая! Нишкни!

Она смеется: Боже мой!

Я бы такой спектакль сыграла!

Когда б нашлась такая зала

Я бы, мой бедненький, с тобой

Конец света бы сыграла

Да не дают

Она как маленькая девочка

Тихо росла в моих штанах

А выросла – и погулять ведь хочется

А мне и страшно выпускать

Она ж все плачется:

О, выпусти! я здесь больна!

А выпустил – таки она

Со всем моим и ушла

И навсегда

Ты ко мне приходишь вот

Молодая и с любовью

А я в задний твой проход

Прекрасный

Да заколачиваю пулю

Экая ж я инфернуля

Противная

Совсем как Ерофеев

Виктор Владимирович

Оборотень

1992

Предуведомление

Об этом, конечно, трудно говорить, писать, но и не писать, не думать об этом невозможно. Ясно, что в глубине каждый решает эту проблему сам для себя.

* * *

Сейчас достаточно часты стали подобные случаи, они стали замечаться и людьми вполне трезвыми и ни во что подобное не верящими. Основное, что сразу же бросается в глаза – это такие случаи как резкое обволосение кожного покрова, зуд в деснах с сопутствующим кровотечением, частое покусывание во сне эротического партнера.

Она вдруг стала замечать

Кое-какие странности

за ним —

Он по ночам вдруг стал рычать

И волос быстро обрастать

Его груди пространности

Стал

И так же быстро исчезать

Впоследствии

По утрам

Так что процесс трансмутации поначалу незаметен и самому трансмутанту (хотя, в ходе самого процесса могущему быть еще называемым просто трансмутирующим). Процесс протекает медленно, глубоко латентно, без каких-либо болевых ощущений, но с заметным нарушением психики и нервно-соматического баланса. Что-то внутри беспокоит, жжет как будто, смута какая-то душевная, тоска временами нахлынывающая, желания непонятные, все время хочется напиться и забыть обо всем на свете

Он поднимался весь дрожащий

Среди ночи

И щупал белый твердый клык

В лицо глядел ей напрямик

Она же притворялась спящей

Крепко

Но, естественно, замечала все, хотя никак не могла понять это и объяснить себе, оправдывая все это просто усталостью, перегрузкой на колхозных полях и параллельно на собственном пригородном участке, огороде, иногда объясняла это как следствие тяжелого алкоголизма, да и собственной склонностью к выпивке

Так вот

Однажды ранним утречком

Чудная новость мчится ей

Что ночью волк с волчицею

Соседского ребеночка

Разорвали

Ужас, ужас ее обуял, заметалась она, вскрикивая: Ой! Ой! Ой – ой, что же это! Какую-то вину собственную неясную чувствует и что-то очень смутное, копошащееся, чуть-чуть лохматое, но не очень

И что-то очень смутное

В ответ

В уме ее проносится

Как будто стук предутренний

И холод в переносице

Резкий такой холод, как удар нашатыря, когда лежала она под утро разомлевшая, отпущенная кошмарами ночными, теплая, белая, дебелая, укрытая по самый нос ватным цветным, лоскутным одеялом в жаркой, душной комнате, и вдруг кто-то словно (со сна и не понятькто и что) открыл дверь в морозную, сверкающую снегом предутреннюю слабеющую ночь, и резкий порыв жестокого холода ударил в незащищенное лицо – все так смутно вспоминалось

Ну, ладно

В деревне ружья все берут

Охотники ведь

И на волков идут

И муж ее ружье берет

Со всеми вслед идет

На волков

Она вослед ему глядит

И что-то душу теребит

Уж так ей душу теребит

Безумно души теребит

Господи

Тоска, тоска ее берет

Куда-то в прошлое ведет

И в будущее ли ведет

Душе покоя не дает

Словно прощальный эпизод

Из жизни своей видит она

Так вот

Одевается она медленно, одиноко, как во сне, юбки натягивает, быстро дом подметает, воду беспамятно приносит, смотрит в дрожащую поверхность, видит себя там, но не узнает, бродит по дому, но обеда почему-то не ставит. Потом идет в соседский дом.

Все бабы вместе собираются

Молчат, смеяться опасаются

Ну, понятно, – волки все-таки. Сидят бабы, не смеются, семечки молча лузгают, изредка к окну бросаются: Ишь, темнеет уже! – Да придут скоро! – отвечают, и опять тишина

Угрюмо семечки грызут

Прислушиваются: Идут —

Не идут

Но тихо, ветер не шумит

И кошка банкой не гремит

Играя

И тут по улице бежит —

Видят бабы —

Охотник первый и кричит:

Везут! Везут!

Все бабы повыскакивали на улицу, а уж и возок раскатистый подкатил, все обступили его, смотрят с опаской, боятся ближе подойти. Охотник раскрасневшись, рассказывает: Ну, мы их сразу же за мелентьевским лесом приметили. Да они даже и не прятались, звери. Понятно, обложили, они на Ваську Фомина и на Толяна пошли, злые, загривок-то столбом стоит, у-у-у! гады! Ну, ничего, те как вдарили – обоих наповал. Вот.

К возку все медленно подходят

Как будто опасаются

Чего

Она меж всех, как в хороводе

Молельном

К возку все приближается

Ей кто-то шепчет: раз-два-три

Рогожку сдерни, посмотри

Что там

Сдергивает она рогожку, и все ахнули, назад отпрянули, губы у всех задрожали, кто-то выдохнул: Господи! – под рогожей на дне возка лежали они – двое молодых, девушка и юноша, муж ее. Белые, холодные, нетронутые, только по красному пятнышку, цветочку на груди у каждого, да легкая синева под носом, да чуть вздернутая верхняя губка над выглядывающим клыком у каждого. А-а-а! – вырвалось разом у всех, и она упала прямо на снег у возка

Она к возочку подступает

И чует холод адовый

Народ пред нею расступается

Народ ее угадывает

Как таковую

Она чуть отшатывается, оглядывается, закутывается теснее в платок, приближается, приближается, и падает в обморок прямо на снег у возка

Она к возочку подступает

Она рогожку поднимает

А там, а там, о, Господи —

Она, она, не понимает

Она, она, да, понимает

Нет, нет, она не понимает

Не понимает, не понимает

Нет, нет, она все понимает

Все понимает, понимает

И все же нет, не понимает

и не понимает, и не понимает

и все-все-все понимает

Не понимает, Господи!

А там холодные до остуди

Абсолютной

Лежат родные обнаженные

С одной кровинкой алою

Как кислотою обожженные

Она, она узнала их

Родимых

Обратимые полуметаморфозы

1992

Предуведомление

Обратимость полуметаморфоз является свидетельством некой потери классически-понимаемого (как положительного) иммунитета, фазовости перехода и его обратимости. Ну, наше время, известно, гомогенизирует пространства (социальные, экономические, информационные, культурные и пр.) посредством обживания, конституирования и интенсифицирования манипулятивно-коммуникационной сферы, так что метаморфозы в пределах артикуляционной зоны (раньше мыслившаяся как истинно соотносящаяся с референтной зоной) становятся все более жестовой практикой, сами по себе потеряв обязательное соотнесение с привычными референтами, но просто включая их ареал возможных корреляций и мерцающего контекста. В то же время языковая практика если и не порождает новые референтные сущности, то, во всяком случае, обнаруживает некоторые иные (вернее, иное), либо новые связи между привычными, либо просто переносит акцентацию.

Принесли корзиночку волчат

Клетчатых

Они бьются, плачут и рычат

Свиваясь

Напущу-ка красненьких крольчат

Пусть уж поклюют их как хотят

А то пусть все будет тут как есть

Этот поклюет, а этот съест

Тут

Друг друга —

Жизнь в пределах естественных самоограничительного

потребления

Вот наши встали и пошли

Да руки и поотвалились

Они ж руками обросли

Нашими

Глазами нашими налились

Сполна

Явился новый образ чуда —

И ведь из нас! ведь не откуда-то

Там

Из другого места какого

А прямо здесь, среди нас, и в обилии нам почти близком

Как приятно стоять одиноким в лесу

Изымая неистовый запах

Взять у волка слезу, золотую осу

Прочувствовать

Позаимствовать задние лапы

У зайцевидного

И вернуться в свой обыкновенный

Дом

Быть неузнанным, узнанным, пленным

Быть

Когда мысль со страданием отлепляется от мозга

И летит с открытою вовне раною отделения

Присоединяя к себе по дороге разные мелочи от других

Как если бы волк – муравьиную юшку и грибную прелесть

Так вот тогда-то отдельно от всего и думается:

Мне многое о многом нечего сказать

Как дикий повеса

Ты едешь в двуколке

Вдруг слышишь из леса:

Едят тебя волки!

С пролетки ты, знамо

Слетаешь как птица

А он так же само

Выходит девицей

Из леса

Братаетесь шумно

И едетесь вместе

Навстречу безумной

Победе-невесте

Взаимной

Вот человек усталый входит

На кухню и стены касается

Рукой

Как женщина в одном из предыдущих стихотворений

И она вдруг перетекает

рука

В соседнюю квартеру где ее

Уже все ждут, за стол сажают

И остается она жить

Там и тот вроде бы не чувствует убытка

Ну, и хорошо

Кошачее

1992

Предуведомление

Ну, все может являться кошкой или кошачьим. Ну, может и волком (и было – являлось). Т. е. все может явиться всем, то есть и является всем, всякий раз стянутое на то или другое (являясь как особенное по силам нашего видения), т. е. когда оно натягивается на проступающую кошачью морду, все остальное как бы смазывается для предметноразличающего взгляда. Но это только в одном конкретном топосе, а одновременно в другом, если отбежать мгновенно в другую сторону (при этом не отступаясь от предыдущей), то все увидится как иное.

Где кошка видит: больно кошке! —

Ее тогда же и спасет

И вишен принесет лукошко

И до постели донесет

А чтобы и совсем спасти —

Убьет

Да и сделает, уж ее прости

Господь

Своей промежностью

Кошка в полночь родила

И какой-то зверь жестокий

Тут же прискакал с Востока

Закусивши удила

Запыхавшись говорит:

Посмотри, звезда горит! —

Понимаю, понимаю! —

Кошка тихо говорит

Развернула полотенце

Показать ему младенца

А что-то вроде там ежа!

А где младенец? – А сбежал

Младенец-то

На Запад

В дали египетские

Гуляла наша кошечка

Ну – вылитый Линней

Такая, в общем, крошечка

А вот поди ж – у ней

Четыре ноги

Одна сбежала в Индию

Другая – во Китай

В третяя-четвертая

Живут и, почитай,

Происхождения-то своего не ведают

Не кошка рыдает над лесом

Не очи кошачьи горят

Но я пролетаю как бесом

Условным

Как вдвинутый в пушку заряд

Как факел горит догорая

Как чистый и сильный поток

Откуда накинув прозрачный платок

На плечи

Выходит, но вовсе, но вовсе другая

Но кошка

Тоже

Посмотри-ка, Дашенька

Вот у нашей кошеньки

Мягкие подушеньки

На лапках

Как подушеньки поджав

Да прыгнет на матрасик

Ой-ой-ой, ведь там лежал

Только что

Ваш маленький Тарасик

Где Тарасик?

Где тихо плачет кошечка

В надмирной высоте

Там деточка-Антошечка

В недетской красоте

Проходит

Глядит глазами дикими

И сеет семя Ца —

Вот так мы горе мыкаем

До самого конца

Неопределенности

Вот кошечка идет по насту

И осторожно лапки сушит

У ней лохматенькие ушки

И наша маленькая Настя

На тонкий лед ступает ноженькой

Ах, Настя, Настя, быть те кошенькой

Если не провалишься

На известных дорожкахследы всем известных существ

1993

Предуведомление

Конечно, понятно, на что обратным способом намекает название. Однако же известность встречаемого на известных путях нисколько не снимает элемент чудовищности. Просто наше время сдвинуло границы распознаваемости, элиминировав зону сказки, присоединив ее к элементам явственного опыта, оставив в зоне неведомого уж и истинно неведомое. Конечно, встает вопрос: как себя вести при встрече с бывшим «неведомым» и как относиться к исторически-прошлым фактам опознания этой зоны как «неведомого». Но, вообще-то, с другой стороны, смесь «ведомого-неведомого» вряд ли может быть даже метафорически описана в терминах пространства, но лишь в терминах волновой интерференции. Что это значит? – поинтересуйтесь у специалистов. Но, в общем-то, все не так сложно, как может представляться само по себе, без культурного опосредования.

Юдифь крадется с головою

С двумя, вернее, головами

Они безумно меж собою

Обмениваются словами:

Теперь освободи мне место! —

Да, да, я лишь твоя невеста

Всего

Иду!

Ты – мальчик немецкий, ты многое помнишь

Скажи, как по-вашему – Гитлер?

Он мне отвечает: Быть может, Воронеж

Быть может – козел, а быть может – и литр —

Неведомого

Ты многое знаешь, ты мудр как змея

Но все-тки мудрее тебя буду я

Я знаю его истинное имя! —

Какое? —

Какое надо, такое и знаю! —

Скажи! —

Нет, это либо сам знаешь, либо нет

Вот кукла у мамы в руках засыпает

Уснул паровозик у папы в руках

И мы притворимся, что мы засыпаем

А сами на длинных прозрачных ногах —

Шмыг

И в черную точечку слева на кухне

Легко просочимся, как капля на уд

Насаженная

И вскинем лохмотья, и филином ухнем

И синие зубы покажем и тут

Сами забьемся в ужасе

И назад-назад-назад

Пока не забудемся

Уродцы

1995

Предуведомление

Конечно, нынче, среди доминирующей идеологии «политикал корректнесс», писать об уродцах, даже поминать само слово «уродцы» – не корректно. Нынче людей с любым родом ущерба, особенно в странах западной культуры, принимают как вполне равноправных членов человеческого общежития, правда, с небольшим отставанием, что только придает им большие права в социальной сфере. Тем более, как представляется, они есть плоды если не наших грехов, то нашей деятельности и вообще, бытия.

Но есть еще, вернее, еще остаются рудименты древнего сознания, представляющие уродства как знаки темного и враждебного чистой человечности мира. Мы, конечно же, не сторонники этого, но просто пытаемся отразить подобные феномены.

* * *

Уродцы бывают разные – коротконогие, из ушей гной течет, а может и не течь, а просто сам побежит, побежит, споткнулся да и беседку завалил

* * *

А бывают и более спокойные уродцы – сидят, сидят, потом вроде смотришь – подтекает! потом смотришь – и весь раскис, но это нечасто

* * *

Да что мы знаем про уродцев? – если внимательно присмотреться, так их вообще нет! – Уж так-то и нет! – Нет! – Уж так-то и нет! – Так и нет! – А что это ты их так защищаешь? – Кого? их же нет! —

Кого нет? – Уродцев! – А что же тогда ты их защищаешь? – Так ведь существует мнение, что они есть! – А твое мнение? – А мое мнение, что их надо защищать, даже если их и нет! – А зачем? – Так ведь обижают их! – И тебе обидно? – Обидно! – Как обиженному уродцу? – О чем ты? – Да так, ни о чем

* * *

А бывают и нравственные уродцы, в них тоже подтекает, но в размерах они, вроде бы, не уменьшаются

* * *

Я видел как уродец плакал, у него текли слезы, но тоже какие-то уродские, кривые

* * *

Уродцы, как правило, начинают гнить и подтекать с левой стороны, в то время как любой нормальный человек – с правой

* * *

Надо сказать, что дело об уродцах ведется от древнейших времен, но до сих пор не могут обнаружить начального момента, дальше теории о сырости не продвинулись

* * *

Дело в том, что уродцы не так уж легко и сразу самоопределились, как это кажется; иногда смотришь – уродец! а иногда и пытливый взгляд зачастую не различает! ан вон оно идет через самоназначение

* * *

По сути дела, человеческая порода (я не говорю: природа) если не уродлива, то потенциально всегда чревата выделениями из себя такого альтерэгного уродца, и, если не остановят ее, тут же забирает назад и снова

* * *

А многие уродцы наоборот – не знают, что они – уродцы! а мы им тоже не скажем! а скажем – так ведь все равно не поверят

* * *

Многие уродцы сочетают черты уродства с немыслимыми чертами ослепительной красоты, что производит ошеломляющее впечатление

* * *

Должно заметить, что уродцы бывают весьма интересны, особенно с подветренной стороны, где просыхают пролежни и каверны, и под ярким солнцем смотрятся они просто как огромный кряжистый рельеф

* * *

Многие уродцы, по причине их многочисленности, в жизни и не видели ничего иного

* * *

Многие уродцы – это многие уродцы, и проблема их опознания и квалификации, а позднее и самоидентификации, безумно сложна по причине встроенности в нее самих порождающих систем уродства понятийных сеток

* * *

А в общем-то, уродцы – это все наши выдумки, как и, впрочем, – противоположное, соседствующее, превосходящее, предыдущее и завершающее

Зайчик

1995

Предуведомление

Здесь, увы, речь пойдет не о привычном нам и столь ласково желаемом нами зайчике – насельнике лугов, лесов или наших уютных клеточек, специально для него и с любовью соструганных, смастеренных. Жаль, но не про него. А как раз про прямопротивоположного, который сам порой нам служит клеткой, но не в прямом смысле, а метафорическом, порой мистическо-метафизическом. В общем, сами смотрите.

Когда мы зайчика купили

Только

Он белым был и нежным был

Затем мы его долго били

На нашем месте кто б не бил

Его?!

Не истерзал! не издевался!

А он в ответ, злодей, кусался

Двумя ядовитыми боковыми зубами

И блестящим телом извивался

Потом весь копотью покрылся

И к небу словно столб из пыли

Огненной

Вокруг все завихряя взвился

Неправильно мы, значит, били

Его

Не те заклинания произносили

Не сковывающие, а высвобождающие

Все наша неопытность и опережающая страсть

* * *

В общем-то, зайчиков на земле видимо-невидимо: зайчик ожидания, зайчик стилизации, зайчик промышленности и рынка, зайчик духовного отбегания, зайчик левой резьбы и т. д.

* * *

Но среди зайчиков есть как бы привилегированные, т. е. те, что при явлении внутреннего могут быть так же быстро объяты и снаружи, т. е. все время как бы находящиеся в мерцании, но и могущие одновременно стоять в сторонке, являя себя в целостности и наблюдать

* * *

Но в то же время зайчику иногда приписывают и лишнее, как например – изменение погоды, скрепление узами или трансцендентирование

Косматый заяц, словно лев

Набросился вдруг на медведицу

Она взревела и в Нередицу

Помчалася обезумев

И мрак спустился обливанн

Жидкостно

Кто там их встретил – Петр, Иван —

Во мраке? —

Да, важно

* * *

Черты зайцевидности замечались порой у явлений и сущностей, на первый взгляд, отстоящих почти на критическом расстоянии – у рогатых, например, у газообразных фракций, у захарьевцев и чегринцев, и некоторых других

* * *

Зайцеообразность не есть предмет предпочтения, но наоборот – ее собственного волевого избрания при мгновенной ответной как бы завороженности, зачарованности, а в иных случаях – победного как бы и зомбирования

* * *

На этом, конечно, не могут кончиться всевозможные спекуляции по поводу всех возможных модификаций так называемой мифологической мыслеформы «зайчик»

* * *

При первом же манипулятивно-операциональном обращении к мыслеформе ЗАЙЦ, мы, отбросив пропедевтическое З и кодическое Ц, получаем АЙ во всех обволакивающих смыслах

Что я знал и видел

1995

Предуведомление

Все мной знаемое и видимое становится к области сказочного и необыкновенного. А что писать об обыкновенном? Это все знают и видят. А то, что я видел и знал, здесь поведанное, вполне возможно и недоступно видению и знанию даже моему. Ну и что? Я же не о доказательствах, а о фактах.

Я рассказал бы вам о многом

И как пастух спасал овец

Как волк кусал родную ногу

И откусивши наконец

Ушел на волю из капкана

И про лягушек в молоке

И про совсем невдалеке

От них

Шуткующего пеликана

Даже про Албыбо Жемой

Я рассказал бы! Боже мой

Сколько бы рассказал всего

Я видел как козел и щука

Тюки таскали на горбу

Как обезьяняя наука

Не шла им впрок и как в гробу

Плыл бакалейщик молодой

И как седою бородой

Пытались это все оправдать

И оправдали

Я видел рыжих муравьев

Египетских

Огромный черный камень

Катающих руками

И видел диких воробьев

Вокруг себя сжигающих

Все

Я видел как медведь дрова

Колол, а после со двора

В избушку, утопающую

В снегу

Носил

Одну старушечку я знал

Так в детстве волк ее кусал

Больно

А рядом стая мужиков

На мух с большими топорами

Охотились, а за горами

Летал злодей и был таков

И никто его больше

Никогда и не видел

Я видел зайца и ежа

Как наперегонки бежавших

И герцогиню без ножа

С детишек заживо снимавшую

Кожу

К тому же попадавшись вечно

По дороге домой

Зверь с головою человечьей

Прохожих до смерти пытавший

Вопросами

Я знаю десять свойств педали

И про возможности жука

Майского

Как две куницы донимали

Доверчивого мужика

Во сне его густые брови

Покусывая аж до крови

Но нет, нет —

Не вурдалаки

Я знаю как один кабан

В навозе пролагал дорогу

Святой чтоб не попачкал ногу

Когда он в безымянный храм

Проходил

А вот буквально за углом

Работник до того напился

Что подхватив железный лом

Хотел убить, но промахнулся

Мышь хотел убить

Но промахнулся и убил быка

Я помню, как они корили

Что вот такой он полоумный

А рядом льва халвой кормили

Покуда он совсем не умер

И вдруг вбегал мужик косматый

Дико крича: Горит, горит!

Все с воплями и страшным матом

Бросались вон! глядит – лежит

Под ногами

Красавица

Я видел, как свиными тушами

Два крепкосложенных бойца

Валтузилися без конца

А рядом плакали и кушали

Кот стягивал с себя сапог

И от его мохнатых ног

Дико пахло

А он улыбался

Я расскажу вам, как орел

Летел и о порог споткнулся

Да и внезапно обернулся

Черт-те чем

И как чиновник приобрел

Козу худую в магазине

Не знает, что и делать с ней

А у козы глаза ясней

День ото дня, а после: Зина

Меня зовут! —

Молвит ему —

Зина, так Зина! – бормочет зачумленный чиновник

Я видел тысячи зверей

Снедаемых безумной страстью

Прямо моливших у дверей

Человеческих:

Ну, съешь меня! хотя б отчасти

Съешь!

Там были лошадь и олень

И заяц, вовсе не калека

И прочие, и прочие

Еще я видел человека

Которому бывало лень

Рукой пошевелить

Я видел, как огромный лев

Смирясь выхаживал дитятю

Как друг на друга озверев

Кусались зайчики в кровати

Пушистые

Но что меня больше всего

При всем при этом поразило

Так это волк, и как его

Растение с безумной силой

Заглатывало

Я чувствовал и ясно видел

Как отлетает вбок рука

Отделяющаяся

Как голова в прекрасном виде

Еще

Покачиваяся слегка

Подкатывается поближе

Кто-то стоит над ней и лижет

Ее

Шершавым языком

Единорог

1997

Предуведомление

Этот маленький сборничек представляет нашему вниманию небольшой набор редких и обстоятельных встреч со столь невиданным зверем, как Единорог. Известно, что Единорог вообще зверь наиредчайший. А российский – так и вовсе почти несуществующий. Встреча с ним приравнена быть может к невидали, наряду со всякой прочей невидалью, но в России как рази случающейся. В отличие от другой, зачастую неблагостной невидали, Единорог – зверь молчаливого величия, смирения, девственности и чистоты и мистического знания, что, между прочим, в основном своем принципе соответствует основной сути России, но не наличной, а умопостигаемой.

Я знал Россию, но тогда

Когда ее еще не знали

И только странно называли

По имени Юнот Огда

И здесь не поменялся Бог

Еще! – меня Единорог

Сюда

Привел

Ты помнишь, товарищ, наш славный отряд?

Скакали и всех мы рубали подряд

Рубали и снова скакали

И странную конфисковали

Тогда мы скотину в селенье одном

Хозяйский сперва запалили мы дом

Ее увели мы дорогой

Звалась она Единорогом

Не знаешь? Ну ладно! Уж как повезет!

Ну, едем мы шляхом с возами

И слышу, как голос какой-то зовет

Я вдруг обернулся и замер —

Она на меня словно Демон глядит

– А ты? – Ну а я всех едрит

И порубал

Товарищей своих дорогих

А ее отпустил ко всем чертям собачьим

Я выглянул – она лежала

Вываливаясь за порог —

Россия

Пред ней стоял Единорог

И длинными губами жало

Вытягивал из ее тела

Она мертва была и вдруг вспотела

Обильно

Выходит хищник на дорогу

Принюхиваясь – ей же, ей

Как будто бы Единорогом

Российским

Попахивает средь полей

Российских

Бежит по запаху, находит

Следы – прямехонько выходит

К дому

Моему

Как-то ночью на боковом шоссе

Мы почувствовали легкий удар

Включили ближний свет

И увидели непомерно крупное тело

Лежащее прямо перед капотом

Оно зашевелилось, приподнялось

И передвигая с трудом передние ноги

Волоча задние

Оставляя крупный след на мокром асфальте

Медленно пересекло шоссе и скрылось в придорожном леску

Окно по январю, бывает

Промерзнет – прямо не видать

Ничего

Дыханием обогревать

Начнешь его – отогревает

Чувствуешь

Его дыханием снаружи

Кто-то, присмотришься – там рожа

Презабавнейшая

Единорога

Горящие звери

1999

Предуведомление

Здесь идет речь о зверях пылающих, т. е. как бы праобразах зверей обычных, в виде обычных зверей и являющихся, но объятых пламенем их метафизической энергии. Это видно сразу.

Выходил олень из темной чащи

С ровным пламенем горящими рогами

С тонкими дрожащими ногами

Бледными губами молвил: Аще

Взыщет Сущий всякую слезинку

Вами убиенного – я Зинку

Вспомнил сразу

Девочку

Соседскую

Петух с горящим красным гребнем

Взлетает ночью на плетень

Свою немыслимую тень

От пламени на всю деревню

Отбрасывая

Деревня спит и ровно дышит

Как беспробудная, но слышит

Слышит

Шорох и хлопанье

Петушиных крыл

Выходит тигр, горя глазами

И освещает рощи мрак

И видит: изготовлен замер

Бледносветящийся его враг

Стоят как в позе торжества

И ждут, пока их божества

Разные

В которых они укреплены

Не разрешат предварительный спор

Наверху

Крыса с огромным голубым

Хвостом, как будто спиртовым

Прозрачным пламенем объятым

Ползет по серой половице

К нам приближаяся – Ребята! —

Шепчу я – Она – Царь-Девицу

Мне

Напоминает

Приходит смирная овца

Над ней висит в виде кольца

Огромный черно-белый пламень

На шее же – тяжелый камень

На темени – большой нарост

И весь вид ее весьма непрост

Ой, весьма, весьма непрост

Идет огромный тихий слон

И пламенем как будто он

Объят невидным, но сжигающим

Но будто некий умиряющий

Поверх огня суровой волей

Окутан – так что поневоле

Смирен

Пылающий огромный камень

Летел и громко вопрошал:

Ты тот, который мне мешал? —

Нет!

Я тот, кто черными руками

Тебя на небо запустил! —

Я понял, понял! я простил

Тебя! —

Слабо донесся его удаляющийся голос

Про крыс

1999

Предуведомление

У меня наличествуют специальные сборники, посвященные кошкам, собакам, тараканам, птицам, агнцам, волкам, мышам (вернее, потокам мышиным), козлу и кому-то там еще, уж и не припомню конкретно кому. Вот наконец и крыса сподобилась заслужить отдельный сборник. Дело в том, что она встречалась так часто и повсеместно в моих писаниях, что как-то даже и не чувствовалось необходимости выделять ее в некое специфическое версификационно-семантическое книжное пространство. Но справедливость этого требовала, и я не мог ей отказать в этом.

Я видел крыс в различном виде

В суровом, мерзостном и чистом

Одна из них, словно Овидий

Горестный

Была

Другая, словно из Авесты

Испепеленным Заратустрой

Предо мной

Как перед по-гробовому молчащим Ницше

Явилась

Я видел крыс под майонезом

В сухой хрустящей панировке

Или с изящною сноровкой

На гриле прямо под березой

На природе

Изготовленных

И что? Хотя б на гран приблизило

Бессмертное их – Ранпр Иблизило —

Значение

* * *

Что крысу отличает от человека? – да ничего! ну, может быть, нечто тончайшее, неуловимое, даже и отличием не могущее быть названным, но только различением

Подкрапывает мелкий дождь

Выходит седенькая крыса

Живешь? – Живу! – Чего-то ждешь? —

Да нет вот, баночку кумыса

Откушала – славный напиток!

А то чего-то вот от пыток

Подустала

Совсем старая уже

* * *

Я разговаривал с немалым Количеством крысВытянуть из них что-либо специфическое было, практически, невозможноВсе нормально! – как правило, отвечали они

* * *

Почему в России нет великой философии и великой музыки? Да потому, что нет становления и становящегося, а музыка – это дышащая философия, потому нет и музыки! – отвечала умудренная немецкая крыса

* * *

Не крысой единой полон процесс описания крысы, он полон еще и человеческого и человека

Чем, скажем, крыса православная

От крысы прочей отличается

Не скажешь ведь, что подчиняется

Единому и православному

Канону

Но среди люда православного

Живет, и этим самым славная

Она

Кстати, из области крыс —

Там сила не поделена подушно

Потельно, но собирается

Стягивается на одного – того

Кому она нужна, и кто ее

В данный момент ярче представительствует

Прекрасный теплый день осенний

Прозрачный лист по биссектрисе

Летит, влетает прямо в сени

Условно, сени

В нору большую к местной крысе

А крысы нет, она отъехала

В края иные, только эхо ее

Шагов

До сих пор висит

В прозрачном осеннем воздухе

* * *

Любит ли крыса смерть? – этот вопрос не прояснен, во всяком случае, она именует и вызывает ее не словом Смерть, а словом Тшу, и, следовательно, она зовет и вызывает нечто другое, по некоторым внешним признакам напоминающее то, что мы именуем Смертью и втягивающее ее, крысу, в наш мир, и дающее основание для спутывания, вернее, не спутывания, но в нашем мире неразличения в высвечиваемой зоне, называемой Смерть

Выходит крыса на порог

Пустующего дома

Пустынный сад, худая крона

Пустые небеса и Бог

Один сидит средь пустоты

И говорит ей: Крыса, ты

Единственный мой собеседник

На данный момент

Замечены были также крысы

Айнур, крыса Сайчак и

Крыса Кирсан – все в

Неподобающем обличае, потому и не принимаемые за крыс,

но за неких других

Прибежала крыса Женя

У нее в желудке жженье

А как же не случиться жженью

Что же плачешься ты, тетя

Коль соседскую дитятю

Сожрала намедни! – Женя

Крыса

Молчит

Я видел крысу средь Японьи

Размером с ласковую пони

И с видом храмовой лисы

Неописуемой красы

Дальневосточной тайной девы —

А мы не видели! – А где вы

Были?

Откуда-то взявшиеся стихи

2000

Предуведомление

Ну, стихи известно, откуда берутся – оттуда же, откуда и дети. Правда, не совсем оттуда. Оттуда, но в метафорическом смысле. В смысле, что трудно предусмотреть и сам факт и результат и последствия. Но вот, происходит пока при полном неведении. Пока. Скоро все изменится. Так вот пока не изменилось – мы и производим стихи неизвестным способом с неизвестным результатом.

Они глядели в небеса

И думали, откуда тянет

Она сказала: Думай сам! —

И он вцепился ей когтями

В чуть видную на шее вену

И она тут же вся мгновенно

Залилась кровью

Крестьянин возится с морковью

Ты смотришь в суть и говоришь:

Она полита его кровью! —

Там где другой сказал бы: Ишь!

Она, как его половой

Член! —

Но нет, садово-полевой

Она всего лишь продукт

Ира, хочешь мандарина? —

Нет! – мне отвечает Ира

Я хочу! – тогда Марина

Отрываясь от клавира

Говорит —

А Ира только мясо ведь

Кушает – она Медведь

Ведь!

Ирина-Медведь – это всем известное такое дикое существо

На фоне белоснежных гор

Сидят в саду, играют в карты

Судьба раскидывает как-то

Что-то не так – меж ними спор

Возникает

Один другого убивает

И горы важные кивают

Согласно

Белыми головами

Собака плачет над убитым

То носом ткнет, то пальцем тронет

Но тот недвижно-монотонный

Лежит словно мешок набитый

Не дрогнет бровь, не скосит глаз

Ты скажешь: Этого у нас

Сейчас навалом! —

Да, но видеть воочью!

Но слышать собачий плач!

Играют в карты в дурака

Две пожилых усталых женщины

В электричке

Так яростно, словно обещаны

За это им два-три мешка

Небесных благ или нирваны

Вот красные, словно из ванной

Раскрасневшиеся, в смысле

Руками машут

И сопят молча

Я видел стаю диких крыс

Они переходили поле

Их вид ужасен был, но воля

И некий неземной каприз

В них чувствовались, как вода

Живая, черная, текущая

И я тогда подумал: Да

Вот так она – мистерья сущая

Темная и выглядит

Как олень иду по насту

Невесом и невредим

Вижу вдруг лежит под ним

Девочка живая Настя

Соседская

Что ты делаешь здесь, Настя? —

А она в ответ мне: Здрасьте

Дяденька олень!

Вот, лежу здесь

Вот некто заведя семью

Следом завел себе ребенка

Играясь с ним смеется звонко

И говорит: Ведь я убью

Любого, кто ни подойдет

К нему! – и вправду ведь – убьет

Котяра по имени Дэвид

С утра на окошке сидит

То муху какую придавит

Лапой

То просто и строго глядит

Так мышкою проскользнешь —

А и не заметит! а, ишь —

Заметил

Бродит бедная овца —

Киса, что это с тобою?

Прямо на тебе лица

Нету! – Некие злодеи

Меня скушать восхотели

Непременно! – В самом деле?

Не бойся!

Я сам тебя скушаю

И все будет в порядке

Вышли зайцы за околицу —

Метафизические зайцы —

Медленные как клопы

О любую травку колются

Лапкой – да они слепы! —

Молвит кто-то приглядевшийся —

Тихо! вот они одевшися

В неземные одеяния

Восхищены уже

Грозный Лазарь Каганович

Сам себя спросил, верней

Удивился:

А чем, скажем, я – не овощ?

А чем, скажем, я – еврей? —

Сталин щуря правый глаз

Повторил его вопрос:

Действительно, Лазарь, чем ты еврей, а не овощ? —

Сам удивляюсь, Иосиф Виссарионович! —

А тем, Лазарь, что ты пока еще еврей, а не овощ!

Вороны черные сидят

На местном пятачке зеленом

И что-то красное едят

Прижавши лапами к газону

Я подхожу поближе – ишь! —

Почти еще живая мышь

Бьется

Вернее, отбилась уже

Овца нащупает овцу

И в темноте тесней прижмется

И словно к милому отцу

Бросается вдруг к овцеводцу:

Спаси! спаси! Орлор! Ежет! —

Сейчас! Сейчас! – и горло режет

Во спасение

Приходит с видом хитреца

Потом другие появляются

Подползают

Пьют воду с моего лица

И страшной силой наливаются

Я ж бледный и лишенный силы

Лежу! – а я, я ж для России

Берег ее

Проезжаем городишко

Называется Дзержинск

Выглянешь – в одном бельишке

Кто-то там бежит – Держи! —

За ним гонятся с обрезом —

Сам ли Феликс? Сам железный

Эдмундович ли?

Гонится ли?

Убегает ли?

Ходит мрачный: Покорися! —

Говорит он местной крысе

А крысе надо приглядеться —

Покориться, или не покориться

Пошевелит тонкий ус

А после: Нет, не покорюсь! —

Скажет

И вправду – угадала

Один известный коммерсант

С большими телесами

Роскошных дам интересант

Да вы, наверно, сами

Его видали и не раз

На голубом экране

Он и в газетах учит нас

Как надо жить, а ране

Давным-давно, когда он был

Так худенек, худее

Меня намного, то я бил

Его не как злодея

Иль кровопийца наших дней

Народных масс, а просто

Как друга школьного; верней —

Как недруга-прохвоста

Вернее, просто так, с листа

Без смысла, а гляди-ка

Известным человеком стал

Не зря-таки в далеком

Далеком детстве среди дня

Махал я кулачками

Хотя вот если взять меня —

Ну, разве что очками

Единственно

Чем могу похвастать

Огромные как овце-крысы

В пустынных переборках стен

Свирепы и небескорыстны

Жили семьей, а между тем

По эту сторону, снаружи

Но тех же стен и в те же дни

Мы жили – и друг другу ужас

Внушали, правда же они

Внушали все-тки ужас больший

Когда средь ночи по делам

Неслышно выползали, тощий

По лицам сонным и телам

Нашим

Хвост свой протаскивали скользкий

Мы вскакивали и – орать!

И вещи разные кидать

Все начинали – матка Боска! —

Как говорила много позже

Бывало, чем поражена

Другим, но право же, похожим

Полячка гордая – жена

Приятеля, сама актриса

Довольно жесткая во всем…

Так я о чем? Ах, да, о крысах

О детстве жалостном своем

О том как мощную живую

Мы жизнь совместную вели

Взаимно, скажем, ножевую

Тогда-то мы и завели

Кота по имени Нарком

Но это будет о другом

Повесть

Совсем-совсем о другом

Приехал я на Родину

А там живет правительство

И местную народину

Как милую уродину

Опять в виде учительства

Про рынок просвещает

И как бы посвящает

Чрез то

Во взаимную тайну

Венские рассказы

2002

Предуведомление

История названия сборника и возникновения историй, его заполняющих, вполне проста. Однажды в Вене, пытаясь подвигнуть некоего танцора на свободный полет фантазии и спонтанную импровизацию, я стал предлагать ему спонтанно у меня возникавшие некие естественные ситуации с несколько неожиданным, даже абсурдным завершением. С танцором все оказалось в порядке, но мне и самому показалось это весьма интересным. Я записал некоторые запомнившиеся и присовокупил к ним для полноты объема еще несколько позднее сочиненных.

* * *

Маленький мальчик, перебегая дорогу, вдруг посередине улицы обнаруживает, что он совсем не маленький мальчик, а огромный жуткий монстр

* * *

Некто не принимает во внимание обстоятельств жизни и становится абсолютно беспричинным

* * *

Некто пытается полностью уничтожить свою личность и в результате обнаруживает себя цветущей сакурой в конце мая на острове Хоккайдо середины 18 века

* * *

Юноша выглядывает из окна 13 этажа и обнаруживает себя лежащим внизу на сыроватой земле прямо под окном

* * *

Девушка, полностью погруженная в чтение книги, внезапно обнаруживает себя на дне глубокого озера под толстым слоем холодной прозрачной воды

* * *

Старый человек долго всматривается в зеркало и наконец-то понимает, что он – маленький зайчик, потерянный родителями на вокзале еще в самом раннем своем детстве

* * *

Тот же старый человек всматривается в свои руки и обнаруживает в них ростки надвигающихся вселенских катастроф

* * *

Опять старый человек быстро оборачивается и замечает следующую за ним, но не принадлежащую ему тень

* * *

Некто просыпается под трамваем и всеми силами души пытается убедить себя, что ничего особенного не произошло

* * *

Очаровательная кудрявая девочка неожиданно замечает вдали убегающего зайчика, уносящего с собой те прекрасные золотые волосы

* * *

Школьник в классе вдруг замечает, что его скользкий хвост обнимает девочку, сидящую за второй партой удаленного ряда

* * *

Один пожилой человек был чрезвычайно озабочен своим пищеварением и перистальтикой, пока не обнаружил, что испражняется через волосы

* * *

А зрелый мужчина, не задумывающийся ни о чем, тем не менее оказывается почти полностью, до состояния тонкой прозрачной облегающей пленки, изъеденным своими внутренними выделениями

* * *

Человек вываливается из 27 этажа и пролетая мимо 11-го замечает, что он все еще жив

* * *

Маленький котенок лакает из мисочки молоко, обнаруживая на самом дне свой портрет кисти какого-то известного художника

* * *

Безумное множество в мире микробов, но один из них внезапноосознает себя существом, исполненным глубокого смысла и содержания

* * *

Некто теряет вес и истощается до того уровня, что обретает черты чистой геометрической линии

* * *

Слоненок с криком о помощи бросается к матери и обнаруживает, что это просто огромного размера изображение на большом листе бумаги

* * *

Насекомое сосредоточивается на своей несчастной доле и вдруг понимает, что оно никакое не насекомое, а чистое расстояние от возможного до невозможного

* * *

Ребенок играет в песок и неожиданно замечает, что оттуда на него кто-то внимательно смотрит

* * *

Кошка много и интенсивно думает и в конце концов приходит к пониманию, что она – кошка

* * *

Садист, играя своим пенисом, осознает, что никакой он не садист в данный конкретный момент

Монстры литературы и монстры истории

Царь белый царь красный и прочие цари

1985

Пришел Белый Царь к Царю Красному и говорит

Белый Царь: Давай, создадим энциклопедию жизни!

– Давай – отвечал ему Красный Царь

Белый Царь: Чтобы там было все – и жизнь, и смерть, и небеса, и леса, моря, горы, побережья, скалы и фьорды, деревья, растенья, цветы, ромашки, фасильки, одуванцики, грибы, ягоды, морошка, малина, земляника, черника, подберезовики, подосиновики, сыроежки, лисички, корешки разные

– Но и поганки, гриб мухомор, ягода волчья, ягода сучья, и крапива, и земля черная, и провали подземные, и воды подземные, и обвалы, и вулканы, и потоки селевые, и смерть – отвечал ему Красный Царь

Белый Царь: – Да, и смерть, и жизнь, и любовь, и ласки, и касания нежные руки легкой, и взоры радостные, и сердца восторг, и покой, и успокоение, и утешение, и смирение, и покаяние, понимание, мудрость, зрелость, великодушие, крылья легкие, кудри золотые, седины благородные и замыслы прекрасные разные.

– Но и глаза от мук в глазницы запавшие, глаза от слез красные, глаза с ястребиной стремительностью во взоре, и страсти безумные, и страсти роковые и губительные, сжигающие, руки от ярости в кулаки сжатые, рычание, мычание, слюны извержение, и безумие, безумие святое и несвятое, острие стальное в тела мягкие без упора вводимое, – отвечал ему Красный Царь

Белый Царь: Да, да, и сталь ликующая, медь матово поблескивающая, и золото горящее, и серебро, и камни драгоценные, алмазы, рубины, сапфиры, и полудрагоценные, яшма, малахит, янтарь, и фарфор, и инкрустация, и кость слоновая, и глина, песок, и вода, вино, хлеб, сахар, мясо, рыба, овощи, фрукты, бананы, апельсины, ананасы, мороженое, пирожные, торты, конфеты, молоко, сметана, кефир, ряженка, крыша кровельная, полы паркетные, стены крашеные: мебель резная, полированная, бумага белая, тонкая, чернила синие, красные, карандаши, краски, кисти, холст, мрамор, гранит, песчаник, бетон армированный, стекло прозрачное, машины, трактора, корабли, самолеты, ракеты, одежда меховая, льняная, синтетическая, обувь кожаная, сапоги, кроссовки, тапочки домашние, шнурки, завязки, платки, галстуки, чулки, носки, машинки печатные, телевизоры, радиоприемники, магнитофоны, холодильники, метро, автобусы, троллейбусы, трамваи, театры, кинотеатры, музеи, выставки, стадионы, книги, фильмы, картины разные

– Но и водка, коньяк, перец, лук, чеснок, самогон, брага, наркотики, гашиш, ЛСД, опиум, уколы, протоколы, наколки, порезы, обрезы, раны, журналы, списки, доклады, донесения, доносы, поносы, проказы, приказы, указы, наказы, воронки, решетки, гашетки, цепи, кандалы, ножи, ружья, танки, банки, пулеметы, огнеметы, самолеты, огонь, огонь пожирающий, раздирающий, обнимающий, потопы, вулканы, цунами, тайфуны, облигации, деньги, доллары, франки, банки, коррупция, проституция, амуниция, милиция, армия, флот, авиация, флаги, флеши, клещи, ощип, обхваты, захваты, разгромы, погромы, победы, поражения, раздражения, отступления, преступления, голод, болезни, эпидемии, катаклизмы, светопреставления, – отвечал ему Красный Царь

Вот, предположим, Белый Царь

Вот, предположим, Красный

Вот, предположим, Белый Царь

Но он же и Царь Красный

А вот Небесный, скажем, Царь —

Ни белый и ни красный

Вот, предположим, белый-красный

Да вот еще не Царь

Но скоро, скоро

На белой ночи нет лица

Стенают белые березы

Вот еду я как Белый Царь

А следом красные стрекозы

Летят, щекочутся проказно

А вот уже я Царь, но Красный

Ничего не помнящий

Вот Белый Царь кладет заветы:

Все в мире – снег, его лица

Покой! – а следом Красный Царь

Опровергает те заветы:

Все в мире кровь! – он говорит

И с юга конницей летит

А кровь-то чья? —

Своя

Он белым лебедем летал

И все земли не доставал

Ногой

Но поднатужился немножко

И вытянул худую ножку

И только лишь земли коснулся

Она вдруг красной оказалась

И сам он тут же оказался

Безумно красным – а казалось

Что вечно Белый

Вот Николай – он Белый Царь

Распутин – он Царь Красный

А Петр Первый – Белый Царь

Но он же и Царь Красный

А вот Небесный, скажем, Царь —

Ни белый и ни красный

А я вот белый, я вот красный

Да вот еще не Царь

Но скоро, скоро

Белый Царь – он белый, белый

От небес до самых пят

А и к нему приходишь смелый

А и поворачиваешь назад

А и не хочу так жить!

А и пулю вот держи!

Из сердца вынь да закуси

Красненькую

Пришел Белый Царь к Царю Красному и говорит

Белый Царь: Кто ты есть, в какой точке основания бытия предположенного быть явленному во времени и пространстве искажающих положен ты от века, что не случайным сцеплением событий и следствий побочных самообразующихся видимостью глаза обманывающей соткался из воздуха?

– А энергией, по всем этим основаниям пространственно-расположенным и во времени раскрывающимся, без меня лишь безвольно-созерцательной схемой идеального инопространства возможного, не достигающего времен исполнения, положен я быть, растекаясь оживляя, – отвечал ему Красный Царь

Белый Царь: А в чем есть свидетельство нелукавое истинности точки отправления поползновений твоих, объявляющихся в дрожании и трепете, искривляющем кристаллические контуры бытия идеально предположенного?

– А в самой возможности бесстыдного вопрошания твоего из точки свершенного результата, по причине произведенности такового, тебя в некой срединной точке утверждающего, на отрезке значимом пути моего неведомого, – отвечал ему Красный Царь

Белый Царь: А где свидетельство правильности пути тобой избранного, концом своим неведомое глазу и сердцу имеющее?

– А в самом наличии моем неотменяемом и тем самым полагающем неизбывное наличие меня в сути моей объявленной и допущенной, дабы быть разрешенной именно таким образом, а не иным, что было бы возможно только при отсутствии моем, нам не данном и возможное предположение о том оставляющем быть в чистой возможности созерцания непродвинутого и реальность некапнутого, отсутствием меня для мира таким образом явленного обеспложенным

Вот Рейган – это Белый Царь

А Брежнев – был Царь Красный

А Миттеран – он Белый Царь

Но он же и Царь Красный

А вот Небесный, скажем, Царь —

Ни белый и ни красный

А я вот белый, я вот красный

Да вот еще не Царь

Но скоро, скоро

Пожарный почву прокопал

До самого Китая

На площади Тяньяньмыня

Выходит – и упал

Что, милый, на тебе лица

Нет? что случилось, милый?

Он весь дрожит: Там Желтый Царь

Непостижимой силой

Правит

Нас в расчет не беря

Вот в Африке Черной проездом я был

И Черную Африку там полюбил

Какая ты черная! – я восклицал

И Черный навстречу выходит мне Царь

В постель меня черную Черный ведет

И черным по белому телу ведет

Пальцем

Белый Царь: Да, но и лошади, зайцы, кролики, быки, коровы, козы, овцы, агнцы, кошки, собаки, воробьи, голуби, соловьи, стрекозы, бабочки, олени, зебры, лани, верблюды, слоны, тапиры, коалы, пингвины, павлины, глухари, фазаны, окуни, карпы, дельфины, киты, моржи, тюлени, бегемоты, ящерицы, ежи, ласточки, снегири, попугаи, какаду, фламинго, чау-чау, сенбернары, пуделя, болонки, белуги, осетры, лососи, селедки, белки, куницы, соболя, выхухоли, обезьяны, мартышки, саламандры, петухи, куры, гуси, утки и лебеди разные

– Но и змеи, жуки, пауки, волки, тигры, львы, лисицы, волчицы, шакалы, гиены, тарантулы, скорпионы, хорьки, зверьки, вороны, ястребы, орлы, акулы, каракулы, пираньи, щуки, тараканы, мыши, летучие мыши, крысы, удавы, кобры, медведи, леопарды, немецкие овчарки, микробы, вирусы, крокодилы, аллигаторы, вараны, бараны, драконы, кентавры, ихтиозавры, стрикозавры, чудища, юдища, лешие, вурдалаки, вампиры, сатиры, оборотни, медузы, кощеи бессмертные, – отвечал ему Красный Царь

Белый Царь: Да, но и русские, французы, арабы, негры, венгры, чехи, словаки, румыны, монголы, вьетнамцы, лаосцы, индийцы, афганцы, австралийцы, мексиканцы, аргентинцы, бразильцы, кубинцы, никарагуанцы, канадцы, ирландцы, испанцы, итальянцы, турки, шведы, норвежцы, финны, грузины, армяне, азербайджанцы, эстонцы, литовцы, латыши, украинцы, белорусы, казахи, киргизы, узбеки, марийцы, татары, ненцы, чуваши, мордва, алтайцы, тибетцы, бирманцы, кампучийцы, цейлонцы, тамилы, египтяне, сирийцы, иракцы, ливанцы, ливийцы, палестинцы, эфиопы, швейцарцы, австрийцы, бельгийцы, югославы, болгары, греки, баски, индонезийцы, ангольцы, сомалийцы, суданцы разные

– Но и американцы, англичане, немцы, китайцы, японцы, евреи, родезийцы, юаровцы, крымские татары, калмыки, поляки, пакистанцы, таиландцы, сальвадорцы, костариканцы, иорданцы, иранцы, аравийцы, персы, римляне, месопотамцы, татаромонголы, гунны, вандалы, скифы, византийцы, норманны, варяги, даки, этруски, инки, ацтеки, атланты, моавцы, снежный человек, гуманоиды, ангелы, демоны, кентавры, лешие, вурдалаки, вампиры, оборотни, медузы, кощеи бессмертные, – отвечал ему Красный Царь

Страшно вот на свете жить

Оборачиваюсь – прямо

Вот живая крыса-мама

Со крысятами дрожит

Что дрожишь ты как маца

Переломленная Богу?

Вот ведь, я тебя не трогал! —

Кабы так, а то ведь Царь

Серый

Кто это там по лесу скачет

И бьется, и стонет, и плачет

Неясною тенью маячит

Что это все может и значит

И кто там коня спотыкает

Дитятю боит, называет

По имени позы лица —

То Гетой хохочется Царь

Зеленый

Кругом не зреть ни врна, ни птцы

Ни звря, ни чрвя, лишь рцы

Нептобзримлиццельный Срый Царь

Сльзу-кровь зничтоживши со льца

И дши и срдца

Это пусть другие, неимущие, забавляются богатством

и преизбыточностью сей плотью не облекаемой

Мотыльки по-над полем летают

И невинно его опыляют

И невидно летает пыльца

И кивают головки растений

И дорога пылит в отдаленье

И выходит невидимый Царь

Земной

Вот Бао Дай – он Белый Царь

Милицанер – Царь Красный

А вот Гундлах – он Белый Царь

Но он же и Царь Красный

А вот Небесный, скажем, Царь —

Ни белый и ни красный

А я вот белый, я и красный

Да вот еще не Царь

Но скоро, скоро

Конфетку как-то в детстве ел

Подходит к мне Царь Красный:

О, деточка прекрасный

Дай мне, я тоже съем! —

Я не могу – я отвечал —

Я вот ее уж обещал

Царю Белому

Пришел Белый Царь к Царю Красному и говорит

Белый Царь: Ах ж ты, сука!

– Пошел ты на хуй! – отвечал ему Красный Царь.

Белый Царь: Ах ты ж, пиздорванец!

– Отъебись! – отвечал ему Красный Царь

Белый Царь: Пидарас ты ебаный!

– Заткни ебало! – отвечал ему Красный Царь

Белый Царь: Блядище сраное, еб ж твою мать!

– Уебывай отсюда! – отвечал ему Красный Царь

Белый Царь: Измудохаю, падла!

– А хера моченого в говне печеного не хочешь? – отвечал ему Красный Царь

И ушел Белый Царь

Животный – меховой и ватный

Рычаго-пневматический

А я – энергетический

Мистичско-киловаттный

Встать при виде имени лица моего!

Царь природы я!

Поет гармонь за Вологдой

В избушке лубяной

А я сижу на кладбище

В оградке гробовой

Гляжу кругом без ужаса

На холмики земли

Ребятки тут уложены

Ребятушки мои

Мертвый Царь я

Гром ли громыхнет где, дождик ли пойдет ли

Молнья ли жахнет на целую Русь

Русско-китайско-еврейский не трусь!

Вот они, над Гималаями подняты

Стяги наши

Царские

Национально-освободительной борьбы царственной

за право всемирного владения нашего свободного!

Пройдут года, минут сонмы лет

И в небесах заведомо прекрасных

Вот за одним столом они сидят —

Вот Белый Царь, а рядом с ним – Царь Красный

А помнишь ли – Царь Красный вспомянет —

Как было все? – да как в лицо дыхнет

И все исчезнет

А вот я, скажем – Белый Царь

А вот в другой раз – Красный

А вот я вместе – Белый Царь

И вместе с тем Царь Красный

А вот уж я Небесный Царь —

Ни белый и ни красный

А вот я белый, вот я красный

Да вот еще не Царь

Но скоро, скоро

Белый Царь: Давай будет искусство, цирк, музыка, Моцарт, Бетховен, Чайковский, Бах, Барток, Прокофьев, акробатика, гимнастика, теннис, Борг, Лейвер, Маккенрой, Коннарс, Лендл, Озеров, Дмитриева, театр, Станиславский, Немирович-Данченко, Вахтангов, Ефремов, Смоктуновский, Образцова, литература, книги, проза, поэзия, Пушкин, Гёте, Гомер, Шекспир, Данте, Толстой, Эсхил, Расин, Державин, Блок, Маяковский, Евтушенко, Шолохов, Леонов, Фадеев, живопись, скульптура, графика, Рембрандт, Рубенс, Леонардо, Рафаэль, Роден, Рублев, Репин, Суриков, философия, Платон, Сократ, Дидро, Вольтер, Гегель, Кант, Фейербах там разный

– Но и бокс, хоккей, футбол, Холл, Эспозито, Рагулин, Третьяк, Харламов, Пеле, Ривера, Стрельцов, Блохин, Шёнберг, Кейдж, Шнитке, Битлз, Секс Пистолз, Нина Хаген, Пугачева, Мейерхольд, Любимов, Достоевский, Сад, Селин, Джойс, Ерофеев, Попов, Сорокин, Рубинштейн, Некрасов, Орлов, Кабаков, Булатов, Чуйков, Монастырский, Алексеев, Мухоморы, Захаров, Альберт, Гороховский, Соков, Косолапов, Комар и Меламид, Лебедев и некоторые другие, – отвечал ему Красный Царь

Белый Царь: Да и пусть будет счастье, рай, плерома, нирвана, поля Елисейские, Китеж-град, иерархия небесная, одеяния брака духовного, свет невечерний, столп и утверждение истины, дух мировой, разум планетарный, эон вечный, шамбала там разная

– Но и Армагеддон, сроков исполнение, кальп завершение, Адам-Кадмон, нус совершенный, закономерность историческая, – отвечал ему Красный Царь

Белый царь: Да и царство тысячелетнее, гармония классовая, красота мир спасающая

– Но и эгоизм разумный, государство платоново, третий завет и Третий Рим, год 1984, конец тысячелетия, – отвечал ему Красный царь

Белый Царь: Роза мира и цветы благоухающие, небеса разверстые, империализма крах, эксплуатации крах

– Но и силы, силы расцвет, крови цветение яркой, государства монолит, порядка торжество, – отвечал ему Красный Царь

Белый Царь: Да, да, спасение! спасение!

– И коммунизм, – отвечал ему Красный Царь

Белый Царь: Да, да, и коммунизм

Оральная кантата

(кто убил Сталина)

1987

Предуведомление

Дело не в том, кто его убил – ну, убил и убил! Дело в том, как мы сейчас с вами споемся. Ну-ка, давайте все разом: Да! да! да!

Да! да! да! – отвечаете вы мне, но как-то нестройно и неуверенно

Вы что, мне не верите? неужели вы мне не верите? а, впрочем, что мне верить-то! но я его не убивал! ну-ка, еще раз, только все вместе:

– Ты убил! —

Тыыы убииил! – говорите вы, но снова как-то неуверенно, и правильно, правильно – я его не убивал! но коли это нужно для единства=объединения нашего, давайте-ка еще раз:

Ты убил!

Тыыы убииил – хорошо, хорошо, если бы сам не знал, что невинен, то и поверил бы.

Ну, хорошо!

Кто убил Пушкина? —

Ты убил! —

Да нет же, нет! —

Ты убил! —

Да нет же, это я в шутку! —

Ты убил!

Ты убил! —

Нет, нет, не я! —

Ты убил! —

Не я, не я! Дантес! он такой стройный… —

Ты убил!

Ты убил! —

я просто рядом… —

Ты убил!

Ты убил! —

(прислушайтесь! как страшно! словно камнем о камень историю расплющивают, и вину нашу – Ты убил! – внутреннюю —

Ты убил! – на обозревание наше всеобщее из нутра нашего Ты убил! – на поверхность пред глаза наши и мира всего – Ты убил! – за ручку бледную и потную выводят – Ты убил! ты убил Ты убил!)

Кто убил Лермонтова? —

Ты убил! —

Опять я? – Ты убил! —

Да нет же, нет! —

Ты убил!

ты убил! —

Нет! я в 1940 только… —

Ты убил! —

а он уже в начале 19 века… —

Ты убил!

Ты убил! —

Он на Машуке-горе стоял и… —

Ты убил!

Он свободу любил!

Ты убил!

Ты убил!

Ты убил! —

А Мартынов его невзлюбил! —

Ты убил! ты убил! ты убил! ты убил!

Ты убил!

(тихо! тихо! отдохнем! вот и отдохнули, Господи, о чем это мы тут? ведь жизнь кругом, и они вокруг все, убитые то есть, но как бы живые между нас порхают, вечно живые крыльями нас касаются, поцелуями еле ощутимыми нас одаривая, да!)

Кто убил Дмитрия? —

Ты убил! —

Нет, нет, не я! —

Ты убил!

ты убил! —

Не я! не я! —

Ты убил! —

Нет! нет! нееет! —

Ты убил!

Ты убил! —

Не я! Борис убил! —

Ты убил! —

Неет! Бориска! Бориска!

Ты убил! ты убил! ты убил!

Не яяяя! —

Ты убил! —

Да нет же! не я! Воля нарооооодаааа! —

Ты убил! —

(о чем они кричат? о чем они? они сами убийцы!)

Ты убил!

Ты убил!

(вон, словно следы кровавые от ног их по всему залу во все концы города тянутся!)

Ты убил!

Ты убил!

Ты убил!

(а что мы? мы слабые, бедные мы создания! у нас и сил-то нет! – Ты убил! – это уже мой собственный голос; Нет! нет! нет! – отвечает ему другой мой голос; Но ведь ты же убивал! Вон тараканов сколько сгубил невинных и бедных!)

Ты убил!

Ты убил!

Ты убил!

(невинных и чистых! – говорит первый голос мой; Да, да – говорит второй мой – убивал, но я их по делу убивал, это как бы осуществление их судьбы всевышней посредством меня невинного!)

Ты убил!

Ты убил!

(вот они кричат, да ладно, сейчас спрошу их, вопрос задам коварный)

Кто, кто Сталина убил? —

Ты убил! —

Нет, нет, я не убивал! —

Ты убил!

Ты убил! —

Но ведь он сам убивал! —

Ты убил! —

Но ведь он же достоин этого! —

Ты убил! —

Ты убил! —

Да, да, я убил! вот, вот я на коленях перед вами! судите, казните меня! я убил! —

Ты убил! —

Но ведь я хотел как лучше, как лучше хотел, я же страдал,

я же герой почти! —

Ты убил!

Ты убил

Да, да, я убил! убийца я подлый. О-о-о-о, убийца, убийца!

Ты убил! —

Да, да, но и вы тоже хороши! вы все! —

Ты убил! —

Я убил! —

Ты убил! —

Яяяя убиииил! —

Ты убил! —

Да, да, я убил! —

Ты убил!

Ты убил!

Яяяя убиииил!

Тыыыы убииил!

Яяяяяяя убииииил!

Тыыыыыыыы убииииииил!

яяяяяяяяя убииииииил

тыыыыыыыы убииииииил

яяяяяяяяя убииииииил

тыыыыыыыы убиииииииил

яяяяяяяяя убииииииил

Ты убил я убил ты убил я убил ты убил я убил ты убил

я убил ты убил я убил ты убил я убил

Тыубиляубилтыубиляубилтыубиляубилтыыыубиииляяяяубиииилтыыыыубббииииляяяяяууууббббиииилллтыыыыыуу-убббииииллллиииббблллииитттяяяяттттыыыыььььииииыыыыяяяяяяяяяяяяяяяяяяяяяяяя

Сталинская камарилья

1988

Предуведомление

«Вина Сталина и его ближайшего окружения перед партией и народом за допущенные массовые репрессии и беззакония огромна и непростительна!» – говорит в своем докладе Генеральный Секретарь ЦК КПСС тов. Горбачев Михаил Сергеевич на торжественном заседании Центрального Комитета КПСС, Верховного Совета СССР и Верховного Совета РСФСР, посвященном 70-летию Октябрьской революции.

Вы слышите – беззакония! Вы слышите – вина! Вы слышите – окружение! Ведь это же – камарилья! камарилья! Сталинская камарилья!

Сталинская камарилья

Сталинская камарилья

Ой ты, сталинская камарилья

Ой ты, наша сталинская камарилья

Сталинская, сталинская, Боже, камарилья

Боже мой, ты сталинская камарилья

Незабываемая, незабываемая

Сталинская наша камарилья

Ой, камарилья, камарилья

Ой, да что же это такое

Сталинская камарилья

Да

Они сходились в Академии

От разных почестей пришедши

Один как после эпидемии

Другой как будто сумасшедший

Один неправедн и неистов

Другой исполнен внешне вежества

Тот – морганистов-менделистов

А этот – темного невежества

Наследники

Ты неправ! – говорил Вавилов

А ты – фашист! – вопиял Лысенко

Нет, ты неправ! – настаивал Вавилов

А ты – убийца! и враг народа! – Лысенко вопиял

Неправ, неправ ты! —

Взять! взять его!

Нет, нет, я не хотел, не хотел, это кто-то другой, другой, это не я, я не хотел смерти его, я был просто прав, а он был неправ, неправ и возражал при этом еще, но я его не убивал, я просто был прав, а он сопротивлялся, но я не хотел, не хотел, я просто был прав, а он сопротивлялся, а я был прав

Тухачевский командарм

Что твой конь в ночи поет?

Спать нам бедным не дает —

А берите его! —

И даром

Нам не нужен, Бог, прости!

Сколько лет он, Боже Сил

Смертю на себе носил

Чтобы к месту привезти

К сроку

О чем, о чем мы говорили

О чем сгорали до стыда

Словно безмолвные стада

Пока над нами камарилья

Сталинская

Огромной хищной птицей Ыбрать

Летала и смотрела: выбрать

Кого

Следующего

А мы говорили

А мы сгорали

Стада безмооолвныеее

Ооорды безууумныеее

Тучи безглаасныеее

Камарииилья стааалинсккаяяя

Летала огромной страшной птицей Ыбрать и все смотрела вниз – выбрать кого бы ей следующего! – да мы перетерпим

Я проснулась, я встала неслышно

Я к окну подошла как во сне

Вижу – всюду как вечное Ышло

Белым саваном выстелен снег

Я упала на пол, зарыдала

Залилася горючей слезой

Ой ты, Алан Апо! ой ты Дала

Забирай меня строгий конвой

Я готова

Я вышла – трава вся сырая

Засыпанный листьями сад

И в дальнем углу у сарая

Зверька небольшого Мисад

Нашла и в ладонях согрела

И он вдруг усами порос

Московского квазимингрела

Да как закричит: Мипороооос!

И исчез

И трава

Листья

Сада

Зверек небольшой

Зверек Мипорос

Яяя нашлааа

Яяя согрееелааа

Усааами порооос

Мингрел квазимоскооовскииий

Арааап петрооовскииий

Еврееей рууускииий

А всё вдруг как закричит: Мииипорооос!

Мипорооос! Мипороооос!

И исчезло

Словно небесная Васына

Я вышла в обмелевший сад

На даче спят еще два сына

И дочери на даче спят

Все остальные – в небе спят

Или в земле, сложивши крылья

До времени – то камарилье

Сталинской

Благодаря

До срока в земле спят, а я иду поверх них в саду обмелевшем словно небесная Васына и чувствую, что где-то здесь на даче спят два сына и две дочери, а все остальные уже в небесах или до сроку в землю ушли благодаря сталинской камарилье, одна Я словно Васына небесная брожу в обмелевшем саду

Чую запах человечий

Только что-то он невечен! —

Так с усмешкой говорила

За дверями заседая

Сталинская камарилья

Набрасываясь и съедая

Следом

Человека-то

Ой-ей-ей, сталинская камарилья

Сталинская камарилья

Сталинская камарилья

Камарилья, камарильюшка

Ой ты, наша камарильюшка

Сталинская камарильица

Сталинская, Боже мой, камарилья

Ой ты наша, наша камарильенка

Красная, белая камарильюшка

Матушка-злодеюшка

Сталинская наша камарилья

Камарилья, камарилья сталинская

Сталинская камарилья

Ой

Наша

В огороде бузина

Чает

А в Киеве дядька

Да помер

А в речке такая узина

Что мамка с тятькой

Застряли

А некому вытащить да похоронить

Плачет Испания наших отцов

Умер редактор Правды Кольцов

В интербригаде он храбро сражался

Но только обратно героем вернулся —

Сразу народа врагом оказался

Сразу народа врагом обернулся

Иди, добрый наш товарищ Кольцов! —

Иди, добрый наш товарищ Кольцов! —

Сказали ему —

Дорогою вечной, дорогой отцов

Вами и нами загубленных! —

Говорим мы ему

Да, да

Ох уж, ох уж камарилья

Сталинская камарилья

Сталинская камарилья

Камарилья наша сталинская

Сталинская камарилья

Ой!

Я тенью в воздухе летала

Со страшной, вижу, высоты

Слетает голубь из металла

И в клюве детские черты

Несет расплющенные силой:

Я не хотел! меня подбила

На это

Сталинская камарилья

Иду – навстречу как Ракан

Махая черными крылами

Летит безумный таракан

Держа в руке огромный камень:

Ой, поворачивай давай! —

Кричит – Там всюду перекрыли!

Там ходу нет! —

И в рай? – И в рай —

А сам-то кто? – А камарильи

Сталинской

Уполномоченный

По делам религии и культов

Нам жизни не было – но живы

Она ж бродила среди нас

Живой смердящей птицей Ивы

И метила нам в левый глаз

И нашей кровею питалась

И фимиам в полях курила

И адской силою пыталась

Со свету сжить нас – камарилья

Сталинская

Сталинская камарилья

Сталинская камарилья

Ой ты, сталинская камарилья

Камарилья, камарилище

Наше, наше камарилище

Сталинское камарилище

Ой, не надо камарилище

Камарилище ты сталинское

Сталинское, сталинское

Сталинская камарилья

Ой, да что я говорю

Камарилья

Когда годины бед мою

Отчизну бедную накрыли

И сталинская камарилья

Гудела, словно шмель в хмелю

Я дверцу сердца моего

Открыла – всяк иди в него

Спасаться

И исихаст и латинянин

И коммунист, и инопланетянин

В годину бед, накрывших мою родину, когда в открытую дверцу сердца моего спасался всяк невинный – и исихаст, и латинянин, и инопланетянин, и коммунист, и только сталинской камарилье, гудевшей словно шмель в хмелю, не видно дверцы сердца моего, куда спасались и коммунист невинно пострадавший, и исихаст, и инопланетянин, и латинянин, наконец, неведомо как сюда попавший

На широкой площади нашей души

Убивали нас

Но боевые лошади нашей совести

Уносили нас

Но в крови горячечной нашей загубленной жизни

Поднимались мы

И глаза незрячие нашего сгубленного прошлого

Открывали мы

И хватали саблю и рубили

Из последних сил и даже без

И безумная мертвая камарилья

Сталинская

Падала сраженная с небес

На головы наши

В духе

Оно подступило и смотрит в окно

А мы засиделись – я ставни

Забыла закрыть – вот и смотрит в оно:

Ушедши ли Берия – Сталин

А мы засиделись

Я ставни и забыла закрыть

А оно уже подступило и в окно смотрит: Сталин – Берия ушедши уже или нет, а мы засиделись, а оно подступило и смотрит: ушли? – да уйдут! уйдут! – куда денутся

Когда вдали умолкли крылья

Я выглянула посмотреть

Как скрылась злая камарилья

Не удаляяся на треть

И мудрая, словно змея

Я подошла к себе оставленному

И говорю: ты есть моя

Посмертная записка Сталину

О невинности моей —

Пусть в Огоньке опубликуют

Какой кровавою кадрилью

Она прошла по всей стране

Та сталинская камарилья

И обломилася на мне

В смысле, на мне как воплощенье

Прощения и непрощенья

Ее

Высшего

Справедливого

Камарилья, камарилья

Сталинская камарилья

Сталинская камарилья

Наша, наша сталинская камарилья

Камарилья, камарилья наша

Сталинская камарилья

Сталинская камарилья

Ой ты, наша сталинская

Сталинская камарилья

Камарилья, камарилья

Сталинская камарилья

Ой ты, сталинская, сталинская

Камарилья, камарилья

Камарилья сталинская

Камарилья

Сталинская

Сталинская

Камарилья

Ой

Великие

1991

Предуведомление

Конечно же, стиху трудно подняться до уровня деяний великих людей. Стих просто испытывает свою мощность, способность вместить в себя хотя бы простое написание великих имен, попутно пытаясь привлечь к себе внимание отблеском их славы.

Конечно, есть и великие стихи (вернее, великие поэты), которые в свою очередь блеском своей славы осеняют деяния не столь великих.

Но бывает и соединение великого с великим – тогда просто нету слов, чтобы описать этот громовый результат – тогда молчание! молчание! и гром! гром!

Но это ни в коей мере не оценка данного сборника, но просто попытка отвлеченного, незаинтересованного, в какой-то мере, перебора вариантов взаимного существования великого и не очень великого, не очень великого и великого, великого и в свою очередь великого.

Столыпин выходит за ним из вагона

Коня молодого выводят

Конь страшную песню заводит

Про тайны степного загона

Про длинные дали, про темень и мед

Про ужас живого китайца

И ситец… – Столыпин за сердце хватается

И падает под ноги мертв

Самому себе

Как Ленин приходил к рабочим

До революцьи

То было тихо и светло

В квартире

И кошка странное пророча

Уже висела над столом

Прозрачная

Как бы в Москве увековечась

Ильич к ней обращался: Нечисть!

Я знаю, о чем ты

Где жил таракан и ходила бродячая мышь

Где нас наблюдал, даже снегом заваленных крыш

Не приподнимая, нас Бог наблюдал

А что поднимать-то – кто даже и поднимал

Вот этих заваленных снегом и снегом заваленных крыш

Вон там – наблюдал – таракан, а вон там вот —

бродячая мышь —

Наблюдал

И все это о неслучившемся варианте Мандельштама, если бы не о буддийском варианте нашего Иоанна Кронштадтского

Она босая выходила

И в грудь иглу себе вонзала

И грудь саму себе лизала

И наши следом приходили

И царску власть как злую мрию

Порушили! зовут: Мария

Стюарт! —

Но нет ответа им

Церковь полная людей

Он во гробе не шутя —

Спи, мой Моцарт! спи, дитя!

Где-то здесь и твой злодей

Вот закроют крышку гроба

Разойдутся по домам

А он останется и в оба

Словно страшный адамант

В руках памяти очей своих обжигаясь все будет держать тебя

Вот он идет и вдруг с небес

Она к нему слетает ловко

Мой милый! вот ты есть Дантес! —

А ты? – Я – божия коровка!

Ах ж ты, божественная дура! —

Нет, нет, вот я уже продула

Оба твои пистолета! —

Продула? —

Продула! —

Пистолеты? —

Пистолеты! —

А то я иду и вдруг с небес слетаешь ко мне ловко и говоришь: Вот; ты теперь – Дантес! – А ты? – А я – Божия коровка, мол – отвечаешь – Ах ж ты, дурище! – Нет, нет, нет, вот я уже продула оба твои пистолета! – Ну, тогда ладно

С утра посыпал снег немножко

Сафо легко обула ножку

И выскочила на пригорок

Был горький дым, и он был горек

Дым как бы отечества

Всегдашний

Свирепый Дант не пожирал детишек

Но они сами мерли от чумы

Бродили вкруг, их слабые умы

И души слабые излишек

Какой-то праны порождая

Опутывали небеса

Немного наподобье рая

Ближайшего, и он писал

Писал, писал, писал

И в этом смысле, конечно, пожирал, но в более широком охвате, да они и так мерли сами по себе; но свиреп! свиреп, конечно, в этом смысле! как, впрочем, и всякий, взявшийся бы писать подобное

Тухачевский гуляет в саду

А и что-то чужое слетает

Как безумная какаду

Тухачевский ей в сердце стреляет

А и думает: Не попаду!

А и точно – а и не попал

Притворился и мертвым упал

Сам

А и не претворился

Зима пододвинулась, что и сама

Уж моет посуду на кухне

Родимые! как не сойти тут с ума

Приняв ее скажем за Кюхлю

Или Пущина

Дом опального поэта вот таким вот образом посещающих

Вот птица, назовем: Овидий

Вдруг в нашу комнату рыдая

Стремительно, словно в Молдавью

Врывается, все это видя

В ином, преображенном виде

И что?

И что Овидий? что Молдавья?

И что нам всем от этой давней

Картины

Смятения

И свидетельствования

Земля Ирака

1991

Предуведомление

В данном сборнике, как и в пределах двух предыдущих, соположенных – «Невеста Гитлера» и «Могила Ленина»[2], – я попытался описать некую метафизическую сущность, ускользающую, мелькающую, объявляющуюся мгновенно и исчезающую вновь из поля нашего неверного зрения. Можно заметить, что во всех сборниках она идентифицирована как нечто Женское (возможно, сказывается неодолимая русская традиция). В моем андрогинном самоощущении, данном мне, конечно, по вполне понятным природным причинам, не в целостности, но в некоем мерцании между обоими полами, в их идеальном, но явственно квазиматериально мной осязаемом естестве, мне было достаточно легко и естественно ее почувствовать и соотнестись с ней (читатель, возможно, помнит и мою женскую лирику). То, что во всем этом проглядывают некие, так называемые, демонические черты – так что поделаешь? Есть принятые позы, есть атавистическая инерция стиля и традиции, есть игра, но есть то самое, что настораживает. Как есть – так уж есть. Извините.

Войска подмоги запросили

Настали непростые дни

В то время я как раз и Силин

Сидели вечером одни

Мы тут выкраивать пошли

Туда, сюда – ну, ни в какую

А вы-то, собственно, откуда

Ребята, сами? – От земли

Ирака! —

Тогда понятно, что ни в какую

Вот вижу ворон землю роет

Что, милый, власть переменилась?

Нет! – говорит – но мне открылось

Что беззаветные герои

Лежат так близко, только дунь —

И они выплывут из мрака! —

О-о-о!

Метафизицкий оболдуй!

Откуда сье? – Земля Ирака

Поведала

Где конница наша в боях проходила

Неясные знаки окрест находила

Однажды она грызуна повстречала

В полях опустелых и хором вскричала:

Что ищешь внутри обгорелого злака? —

Молчите, злодеи, я землю Ирака

Ищу! —

Отвечал им зверь мгновенно преобразившийся

Россия белая лежит

В духовном одеянье брака

А вот уже жених бежит —

Безумная земля Ирака

Россия взмолится ко Богу:

О, батюшка, расторгни брак!

Не погуби! Мне за Ирак

Идти – что на уголья ногу

Белую! —

А за кого ж? – Хоть за Китай! —

Так он лет тыщу, почитай

За Японьей! —

Тогда в монастырь! —

Ну, в монастырь – так в монастырь! а то, может, пойдешь все-таки за Ирак? —

Не могу, батюшка! —

Ну, хорошо, иди в монастырь! —

Спасибо, батюшка! —

Иди, иди, а то передумаю!

Среди лесов и перелесков

Они друг друга убивали

И в страсти дивные вступали

И все кричали: Достоевский!

Это же Достоевский!

Что за таинственный миракль!

И лишь один: А не Ирака ль

Земля это? —

Догадался

После бомбежки и металла

Когда повсюду было – прах

Белая лошадь поскакала

С кровавой пеной на губах

И где копыта ни ступали

Ее в клубящейся пыли —

Провалы всюду вырастали

Дымящиеся – то земли

Ирака

Проклятие было

Последнее

Тема Штирлица в балете П.И. Чайковского Лебединое озеро

1994

Предуведомление

Мы вечно испытывали недостаток в решительных и изящных героях. Ну – Болконский! – Ну – Павел Корчагин. А остальные – либо слоняющиеся, либо дикие, вроде Достоевского. Один Балет Большого Театра спасал нас от полнейшей утраты романтизма и аристократизма.

И вот на волне страстного ожидания, в самой тишайшей дыре, снежном завале дедушки Брежнева, как вызванный мистическим напряжением расслабленной воли, вдруг является он видением черного крыла. И страна замерла.

И он, он – чуть-чуть, ну, совсем чуть-чуть чрезмерно рефлексирующий (русский все-таки!), с неким глубоко зомбированным пространством отдельной памяти, шизофренически разрастающейся до видения иной, может быть астральной Родины, что-то от него ожидающей, требующей, противопоставляющей его таким близким, родным и очаровательным сотоварищам. Временами он теряет голову и мечется в псевдотрагическом раздвоении: Что я? Где я? – Тихо, тихо, все хорошо! – Кто он? кто? – Он – это ты! – Нет, нет, я ненавижу их всех! Передайте на Родину, что азимут номер сорок восемь перекрыт вдоль поперечного сечения на одиннадцать каратов! – Хорошо! хорошо! все будет хорошо! – и всхлипы, и слезы, и снова – выглаженная рубашка, отутюженные стрелки черно-вороных брюк и почти алмазные грани кителя, строгий постав головы, легкая сардоническая улыбка от моментальной, промелькнувшей как искра, боли в виске и тихий усталый прищур еле заметно озябших глаз.

Вот весь он в оперенье белом

Как лебедь женски-утонченный

И музыка

Но вдруг как выстрел-парабеллум

Он просыпается – он в черном

Весь

Мохнатые когтисты лапы

Он здесь! Он – Штирлиц! Он – Гестапо

Сотрудник

Постой, постой, дай, я сыграю

Как это в скрипках там звучит

Тема любви?! вот я страдаю —

И вправду! – вот слеза бежит

Красная

По мундиру черному с кистями

А вот до черепа с костями

Добежала

Вот разбежались все со сцены

Кордебалетно-лебединый

Выводок весь

Лишь Штирлиц мечется единый

Рыдает, лезет вверх на стены

Стенает: Я на вас похожий

На мне, на мне мундир лишь черный

Под ним я с белой тонкой кожей

Сорвите все с меня! – но обреченный

падает

Мундир не срывается

* * *

Вот Штирлиц по ночам изучает в лупу структуру своего мундира и партитуру Лебединого озера и обнаруживает удивительное сходство, вплоть до личинок бабочек в порах обоих

* * *

Вот он вслушивается в звуки Лебединого озера и обнаруживает внутри никем до сих пор не замечаемый таинственный крик

* * *

Вот он выходит ночью на пустую сцену, вымеривает сапогами ее, но пока не может найти особо отмеченного места, где во время адажио должно произойти его внезапное преображение

* * *

Вот он, оставив все дела, летит на Оппеле через огненный Берлин в оперу и обнаруживает, что партитуру подменили

Ко мне во сне на белых цырлях

Вплывает лебедь молодецкая

Я спрашиваю: Кто ты? Штирлиц?

Нет, – отвечает, – Я – Плисецкая

Нет, ты – Штирлиц! —

Нет, я – Плисецкая! —

Но ведь все это про Штирлица! —

Ну, тогда я – Штирлиц! —

Вот так-то, брат! —

Нет, я подумал, я лучше все-таки – Плисецкая

Он на балу великосветском

Раскланивается уверенно

Онегин вот, а вот – Болконский

Ростопчина вот, вот – Оленина

Все прекрасно

Но вот аккорд начальной лиры

И все вдруг смотрят восхищенно

На него —

А он в гестаповском мундире

Черном

Как Диадумен обнаженный

* * *

Штирлицу снится странный сон, что его выход, а он забыл рисунок танца, и все бросают косые взгляды на его мундир

* * *

Штирлицу снится сон, что затеяна крупная интрига, чтобы вытеснить его с главной партии, и что пружина интриги в руках Петра Ильича, но Штирлиц вовремя предпринимает умелые шаги, и соперники обезврежены

* * *

Штирлицу снится, что балету грозит крупная неудача, даже обструкция, он делает небольшие вынужденные изменения в партитуре и все проходит блестяще

После работы он приходит

Домой

Расслабленный он улыбается

Удовлетворенный

Что-то припомнить все пытается

Что-то тревожащее его

Но не может

Мундир снимает и вдруг видит

Под ним такой же черный мундир —

Вот, вот что так его тревожит!

Он долго сосредоточенно смотрит

и что-то решает про себя, потом

решительно надевает первый,

верхний мундир

и стремительно куда-то уносится

Волшебное ведро

1994

Предуведомление

О самой реальной практике колдования над волшебным ведром ничего не могу сказать – не знаю и никогда этим не занимался. Но занимался поэзией, которая в культуре является субстратом подобного ведра, куда постфактум вчитывают как бы провиденные реальные факты будущей, в момент написания данных стихов истории. А иногда и действительно факты провидения налицо.

Мороз, зима и скрежет стали

И Гитлер из Берлина зрит

Сквозь воздух чистый и кристальный

Москвы неописуймый вид

И тишина

И Сталин тогда молча просит

Нечто, обычному уму

Непостижимое

И маршалы столпясь приносят

Ведро волшебное ему

Магическое

И он так долго и тревожно

Глядит в него и после: Можно

Унести! —

Говорит

* * *

Когда пришла надобность, глянул татарский хан в русское волшебное ведро, кем-то ему услужливо подставленное – и лишился всех своих предшествующих сил

* * *

В одном доме много лет стояло оно в углу, укрытое черным платком, долго упрашивали посмотреть, открыли и увидели нечто ужасное, что сейчас, правда, уже вполне обычное – вот оно и случилось, долгие годы хранившееся без движения

* * *

Однажды спутали волшебное ведро с обычным и использовали его по надобности без всякого специального внимания, и ничего не происходило – может быть, самые счастливые годы и были

* * *

Говорят, что Кутузову перед Бородино принесли волшебное ведро, он открыл, понюхал, но пробовать не стал! – Так в него же глядеь надо! – Ишь ты – удивился Кутузов – да все одно!

Монах на утренней заре

Печальным голосом кастрата

Поет – о чем? да о ведре

Магическом

И о безвременной утрате

Его

На небеса и все в крови

Ушедшем – все из-за любви

Непомерной

Неисповедимой

Ко всему тут разом

Отмщенец

2001

Предуведомление

Здесь описывается вполне реальная история, произошедшая в одном из регионов бывшего Советского Союза. Мы придали ей просто некий романтический колорит и дидактическую направленность. Естественно, сразу приходят на ум лермонтовское Мцыри и легенда о Крысолове. И правильно – эти мотивы тоже наличествуют, но в прямо противоположном смысле. Впрочем, как и вся романтическая традиция в нынешней культуре.

В горах высоких солнце жгло

Он шел, в долину вниз спускаясь

Нахлынувшею наслаждаясь

Прохладой

Припоминал он улыбаясь

Как в дальнем детстве здесь шатаясь

В горах

Среди расщелин пробираясь

Случайной твари удивляясь

Промелькнувшей

Босой ногою спотыкаясь

О камень больно ударяясь

Бродил он здесь, а время шло

Время шло

В селении зажглись огни

Долинным потянуло ветром

Уютом тихим и приветом

Дальним

Позабытым

Припомнилось, как дальним летом

Он утром ранним, без совета

Родительского

Кой-как и впопыхах одетый

Пустился в горы до рассвета

По неким видимым приметам

Ему лишь одному и где-то

На них наткнулся он – без света

В пещере тихие они

Сидели

Тьма надвигалась там внизу

В селении уже успели

Поужинать, уже в постели

Ложились

Да, видимые еле-еле

В пещере тихие сидели

Они

Втроем и пристально глядели —

Так вспоминалось, в самом деле —

Они так пристально глядели

Невидимые, как одели

Их в черный саван, лишь блестели

Глаза, но можно за слезу

Это

Было

Принять

По деревянному мосту

Бурливую пересекая

Реку, как будто отсекая

Прошлое

Он ступал

Но нет! но нет! печаль какая!

С сего безумье совлекая

Не мочь! и сила никакая

Не поможет!

Прохожих за рукав хватая:

Смотри, смотри, печаль какая!

Вот, я безумн и неприкаян

Но жив! – не верят! – вот такая

Любым пугливым за версту

Огибаемая

Ситуация и планида

И ноги сразу же в пыли

Его увязли, зарываясь

По щиколотку покрываясь

Теплым налетом

Так вот они не отрываясь

Глядели, вовсе не скрываясь

Никем иным не притворяясь

Кроме

Как самими собой

Но он и сам не удивляясь

Стоял пред ними не стесняясь

Ни их взгляда

Ни самого себя

Но легкой дрожью покрываясь

И лишь немного прикрываясь

Рукой, пока они: Иди! —

Не сказали ему

И он ушел

На теплый камень он присел

К горам лицом оборотившись

Слеза блеснула навернувшись

На глаза

Вот и тогда домой вернувшись

К лежанке низенькой пробравшись

Своей

Незаметно

И в одеяло завернувшись

Лежал он к стенке отвернувшись

В комочек маленький собравшись

Недвижим, мертвым притворившись

Мать с поля поздно возвратившись

Спросила: Что ты?

Но он лежал не отозвавшись

Закрыв глаза и притворившись

Что спит

Она рукою прикоснувшись

Ко лбу, аж вскрикнула – пылал

Лоб

Его

Затихло все, как будто ход

Величественного начала

Остановился, все молчало

Вокруг

Под утро вроде полегчало

Мать сном тяжелым, как мочалом

Опутана не замечала

Ничего

Он встал беспамятный сначала

Не осознав, что означало

Все это, его чуть качало

После вчерашнего

И вдруг

Он бросился бежать, кричала

Вдали, как будто у причала

Словно на цепи пароход —

Тварь какая-то

И он бежал, остановиться

Не мог! летел как птица

Над пропастями, где разбиться

Из нас любой бы мог – приснится

Такое, Господи! и снится

Ведь такое

Господи!

Он жаждой мучим был, напиться

Негде было

Пред ним во тьме мелькали лица

И в небесах сверкала спица

Какой-то мощной колесницы

И тень невидимой десницы

Темной

Висела над ним

Повременив, устало встал

Он с камня, камень остывая

Светился, словно оставляя

След

В воздухе

Так вот, тогда не узнавая

Окрестности, не представляя

Где бродит, не переставая

Что-то там вроде: Ест! Овая! —

Выкликивая

Бродил он

То сыпь скользила меловая

Под ним

То разверзалась роковая

Пропасть

Пока скитаясь и блуждая

Не увидал он в метрах ста

От себя

Опять

Ту самую пещеру

Он шел среди древесных куп

Они листвою шелестели

И где-то высоко летели

Над ним

Где-то там

Облака

Так вот, и там они сидели

И молча на него глядели

Пристально

Во всем своем невеском теле

Почуял слабость он и еле

До них дополз и как в постели

На каменном ложе

Распластался

Они же на него смотрели

Так тихо, пристально смотрели

И непонятно, что хотели

От него

Втроем глядели, и летели

Года! он спал, он рос, был скуп

Взгляд их

Знакомою дорогой шел

Среди полнейшего покоя

И тут припомнилось такое

Ему —

Проснулся, перед ним лишь двое

Сидят, а не как прежде трое

Загадочно между собою

Переглядываются

Он приподнялся и рукою

Пошевелил, затем ногою

Пошевелил, затем другою

Ногой, затем другой рукою

И тело крупное живое

Свое почуял – но другое

Совсем, совсем другое

Большое гладкое нагое

Почувствовал

Оглядел

Увидел

Ему семнадцатый пошел

Год

Вдали окраинный амбар

Тяжелой массой проявился

Уже край крыши обвалился —

Заметил он

Тогда ж в пещере он проснулся

И с хрустом в мышцах потянулся

И с удивленьем огляделся

Своему телу удивился

Юному

Гладкому

Мощному

Незнакомому

Тут что-то вспомнил, оглянулся

Назад, ко мраку пригляделся

Не то, чтоб очень удивился

Но

Из тех троих один остался

И как-то странно он гляделся —

Как будто сгорбился, согнулся

Состарился даже

Мохнатой лапою умылся

Хвостом легонько обмахнулся

И через силу улыбнулся

Минута – и куда-то скрылся

Как сон, туман, как легкий пар

Испарился

И он тогда совсем остался

В одиночестве

К амбару подошел томим

Той же непроясненной былью

Случившейся с ним – кто же были

Те?

Он помнил, в детстве говорили

В амбаре здесь зерно хранили

А по соседству мирно жили

Три крысы, по воду ходили

Зерном немного заедали

Но нет, не злоупотребляли

Все вроде даже их любили

Как бы

Ну, в общем, попривыкли

А тут случился голод, или

Неурожай, и их погнали

Собравшись всем селеньем гнали

Крича собаками травили

Стреляли, били и прогнали

Они ушли и затаили

Как оказалось

Обиду

И как-то весточку прислали:

Ждите отмщенья, не забыли

Обиды! и там будет им

Отмщением

Один из вас

Амбар он обошел вокруг

Припоминая свое детство

Друзей, родителей, соседство

Всего прочего

Милого

Утерянного

Тогда же быстро оглядеться

Успел он – но куда же деться

Сумели эти; как бы старцы

Трое

Но ни души! отныне статься

Ему быть одному – ни братца

Ни ласковой какой сестрицы

Ни друга, ни единоверца

Ему

Он голый был – ему одеться б

Или бы просто завернуться

Во что-нибудь, в какое б средство

Подручное!

Он вдруг почувствовал, что сердце

Забилось, как у страстотерпца

Быстро-быстро

И ярость – никуда не деться!

И радость охватила вдруг

Его

И неодолимая злоба

И невероятная радость

И ярость неодолимая

Вот показался крайний дом

Закрытые глухие ставни

Огни потушены, блистали

Лишь

Одни звезды в таинственной тишине

Он вышел из пещеры – дали

Пред ним картины расстилали

Неведомые досель

В нем чувства странные играли

Словно на части разрывали

Грудь

И мышцы плотно покрывали

Словно отлитое из стали

Все тело

И с криками, как на ристанье

Безумными

В горах скакал, пока не стали

Сгущаться сумерки – едва ли

Он смог бы разобраться в том

Что с ним происходит

Издалека собачий лай

Раздался, он остановился

Напрягся весь и затомился

Опять

В горах без устали носился

Вдруг как застыл и опустился

Он на колени, прислонился

Щекою к камню и залился

Слезой, внезапно озарился

Улыбкою и припустился

Вниз; вниз, туда, где разместился

Быт мирный тех, кто поселился

Давным-давно здесь, он стремился

Вниз, вниз, безумный, как Мамай

Какой-то

Вбежал в селенье он – узнали

Его и осторожно стали

Расспрашивать

Но вглядываясь распознали

Неявные им всем вначале

Черты безумия – блистали

Глаза его, все перестали

Шутить и в ужасе застыли

Из его пальцев прорастали

Блестящие, словно из стали

Когти

И дыбом волосы все встали

Зубы фарфоровой эмали

Блеснули

И все! и все! и не видали

Больше

Никого в живых

В селении

И жуткий бес в него вселился

Или вернее – объявился

Еще вернее – обнажился

В нем

звериным взглядом огляделся

И страшно вдруг развеселился

Внутренне

И первый, кто ему попался

В крови растерзанный остался

Лежать, а он смеясь пустился

За прочими

Никто, никто не смог, не скрылся

От него

Зубами острыми впивался

Въедался, яростно вгрызался

И с глупым звуком разрывался

Словно нарыв телесный саван

Страдающих двуногих тварей

Звук слабый тихий раздавался

И сок кровавый разливался

И всякий, кто ему попался

На пути

Своею кровью заливался

Отпущенной

На волю

И он безумный веселился

Телами мертвыми игрался

И ужас, ужас поселился

Окрест

Оставшиеся здесь живыми

Дрожа как овцы, сбившись в кучу

В последней слабнущей надежде:

Мать, мать его скорей зовите! —

Вскричали

Растрепанную, чуть живую

Ее за руки притащили

И пред его глаза явили

Он замер вдруг, как напустили

Анестезирующий, или

Дурманящий туман там, или

Что еще там иное

На него

Она в сомнении стояла

Вначале, будто не признала

В нем сына, после протянула

К нему свои худые руки

Приблизившись в глаза взглянула

И что-то, видно, отшатнуло

Ее

Она отпрянула в испуге

А в нем словно радость объявилась

Снова

Он как собака отряхнулся

От оцепенения

И мощными зубами впился

Ей в горло и тотчас залился

Липкой старческой кровью

И снова в горы он бежал

И там беспамятный блуждая

По скалам яростным скакал

Окрестности все оглашая

Криками

Пред ним порою возникал

Словно светящийся овал

Некий

И кто-то тихо скликал

Его:

Сынок! —

Он ничего не понимал

И снова по горам скакал

Скакал, пока не уставал

В изнеможении лежал

Некоторое время

Но вскакивал и вновь летел

В селенье бедное, бежал

Словно там что-то потерял

Или оставил

Или позабыл

Там

Что-то

И всех, кого ни повстречал

Оставшихся

Даже собак он выгрызал

До основания

Так было много-много раз

Воспоминал он, приближаясь

К селению и погружаясь

Словно

В некий туман

Как он тогда в горах скитаясь

Во тьме о камни спотыкаясь

Ногами больно ударяясь

Блуждал, порою возвращаясь

На пепелище, натыкаясь

На трупы

Не сожалея и не каясь

В содеянном, легко касаясь

Лежащих тел и тихо скалясь

И уходил

Селенье ж тихо разрушаясь

Стояло, путник не решаясь

В ту сторону пугливый глаз

Повернуть

Огибал его за километр

Как долго же он не бывал

В селении! он шел, дивился —

Какой-то люд здесь заселился

Новый

Неведомый

Как мир, как мир весь изменился!

Да он и сам переменился

С тех пор

Тогда, тогда ему явился

Родимый образ, появился

Внезапно так и обратился

К нему:

Сынок, ты очень утомился!

Иди в долину, объявился

Срок

Твоего отдохновения! —

И он на землю повалился

Словно ужаленный, залился

Слезой и как преобразился

Весь

Как будто бы безумный спал

С него

Овладевающий дурман

И вот, и вот теперь он шел

Сюда, и вдруг все закричали

Вокруг и страшно зарычали

Собаки

Вот, он идет! – они кричали —

Как говорили, обещали

Нам! – он не понял их вначале

Подумалось, они встречали

Его и громко привечали

Но тут, но тут, но тут сбежался

Весь новый люд, что заселился

Со всех сторон другого света

Пришел сюда недавно, где-то

С год всего

Они кричали и галдели

И с явным ужасом глядели

На него

Вилы и косы поднимали

И постепенно окружали

Его

А он стоял не защищаясь

Лишь легкой дрожью прикрываясь

Лишенный дикого начала

Мощи былой, что означало

Верней, как приговор звучало

Ему, вокруг мелькали лица

Но он не мог остановиться

Ни на одном из них

Вот, вот он! – не переставая

Они кричали, окружая

Его

И острые ножи летели

Как осы, застревая в теле

Его

И он слабеющей рукою

Себя, несчастного изгоя

Пытался защитить, запнулся

И на колени повалился

Они ж вокруг него ходили

И вилы острые втыкали

В него

Поленьями большими били

Собаки яростные рвали

Его на части, Боже правый!

Он кровью слабою залился

Человечьей

Упал и плоско распластался

Недвижно, вкруг народ столпился

Разглядывая его —

А нам-то люди говорили

Что он огромен и безумен

На деле же – совсем не страшен

Он! —

Они его поворотили

Лицом к светлеющему небу

Совсем светало, он лежал

Они замолкли лишь на время

А он – он навсегда молчал

Вагнеровское

2005

Предуведомление

Оно, вагнеровское – повсюду. Поскольку вагнеровским по порождению и не является. Как и все великое, обозванное чьим-то именем. Оно ничье. Оно всеобщее. Оно всемирное и божеское. Просто опознанное в своей самоотдельности и взаимосвязанности неким великим, для того и, соответственно, единственно порожденным. Так как же не назвать это его именем. Ох, как бы нам сподобиться, подобному?! Но, тихо, тихо! Терпи! Жди! Может, и воздастся. Но, скорее всего, нет.

Да и ладно, и так проживем, потребляя чужое, обозначенное чужим именем, но оттого нисколько не менее обворожительное и завлекающее.

Вот Зигфрид Зигмунда мечом

Волшебным – Альнурф – убивает

И сразу под его плечом

Левым

Цветок пурпурный расцветает

Из крови друга и врага

Горящей свастике подобен

А жизнь – она недорога

Везде

Но так рождается свободен

От воли богов

Герой

Когда пустой и серебристый

Как столбик пыли Лоэнгрин

Висел над сценой, где с артистов

Текли румяна, пот и грим

В смиренье радостном и чистом

Он – раз! – и вдруг среди артистов

Оказался

И исчез

Когда Валькирий дикий рой

Шумливый, как в июле осы

По ветру свои космы-косы

Пораскидали… но герой

Мохнатым Вотаном убитый

Лежит, как будто бы уснувший

На сцене войлоком покрытый

Спокойно девы! а то уши

Все

Забиты

Вашими воплями

Вот рыцарь памятный Тангейзер

В неведомое облаченный

То вдруг вскипает словно гейзер

То ледяной, как прорубь черная

Он под собою сцену роет

То тело по-над ней взвивает

Висит как ворон-астероид

И рушится, и зал взвывает

От ужаса

И восторга

И гибнут боги вагнеровской поры

Но Парсифаль превозмогает болезнь

Явившуюся ему во всей своей гибельной красе

Укрытого от иных поползновений Грааля

Поют, поют обо всем этом

Отображенные далеко вдоль всей плоской поверхности

Выравненной Германии

Неопознаваемые ни в каких других местах

Мастерзингеры

Шумит листва, сидят друиды

И с ними незаметно рядом

Струятся некие флюиды

Нездешние

Выходят из дерев дриады

Дракон из вод выходит Рейна

И Вагнера вкупе с Колтрейна

Звуки

Наполняют небесный купол

Эрос чудовищного

Навеваемые образы

1992

Предуведомление

Ну, навеваются образы обычно прекрасные, призрачные, в отличие от грубых и страшных, которые вторгаются сами, либо же бывают насланы. А образы навеваются, конечно, вне нашей воли, но нужна некая настроенность, направленность на ту зону, откуда идет это навеивание. Обычно, традиционно, по мифопространственным представлениям, навеивание идет из нижней области верхней третьей части мирового древа. Но в общем-то пространственная локация может быть заменена качественно-агрегатными определяемыми – ветерок, в смысле, сияние, в смысле, голос тихий, в смысле, легкий запах или шорох.

Бывает так дивно и тихо

Под снегом не слышно дорог

Выходит из дома франтиха

Хвостом заметая порог

Куда же?! разряженным телом

Провалится в эти снега! —

Ан нет вот, гляди – полетела

Прекрасная дева-Яга

Которой не дано состариться в наших пределах

Я вижу темный сад в окошко

К стеклу прижавшись жарким лбом

Она выходит с дикой кошкой

В атласном платье голубом

Внезапно падает недвижно

Лежит, все изодрав белье

А кошка нежно ее лижет

И на меня глядит, ее

Продолжая упорно облизывать

По городу гуляет ночью

Прекрасный офицер эсэс

Встречает девушку рабочую

И говорит спокойно: Йес! —

В ответ на ее предложение

И вся ночь вдруг пулями взрывается

И всяк целится, кричит, бежит

Так же внезапно осыпается

Успокаивается

Лишь герой оформленный лежит

Недвижно

Вот рыцарь суровый слезает с коня

Срывает цветок, вспоминает меня

Взгляд затуманивается

И падает в обморок долгий

Потом просыпается где-то на Волге

Как бы просыпается —

Крестьяне с дубьем, дворянин в гордый рост

С тростью

И рыцаря с песней несут на погост

Местный

Вспомним годы былые

Голубые поляны

Юнкера молодые

А и лошади пьяны

Так ведь лошадь проспится

Оглядится кругом —

Перед ней волк-девица

Полыхает огнем

Безумным

Все – подумает – это из неблизкого будущего

Ан, нет

Она среди дубрав

Гуляет в странном виде

Задумчива, в смысле

И вдруг медведя видит

И складки подобрав

Панбархатного платья

Бежит, бежит стремглав

И падает в объятья

Уж и вовсе неведомо кого

Гляжу в резной проем окна

Отвлекшись от обильной снеди

Как там бесстыжая она

На рамочном велосипеде

Летит, летит к нему в поля

И следом полнотелый вижу я

Как расступается земля

С велосипедом всю бесстыжую

И тощую

Ее покрывая

Меня поразило ее выраженье

Кошачьих коричневых глаз:

Синьор, вы мне делаете предложение

Да, я приготовил для вас

Сначала – решетка, а вот и – темница

Потом вот – петля, эшафот

Она обращается красною птицей

Но решетка лететь не дает

Потом обращается огромною кошкой

А после как белая моль из окошка

Упархивает

Почти телесная близость тьмы

1992

Предуведомление

Следуя своему всегдашнему принципу воздвижения и обживания поэтических имиджей (поэтической позы лица), при попытке создания имиджа эротического поэта (в ряду и последовательности мной уже пользованных – Общественно-политического поэта, Лирического, Экстатического, Женского поэта, Классического), обнаружил я полнейшее отсутствие подобного в русской поэтической традиции (в отличие от Любовного и Похабного, вполне отмеченных, фиксированных). Посему, создавая сей имидж, я пользовался в качестве подпорок опытом построения имиджей предыдущих (что и сказалось в их постоянном параллельном присутствии, иногда спутываемом с рудиментарным присутствием предшествующих имиджей в последующих, т. к. единожды созданный и пущенный жить, имидж никогда до конца не исчезает, объявляясь в дальнейшем, скажем, интонационно или фактурно).

Так вот, в ряду уже созданных при наличии уже определенной порождающей системы создать образ, отсутствующий в культуре, – дело не столь запредельной сложности. Ну, конечно, при этом аксиоматически предполагается (что логически, а не хронологически, и соответствует истине) феномен эротической поэзии как состоявшийся до этого, как предполагается и утверждение уже в качестве литературно-нормативного использования мата.

Так что, по сути, эта поэзия есть постэротическая и постматерная.

Прекрасным летним днем мы с ней лежали

В траве высокой с ней в лесу лежала

И ласково друг друга целовали

И я ее безумно целовала

И люди шли – не захотели нас понять

И начали критиковать нас хвыстко

А что я? – старая я коммунистка

Уж как-нибудь сама могу понять

Едрена мать

Что хорошо, а что плохо

Тоже, небось, проходили

Ее какашки и макашки

Он тихо выносил на двор

Он их рассматривал и нюхал

И возвращался не спеша

Он приходил – она лежала

Он руку клал ей на живот

В ее ж руке наоборот —

Оказывалось его жало

Горячее, она вводила

И вскрикивала и лежала

Как мертвенькая, и опять

Ее какашки и макашки

Он тихо выносил во двор

По частям

Поля затянуты соломой

Еще не хлынувших дождей

Но словно Янут и Оломой

Уже стоящих у дверей

Еще прозрачно спозаранку

Гляжу на опустевший дол

Вдали на круглый холм крестьянка

Ложится, выцветший подол

Приподнимает и крестьянин

Над ней колени преклонил

Склоняется как сноп с кистями

Христоязыческих времен

И в воздухе прозрачно-чистом

Согласно ходят вверх и вниз

И хоть давно он коммунистом

Иль комсомольцем, но всмотрись

Не те же ли циклические вздымания и опускания тел

и дыханий природных, крестьянских и осенних

На тонких эротических ногах

Едва держа в руках свой член огромный

Вбегает и хватает что попало

И начинает удовлетворять

Спазмически лишь вскрикивая: Сийя!

Тут входит обнаженная она

Прекрасная, что можно бы Россией

Ее назвать

А у него и сил уже нет

И поделом

Она дрожит – дрожи, родная

И он дрожит – дрожи, родной

Ты коммунист? – молчи, родная

Я коммунист! – молчи, родной

А вот уже и отдрожали

Сидят – и каждый тих и чист

Да вот теперь уже не жаль

И пусть он будет коммунист

Да и она пусть коммунистка будет

Мне тут девчата говорили

Что надо будет наперед

Расслабиться – и все пойдет

Само, а там как раз Гаврилин

И подойдет

А что тебе Гаврилин, девица?

Или к примеру, Птицын, скажи

Она давно перерожденцы

И ничего уж не докажешь

Никому

Вхожу, а она словно снег

Лежит раскинувшись в постели

В какой-то безумной метели

Вина, одеяла и нег

И в воздухе что-то в руке

Вертит и смеясь отвечает

Что нету ей больше печали

Чем быть от меня вдалеке

Врет, наверное

Земля то снимет белы трусики

То все опять засыпет снегом

Но из-под бела черны усики

Скользят с томлением и негой

И с неба тянется рука

Поласкатать – у них пока

Еще до живого-то дела дойдет

У них все медленно, как у неких слонов вселенских

Из-за дома выходила

Страшная мудила

Тихим взглядом обводила

Рукой поводила

Огромной

Кто ты есть, моя родная? —

А я есть одная

Всем близкая и родная

Сызмальства видна я

Отовсюду

Я есть Лалла! Я есть Дилла!

Я есть Изнисилла!

Я есть страшная мудила

Жизни злая сила

Немереная

Кто-то вроде Терезы

1992

Предуведомление

Это книга живого опыта. Живого метаопыта! Метаживого опыта! Но не дальше и не больше.

Естественно, на этих страницах встречается множество всяческих знаков и геральдических символов, столь нам знакомых по разного рода условным, каноническим и житийным писаниям. А что делать, если они естественны и реальны в реальных пределах подобного рода реального опыта (ну – метаопыта). Даже больше – они есть пространство и силовое поле подобного опыта. Но они в данной книге ровно в том количестве, в каком они и бывают, встречаются реально, на деле, в отличие от всевозможных имитаций и стилизаций, столь сейчас распространенных, искусственных конструкций как бы пережитых опытов – как бы религиозного, как бы мистического, исторического, античного, экзотического и т. п.

В этой книге все в ту меру, в которую это должно, нужно и как это, собственно, есть – честно.

Невинны девичьи поступки

Парням вечерние уступки

И прочьи милые проступки

Словно воды в хрустальной ступке

Кипение

Или прохладных тайных мест

В ночи лелеянье до пламени

Состояния

Но тут приходит Он как есть

И под свое святое знаменье

И знамя забирает все

Преображает то есть

И становится св. Терезой, например

Под утро меня слабость одолела

Женская

Хочу ему: Уйди! – сказать и вновь

Не могу

Откидываю розы с одеяла

И само одеяло —

А его нет! и только – кровь и кровь

И кровь, и кровь, и кровь-кровь-кровь!

И кровь! и так безумно хорошо!

Он был! он незаметно сам ушел

Тихо!

Чтоб меня не смущать и не потревожить

К волку, к волку выходила

Говорю ему: Сеньор

Вон, все лапы отморозил

Белые

Дай-ка я тебе потру

Я уж терла-растирала

Вижу: проступает кровь

И гвоздь оттуда прорастает

Словно серебристый луч

Сверкающий

Я тут бросилась бежать

А он летит за мной на крыльях

Но не хочет догонять

Меня

Как бы

Он язву, язву между ног

Разжег, но я ее стихами

Превозмогла, и превозмог

И пеньем и благоуханьем

Стала

И зверь пришел ее лизать

И аспид почерком красивым

Оклад серебряный вязать

Стал

И Он пришел, и дивной силе

Преображенной

Сам подивился

Я в комнате со львом сидела

И гладила, и он сидел

И молча на меня глядел

И я смотрю – вдруг поседела

Вся

И он весь тоже поседел

И кожа серая змеи

С меня сползала тихо – и

Кость белая проблеснула

Запредельные любовники

1994

Предуведомление

Ясно, что запредельное ожидает нас везде, сквозит отовсюду, из любой чреватой точки, то есть любая точка чревата им (как сказал бы поэт: беременна им). Однако же беременна, не беременна, но явить или явиться само оно предпочитает, или может, или ему только и дано специфическим образом (кроме специальных случаев). Наиболее естественно это происходит в пределах традиционных ритуалов (или их нынешних редуцированных остатков в виде квазиритуальных действ). Одним из таких и является ритуал любви, и, соответственно, его жрицы суть некие медиаторы, или, по-нынешнему, тайные агенты секретной службы по выявлению запредельного. Ну, конечно, только в тех случаях, когда оно само придвинется к нашему миру. И конечно же, не во всем объеме, а только в той части, которая может быть транслируема через противоположный пол.

Ну а мы не имеем и вовсе никаких возможностей описать это даже в вышеупомянутом объеме. В этой книге рассматривается узкая проблема явления запредельного через канал цеховой, профессиональной связанности, предопределенности к подобной связи, проецирующей фантом коммунального тела цеховости на узкую зону как бы курирующей его запредельности.

Жанр же диалога относит нас к древнейшим попыткам человеческой пралогичности вывести наружу неартикулированный опыт энигматических контактов с запредельным. Как к частному примеру подобного отошлем вас к сократическим диалогам, являющим более позднюю стадию подобной техники, не только в историческом смысле, но и более позднюю, верхнюю стадию как бы в процессе технологической обработки подобного материала, воспроизводящейся каждый раз в той же самой последовательности на протяжении всей истории обращения человечества к подобному деланию.

Ты помнишь этого-то, Кольку?

Нет! —

Ну, он еще воен-юрист! —

Ах, да! —

Так вот, ко мне он лезет в койку! —

А я-то чувствую: нечист! —

В каком смысле? —

А в том, что

Снимает форму, вроде прост

С улыбочкою все так тщательно

Складывает

А я-то вижу:

У него огромный хвост

Весь палевый, как у волчатины!

А ты? —

А я в чем есть молчу, ни-ни

Да и в окно, потом они

Меня и подобрали! —

Кто они? —

Да воен-юристы

Вот прихожу я, помнишь, с тем? —

С кем? —

Ну, с шереметьевской таможни! —

Ах, да! —

Так вот, и сразу же в постель

И тут я вижу – невозможно! —

Что невозможно? —

Да он покрыт какой-то гнилью! —

Гнилью? —

Да, гнилью! —

А ты? —

Я его сразу топором

По голове! —

И что? —

А что меня еще потом

За это и благодарили! —

Кто благодарил? —

Да таможенные службы

* * *

Ты помнишь, ко мне ходил молоденький такой из отряда космонавтов? —

Помню! —

Так вот, он раздевается, а у него по семь чешуйчатых отростков из каждого бедра! —

А как же ты? —

Да это на дело не влияет!

* * *

Ты знаешь, я больше с метростроевцами не гуляю! —

Что так? —

Да вот один залезает в постель, а сам весь колючками поросший, и с каждой колючечки по кровинке свисает, и они так тонко и жалобно перезваниваются, а он еще говорит, что это скорбь по всем безвинно убиенным и безвременно скончавшимся

Помнишь, нас еще знакомили

С морячком одним лихим? —

Нет, не помню! —

Ну, неважно

Раздеваемся мы с ним

Он бушлатик свой диковинный —

Я такого не видала никогда —

Скидывает! —

И что? —

А то

Он под ним совсем прозрачный

Темною водой налитый! —

А ты? —

Я его бутылкой, значит! —

А он? —

А он цельный монолитный

Ни с места

Но были случьи, например

И прямопротивоположные! —

Какие это? —

Один вот был милицанер

Я привела его, положила

В постель! —

И что? —

А он белый весь, как покрывало

Я уж оживляла его, оживляла —

Ни в какую! —

И что? —

Бросила

Хотя ничего был парень

* * *

Ты помнишь, я с Гришей ходила? —

Художник который? —

Да, так этот как раздевается – сразу становится соляным столпом и плачет! —

Да ну! —

Вот тебе и да ну! соляной! – если полизать! а оденется – опять ничего!

* * *

А другой был наоборот, – из министерства какого-то – весь обугленный и паленым пахнет

Не помнишь, с кем это я ходила? —

Нет, не помню! —

Вот и я

Лишь помню только, мы вошли

А дальше все и позабыла

А дальше вовсе уж пошли

Какие-то видоизменения!

Не помнишь, кто я? —

Вроде, Катька ты! —

Нет, это только по внешности судя!

Тогда не знаю! —

Вот и я

Холостенания

1996

Предуведомление

Взаимоотношения женского и мужского – кого они не волновали?! Соотношение женского в мужском и наоборот. Особенность русскоголитературно-метафизического подхода состоит в сугубом выделенииженского начала в некую отдельную Сущность – Вечная Женственность. В данном сборнике, как мне представляется, она явлена привычным для русской литературы способом эманации в условно бытовой образ. Ну, наиболее симптоматичные – Светлана, Татьяна, тургеневские девушки. В моем сочинении не названная конкретным именем она обладает все теми же чертами – строгостью, нежностью, привязанностью, самопожертвованием, некоторой фригидностью и сугубой сублимированностью эротических позывов.

Холостенание же – термин, составленный из холощения и стенания.

С серпом боюдоострым входит

Глядит, как серафим лучась

И я ложусь, и он проводит

Серпом

Берет отрезанную часть

Ее ласкает как мертвицу

Мне говорит: Лети как птица

Ты – свободен!

А я с ней сам поговорю о ее будущем

Моя отрезанная часть

Ко мне приходит как девица

Неописуемо лучась

И я гляжу и надивиться

Не могу

Бегу за нею по пятам

Остановившись осторожно

Она мне говорит: Я там

Куда тебе пока не можно

Терпи

Я думал: раз – и все пройдет

И легконогим андрогином

Я буду здесь между другими

Почти что неземной полет

Незаинтересованный

Свой

Вершить

Однако же в вечерний час

Она прекрасная приходит —

Моя отрезанная часть

И песню тихую заводит

И вот мы уже кружимся с нею в неистовом молчаливом

танце

* * *

Я спешу легчайшей развалочкой, эдаким полунебесным морячком, и на месте ее, моей отрезанной части чувствую ледяной холод недосказанности, недорешенности, недовыравненности и перекидывания на другую полочку

* * *

Она отворяет дверь, похожая на меня, более чем дочь, моя отрезанная часть, за ее спиной ослепительный змеевидный свет, я ей говорю: Ты – моя! – она улыбается и уходит

* * *

Мы снова с нею за столом с большими налитыми стаканами, я ей говорю: Иди ко мне! – Нет! – она отвечает – Я туда уже больше не помещусь, а иного мне не надо

Я ведь собравшись словно зверь

Зубами с корнем вырывая

Наинежнейшую мою за дверь

Выбрасываю и рыдаю

Она стучится в дверь снаружи:

Пусти! пусти меня! – но ужас

Мой

Третьим существом между нами

Раскинув руки

Не подпускает меня к двери

Мы с нею в юности гуляли

При том выказывая прыть

Немалую

Пытаясь третьего заманить

И прямо-таки в истерику впадали

При неудаче

Прямо в бессилье – род недуга

В прямом безумье друг на друга

Валя всю вину

* * *

Все было не так просто – моя обретенная легкость компенсировалась сугубой тяжестью моей отрезанной части, возвращаясь мне полнейшей невозможностью просматривать дальнейшее

* * *

Все было гораздо сложнее – между мною и ею, моей отрезанной частью, да и за нею, вплоть до самого метафизического горизонта, вставали бесчисленные воплощения, беспрестанно мутировавшие в мою сторону

* * *

Но все было и еще сложнее – я, случалось, не узнавал ее, мою отрезанную часть, впадая вдруг в неистовые отношения с какими-то сущностями, и в самый критический момент мы останавливались ошарашенные

Вот я сижу в кровати или

На кухоньке горит свеча

Она приходит: Мы убили

Твою отрезанную часть!

Ты свободен! —

Я падаю в истерике: Ну как же! Как же! Как же! —

Перестань! ты знал это! —

Она не мучилась? —

Нет, она сама пожелала этого! —

Уходят, притворяя дверь

Итак, что же теперь? – теперь

Я волен

Мировое обустройство

1997

Предуведомление

Естественно, в нынешнее время все сводится к различным научным и квазинаучным причинам и взаимовлияниям. Но все-таки в глубине души мы все равно оперируем некими магическими, мистериальными и натурфилософскими понятиями и образами. Мы понимаем, что цена за все вполне и полностью человеческая и антроподобная.

* * *

Три девки, рождая по 6 детей каждая, производят в итоге 18 детей – что ни много, ни мало

* * *

Из 12 девиц две будут бродить бесплодными, одна уйдет в монастырь, одна останется старой девой, остальные будут рожать, но не в таком уж большом количестве – что нам и угодно

* * *

А что же нам угодно? – нам угодны четыре идеи, две из которых глобальные, а две подсобные – понять их дело несложное – на это надо положить, как минимум, пять девиц

* * *

Потом нам, конечно, потребны всяческие изящества, даже изощренности, украшающие быт и межполовые отношения, да и просто – покой, согласие, набор чувств и предрасположений – это вполне обслужит одна девица

* * *

Потом, конечно, для уюта нужно множество мелких существ, зайчиков, например, оправданий и объяснений, нужно, примерно, две-три кошки и собаки, цветы на столе, нужна машина и весь комплекс к ней (жилплощадь мы не оговариваем она входит в первопричины, начальные условия все этой ситуации), ну, нужен, там, свет, прохлада и жара непременно и еще кое-что – это трудно, но под силу 11-й девице

* * *

Остальное мы оставим для нужд и потребности неведомых, могущих явиться и быть явленными нам внезапно с целью дальнейшего порождения во плоти, то есть воплощение – для этого мы и оставляем 12-ю девицу гулять и пока пастись на воле

Пары

1998

Предуведомление

Старый и ненужный спор о преимуществовании в русской поэзии регулярного рифмованного стиха и противостоянии ему стиха свободного современного так и не может разрешиться до сих пор.

А, может быть, нечему и разрешаться? Данный сборник, конечно, не есть способ разрешения, а просто пример сосуществования. Степень удачности обоих участников диалога целиком на совести, поэтическом мастерстве и таланте автора. Да он, автор, на многое и не претендует. Не претендует даже на вразумительность и достаточность этого объяснительного предуведомления. Но ведь надо что-то сказать – вот он и говорит.

1

Я вижу странную картинку:

Идет высокая блондинка

По имени Обоюк Арлика

И странного с собою карлика

На длинном поводке ведет

Ну что ж, у них, наверно, вот

Так

Здесь

Принято

2

Прогуливаясь, я обращаю внимание

На странную картину —

Богато одетая горожанка

Выводит на коротком поводке карлика

Вставшего на четвереньки и быстро перебирающего руками и ногами

Ну что ж, наверно, у них так здесь принято —

Утешаю себя

1

Принесли меня расслабленного

До того уже ослабленного

Что не помню ничего:

Отчего да отчего? —

Бормочу лишь, как свербя

Воздух

Отчего? – да от себя

Самого! —

Немного раздраженно отвечала ты

2

Я себя еще никогда не видел таким немощным

и расслабленным

Только слышу, будто со стороны

Доносится мой, не сразу угадываемый самим, голос:

Что это? отчего это? где я? —

Все нормально! – отвечаешь ты по ходу деловито, занятая

чем-то другим

1)

Какая тишина над Лондоном

Такой в России не бывает

Да, но когда она бывает

Все словно бесподобным ладаном

Смазано

И даже маленький порез

Чрез силу, чрез себя и чрез

Все это

Еле докричаться может:

Я – порез!

2)

Какая неожиданная тишина

Свалилась на серый туманный Лондон

В России так не бывает

А если бывает

То все словно укрыто, смазано

Легчайшим, тающим на губах ладаном

Что даже маленькая ранка

Не может докричаться до тела своего:

Мне боооольно!

1

Какая маленькая мышка

Повысунулася немножко

Сперва повысунула ножку

Затем веселую подмышку

Потом повылезла из норки

Ой, мышка, будет тебе порка

Сегодня

2

Мышка сначала повыказала глазик

Затем одну ножку

Затем вторую

Потом и вся деловитая

Ой, подобное описание возможно только при наличии наблюдателя

Ой, мышка

1

Он голову отрубленную нес

И уносил, она сквозь слез

Полобморочная смотрела

На оставляемое тело

Свое, которое стояло

Вдали и ей напоминало

Ее место

2

Он уносил мою отрубленную голову

И сквозь смертное усилие

Она смотрела на свое удаляющееся тело

Пытаясь запомнить навсегда

Место своего рождения, прикрепления, бытия и смерти

1

Остерегаться надо крыс

А то одна такая выскочила

Впилась в многострадальный низ

Да и всю влагу-то и выкачала

Одушевляющую

А что мы есть без этой влаги —

Подобно вот, как без отваги

Герой

2

Надо остерегаться всего впивающегося

Всего прокусывающего, прокалывающего, пробадывающего

Обычно называемого метафизическими крысами

Либо астральными вампирами

Высасывающими всю жизненную влагу

А что мы без нее? —

Как тело героя без отваги!

Кусок вздутой промасленной бумаги

А не стихи ли это

1999

Предуведомление

Вопрос, вынесенный в заглавие, всегда стоит перед тобой, когда имеешь дело с такой тонкой материей неформализуемых интуиций и конвенциональных договоренностей, как поэзия. Каждый раз скован стальным корсетом подозрений и сомнений, чтобы не допустить в эту сферу ни единого слова. А иногда, наоборот, бывает, распустишься до того, что любое произнесенное слово тебе – поэзия. Вот как бы найти середину. Или, вернее, некое быстро-мерцательное состояние между ими обоими.

Я ехал с фронта на побывку

Уже кончалась эта бойня

В купе с приятною обивкой

Нас было двое, нам обоим

Хотелось ласки и покоя —

А знаете ли, что такое

Однополая любовь

Лейтенант? —

Он не знал

Он маленький такой и худенький

Она огромная и грозная

Он нитевидным своим удиком

По ней необозримой ползает

Безрезультатно

Она же говорит приветливо:

Оставь я вовсе не для этого

Тебя пригласила

А для духовного общения

Для этого я пригласила бы кого-нибудь иного

Более адекватного

Меня однажды попросили

Ответ мой был предельно прост:

Люблю тебя, моя Россия

Но не люблю твой длинный хвост

– Сами понимаете

Я видел мертвую лису

Она раскрывши рот лежала

И словно розовое жало

Язык держала на весу

Высунутый

И я сказал тогда: Лиса

Вот твоя смертная краса

Вся! —

Да! – отвечала она

Ворона с синим мощным клювом

Глядит на птичью мелкоту

И проходящему коту:

Мол, проходи! – и мудрый кот:

А что я? – и себе идет

Не оборачиваясь

Какие милые товарки

Товарки – это подруги такие

Друг друга поедом едят

В шутку, конечно

А день стоит безумно жаркий

15 июля 1999

Леса вокруг живьем горят

И происходит все в Твери

Тверь – это город такой

Но только стоит у двери

Солдату встать —

Холодом недюжинным веет

Капает ласковый пот

Жарко

Сухонькую, как козью

Мордочку лапкой стрекозьей

Кошка старательно трет

Я засыпаю и вижу:

Кошка, стрекозы – все то же

Что и наяву

Комар по-над столом кружится

Я раз вдруг – и его кусаю

Он вскрикивает: Ты – Исайя! —

И время заживо крошится

Над столом

Да, я – живой Исайя, крошка! —

И медленно сгребаю крошки

Живого времени

Ладонью

Со стола

Меня убили при разборке

Я честный был, я брал не больше

Процентов двадцати с палатки

За это вот меня убили

При разборке

Они ж процентов сорок пять

Хотят с каждой палатки брать —

Это не дело

Да что я теперь могу им мертвый возразить

В японском дальнем Саппоро

Страдая от запора

Словно с собою на спор я

Запершись до упора

Сидел как Епроср Усь —

Просрусь иль не просрусь —

Да

Просрался

Но не просрал Русь

Птицы тихо, словно мыши

Шелестят среди травы

Подойдешь к ним чтоб потише

Спросишь ласково: А вы

Все-тки мыши или птицы

Они тут покажут лица

С глазами полными слез

И все сразу понятно

У вечереющего сада

Стоит задумчиво коза

Она умна, у ней глаза

Исполнены живой досады

По поводу всего, вокруг нее происходящего

Но ни один пустой попрек

Из уст! ни слова поперек

Не вырвется

Дети мамочку встречают

Из далеких-дальних стран

Тихо-молча привечают

Вид их несказанно странн

Молчаливых

Даже со слезами страха

На лице – так в виде праха

Мамочка-то

Возвратилась

Проносятся быстрые птицы

Огромный осмысленный червь

Ползет под землею и в дверь

Под Троицу входит мириться

С нами

Но взгляд из-под сомкнутых век

Мой

Спокоен:

Мирись, не мирись – мы вовек

Несводимые враги!

Сижу в каком-то старом парке

И на работников гляжу

У них какая-то запарка

Какую-то все там межу

Ругаясь не пройдут балбесы

Приглядываюсь – это ж бесы

Натуральные

Да и исчезли под пристальным взглядом

Вот на коров набросилась болезнь

Пред Богом, видно провинились

Развратничали, знать, и не молились

И тут же неминуема как есть

Расправа Божья

Уж извините

А таракан чем будет лучше, право

Коровы? – Так и на него расправа

Божия —

Я

Такая большая страна

А все вот никак не провалится

Все, вроде, одна сторона

Ее

Как будто бы рушится, валится

То кровь, то скопившийся пот

И гной

Как будто проломит, продавит

Ан, нет —

То Петр что-то там подопрет

То Павел чего-то подправит

И дальше пошло

Я в ванной англицкой когда

Лежал, то чувствовал физически

Себя прекрасно, но вода

В Германии метафизически

Пожалуй, будет помощней

Поэтому в общенье с ней

Надо поосторожнее! —

Думал я

Небо с утра позатянуто тучами

Воздух тяжелый, что твой Парсифаль

Будто с утра меня сволочи мучают

В окись кидают, кладут под асфальт

И вынимают, и ставят отвесно

Смотрят в глаза, а в глазах все так тесно

Сместилось

Инфарктный юноша сидит

Передо мною в мягком кресле

Неописуемый на вид

Но все же попытаться если

Понять —

Бледный пятидесяти лет

Полулирический поэт

Российский

Сидит не менее отвратительн

Чем целый сонм ему подобных

Какой же это злой родитель

Таких вот неправдоподобных

Почти что и нечеловеков

В России на исходе века

Нарожал? —

Да мы сами и нарожали

В заснеженном саду одна

Гуляет девушка с собакой

Оно мне явственно видна

Я на нее взираю сбоку

Сквозь изветвление ветвей

Кустарника, гляжу – на ней

На девушке

Нету ничего

Голая она абсолютно —

Девушка

Обычный легкий летний вечер

На кухне не включают свет

Еще одиннадцати нет

Вдали ребенок чей-то плачет

И голос матери воркующий

Так неразборчив… посижу еще

Часок-другой

И спать

Ах вот кто оказывается ты есть

2000

Предуведомление

Который, спрошенный: А кто ты такой есть? – не ответит подобным же образом. Или хотя бы не почувствует порыва ответить подобным образом. Или хотя бы не ощутит самого себя внутри себя подобным же образом. Либо вообразит. Либо просто и окончательно знает, не имея пока мужества, либо высшего разрешения обнародовать подобное.

Я беру твою руку

И обнаруживаю ее удивительное свойство

Проваливаться до сухожилий

Естественно, я ведь ящерица! – говоришь ты

Тогда понятно

Я гляжу на твою ногу

И обнаруживаю ее удивительное свойство

Устремляться вверх

Естественно, я же воздушный поток! – говоришь ты

Тогда понятно

Я подглядываю за твоей промежностью

И обнаруживаю ее удивительное свойство

Не обнаруживаться

Естественно, ведь я же пустота! – говоришь ты

Тогда понятно

Ты отворачиваешь голову

И я обнаруживаю, что она вдруг уплывает в сторону

Естественно, я же расстояние! – говоришь ты

Тогда понятно

Я пристально гляжу тебе в глаза

И не обнаруживаю ничего особенного

Естественно, я ведь – ты! – говоришь ты

Тогда не совсем понятно

Я тебя уговариваю, уговариваю

И не обнаруживаю различие

Разницу результатов

Естественно, ведь я объединяющая их цельность! – говоришь ты

Тогда понятно

Я сижу в одиночестве

И неожиданно обнаруживаю тебя рядом

Естественно, я ведь – кошка! – говоришь ты

Ну, кошка – так кошка!

Бегунья

2001

Предуведомление

Всякий знал свою бегунью. И у каждой был свой характер, свои особенности и претензии. Но поверх всего этого они были – одна большая Бегунья. Вот про то и речь.

1

Бегунье все не обернуться

Ее словно несет трусцой

И груди мощные трясутся

Ее

Из набухающих сосцов

Густое молоко струится

Для вскармливания некой птицы

Хищной

Свирепой

Все вокруг себя сжирающей

7

Бегунья опрастит свой желудок, очистит кишки, сдоит из груди подкисшее молоко, сольет все свои жидкости на землю, освободит душу, – и лети! лети, бегунья!

8

Бегунья, пролети надо мной, взгляни на меня, одень сиянием своих излучений, исходящих от претворенного твоего тела, скажи мне: Небесная невеста твоя!

9

Бегунья, бегунья, бегунья, не делай ничего этого! не поддавайся соблазну и прельстительным видениям! освободись от теплых нежных зависимостей! Беги, беги всего этого! беги, беги, будь бегуньей!

10

Бегунья вот в изнеможенье

У финиша свалилась с ног

Вокруг все в страшном возбужденье

Хлопочут, мечутся! и Бог

Висит как раз над этим местом

И улыбается, заместо

Хлопот

И подлой суеты

Он знает, чему улыбается

2

Я знал бегунью в разных ситуациях – и в ситуации с волком, и в ситуации с администрацией президента, и в ситуации оборотничества – мне казалось, я понимал ее.

3

Я знал у бегуньи тяжелые ноги, бугристые руки, приглаженные груди, суховатую промежность – мне казалось, я мог правильно оценить это.

4

Я наблюдал бегунью на различных скоростях и на различных расстояниях – на расстоянии 10 сантиметров она несется, поднимая вихрь пыли за собой; я наблюдал ее стремительность на уровне крыш девятиэтажного дома; я видел ее высоко в небесах, сопровождаемую шлейфом фосфоресцирующих частиц – мне казалось, я мог понять это адекватно.

5

Бегунье нет иного долга

Кроме как перед чистым бегом

По ходу дела странной негой

Мучительно и нестерпимо долго

Оборачиваясь

В жгучий, как кварцевый, песок

Перетирая долг – высок

Высок

Этот труд

6

Прыгунья, вырви свои ноги

И сердца мощный механизм!

Сядь нищенкою у дороги

Как исихаст! как онанист!

Сосредоточься не мигая!

И вот увидишь: там другая

Легконосимая

Бегунья

Летит

Одним воображением твоего созерцательного усилия

в беспамятном пространстве всебытия

11

Бегунья неожиданно для всех открывает глаза и улыбается ответно, проплывая на огромном катафалке посмертной славы, заваленная ядовитыми зелеными цветами.

Чудища властной идеологии

Пятая тысяча или Мария Моряк Пожарный Еврей и Милицанер

1980

Предуведомление

Формирование всякого сборника окончательно определяется для меня рождением его названия и возникновением предуведомления. Если название обыкновенно выплывает где-то в середине написания сборника и в какой-то мере само конструирует остатную часть, то предуведомление уже есть ретроспективный взгляд на сотворенное, свидетельство не его эстетической ценности, но причастности к моей судьбе. (Кстати, именно по этой границе проходит различение официальной и неофициальной поэзии. Вроде бы и там и там есть таланты, и там и там есть стихи – но цена платится за них разная. Кстати, хотя и эмиграция платит тоже цену немалую, но иную, не нашу, наша местная валюта неконвертируема. Но это вопрос сложный и ответственный, и не здесь о нем говорить.)

Так вот, сборник порешился, с предуведомлением все ясно, обратимся к названию. Пятая тысяча – это просто констатация того, что написано четыре тысячи стихотворений и пошла пятая. Встает вопрос, и не только перед опытным читателем, но и предо мной самим – зачем столько? Вглядываясь в написанное (т. е. прожитое), понимаю, что количественную сторону этого предприятия объяснить решительно не в состоянии (наверное, чтобы жить). Не могу объяснить и само побуждение писать (наверное, тоже, чтобы жить). Но как писать? Как писать именно мне? Как писать именно мне и именно в это время? Могу заметить, что я (как и еще некоторые в русской культуре) всеотзывчив и болтлив. И в соответствии с этой слабостью, а может быть, и не совсем слабостью, все мои усилия были направлены, вернее, сконцентрированы осмысленно и интуитивно на отыскании такой системы, в пределах которой и в стилистике которой можно было бы болтать обо всем, о чем болтается с друзьями, со встречными, на собраниях, в книгах и в газетах. Удалось? – в какой-то мере. Во всяком случае, я не чувствую в себе никакого явного количества остатного, гниющего, неиспользованного языкового материала. Для себя, со всеми возможными и очевидными оговорками, я старался разрешить интонационную задачу пушкинской поэтики. И в результате вышеупомянутого количества на пределах ограниченной поэтической судьбы возник достаточно насыщенный интонационный раствор. И естественным следствием (возможно, спровоцированным не только внутренними свойствами моей стиховой деятельности, но и общими закономерностями бытования культуры в обществе) было возникновение кристаллических образований в этом растворе. Т. е. интонация стала местами свертываться в знак (как в ортогональных проекциях линия свертывается в точку, а плоскость – в линию). Об этом, собственно, и есть вторая часть названия сборника. Распределение в сборнике этих образований, могущих быть выделенными и в отдельный цикл, сознательно и в соответствии с естественным принципом их возникновения, случайно и неравномерно. Будет ли этот процесс кристаллизации определять дальнейшее мое творчество и приведет ли к образованию окончательно жесткой структуры – не берусь судить. На то и есть судьба. На то и есть свобода поэта и читателя встречаться на перекрестках судеб личных и всенародных.

Дело к вечеру идет

Уже праздный и лукавый

Честный и трудолюбивый

Усмиряется народ

Да и ты, душа моя

Занятая слов слияньем

Уже дремлешь под влияньем

Своего веретена

Но не спи! Терзай себя

Беспокойными перстами

Вот народ – он завтра встанет

И правды потребует с тебя

Не прыгай Пригов супротив

Всеобщего прыжка

А то будет как в прошлый раз

Иль в позапрошлый раз

А что там было в прошлый раз?

И в позапрошлый раз?

А было то, что был прыжок

Всеобщего супротив

Пожарный зданье поджигал

И весь как зверь дрожал он

Милицанер его держал

Его увещевал он

Я понимаю, твоя страсть

Нездешнего отсвета

Но здесь ведь люди, им ведь жить

Им не понять ведь этого

И там стоял один еврей

Или их было много

И он уж точно был злодей

Или их было много

Конфеточку нарезывает он

И на хлеб кладет

О, деточка болезная

Послевоенных лет

Когда бы то увидел

Какой капиталист

То он при этом виде

Весь задрожал б как лист

Вот детка человечая

Насекомая на вид

Головкою овечею

Над сладостью дрожит

Вымою посуду —

Вот я люблю

Это успокаивает

Злую кровь мою

Если бы не этот

Скромный жизненный путь —

Быть бы мне убийцей

Иль вовсе кем-нибудь

Кем-нибудь с крылами

С огненным мечом

А так вымою посуду —

И снова ничего

ПИСЬМО ЯПОНСКОМУ ДРУГУ

А что в Японии, по-прежнему ль Фудзи

Колышется, словно на бедрах ткань косая

По-прежнему ли ласточки с Янцзы

Слетаются на праздник Хокусая

По-прежнему ли Ямотото-сан

Любуется на ширмы из Киото

И кисточкой проводит по усам

Когда его по-женски кликнет кто-то

По-прежнему ли в дикой Русь-земле

Живут не окрестясь антропофаги

Но умные и пишут на бумаге

И, говорят, слыхали обо мне

Ты помнишь, как в детстве, Мария

Мы жили в деревне одной

Со странным каким-то названьем

Уж и не припомню каким

Ты помнишь, гроза надвигалась

Нет, нет – это в смысле прямом

А в сталинском и переносном

Тогда миновала уже

И были мы дети, Мария

Коли угрожала нам смерть

То вовсе не по разнарядке

А в виде подарка как бы

И жизнь тоже в виде подарка

На самый различный манер

По-прежнему нам угрожает

Но мы не боимся ее

Вот цветочки полевые

А над ними в высоте

Пролетают кочевые

Облака, да уж не те

Что бывало пролетали

Вниз глядели на цветок

Те наверно уж в Китае

Если ветер на Восток

Так и мы вот проживаем

Глядь – а жизнь уже не та

А та жизнь уже в Китае

Да и там уж прожита

А ну-ка, флейта, пыли средь и зноя

Подруга Первой Конной и Второй

Сыграй нам что-нибудь такое неземное

Что навсегда б взошло над головой

Сыграй-ка нам про воински забавы

Или про страшный подвиг трудовой

Заслушаются звери, встанут травы

И люди лягут на передовой

Пожарный – в Первой Конной служил

Милицанер – во Второй

Еврей комиссаром там памятным был

И в Первой и во Второй

Моряк же все время перебегал —

То в Первую, то во Вторую

Мария со знаменем шла впереди

Кожанка грудь обнимала тугую

Пронеслось все. Пожарный в подполье ушел

Моряк же дальше помчался

Еврей потихонечку отошел

Но где-то рядом остался

Мария же знамя и револьвер

Ремни и кожанку сняла

И передала их Милицанеру

Сама же на небо ушла

Восток – он все время на Запад глядит

А Запад – глядит на Восток

А кто это там посередке сидит? —

А это сидит СССР

Глядит он на Запад – сомненье берет

Глядит он тогда на Восток

Восток его тоже к себе не берет

Да не очень-то и нужен – Восток

Вот он на себя как на центр глядит

Он центр и есть – СССР

Восток на окраине где-то сидит

А Запад уж и вовсе – незачем

Когда умру: Вот – скажут – умер Пригов

А как живу – все слышу приговор:

Какой он – Пригов?! Этот Пригов – вор!

Он жизнь ворует для интригов

А что мои интриги, если взять —

Ну, дураком кого-то обозвать

Ну, попрекнуть Орлова дочкой

Все ж для других, а для себя – ни строчки

Когда я в армии служил

Мой командир меня любил

За то, что храбрый был и смелый

Шутник я был, танцор я был

Хоккей смотрел, поделки делал

Стихи писал, жену любил

Терроризм с человеческим лицом

1981

Предуведомительная беседа

ТЕРРОРИСТ Что есть истина?

МИЛИЦАНЕР Истина в человеческом к ней приближении есть правда.

ТЕРРОРИСТ А что есть правда?

МИЛИЦАНЕР Правда есть то, перед лицом чего мы чувствуем долг приятия, утверждения и отстаивания ее.

ТЕРРОРИСТ А что есть долг?

МИЛИЦАНЕР Долг во внешнем и объективированном виде есть закон.

ТЕРРОРИСТ А что есть закон?

МИЛИЦАНЕР Сейчас и здесь закон есть Я!

ТЕРРОРИСТ А что же есть я?

МИЛИЦАНЕР А ты есть некритериальное, недефинированное и непросветленное все это вместе.

Склонясь у гробового входа

Не то, что мните вы – язык

Не слепок, не бездушный лик

В нем есть душа, в нем есть свобода

В нем есть любовь, в нем есть язык

Гады!

Вот бронзовый, Пушкин, и глупый стоишь

А был уж как хитрый ты очень

А я вот живой, между прочим

А я вот по улице Горького

Гуляю и думаю: Ишь!

Забрался на цоколь гранитный

Поэзией руководишь!

А вот как ужасную бомбу

На город Москву опустить

Погибнут тут все до единого

И некем руководить

На Западе террористы убивают людей

Либо из-за денег, либо из-за возвышенных идей

А у нас если и склонятся к такому —

Так по простой человеческой обиде или

по злопамятству какому

Без всяких там денег, не прикидываясь борцом

И это будет терроризм с человеческим лицом

Посредине мирозданья

Среди маленькой Москвы

Я страдаю от страданья

Сам к тому ж ничтожно мал

Ну, а если б я страдал

Видя это или это

То страдания предметы

Принимали б мой размер

Но страданьем же страданья

Я объемлю мирозданье

Превышая и Москву

Что ж ты, пес, кусаешь-лаешь

Ну, положим, я не твой

Не возлюбленный хозяин

Но ведь все-тки я живой

Я имею тоже право

А ты пес – поган, нечист

Ты есть чистый террорист

Рейган недобитый

В созерцании пусть отвлеченном, но чистом

Мне открылось, что Милицанеру под стать

В полной мере у нас еще нет Террориста

Чтоб обоим в величье пред небом предстать

Что сходились они на российском просторе

Как мужское и женское, пламень и лед

А не то порождаются вредные жизни химеры

И стоишь ты, мой Милицанер, вроде как Дон Кихот

Ну что за чудовище эта природа

В сравненьи с делами такого народа

Чьи планы разумности мощной такой

Что нет им в свершеньи нужды никакой

Природа ж – она не архитектонична

А даже напротив – темна и хтонична

Блестящая с виду – ну в общем, как змей

Что у государства уводит людей

И тянет под землю и с ними живет

Постой же, развратная матерь-природа

Придет государство и вспорет живот

И станет отцом неземного народа

Женщина в метро меня лягнула

Ну, пихаться – там куда ни шло

Здесь же она явно перегнула

Палку, и все дело перешло

В ранг ненужно-личных отношений

Я, естественно, в ответ лягнул

Но и тут же попросил прощенья —

Просто я как личность выше был

Что значит лепетанье их

Перед идеей устроенья

Души всемирной построенья

Среди еще вполне живых

Среди детей еще народных

Пред этим замыслом – всяк жид!

Грудь общей страстию дрожит

И общим страхом благородным

Американцы в космос запустили

Сверхновый свой космический корабль

Чтобы оттуда, уже с места Бога

Нас изничтожить лазером – во бля!

Ну хорошо там шашкой иль в упор

Из-под земли, из-под воды, из танка

Но с космоса, где только Бог и звезды!

Ну просто ничего святого нет! —

Во, бля!

Наша жизнь кончается

Вон у того столба

А ваша где кончается?

Ах, ваша не кончается!

Ах, ваша навсегда!

Поздравляем с вашей жизнью!

Как прекрасна ваша жизнь!

А как прекрасна – мы не знаем

Поскольку наша кончилась уже

Человек сначала белый

Но под солнцем моментально —

Красный, после вовсе – черный —

То же в плане социальном

Так законы человечьи

И природные законы

Вовсе не в противоречьи

А в согласии законном

Уже в старухе жизни нет

А смерти нет – бледна старуха

Она живет уж столько лет

Для просто так, за ради духа

Но молодой растущий класс:

Старуха, прочь! – сказать боится

Поскольку должен в тот же час

На ее месте очутиться

Я бросил пить, курить пытаюсь бросить

Кофий не пью, да и не ем почти

Я воспитаю из себя для пользы

Советский и неприхотливый тип

Который будет жить здесь чем – не знамо

Всех злонамеренных сводя с ума

Которому Спартак что, что Динамо

Которому что воля, что тюрьма

Вот стоит патруль военный

С некой мыслью сокровенной

Для иных любимцев Бога

Вроде мысль его убога

Но если армия есть тело

Многолюдного порядка

Он порядок есть порядка

То есть – чистая идея

Воплощенная живьем

А мы рядышком живем

Когда пройдут года и ныне дикий

Народ забудет многие дела

Страх обо мне пройдет по всей Руси великой —

Ведь что писал! – Но правда ведь была!

То, что писал

Черт-те что писал

И страх какой

И правда ведь была

И страх пройдет по всей Руси великой

Вот говорят, что наши люди

Хотели Папу подстрелить

Так этого ж не может быть —

Они мертвы для нас заране

Священнослужители, стало быть

Хотя вот их и подстрелить

Не преступленье, стало быть

В этом узком смысле

Махроть всея Руси

1984

Предуведомление

Какому русскому она не есть мать родная, поющая, убаюкивающая, ласкающая, целующая, слизывающая кожу, прикровенные верхние слои следом и обмершую, неискушенную мелкими трудами и привычками оборонительными, саму мякоть души виноградную в себя всасывая, через себя глядеть вынуждающая, своим тело вскидываться, своим хвостом вздергиваться, жабрами пошевеливать, одышними легкими повеивать, нежной розовостью девичьего лица вспыхивая, щитом и мечом стальным взблескивая, бровями лесистыми, полушариями холмов влажных вздымаясь, кожей песчаной пупырчатой подрагивая, себя самого покусывать, отъедая куски сочные мясистые, глазами зернистыми в землю упираясь, видя тьму, хляби, провалы и вскипания густо-маслянистые, не мочь взгляда оторвать, отлететь, отделиться, прилепиться к чему-то, пусть малому, незначительному, но отдельному, отдельновисящему, отдельностоящему, отдельномыслимому, чтобы объять ее во всех ее образах, видах, проявлениях и блистаниях, кровоизвержениях, ужасах, как это случилось мне в вечереющий час осени Московской поры густого листопада на кухне у окна прозрачного замершего видеть ее и едино-временно-необъятную и в исторических, развертывающихся глубинах зарождения до точки незначимой и облекаемой, возможно, моим собственным воображением, понужденным, правда, к тому, как в самой интенции, так и в конкретности образов геральдически основопорождаемых, когда на дальнем, высвеченном из общего хаоса чьим-то пристальным вниманием плотью облекающим, кусочке оплотненного пространства покачивающегося некий медведь-Мишка объявился, травку сочную, нежную, сочным телом покачивающуюся, нежные уста розовые в ожидании сладостном приоткрывающую, обнюхивал и замер вдруг.

Он навалился как медведь

На травку сонную

И позабылось бы – как ведь

У прочих было все

Ан нет вот – народилося

Великая Махроть

Всея Руси

Когда бывает воспаришь

К Сорокину там полетишь

Иль к Кабакову полетишь

Иль к Мухоморам полетишь

К Орлову полетишь.

Мой друг, смотри какая тишь

Какая тишь и благодать

А глядь – из них одна махроть

Лезет

Блядь

Сижу на кухне я за чашкой чая

Вдруг вижу – как пузырь надулась дверь

Кто – спрашиваю там? – и отвечает:

Да это я, Махроть – великий зверь

Люблю тебя – Люби – Открой мне дверь —

Сама открой, безумный любовник —

Да воли нет на то твоей и веры —

Ах, веры нет! так и не будет ввек

Здесь моя кухня

Здесь я сижу

Одним прекрасным днем весенним

Следил я птичек в воздухе несенье

Оглядываюсь – Господи-Господь!

Уйди, уйди, проклятая Махроть

Она же глазиком блеснула

И губки язычком лизнула

Крысиным личиком как Лилит

Прильнула к мне и говорит:

Что, блядь, сука

Пидер гнойный

Говно недокушанное

Вынь хуй изо рта

А то картавишь что-то

* * *

Тут необходимо авторское пояснение, что весь мат объявляющийся в пределах текста не житейски-повседневного представляет собой как бы язык сакральный, ныне исчезнувший изношенный в своей сакральности и обнаруживающийся как всплески неких чувств неуправляемых обычным житейским жизнепроявлением, неразрешимых простым словоопределением, но и не складывающимся, по причине давней утраченности, затемненности первооснов, его породивших, в систему метафизической осмысленности, но лишь как изумление, ясное и недостижимо-несмываемое стояние перед лицом чуда, светящегося ликом женским, с набухшей теплым молоком мягкой груди, покрытой нежной, растянутой от внутреннего переполнения, кожей, сквозь которую просвечивают чуть расплывшиеся, обрисовывающие мягкие изгибы форм, голубоватые прожилки, ключицы, кости плечей и предплечий смутно заострились от оттягивающей тяжести, текущей ниже, ниже, к животу персико-сливовому, сгущенному и оранжево-матовому от приближения к центру этой тайной, пульсирующей и завораживающей всех и самое себя, тяжести, укрытой, явленной во внешнем дрожании окрестного воздуха, излучений мелькающих, снующих туда-сюда, все обнимающих, закручивающих, в кокон обволакивающих и вместе с влагой извергаемой медленно, медленно, смиряя всякое сопротивление, в себя втягивающих, всасывающих, растворяющих и изничтожающих с пением сладким, мучительным и все отменяющим, одной воле, в иных недрах коренящейся, воле неподвластного высшего созерцания оставляя быть в рассудке и бытие самоопределяющемся

Где моя голова

Да приложится

Да махроть-трава

Да обнаружится

С виду синяя

Снутри красная

Ой, красивая

Да прекрасная

Ой, держите меня

Ой, во мне мечется

Ой, тут всех порешу

А она ответчица

Да неметчица

Пулеметчица

Антисоветчица

Стихийная

Где осень расставляла чарки

Средь сада на пустых столах

И судно лаяли овчарки

Словно на дальних берегах

Заглянет путник в сад пустой

Погладит бедную овчарку

Легко отыщет под листвой

Поднимет и заглянет в чарку

А там – Махроть

Всея Руси

Там где Энгельсу

Сияла красота

Там Столыпину

Зияла срамота —

А где Столыпину

Сияла красота

Там уж Энгельсу

Зияла срамота

А посередке

Где зияла пустота

Там повылезла

Святая крыса та

И сказала:

Здравствуй, Русь! Привет, Господь!

Вота я —

Твоя любимая махроть.

Вот Рейган изучил Россию

По картам вдоль и поперек

Любовью даже к ней проникся

Как к глупой девочке какой

Вот щас огромными руками

Возьмет ее чтоб отогреть

На жарком мериканском сердце

Глядь – перед ним она стоит

Махроть

Всея Руси

Она стоит Махроть-девица

Пред нею верткий Бао Дай

Он говорит: Девица дай!

А сам в гримасах корчит лица

Она же говорит: Бывало

Я многим некогда давала

Поляку некогда давала

Французу некогда давала

И немцу некогда давала

Что, помнишь сам, потом бывало

Согласен ли?

Когда Иосиф Сталин с гор кавказских

С его прямых столбов, небес прозрачных

От птиц, зверей, и змей и пчел певучих

Возговорил на Север дальний глядя:

Приди, приди, Махроть Всея Руси!

И тихо стало

И следом нежный голос раскатился

А что идти? Я здесь уже – и он

Почувствовал вдруг легкость в сочлененьях

И слабость, слабость, ломота в суставах

И вот уже лежит в хрустальном гробе

И смотрит во все стороны земли

И ясно

Качнется вправо гроб – и нету полумира

Качнется влево – и полмира нету

Качается, смеркается, мутится

И душно, душно вдруг – останови!

Остановил – а там и смерть уже —

Повеселилась Мать-махроть сырая

Огонь небесный и Махроть

Плывут над нашим полушарьем

Тот слизывает всяку плоть

А эта тихо утешает:

Не плачь, не плачь мое дитя

Все вечным счастьем обернется

Вот мать из темноты вернется

А там сибирская земля

Пухом ляжет

Кошачьей походкой Большого театра

И нежными жабрами Малого тьятра

И детскими воплями Детского тьятра

Кошачьими жабрами малой дити

Проходит живая всего посреди

Махроть

Всея Руси

Читая заповедь дигистий

Под смутным небосводом дат

Как очарованный солдат

В саду египетских династий

Губами чистыми как лед

На полстолетья замирая

Она шевелит черный мед

Ненареченного Китая

Обрубком полустений

В провалах шевеля

Наветчицей растений

Подружкой щавеля

И волчьим чаепитьем

Вонючим пастушком

И мощным бронетанком

И, Господи, прости

* * *

Она поет, поет, хоры подхватывают, растут, разрастаются, ширятся, звук нарастает, нарастает, становится невыносимым, и каждая поющая точка сама прорастает поющим хором, который тут же вступает и сам разрастается поющими точками, все, все тонет, тонет и само в себя все захватывает, все дрожит, содрогается, исторгая звуки на пределе звенящие: Слава! Слава! Радость! Радость! – это ода радости, это Бетховен, Бетховен, Бах, Чайковский, бетчайбах, чайбахвен, бетхачабахскиофьев, стравинхабехошостский, шостербухкеджов, шенбухстрашопцарт, Шоцарт, Царт, Ский, Кий, Ий, Ой, АЙ, Охамияадроза, Охали, Кали! О! О! О! О!

Краюшком уха, зернышком глаза

Вспоротой полостью рта

Жизнь поднимается розой Шираза

Ошеломляя с утра

Нежно-поющая, густо-шипящая

Рвущая мясо в лохмоть

Вот она вещая жизнь настоящая

Именем Бога – Махроть

Всея Руси

Неистовый рецитал

1990

Предуведомление

Ничего нового я не изобрел. Этот прием использовался издавна: во всякого рода заклинательной практике, затем футуристами, обэриутами и многими кем-то еще.

Да, особо должен оговориться, во избежание возможных и вполне, впрочем, справедливых упреков со стороны Всеволода Николаевича Некрасова (поэта замечательного и мной без всяких околоточностей вполне уважаемого), который тоже использовал этот прием.

От себя я только привнес всю сумму личных переживаний и экспрессивность артикуляции, обычно мне свойственную. Много это или мало? – я часто задумываюсь над этим.

Но если единичное человеческое существование не считать чем-то там таким несущественным, а феноменом вполне достаточным, допустимым и достойным если не внимания, то хотя бы жалостливого попущения, то вот я – существо, уж извините.

И нету, нету мне силы

Господи

Силы нет

Нету, нету, ну просто нету

Силы, силы нету, Господи

Господи, Господи, Господи, силы нет

Силы, силы, силы-силы-силы

Сиии-лыыы

Нееее-туууу

Ну, нет, нет, нет

И силы, и Господи, и нету

и нету, Господи! Господи! Господи!

Господи! Господи! Господи! Господи!

Гооосподиии! Гоооспооодиии! Господи!

Гоооооспооодиииии!

Силы, силы нет

Все, собственно

Я? Да?

Ты сказал? Я? Нет?

Нет? Ты ведь сказал!

Нет? а-а-аааа! нет?

Нет? нет? нет-нет-нет!

Нет-нет-нет-нет, нет, нет

Ты, ты сказал! ты сказал! ты сказал!

Сказал-сказал-сказал

Скаааа-заааал!

Что? нет? не сказал?

А как же? ты ведь сказал

И ты, и сказал, и я, и как, и же

и ведь, и ты, и сказал, и я

Что? нет? да? сказал? ты? нет?

Нет!

Ну, тогда нет

И тяжко-то как!

Как, как тяжко!

Неимоверно тяжко!

И тяжко-тяжко-тяжко!

И тяжко, и как, и неимоверно и безумно, и невыносимо

И безумно, безумно, безумно

Безумно так!

Невыносимо

Безумно, безумно тяжко

Тяжко (со вздохом)

Тяжко (открытым сильным голосом)

Тяяяяжжжкооо (крик, крик безумный)

И тяжко, и тяжко, и неимоверно,

и невыносимо

и тяжко, и голос, и сильный, и тяжко

и открытый, и крик, крик-крик-крик

и тяжко

Очень тяжко

Тяжело, прямо невероятно

Что и не сказать

И чтобы этого никогда не видеть

Не видеть-не видеть-не видеть

Этого не видеть совсем

Чтобы совсем-совсем-совсем

и совсем, совсем, совсем

Не видеть, не видеть! не видеть!

и совсем, и не видеть, и чтобы

и совсем!

Не увидеть! не видеть! Уйдите все!

Уйдите! уйдите-уйдите-уйдите!

Уййййй-диииитееее!

Всеееее!

Сооовсееем

Все

И все

Не надо! Не надо!

Пустите! Пустите! Пустите меня!

пустите! Вон тот!

Тот! тот! тот-тот-тот!

Вон тот! Пустите!

и пустите, и пустите, и тот

и вон, вон-вон-вон

и меня, меня-меня-меня

И что-вы-все-на-меня-на-меня

Пустите!

Пустиииитееее!

Меняяяяяя!

Меняяяяяя!

Музыыыыкааааа!

О, муууузыкаааа!

Она есть везде!

Пустите меня!

Вы что не видите – это же Ленин

Ленин это же

Это же Ленин, Ленин, Ленин!

Вы что, не видите!

Не Ленин? Как же не Ленин? Ленин!

Ленин? Ленин-Ленин-Ленин!

Вы что не видите? не видите!

Это же Ленин!

и Ленин! и вы! и не вы!

и Ленин, и видите! и это, и вы

и не Ленин

Не Ленин – не Ленин – не Ленин

Вы что не видите, не видите, не видите

Это же Ленин

Леее-ниииин

Лееениииин (тише)

Лееенииин (тихо)

Ленииин (совсем тихо)

Ленин (про себя)

И сплошной кошмар

Сплошной, сплошной, сплошной

И ужас!

Ужас, ужас, ужас, ужас

И сплошной, сплошной ужас

И кошмар

и все, и ужас, и кошмар, и сплошной

и кошмар, и все, и все

и ужас, и все-все-все

и кошмар

Да, да, ужас! уууужаааас! ужжжааас!

Кошмар потому-что-ты-не-делал-так-а-де-лал-ты-какбывсенаобо-рот

Нет! Нет! Нет! Нет! Нет!

и нет, и нет-нет-нет

и нет! и нетттт! и нет!

И нееет!

Ииии нееееет (безумно!)

Иии-ии-иии нее-ее-ее-т (непереносимо)

Ииии нееттттттт (безумно и непереносимо вместе)

И нет

А в общем-то – да!

Я думал о вселенной лучше

Лучше я думал о вселенной

Ну, лучше – и лучше, и лучше

И Господи, как я о ней думал!

Как, как, как я думал!

и как, и думал, и вселенная, и я,

и она, и думал, и я

и я, я, я

И-ду-мал-както-лучше о ней о все-ленн-ой-ой-да-думал – лучше я о ней

Думал-думал-думал (ну, понятно: думал!)

Нет, нет, нет, думал! (я и говорю: думал!)

Нет ведь-я-думал-о-вселен-ной-луч-ше-всех (он думал!)

Но Боже, Боже! Боже

Я дуууумал о нееей как нииикто друуугой! (да никто просто

и не думал!)

Боже, Боже, как я думал!

Я думал о ней! о ней! о ней!

Боже, как я о ней думал!

И видимо, все-таки что-то в ней изменилось в результате

Я не воровал, не воровал

Нет, нет, я не воровал

И не воровал, не воровал, не воровал

И я, и не, и воровал

Я просто стоял рядом

ведь стоял рядом, рядом, рядом

но не воровал, и стоял, и сидел и сидел

и ведь, и я, и рядом, рядом

и не воровал, не воровал, не воровал (а кто же воровал-то?)

не я! не я! не я!

Я-не-воро-вал потому что я не-воро-вал

А кто же?

я не воровал! не воровал! не воровал!

Яяяя

Неее

Вооо (высоко)

Роооо (выше)

Ваааал (еще выше)

Сууууукииии (совсем, совсем высоко)

Вот и все так – не воровал

А кто воровал!

Куда бежать-спасаться коммунисту

Когда во всех глазах он есть нечист

А что теперь? – ему бы надо чистым

Случиться бы! – а он вот – коммунист

Случившийся

Может и невинный

Но коммунист, коммунист, коммунист

И куда бежать?!

Куда спасаться!

Но бежать, бежать, бежать

бежать-бежать-бежать

И спастись

И нечист, нечист, и коммунист

И куда, куда бежать-то!

Но бежать, бежать, бежать

Бееее-жаааать!

Беее-еее-еее-жать!

Бежать!

Теперь, теперь, теперь!

и теперь, и теперь

и теперь-теперь-теперь

и теперь

И теперь-то уж что? – теперь уж и не теперь,

а все в прошлом

Подойди ко мне

Ну, подойди ко мне

Ну, ну, подойди, подойди, ну подойди

Ко мне подойди

ну, ну, ну

и ну, и подойди

и не бойся

Не бойся, не бойся, не бойся

Ну, ну, не бойся

Нууууу

Не боооойсяяя!

А?

А?

А?

Ну!

Не бойся!

Подойди!

Ну, подойди (обычным голосом)

Ну, подойди (с интонацией)

Ну подойди же (с угрозой, с возможным даже сползанием

в слово: Сука!)

Подойдешь?

Нет?

Как знаешь! (с определенной интонацией)

Ну, давайте, приветствуйте меня

Ну, ну, ну, давайте

Давайте, давайте, давайте же

Ну, приветствуйте

и приветствуйте, и давайте, и меня

и ну, ну, ну, ну

Ну, же!

Ну-ну-ну-ну-ну, ну-ну, ну

Нуууууу

Нуууууууу

Нннннуууууу

Привееетствууууйтеееее

Меняяяяя

Жееееее

Ну

Товарищ, я не могу оставить эскадрон

Эскадрон я не могу оставить

Не могу! не могу! не могу! – можешь!

Да нет же, не могу! не могу! – можешь!

Нет, нет, нет, эскадрон не могу оставить! – можешь

Ну, товарищ! – можешь

Товааарищ! – можешь

Да нет же! нет! нет! нет

и не могу, и оставить – можешь

и эскадрон, и могу, и я

и не могу, и могу, и не могу

и эскадрон

Не могу! – а он: можешь

Не могууууу! – а он: можешь

А я не могууууу! – на пределе почти

А он за пределом уже: можешь

Не жизнь ли, не жизнь ли наша

легкокрылая отлетает – плачу я

Я плачу: не жизнь ли! не жизнь ли! не жизнь ли!

Пролетает-пролетает-пролетает! – плачу я

И плачу, и плачу, и плачу

и жизнь, и отлетает, и я

легкокрылая, легкокрылая, Боже

и я, и легкокрылая, и я

и жизнь-жизнь-жизнь

И жииииизнь легкокрыыылаяяя!

И яяяя плаааачуууу!

И все-все-все! и все! и жизнь, и плачу

И яяяя плаааачуу! – плачут все

И всееее плааачууут! – плачет жизнь

И все плачут! – они смирились

А ноги-то раздвинь!

Раздвинь ноги-то

Ноги-то, ноги-то! ноги-то! —

Что ноги? —

Как что ноги? как что ноги? что ноги?

Раздвинь! Раздвинь! и раздвинь!

и ноги, и что, и раздвинь

И ноооогииии!

Нооогиииии!

Нооогииии (другим голосом)

Ноооооогиии (еще другим голосом)

Нооооогииии (совсем, совсем другим голосом)

и совсем, и другим, и голосом

голосом, голосом, голосом

и голосом, и почти, и совсем

совсем-совсем-совсем

и раздвинь, и голосом

голосом-раздвинь-ноги-совсем-и-другим-еще-голосом —

раздвинь

Ну, мастурбируй, мастурбируй!

Ну, прошу тебя, мастурбируй!

Ну, мастурбируй же, прошу

ну, про-шу-мастурбируй-руй-же

И прошу, прошу, прошу

и мастурбируй, мастурбируй,

и мастурбируй

Маст-маст-маст-мастурбируй,

и маст, маст-мастур-мастурбируй

Мастурбируй, мастурбируй – маааастуууурбииирууууй!

Ооооо

И что? – и ничего

Абсолютно ничего

Абсолют-абсолют-абсолютно ничего

ничего, ничего, ничего

И ничего, и абсолютно

и что? что? и?

Да ни-че-го

да-ничего-ничего-ничего

Абсолютно

Абсолютно

Ничего, а что? – а ничего —

а где? – а нигде

и все! все! все! все-все-все!

все-все-все-все-все!

Абсолютно (достаточно громко)

Абсолютно (потише)

Абсолютно (совсем тихо)

Ничего (опять громко с подвыванием)

Охххх! Охххх!

Охххх! Оххххх! Рхххх!

Ох, да не головушку

Клонит наш соловушка

Оххх! Оххх! Охххх

Ой, да ой-ей-ей! (выше) ей-ей! (еще выше) ей-ей-ей!

А Боххх! Бохххх!

Боххх! Баммм! Баммм! Бохххх!

Боххх! Баммм! Охххх!

Богу спросить не сссс кого

Соловушки советсссского

Окромя

Ты это сделал? —

Нет, не я! —

Но ты воспевал! —

Охххх, охххх! уж воспевал-то я, воспевал! и оххх! и воспеваллл! и оххх! оххх! —

Вот с тебя и спрашиваю! —

Ты Боххх! Боххх! Боххх! тебе виднее

Боххххххх

Я хочу! Я хочу!

Я хочу этого!

Ну, просто хочу!

хочу-хочу-хочу

Этого-этого-этого

это-ооо-гоооо

Я хочууу, хочу-хочухочухочу!

хочу! хочу! хочу! ххххочу,

хххоччччу, ххххочччччуууу

и хочу, и это, и я

и хочу, и просто, и я, и этого

этого, и я, и этого

И я хочу! – он хочет

Да, я хочу этого – этого он хочет

А что? – А то! —

Но я хочу! хочу! хочу!

Где? – Здесь! здесь! здесь!

Хоти! – хочу! – хоти! – хочу! —

ххххотиии! – ххххоччччу! —

ххххоттти! – и ххххочччу!

и буду, буду, буду!

Буууудддддууууу!

Хххххоттттеттттть!

Эээээттттоооогоооо!

Вот так вот все! —

Да все

Всеотзывчивость русской бритвы

1991

Предуведомление

Конечно же, эта книга о любви, заостренной столь неописуемо, что входит она в свой предмет без видимого даже порой осознания им самим этого и обнаруживаемая столь глубоко в себе впоследствии, что и является причиной почти обморочного восторга и ужаса. Национальная же окраска ее не есть проявление чрезмерного высокомерия или ориентальной необязательности, но просто в местных условиях не затмеваемая и не противодействуемая ничем и никем, проявляется она во всей своей остроте и покоряющей, проникающей, овладевающей почти безжалостности, и в этой самозабвенной ее красоте в момент бессознательного расширительного самоощущения явлена она всему остальному миру порой как ужасом дышащий мрак, порой как мистическое перекрытие островков отчужденности и спасение, и не отличает она в эти минуты нефиксированного самоотождествления внешнего от внутреннего, своего от чужого, и через то обволакивающа и всеотзывчива.

1

С чего начнем? —

С чего? —

С женского! —

Со всяко-женского? —

Нет, с велико-женского! —

Скажи, скажи мне, что есть велико-женское? —

Мать! —

Еще! —

Жена, Сестра! —

А еще? —

Все! —

Ну, так уж все! —

Ну… —

Ну, ну! —

Ну, Родина, Отчизна! —

Еще! —

Земля! —

Еще! —

Не мучай меня! —

Еще! —

Ну, Земля, Земля, Почва, Трава! —

Еще! —

Не могу! —

Можешь! —

Не могууу! —

Можешь, можешь, я вижу, только это маленькое,

волосатенькое, вертикальное, условное мешает тебе! —

Какое такое? —

А такое, плюшевое и твердое, набитое опилками! —

Ну и что, что? Я устал, устал! я не могууу! —

Можешь! —

Не могуууу! не могуууу! —

Вот теперь можешь! —

Да, вот теперь могу! —

Так, дальше! —

Мысль, Могила, Могила! —

Правильно! —

Тьма, Потьма, Пропасть, Хлябь, Слизь, Слякоть! —

Да, да, слякоть, слизь, махроть! —

И Кровь! —

Да, да, кровь! но и что-то святое чистое! —

Да, да, Мечта! —

Правильно! —

Ясность, Ясность! Синева и Прозрачность! —

Правильно, структура, структура, структура! —

И Конструкция, и Архитектоника, и Соразмерность! —

Но и Партия! —

Я устал! —

Нет, нет, Партия, Воля, Страсть! —

Я устал! —

Нет, нет, Страна, Конституция! —

2

Детка бритвою играла

Оступилася легко

Глядь – а бритва и пропала

Ищет папа, ищет мама

Ищет врач и далай-лама

Ан вот – бритва глубоко

Запрятана

От них хитрых

Одному Боженьке покажу

3

Кто лезвие на лезвие наложит

И поверх слона заставит пробежать —

Тот может все! но даже тот не может

Мою живую душу обежать

Как целостное

Он только к ней лишь с бритвою как жмых —

Она же бритвой бритв, ломая бритвам их

Наитончайшее

4

Так между битвами и битвами

Мы все тогда питались бритвами

Уж как увидим: опереньем

Блеснет где – мы туда бежали

Хотя, конечно, понимали

Что все они – лишь порожденье

Той, единственной

5

Изольда где с Тристаном бритым

Вдвоем ложились на манеж

Между собою клали бритву

Она светилась тихо меж

Впиваяся обоим в бок

Без слов, и только знает Бог

Что от этого рождалось

6

Она лежала на постели

В сиянье простыней оправлена

И кромка лезвия блестела

Вверх острием своим направлена

И он возлег едва дыша

И она внутрь его вошла

Раздвинутого

7

Она вошла – они сидели

И все смотрели на нее

Внимательно

Над ними бритвы их висели

Над ней светилася ее

Бритва

Но вот один лишь легкий взмах

И глядь – уже в ее руках

Все бритвы

8

Дальше выстраивается ряд:

бритва, лезвие, полотно, скальпель, игла, гвоздь, отвертка, напильник, заточка, стамеска, топор, пила, коса, сенокосилка, крик зайца в высокой полегшей траве, нож, тесак, клинок, кортик, мятежный броненосец посреди бушующей стихии, кинжал, стилет, финка, ночь, фонарь, аптека, струйка крови сквозь пальцы руки, вжимающей в живот свежевыполненную рану, палаш, клинок, штык, враг на кончике штыка – значит, нет врага! сабля, шпага, рапира, гильотина, Дантон, Марат, Дзержинский, карающий меч революции, Бухарин, Тухачевский, Сталин, Бухарчик, совесть партии, слезливая гадина, челюсть акулы, пасть льва, плюшевый медвежонок в зубах волка отмщения, ружье, автомат, пулемет, свист режущих лопастей, сверкающие крылья неизбежности, неодолимость, необходимость, мгновение, вспышка света и слабое облачко пара отлетающее от вспучивающейся поверхности

10

Задуманная как Тибет

Возможной божеской ловитвы

Москва вздымает свой хребет

Секущей високосной битвы

Чтобы идущий на Восток

Или на Запад или прочья

Всегда б подрезал свой росток

До уровня Адылипр Очья

Ей единственного на всех заданного

Как пелось в древних песнях о Милицанере

Я к вам пришел живой небесной бритвой

Чтоб разделить, а не объединять

Чтоб слева шмякалось о землю все земное

А справа чтоб светясь висел конструкт

Государственности

А я в крови стоял посередине

Ведь кто поймет?! а кто поймет —

Поймет!

11

О, взрежь мое точное нечто

Чтоб было – неточные два

Раздвинутые едва

Чтоб лезвие бритвы конечной

Лишь сунуть и тут же – назад

Чтоб было как прежде, но сад

Цветущий

Внутри забезумствовал

12

Среди второй Бхагавад-Гиты

Арджуна-Ленин зрит лингам

Разверстым ртом он мечет бритвы

Срезая головы врагам

И возвращаясь с легким пеньем

Над светом русских деревень

Они ложатся опереньем

В дважды обернутую тень

Его крыла

13

Чапаев скачет на коне

Размахивая острой бритвой

А после в комнату ко мне

Вползает с тихою молитвой:

– Прости! Прости! я не хотел!

Я думал, будет все иначе! —

– Вставай, несчастный, и скачи!

И пой! и продолжай, что начал!

Уже ни тебе, ни нам нет иного пути

14

Хотите ли вы Бритву? —

Спросили как-то нас

Нет, мы хотим хуитву! —

И возникла сей же час

Пред нами

Но страшнее во сто крат

Бритвы

Поскольку бессмысленная к тому ж

15

Далее выстраивается ряд:

бритва, острие, стремительность, опережение, проникновение, пророческий призыв и вскидывающиеся в призыве руки, прикосновение неведомого, отталкивание явного, очищение и восторг, мгновенное решение, озарение, откровение, открытие невозможных доселе возможностей – таблица Менделеева, теория Эйнштейна, скорость дней и событий, вихри национальных порывов, сталь государственной воли, наши, ненаши, ничьи, всеобщие и запредельные, Гитлер и клюв клекочущего орла, Сталин и прозрачный взгляд рыси, и скульптурная воля великого Александра, и замертво откинутый пурпурный плащ Цезаря, воля и кулак, явление истины в образе маленькой голой девочки, прозрачная вода, холод, Тибет, чаша, снег и снег, и снег и снег

16

Еду, еду на коне

Сабелькой играя

А навстречу едет мне

Бритва молодая

И поводья теребя

Говорит гарцуя:

– Дай-ка, миленький, тебя

В губы поцелую

Ради Сына и Отца! —

И меня целует

А поперек моего лица

Роза расцветает

Несравненная

17

Мне нету пользы в малой бритве

Ко мне приходят не за этим

В особенности, скажем, дети

Они для будущей битвы

Приходят как нарыв созревший

Кто взрежет их и скажет: Дети!

Вы готовы!

18

Иду, она за мной бежит

Как маленькая собачонка

Бритва – веселая девчонка

И пристально в глаза глядит

Я говорю ей: так и так

Иди туда и сделай то-то! —

– Ведь страшно! – говорит – А то!

На то и есть наша работа

Практически, метафизическая

19

А Вечность? —

Да, да, конечно! —

А Беспредельность! —

Да, да! —

А Непредставимость, Неулавливаемость, Необозримость? —

Конечно, конечно! —

А Немыслимость, Неуловимость, Неисповедимость? —

И это, и это! —

А Запредельность, Переизбыточность, Доизреченность? —

Вот, вот!

А Смерть? —

Не надо! —

Надо! надо! —

Не надо! —

Как же? – нааааадо! —

Нет, нет, не нааааадо! —

А Бритва? —

Да, да, Бритва! —

Конечно, Бритва! —

Бритва, бритва! —

Точно, брат – Бритва! —

Да, да, брат – Бритва! —

Уж точно – Бритва! —

Бритва! Бритва! —

Она, родная! —

Бритва! —

20

Бритва великая, бритва родимая

Бритва – родная земля

Словом неведомым славно водимая

Вот, ты уже издаля

Видна

Вот за лесами ты, вот за морями ты

Солнцем великим встаешь

Словно Есамиты, словно Орямиты

Голосом страшным поешь

Бритва родимая, бритва великая

Бритва – любимая мать!

Режь нас серпами ты, ешь луноликая

Нежь и роди нас опять

Такими же

Новый волк

1992

Предуведомление

Новый волк – в смысле, новый взгляд. Взгляд, конечно, не на волка. В традиционно-сложившемся бестиарии (по причине ли особой жестокости или враждебности всем фратрии или племени с тотемом волка, по иным ли, более поздним причинам) волк всегда являет собой тип злодейский (отнюдь не по причине хищности – полно других хищников не наделенных чертами злобности и жестокости). Соответственно, тот социальный тип, в предыдущее время геральдически обозначенный как волк в наше время выходит из тени социальной негации. Оставляя на нем опознавательные знаки волка, попытаемся по-новому понять и описать их. Подобно таким же попыткам в недавнее время биологов и этологов.

Не ложися на бочок

Придет маленький волчок

Сузит серенький зрачок

И ухватит за бочок

А у ней не стало силы —

Улеглася и молчок

Пришел маленький волчок

Да и хвать ее за бочок

А потому что она – Россия

Устала она

А он – молодой, у него все впереди

Мне мать-волчица говорила:

Иди и стань великим городом! —

Ах же ты, старая мудила! —

Отвечал я ей ритуально-оскорбительно —

Я выбрил голову и бороду

Зарыл среди пустых полей —

Здесь будет город, но моей

Противен воли

И я позволю

Ему быть таким

Он маленький волчок, так рано

Его отняли от груди

Что тексты Веды и пураны

Уже остались позади

Нераскрытыми

Он сам себе теперь по силам —

Тибет, парлайя и Россия

Нынешняя

Им самим собой из несвоего себя на пробу сотворяемая

ИЗ ДРЕВНЕГО

Наша девушка скачет, наша девушка пляшет

Появился дружок у девушки нашей

Новой формации

Он ее не обидит

Он и власти обидеть ее не даст

Он видел власть в известном виде

А его в новом свете увидела власть

Совсем недавно

У него есть сила и сметка

И ему приглянулась соседка

Вот так это было

Распустился цветик нежный

Скажем

Подошел к нему медведь

Раньше это был бы Брежнев

А теперь не знаешь ведь

Кто и подойдет —

Ельцин ли? Кравчук? Назарбаев? а, может, и Хазбулатов!

может Гамсахурдия, а! Руцкой, может, а? Невзоров, Невзоров, возможно!

Ах ж ты бедный мой! – бывало

Скажет Брежнев

А теперь – как ни бывало

Не знаешь, что и скажут

Знакомое что-то

1993

Предуведомление

Ну, естественно, естественно, все это знакомо и как события (по факту их запечатления в различных историях), да и по многочисленным их объявлениям в различного рода художественных интерпретациях. Да и по моим собственным упражнениям на их счет. В этом смысле, даже их чрезмерная употребительность в пору актуальности большого местного мифа, одела их в некоторую усталость и, казалось, вовсе уже отменила. Но как известно, любой жизненный феномен проходит три стадии: 1 – натуральная приятная жизненность, 2 – стадия трупа, что противно и трудно переносимо, и 3 – кости, череп, мощи, что снова входит в культурный обиход, обладая уже обаянием вечности и некоторого безразличия к бросаемым на них пристрастным взорам.

Вот мне и представляется, что все эти мотивы, да и я уже сам вместе с ними перешли в стадию белых и непопрекаемых костей.

Мы вместе с тобой в гитлерюгенд

Ходили в четырнадцать лет

А после военные вьюги

Навеки и самый твой след

Замели

И пальцев прозрачных и узких

Твоих никогда не вернуть

Но из-под коричневой блузки

Едва проступавшую грудь

Твою

Я и поныне помню

Один под солнцем полуденным

Врагами, другами оставленный

Он едет на коне – Буденный

И руки с саблей окровавленной

Усталый не приподнимает

Не может

Внезапно он припоминает

Как один старый генерал

Скобелев

Оглядывая даль в восторге

На грудь ему шестой Георгий

Рукой дрожащей прикреплял

И еле слышно говорил:

Так держать, есаул! —

Есть, Ваше Высочество!

Шли мы полем вдоль пшеницы

Нам глаза клевали птицы

Комсомольские отряды

Сдвинув кепку на висок

Проходили где-то рядом

Уходили на Восток

А оттуда к нам назад

Черный, словно агат

И прохладнее водицы

Возвращались – всюду птицы

Пели

И все тут же забывали

Помнишь, помнишь, в Фермопилах

Наш товарищ, пионер

В матросочке

Подавая всем пример

Синей кровью окропил он

Воды, пинии и скалы

Уж потом его искали

Но не могли найти —

Исчез

Испарился словно

Когда великий Апеллес

Писал, соперничая с Шиловым

Картину: Сталин с Ворошиловым

В Апеннинах

То —

Откуда налетев – невесть —

Птицы глаза им поклевали

За живых приняв

И правильно – и заслужили —

Тогда птицы правильно понимали как метафизический, так

и нравственный план изображенного

Разве плохо было в пионерах

Мы в поход ходили, жгли костры

От любого чистого примера

В обморок бросало нас – остры

Были

Переживания нашего незахламленного персональными

ужимками детства

Что мы знали?! – мы немного знали

Но твердо

По ночам играли у костров

Выпуклыми честными глазами

Честно вынутыми у врагов

Из их страшных глазниц

Неопределяемое интересование

1998

Предуведомление

Действительно, определение «интересование» не совсем точно описывает тот болезненный феномен странного пристрастия человечества к подобного рода необъясняемым спасительной обыденностью явлениям. Как правило, мифологии и религии тоже весьма неубедительно трактуют подобного рода проявления человеческой, квазичеловеческой и нечеловеческой натуры. Естественно, что применяемое нами условно обозначение национальности носителей подобных метаантропоморфных сдвигов является просто уловкой простой социальной антропоморфности приписать некие странности странным, сторонним, иностранным. Прямой, мужественный и честный взгляд, понятно, отбросит эти милые, хоть и простительные, ужимки нашей антропологии и провидит за всем этим реальные черты, экстраполяционный профетизм, способы медленного отмирания милого антропоморфизма, побеждаемого неким, если… (Страница рукописи утрачена.)

Интересен вид русского с фасеточным зрением

Интересен вид немца с фасеточным зрением

Интересен вид немца, сведенного к осязанию

Интересен вид немца с прободающим насквозь позвоночником

Интересен вид японца, закатанного в колобок

Интересен вид русского раскатанного в колобок

Интересен вид русского, с проходящей сквозь него под углом огромной безразмерной секущей плоскостью

Интересен вид француза со стеклянными когтями, оттянувшими на себя всю жизнь

Интересен вид англичанина, колеблющегося между видом саранчи и многопарусного фрегата

Интересен вид турка с перепутанными мышцами ног и рук

Дважды интересен вид русского вдавленного в пупырчатую оболочку

Просто интересен чем-то осыпанный датчанин

Но интересен и вид скворца, назначенного финном

Интересен вид таиландца с недоразвитыми глазами

Интересен вид танзанийца прокрашенного насквозь

Интересен вид русского, выращенного из боковой жилы другого русского

Интересен вид немца, в свою очередь произошедшего от этого русского

Интересен кошачеобразный вид прооперированного австрийца

Интересен вид причаленной к русскому левой ноги француза

Интересно видение печени саблевидного испанца

Интересен вид нанайца, сведенного к точечному уколу

Интересен вид двух патагонцев, не делающих различия между собой и горсткой просыпавшегося сквозь их решетчатые колени дымчатого пепла

Интересен вид такого же грузина

Интересен вид еще более усугубленного магометанина

Интересен сам по себе вид апофатика

А разве неинтересен вид трехглазого

А разве неинтересен вид избежавшего тотального уничтожения

А разве вам неинтересен вид всеобщего русского с черным квадратом себя в своем сердце

А разве неинтересен вид исландца со светящимися пальцами правой ноги, выточенными из метеорита

Или неинтересен вид немца присыпанного зеленоватой пудрой Лиллы

Интересен, интересен

Или тибетец, мелькнувший косточкой в разгоняющемся колесе превращений

Интересен, интересен

Воистину интересен туркмен в каменноугольной тюбетейке

Интересен, интересен

А уж как интересен русский с жилами, прорезающими насквозь весь организм

Интересен и немец в разглаженном состоянии

Интересен и вид китайца, сросшегося пяточной костью с 28 миллионами других китайцев

Интересен и я среди них

Интересен я, собранный из костей

Интересен я, начертанный сапфиром на мочевом пузыре племенного быка

Интересен я восьмиугольностью проявлений

Интересен немец с невероятной скоростью перенесшийся в мизинец

Необычайно интересен американец совокупляющийся с непроницаемостью

Интересен индус как заяц пробегающий все перечисленное

Интересен я самому себе

Интересен я, интересующийся всем этим

Интересен я через интерес всем этим становящийся интересным

Интересен я любому, интереснее меня

Интересен повод

Интересен повод немца

Интересен русский как повод немца

Интересен американец по поводу немца

Интересен американец по поводу африканца

Интересен африканец по поводу американца

Интересен русский, встречающий повод этих интересов

Интересен вид малайца с раструбом в бесконечность

Интересен предок малийца в кастильце, растворившийся в нем как соль

Но интересен и содрогнувшийся немец

Но не менее интересен и опустошенный русский

Интересен американец, как предмет и цель стоматолога

Интересен совладавший с собой итальянец

А ведь как интересен продленный в сингулярность русский

Интересен и я как модуль перехода в эту сингулярность

Интересен вид француза, лишенного обратной стороны

Интересен грек измеренный темнотой

Интересен русский в зверских представлениях немца

На зависть интересен еврей, сложенный из мельчайших кусочечков

При том, что интересен и сенегалец, отразивший вероятность своей историчности

Интересен араб с могучими крыльями век и яйцами глаз

Интересен, интересен и сам подход

Интересны тонкости подхода

Интересны тонкости подхода тьмы к русскому

Так вот

Интересен русский с левой рукой проросшей сквозь правый бок, и правой рукой, проросшей сквозь левый бок

Интересен немец, осмысленный своей тотальной кистью

Интересен вьетнамец, посчитавший себя корейцем

Интересен, кстати, и я, обнаруженный ровно посередине между корейцем, опять переходящим во вьетнамца, <и>лаосцем

Интересен вид мексиканца с высоты полета Коатцкоатля

Да, уж интересен

Интересен, правда не очень, чех внутреннюю оболочку мозга натянувший на наружный череп

Интересен поляк, думающий, что он интересен собой в своей чистоте

Интересен аргентинец, имеющий в запасе пару своих неиспользованных организмов

Но интересен и я, узнавший это от аргентинца

Интересен русский, сквозящий сквозь малое и большое

Интересен русский, сказавший: Мама, мама, я пропал! Спаси меня!

Интересна мама русского, отвечающая ему долгим мучительным взглядом

Интересен крик немца над вершинами Альп

Интересен полет окуклившегося зрачка тибетца над вершиной Джамалунгмы

Интересен, интересен русский

Интересен, интересен русский во всех модификациях

Интересен и немец во всех своих модификациях, кроме одной

Интересен, интересен такой же англичанин

Интересен, интересен, интересен

Интересен я, интересен турок, интересен поляк, австриец, чех, сенегалец, африканец

Интересны, интересны вторые и третьи уровни модификаций

Интересен многоуровнево-модифицированный русский

Интересен я как модуль многоуровневой модификации

Вдвойне интересен несподобившийся

А в общем-то, никто не интересен

Фантасмагории обыденной жизни

1983

Предуведомительная цитата

Кто он? Кто он? Что так стонет?

Что так жалобно поют?

Ведьму замуж ли хоронят?

Домового ль выдают

Властям?

Когда сижу в столовой многолюдной

А рядышком народ шумит

Одна меня мечта томит

Мне остров представляется безлюдный

И птица одинокая парит

И тишина, но тучи набегают

И гром гремит, и молния сверкает

На месте прямо птицу убивает —

Такая вот мечта томит

Меня

Мне нежный голос комариный

Мне летним вечером и странным

То голосом мне шепчет Анны

То имя шепчет мне Марины

А то взлетая в поднебесье

Все звоном заполняет страстным:

Не плачь, дитя, не плачь напрасно

Твоя слеза на труп безгласный

Живой росой не упадет…

А то и вовсе пропадет

Повседневное и жуткое

Гортензии цветок кудрявый

Напомнил живо мне о том

Как в детстве я гулял кудрявый

Под ручку с ласковым котом

Он был огромный и с косицей

С гигантским струганным крылом

Пред ним бежали ассирийцы

И немцы, но уже потом

И холодела вся природа

И горный замерзал поток

Когда являла его морда

Небесный неземной цветок

Полакомиться кот сметанкой

На кухонный взобрался стол

Вдруг словно слышит где-то стон

И слышит выстрелы и танки

С железным грохотом стальным

Цветущим движутся Парижем

И Лондоном – все ближе, ближе

И дамы ручками плескают

Кричат по-русски: Вас ист дас

Невидимый расширив глаз

Их медленно в себя впускает

Кот

Как бедный человек страдает

Когда болезнь к нему приходит

И громко песню запевает

И ярким хороводом ходит

Она, она не понимает

Его физические муки

Она поет, раскинув руки:

Он мой! Он мой! Не подходи!

Он у заветного порога

И счастье ждет нас впереди

В струях огня, в огне восторга!

Но доктор вызванный приходит

Лекарством остужает кровь

И оскорбленная уходит —

Такая жаркая любовь

Нам не по силам

И как кошачий стон от уст Милицанера

Так ворон отходил от мертвого меня

Недалеко, поскольку высшей мерой

Мы все очерчены в пределах жизни дня

Мы все подвластны под ее размер

И я, и ворон, и Милицанер

Отчасти

Вот он ходит по пятам

Только лишь прилягу на ночь

Он мне: Дмитрий Алексаныч —

Скажет сверху – Как ты там?

Хорошо – отвечу в гневе —

– Знаешь кто я? Что хочу? —

– Даже знать я не хочу!

Ты сиди себе на небе

И делай свое дело

Но тихо

Преогромнейший медведь

Западного полушарья

Руку тянет к нам и шарит

И не отвертеться ведь

А навстречу медведь другой

Полушария восточного

Когтем лязгает отточенным

Грозно топает ногой

И пошли тут меж собой —

Пели, выли, рвали, грызли

Белый черный, бурый, гризли

Красный – самый вот такой

Господь листает книгу жизни

И думает: кого б это прибрать

Все лишь заслышат в небе звук железный

И словно мыши по домам бежать

А Он поднимет крышу, улыбнется

И шарит по углам рукой

Поймает бедного, а тот дрожит и бьется

Господь в глаза посмотрит: Бог с тобой —

Что бьешься-то?

Вот красавица зима

Расправляет свои крылья

Рот приветливо открыла

Зубы пробует она

Мы испуганные врозь

Ну давай в ответ кусаться

Биться, на стену бросаться

Глядь – покусано насквозь

Все вокруг

Пустынны улицы людей

Висят домов намокших шкуры

И словно куры, строя куры

Огромных туч лохматых дуры

Спешат на празднество блядей

В ближайшия комендатуры

Расположенье

Всю землю взглядом огибая

При этом даже погибая

В уме держа ее размер

Стоит живой Милицанер

И где ни бросит не спеша

Серьезный взгляд свой – поневоле

Повсюду образует шар

Как образ совершенной воли

Не жизнь, не жизнь

А ветка сакуры

Не правда ли, скажи

Словно поездки загород

Когда колышется Фудзи

Над подмосковною землею монастырскою

И в воздухе осеннем Монастырский

Проносится с коротким звуком: Дзынь

Небесным зайцем

На счетчике своем я цифру обнаружил —

Откуда непонятная взялась?

Какая мне ее прислала власть?

Откуда выплыла внаружу?

Каких полей? какая птица?

Вот я живу, немногого хочу

Исправно, вроде, по счетам плачу

А тут такое выплывет – что и не расплатиться

Вот гром расцвел как свежий куст

Темно-багровых роз

И молнии большой укус

В живое тело взрос

И снизу всплакал зверь земли

Дугою выгнув бровь

И пал подлизывать их кровь

В своей густой пыли

Вот птица бродит возле пруда

А пруда поперек запруда

По воле партии-народа

Воздвигшего сию преграду

Да не запруда, а плотина

Не прудика вот, а потока

Да и не птица, а картина

Все электрического тока

Небесной лампы Ильича

И даже в сакле басмача

Бывшего

Вот великий праздник праздничный

У окошка я сижу

В небо высшее гляжу

И салют там вижу праздничный

А над ним цветочек аленький

Невозможный расцветает

Следом сходит Будда маленький

Всех крестом благословляет

Тут же наступает тьма

Как кошачий орган жуткий

На коротком промежутке

Все срывается с ума —

Вьется, рвется, цепи гложет

Пропадает, но не может

Только я сижу здесь маленький

Словно тот цветочек аленький

Нетленный

Вот тварь тут полуразрешенная

Скользит, пытаясь спрятать зад

Спиною мокрой чуя взгляд

Губительный, почти испрошенный

В нее глядящий через коршуна

А коршун-то и рад

Нет, мир не так уж и убог

Когда в любую щелку глянешь

За угол за любой заглянешь

И видишь – вон сидит там Бог

Как пташка малая тоскует

Лукавой ласкою глядит

А то как вскочит, как помчится

И снова нету никого

Вот, скажем, на ногах хожу

А что я им, ногам-то рослым —

Какой-то верхний недоносок

И даже лучше коль сижу

На что им этот верхний ряд

На что им этот верхний рот

Они ведь правы, как народ

И через них приговорят

Коль надо

Эко чудище страшно-огромное

На большую дорогу повылезло

Хвост огромный мясной пораскинуло

И меня дожидается, а я с работы иду

И продукты в авоське несу

Полдесятка яичек и сыру

Грамм там двести, едри его мать

Накормить вот сперва надо сына

Ну, а после уж их замечать

Чудищ

Вот баба напилась как мышка тихая

Над нею вот коршуном Милицанер

Кружит он любой принимая размер

Она же как мышка – ни бьется, ни хает

Да ей не подмогой родная земля

Ему ж его небо – любого размера

От тьмы – до Единственного Милицанера

И снова от тьмы – до свеченья Кремля

Лев возлежал на берегу реки

Меланхолическим движением руки

Он на песке как на сыпучей книге

Начертывал живое слово нигиль

Что он имел в виду? или осоловев

Начертывал, что в голову придет

А время между тем как он чертил идет

Он все-таки прекрасен этот лев

Не наш

Вся-то местность затуманилась

Не видать кругом ни зги

А слезой око отуманилось:

Где ты, милый мой Мизгирь! —

Плачет бедная Снегурочка

А немец Зингер подошел:

Ты не плакай, бедна дурочка

Все есть очень хорошо

Слушай нас, немцев

Кабы русские девицы

Все могли летать как птицы

То летели б за бугор

Кто не пойман – тот не вор

Так они б себе летали

Милых сердцу вспоминали

Да вдруг вспомнят про Сибирь

Ах, кто не пойман – тот не вор

Да в Сибири той немилой

Тоже, тоже полно милых

Уж какой тут свет-бугор

Кто не пойман – тоже вор

Вот Рейганы напали на меня

А Картеры им сбоку помогали

И я бежал спасения не мня

Но вдруг раздвинулись густые дали

И вышел зверь огромный и прямой

И руку волосатую поднявши

Вскричал ужасным голосом: Он мой!

– Я твой! Я твой! – вскричал я не сознавши

Что делаю

Птичка порхает над градом Петра

Над величавой Москвою

Лев просыпается ранней порою

Под мавзолеем Кремля

Рыбы уносят в глухие моря

Память последнего Чили

Все это я! Это я научил их!

Вот я – берите меня!

Подняв тяжелых два крыла

И подобрав худые ноги

Вот Рубинштейн с лицом орла

Летит над видимым немногим

И точит левый глаз о клюв

И молвит: Вот они – их нету

Уж сорок лет я их ловлю

По обитаемому свету

А их нету

Сорокин резвится вдали

Барашком по траве катаясь

Потайных органов земли

Устами острыми касаясь

И вот оттуда как змея

Выходит червь воспроизводства

И говорит: Вот в полный рост я!

– Я знаю, знаю, гибну я —

Отвечает Сорокин

На дне сомнительных веков

Ввиду потусторонних шествий

С крестцом поросшим мощной шерстью

Ни Кабаков, ни Кабаков

Сидел он лапой тыча в харю

И сокрушался как вдвоем:

А что, товарищ Пригов, хаар ю?

Все жив? А то может и помрем

Для счастья-то

Булатов грозный, не губи

Мою погубленную душу!

Но он хвостом лишь крепче бьет

Плотнее прижимая уши

На лапках скрюченных сидит

Его астральное же тело

Уже летит, уж улетело

И сверху строго так глядит

Страшно!

Да всем страшно

Вот Штейнберг насекомой лапой

Взял треугольник и понес

На небеса с улыбкой светлой

А там полно своих таких

Что делать? – так вертайся к нам

Летай над нами крылышкуя —

А мы и не в обиде

По крови чистый он еврей

А вот по лимфе? по гормонам?

По мясу? большинству костей?

Трем четвертям своих частей? —

Он нечто страшное такое

Сперва косматою рукою

Он лезет вглубь земной породы

Выдавливая там глаза

Потом остекленелой мордой

Упершись прямо в небеса

Он ревом звезды рушит вниз

И где-то там, над Анадырью

Где он один стоит смеясь

В образовавшиеся дыры

Течет космическая грязь

Он в ней купается смеясь

Немыслимый

Непонятно кто

Ярко-красною зимою

Густой кровью залитою

Выезжал Иван Васильич

Подмосковный государь

А навстречу подлый люд

Над царем давай смеяться

Что плешивый и горбатый

Да весь оспой исковеркан

Два царевых человека

Ой, Малюта да Скурата

Два огромные медведя

Из-за детской из-за спинки

Государя выходили

На кусочки всех порвали

На лохмотья, на прожилки

И лежит чиста-морозна

Ярко-красная дорога

На столицу на Москву

Вот количество несчетное

Тараканов бью живьем

А один из них кричит:

Стой, я знаю Звездочетова!

Он мне родственник прямой! —

– Так живи! А этот, рядом

Знает можт кого из наших?

Нет? Так пусть и мрет живьем

Булатов, скажем, мне не нравится

Или Чуйков вот мне не нравится

Или вот Кабаков не нравится

А вот сиди и уважай

А почему? – а потому что мафия

Чуть что – зарежут тут же мня

И тихий охладелый труп

В Москву-реку под лед засунут

Придет весна в расцвете сил

Они ходить будут смеяться

А ты откроешься под льдом

Ужасный, синий, полуцелый —

Кому такой ты приглянешься? —

Никому

Даже себе

Качаясь на травинке вящей

С большой кошачьей головой

Сидел Орлов и над собой

Увидел птичку он летящу

Он лапой хвать ее скорей

По рылу, да не тут-то было

Она взвилася как кобыла

Та птичка-то была еврей

Летучий

А вот Милицанер как тигр

Бросается спасать ребенка

Который среди детских игр

На лед реки ступает тонкий

Вот спас и снова на посту

Стоит как будто в землю влитый

Стволом огромным эвкалипта

Иль птицей Рага на лету

Уже корнями в небо влитый

Стоит

Врагов жестоких одолев

Как некий насекомый лев

Стою я среди многих трупов

Невидимых для тварей крупных

Но это как еще сказать

Коль угол зренья изменить

То будет, мать твою едрить

Едрить твою здесь будет мать

Такой здесь ужас от меня

Крупный

Силы человеческие неземные

1985

Предуведомление

В интересное время мы живем! интересно живем! Говорим, разговариваем! Говори! Говори! – говорю я себе – да не заговаривайся разговаривая! В смысле: и так вот можешь, и эдак! А ты вот какое-нибудь, пусть и чуждое поначалу, чужое, незнакомое, неловкое – возьми на себя, да и неси как крест! А то – и это ему хорошо, и то! Нельзя так! Нельзя! Крест! Крест нужен! Без креста нельзя! Нам без креста нельзя!

Вот я сижу необозначен

Гляжу в приятный тихий зал

И кто бы супротив сказал —

Никто! Никто!

Но кто это, но кто там плачет? —

Кто? Кто!

Кто-то и вправду плачет: Аоэоейя! Аоэоейя!

Да, да, я узнаю! я знаю

Сухотин плачет в Гималаях!

Кто-то еще плачет: Аоэоейя! Аоэоейя!

А вот мое дитя ребенком

На Западе рыдает громко

(и слышатся, слышатся, растут всеобщие рыдания незапланированные, рыдания зала всего! всего зала! вот, вот в Африке кто-то плачет! кто? кто это! да, да, узнаю – Кабаков в Африке плачет! Орлов в Пиренеях! Алексеев в Альпах! Чуйков на Мысе Доброй Надежды или в Китае! Господи! все, все, все, весь зал, весь родной и весь родимый и весь рыдает, и рыдает, и рыдает весь, весь рыдает, рыдает просто!)

Я: А что вы рыдаете?

ОНИ: Нам жизни, жизни, жизни нет

(рыдают, рыдают они)

Я: А что вам, что вам жизни нет?

ОНИ: А нам померкнул белый свет!

(рыдают они и бьются, бьются, волосами воздух разметывая!)

Я: А что померк вам белый свет?

(и действительно: почему так вдруг ни с того, ни с сего вдруг, сразу, не мерк, не мерк и вдруг померк, везде и вдруг, и везде, и сразу померк, и вдруг!)

ОНИ: А у нас душа, душа болит! душа, душа болит!

Я: Я слышу!

ОНИ: Душа болит!

Я: Я слышу!

ОНИ: Душа болит!

Я: Не надо повторять! я слышу!

ОНИ: Но ведь болит! болит! болит!

Я: А где, где у вас душа болит?

(с ужасом предвещающим спрашиваю я, а сам сжимаюсь, сжимаюсь, приуготовляясь вроде!)

ОДИН: Вот здесь, вот здесь душа болит!

(руками за сердце левое схватываясь – страшно и убедительно!)

ДРУГОЙ: Вот здесь, вот здесь болит!

(за живот в муках схватываясь!)

ОДИН: Нет, здесь болит!

ДРУГОЙ: Нет, здесь болит!

(вперемешку, вперебивку, заглушая друг друга и перелетая друг через друга, восходя друг над другом, взмывая голос свой вверх, к небесам обращенный: нет, здесь! нет, здесь! нет, здесь! нет здесь! нет, здесь! нет, здесь!)

Я: Стойте!

(нет, здесь! нет, здесь! нет, здесь!)

Я: Сто-о-о-йте!

(нет, здесь! нет, здесь! нет, здесь!)

Я: Сто-о-о-о-о-ойтеееееее!

Вот, я беру вашу боль на себя!

(О-о-о-о! – кричу я, перегибаясь, переламываясь, схватываясь за раны открывшиеся, кровью сочащиеся, гноем вскипающие – О-о-о-о! – кричу, боль на себя их принимая – О-о-о-о! сгибаюсь, словно свинцом переполненный – О-о-о-о! – держусь и выдерживаю содрогаясь, на колени медленно опускаясь, как столб могучий, взрывом приподнятый, по вертикали обратной медленно опускающийся, тяжесть и мощь, мощь свою удерживающий – О-о-о-о!! – сжимаюсь, сжимаюсь – А-а-а-аоэоейя! – в струну натянутую серебряную и взываю к ним: Идите! Идите! Туда! в зал! вон, зал ждет вас! идите! в народ! Там, там веселие ваше всеобщее! там яснее, в народе, и чище! Оставьте меня! спасайтесь сами! оставьте меня! Идите!! Я беру вашу боль на себя! – и они идут, медленно приходя в себя; во сне сначала как бы, но потом все увереннее, лица их к небу поднимаются, они запевают молодыми и помолодевшими голосами)

ОНИ: Мо-ло-деееежь от-ва-гою полнаааа!

В на-шеееей стра-неее!

(О, Господи – рыдаю я – вот, вот я взял их боль на себя! и боль Сухотина гималайскую, и боль Овчинникова западную!)

ОНИ: Мо-ло-дееежь как сталь за-ка-ле-наааа!

В бу-рях в ог-неее!

(и боль Чуйкова недолжную, вон, вон, он улыбается! улыбайтесь, дорогие – Сухотин, давай: ха-ха-ха! смейся! Кабаков, хи-хи-хи, веселей! веселее! вон, Орлов улыбается! Алексеев улыбается! О-о-о-о! – опять взрыдываю я, за раны обнаженные хватаясь, все, все, все, весь зал смеется, веселится, пляшет!)

ОНИ: Светлые краяяя! Ро-дина мояяя!

Всююю-дууу у те-бя дру-зьяяя!

(– вот, вот я гибну ради них, да они это и понимают, понимают, вон, мне улыбаются приветливо, руки вверх вздымают, поют: Мир! Мир! Мир!)

ОНИ: Мыыы всеее за миииир

Клят-ву да-ют на-ро-дыыы!

(Господи, вот я гибну ради них, и детей их, и счастья их, и родных их, и жизни их, и песни их, и вестей радостных их, и Отчизны их! и врагов их! и друзей их! и будущего их! и прошлого их! и нынешнего их! и здешнего их! и тамошнего их! и вечного, вечного, вечного их!)

ОНИ: Мы всееее зааа мииир!

Пусть зе-ле-нееют всходы!

(невинных их, и невинных их, завинных их, предвинных их, и надвинных их, и наднадвинных их, и наднадпредвинных их, ждджи предпреднаднадпреднадвинных их, наднаднадпредпредпреднадпредпреднаднадпреднадвинных их, предпредпредпреднаднаднаднадпреднаднаднаднаднаднаднаднади-и-и-и-иииииииииииииииии)

ОНИ: Мыыы всеее зааа мииир!

Вот он стоит на сцеенеее!

(и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и)

ОНИ: Мыыы всеее зааа миииир!

Не-ту ему спас-се-ньяяя!

(и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и)

ОНИ: Мыыы всеее зааа мииир!

Все мы за мир! А вы все?

(и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и)

ЗАЛ: И мы все за мииииир!

Мир! Мир! Мир! Мир! Мир!

(и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и)

ЗАЛ: Ми-и-и-и-и-и-и-и-и

(и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и)

ЗАЛ: и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и

(и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и)

ЗАЛ: и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-ирррррр!

(и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и)

ЗАЛ: Наш!

Вечный!

Мир!

Чудесные превращения или обычное оборотничество

1990

Предуведомление

Весь мир полон мгновенных и постоянно-мигающих превращений на всех уровнях, так что, собственно, задачей было не поиски, а ограничение.

Я, вполне понятно, остановился на феноменах подобного рода среди достаточно крупных агрегатных образований, таких как человек, животный мир, природа – пейзаж, которые, в отличие от микро– и макромира, в какой-то степени совпадают по скорости процессов с процессом их обнаружения, осмысления и описания.

Она пролетает блестя опереньем

В шестнадцать мальчишеских лет

И говорит:

Не хочется думать о жизни, поверь мне!

А смерти и вовсе что нет!

Но он прилетает по вольному ветру

По-девичьи дышит легко

И говорит:

До самой далекой планеты

Не так уж, друзья, далеко

И вправду, кажется, что недалеко

И каждому – верь!

Во поле черный крест стоял

Как верб точеный

А из деревни бык сбежал

Свирепый черный

Вот добегает до креста

И враз перед крестом

Старушкой сморщенною стал

И истовым крестом

Осеняет себя

Так на коленях постоял

И вдаль умчался дикий

По имени Яхпост Оял

И кто ему великому

Судья

Вот кошка лапкою худой

В мохнатый сапожок обутой

По мордочке своей живой

Отсутствуя, во сне как будто

Проводит

Но обернется, Боже мой —

С улыбкой черной и кровавой

И череп наголо обритый

И уши длинные висят

И все такое – Свят! Свят! Свят!

Свят!

Две девушки в тени аллей

Под Берлином

Целуются со страстью новой

Как нежный Герцен с Огаревым

Нежным же

О, Боже, сколько лет и дней

Миновалось —

А все то же

Живая, лучшья часть меня

На неживую ополчилась

Уйди! что надобно тебе!

Вот от тебя тут расплодилась

Тьма!

А та откроет мертвы очи

И шепчет: Ну, чего ты хочешь

От меня?

Не себя ради!

Я спал, костюм рядом со мной

Стального цвета, словно бог

Прекрасен, в то же время строг

Из тонкой шерсти неземной

Лежал

Изольда, меч, Тристан – все вместе

А я был на четвертом месте

Каком-то

Вернее, даже в каком-то другом пространстве

И значении

Дитя, ты почто отвернулось к двери

И личиком не обернешься

Смотри, твоя шейка как будто в крови

От холода все ты трясешься

Смотри, твоя ручка бледна и легка

Иди ко мне, дом мой свободен

Оно обернулось – а там два клыка

Сверкнули и крест лишь Господен

Спас

Котеночек лежит премил

Что просто никакой нет силы

Но кто-то гвоздичком прибил

Его к дощатому настилу

О, Боже!

Котеночек, кто твой убийца?

Кто эта подлая свинья! —

Котенок тихонько смеется

И смотрит на меня… – не я!

Не я! не я! не я!

Не я! Боже, не я! Не я!

Котенок ж тоненько смеется

Кровинка из него лиется

Скользит, скользит и вдаль несется

И возвращается на дню

Ведя с собою полуптицу

Полуогромную свинью

И гвоздь в руках ее святится

Котенок тоненько смеется

И мне: Вот ты и есть убийца! —

Да нет же! не я! не я! не я!

Не я! не я!

Не я! —

Ты! – говорит полусвинья —

Ты

Корова, как разросшаяся мышь

Внимательно глядит – чего глядишь!

Ишь, угадала в нем небесные черты

Ужавшиеся до черты

Опасно провоцирующей

Да, тебя не проведешь!

Лети мой пух, как пух травинки

И плачь кукушечкой родной

И виждь:

Как нету капельки-кровинки

В пределах девочки одной

И словно лампой керосиновой

Вернувшись в город Ленинград

Из Екатеринбурга

Ее лицо пылает синее

Рубиновые лишь горят

Зубы ее

Люблю тебя! – она приходит

В собрании ночных зверей

И бьется у моих дверей

Уйди, родная! – не уходит

Но пуще все: Люблю тебя! —

Иди назад! – И что я буду? —

Себя любить! – Так я оттуда

Как раз чтобы любить тебя

Пришла

Разреши мне матушка

Дикого медведюшку

В гости к нам привесть! —

Ох ж ты, моя деточка

Глупая кровиночка

Он же нас поесть! —

Так и есть

Съел

Права была матушка

Мы бежим задыхаясь от смеха

Слышны крики дурных егерей

От их пуль отлетают пушиночки меха

С перламутровой шубки твоей

А мы – ррраз! – и застыли под деревом стоя

Тут они выбегают на нас:

Не видали, куда пронеслись эти двое?

Те хвостатые что ли? – смеясь

Отвечаем

Да вон в том направлении! – говорим улыбаясь

Посмотрим, посмотрим им вослед, и побежим весело

в другом направлении

Разговоры с умершими

1992

Предуведомление

Уже давно известно, о чем и как можно, возможно разговаривать с мертвецами, нет, вернее – с умершими. Известен даже круг их ответов и грамматика сообщений – ну, хотя бы из египетской и тибетской Книг Мертвых. А что я среди всего этого? Я просто не знал. Мне повстречались – я и спросил, мне ответили. А какая разница? – все одно! все то же самое получится! Да, да! но ведь я! я! я с ними разговаривал! я сам! А это – не фунт собачий.

Как будто бы кто-то за окнами воет! —

Жена говорит: Словно умерший зверь

Какой!

Я куртку накидываю и за дверь

Выхожу

И вижу: обнявшись сидят они двое

На крыльце

Два плюшевых мишки, один из них вовсе

Оставлен был где-то в далеком Свердловске

В эвакуации

Другой из них, может, лет десять назад

Пропал вот, и оба обнявшись сидят

Под дверью

Среди пыльного поля в дорожной пыли

Где бабушка с дедушкой вместе плыли

Я им повстречался к преклонным годам

Склоняясь и сам, и спросил их: Как там

Живется вам? —

Нормально, нормально! – отвечали они, проплывая мимо

В старом парке московском среди отвлеченных начал

Он засыпанный снегом бродил

Я его повстречал

Не японец, не бог, не дитя, не брахман, не раввин —

Император французов

Как живется тебе среди русских посмертных равнин? —

Он не глядя в лицо отвечал:

Отлично!

Я шел и под лестницей нижней заметил

Старушку, что в нашем подъезде жила

Одна, и по-моему где-то на третьем

Этаже

Два года, по-моему, как умерла

Уже

Что, бабушка, все не расстаться никак? —

Она прошептала: Вот видишь, сынок —

Никак!

Она повстречалась мне тихая бледная

Немочка

Под городом Бохумом в платьице бедном

Застиранном

Убитая где-то в двадцатом году

И здесь захороненная на ходу

На дороге прямо

Ну, что, моя девочка, вот они краски

Довольного мира! – она по-немецки

Что-то мне отвечала

Я не понял

Ко мне прибегают в холодной воде

По струям умершие дети

Ласкают и моют, в моей бороде

Играют, пока на рассвете

Петух где-то не пропоет вдалеке

Они убегают стремглав, убегая:

Замолви словечко! – кричат – Перед кем

Словечко замолвить? – не слышат – такая

Вот

Страшная история происходит

Возле нашего порога

Дети хором закричали:

В поле видели мы Бога

Мертвого! – им отвечали:

Бог не может мертвым быть! —

А он сам сказал, что может! —

Бедные! кто им поможет!

Бедные, кто нам поможет!

Ведь такое позабыть

Практически, невозможно

Мертвецы

1994

Предуведомление

Конечно, сложна классификация и идентификация мертвецов. Всякая попытка их опознать является, конечно же, подделкой, если она не сознательный симулякр, пущенный в жизнь для некой возможной операции приуготовления к смерти, насколько можно к ней приготовиться. Мы имеем множество систем определения, вызывания, воскрешения и бытования мертвецов и мертвецами. Их источники, возможно, и наидостовернейшие, но нам неподспудные по причине банальнейшей жизненности, вернее, жизнеподобия. И это уже, жизнеподобие, есть первая малюсенькая возможность к смертеподобию, что, конечно же, абсолютно еще не значит являться мертвецом. Но уже хоть что-то.

Мы снова встретимся с тобой

Лишь в той стране, стране отцов

Где ангел шумных мертвецов

По-своему, шумных

С руки, словно цыплят крупой

Белого отдохновения

Кормит

И мы лицом лица коснемся

Узнаем вдруг и отшатнемся

Опознавши друг друга

Они пьют мелкими глотками

Как птицы, голову закинув —

Медлительные птицы Цы —

Отечественные мертвецы

В отличье от китайских, скажем

Изящных, словно птицы Ажем

Или германских, например

Решительных, как птицы Ер

И прочьи

* * *

Иногда мертвецы напоминают вытянутых угрей, что ошибочно

* * *

Иногда они напоминают сидящих в капсулевидных выглаженных скафандрах, что тоже ошибочно

* * *

Иногда они напоминают слепительное перекрещение световых лучей, как в дискотеке, но это уж совсем ошибочно

* * *

Когда ко мне подходят и говорят, что я мертвец

Для меня это не оскорбительно, а утешающее, не потому, что наконец

Я узнал что-то для себя облегчительное

Я знал это всегда, и в этом не было ничего обличительного

Просто факт

И для прочих я был оскорбителен, хотя и имел успех

Определенный

Скорее эпатажный

Но это самое важное, и в этом суть моего будущего величия,

что я это знал и при всех

Жизненная рутина одолевающая энтропию

1994

Предуведомление

Понятно дело, энтропия одолевает. Как с ней бороться<?> Наиболее эффективный способ изобретен протестантской этикой – жизненная рутина и жизненное мужество постоянства. И способ, знаете ли, впечатляющий – это мы видим по степени наивысшей, возможной в пределах человеческой культурно-организующей деятельности, урегулированности. Но вот вам другая сторона – повышенная структурированность, негэнтропийность в одном участке повышает энтропийность и в другом. Вот вам в других частях света, соответственно, черт-те что творится. Может быть, и надо поэтому ввести в комплекс всеобщей гармонизации отношений энтропийного-негэнтропийного и элементы православно-буддийской созерцательной Этики напряженного ничегонеделания. Именно это в своей личной практике и пытаюсь я сочетать – дисциплину каждодневного делания с как бы ничего неделанием внутри каждого конкретного акта делания. То есть некие корпускулы активности организующего жеста с внутренним наполнением прохладной пустоты ничегонесотворения.

А дай-ка, присосусь к природе

Как виноградный вурдалак

Себе какой-нибудь стишок

Из нее высосу

Со свежей кровею на морде

Размазанной

Пойду блаженный и умильный

А там за поворотом дальним

Уже на меня вурдалак стоит

Меня имеющий себе как природу

Осматриваю стол придирчиво

Накрытый

Они же вытянувшись в ряд

Испуганно за мной следят —

Еще бы!

И лица бледные – девичие

Особенно

Осмотр приблизился к концу

Я раз! – салфеткой по лицу

Одну из них —

Почему мятая?

Сколько можно говорить!

Я устал

Смертельно устал от всего этого

Боже, как я устал!

Извините, Бога ради, за некоторую резкость

Полежим на травке, друг Аркадий

Дай тебя я нежно поцелую

Красота природы, друг Аркадий

Она тесно связана впрямую

С красотою человеческого тела

Дай, тебя тихонько между делом

Я тебя раздену ненасильно

Только, друг Аркадий, так красиво

Больше не говори

Говори что-нибудь более обыденное и дельное,

даже технологическое, что ли

Типа: подвинься, теперь повернись на живот,

теперь начинай

Присыпан снегом мрачный Питер

Лишь белый зайчик пробежит

Глядишь – и свою шкурку вытер

О красно-каменный гранит

И стал фарфорово-прозрачный

О, зайчик! ты как перст призрачный

Здешних мест

Все детство, помню, с тараканом

Я забавлялся, сколько мог

Полно их было

Их хомутами и арканами

Мучил

То их в темницу, то в острог

Посажу

Когда один из них взмолился

По-человечьи

Я помню, что не удивился

Но перестал

Просто неинтересно стало

А тут как раз и Сталин помер

Друг Коля с девушкой идет

Она к нему склоня головку

Так незатейливо и ловко

И прутик маленький берет

Извивающийся

И начинает вдруг стегать

Его

И по болезненным местам

Все

В лицо кричит ему: Отстань!

От меня! —

Вдруг делаясь как хлябь и гать

Куда он и проваливается

Боится девушка быка

Как белая березонька

Он мясо рвет живьем, пока

Она в наряде розовом

Бредет тропинкой полевой

Вдруг слышит топот за спиной

Оборачивается – он перед ней

Живой

Растает снег и встанет труп

Растает труп – и выйдет зелень

И я, словно каким-то зельем

Опоенный, себе за труд

Духовно-мистический

Возьму, так пристально и честно

Смотреть, смотреть на это место

Пока не покажется глубокоспрятанный виновник

всего этого

Сияет свет над магазином

Какой-то силой неземной

С плетеной вязаной корзиной

Я внутрь хожу и вслед за мной

Как будто пенье, трепет крыл

Прилавки будто бы накрыл

Всем умопостигаемым

Всевозможным

Приходит, честно объявляется:

Вот я пришел вас всех убить! —

Они в ответ же удивляются:

Не может быть! не может быть! —

Отчего же? —

И убивает всех подряд

Вот они мертвые лежат

И все продолжают удивляться:

Не может быть!

Пушкин по снегу пошел прогуляться

Черные ножки свои добела

Застудил

Люди гуляют кругом да дивятся:

Вон, погляди-ка, в чем мать родила

Его! —

Сверху весь черный, а снизу весь белый —

Матушка-Русь, до чего дожила!

Да так с тех пор и пошло

Стихи написанные от усталости

1995

Предуведомление

Такая, знаете ли, усталость. Ну, прямо такая усталость! Ну, просто за что ни возьмусь – руки от усталости не подымаются. И хорошо бы это просто моя собственная усталость. А то ведь во всем вокруг чуется подобное. Вот смотришь, стихи пишут, тихие, приятные и даже идеологизируют это. Вот – говорят – пришло время лирики, чистого и незамутненного личного голоса. А оно как бы легче всего по-старому – в виде приятного лирического говорения выходит. Это вот и есть будущее. Ребята, признайтесь, устали. Вот и жесты минималистско-сохраняющие. Конечно, конечно, после всякой жесткости хочется мягкости, но ведь не в старой же карете. Ведь новая мягкость – она же от старой мягкости отстоит намного дальше от ближней жесткости, которой она вроде бы впрямую противостоит. Это как у Платонова горбун радуется, что все парни на войну уйдут, а бабы ему достанутся. Не достанутся.

Несчастную злодейку Турандот

Хотят заставить замуж пожениться

Насильно

Она ж как кошка белая над сценою кружится

Но он идет! он близится, идет!

Тот, кто ее за крылья схватит

На землю сбросит, ноги вырвет

Ее от отвращенья вырвет

Прямо на праздничное платье

Подвенечное

Прямо на сцену

Я вижу странную картину

Исполненную смысла тайного

Как маленького Буратину

Под сенью дерева платанового

Два зверя дикие и мудрые

Чему-то тихо наставляют

Потом уходят, оставляют

Он вскрикивает: Еим! Удрые!

Я просветлен

Рисую милую зверюшку

Покрытую сплошною рюшкой

Безумных складок облегающих

Как скальпель тело прорезающих

До самой черноты

В глубинах

Одну из них приподнимаю

И вижу там подобно раю

Нечто

И Бог сидит простой и сладкий

Так что ж это – под каждой складкой

Такое?

Вот мусульманин нижет четки

Листая образы молитв

И перед ним предельно четки

Встают поля небесных битв

А рядом с ними столь же четки

Встают поля христьянских битв

Небесных

Хоть христьянин не нижет четки

Однако же святых молитв

Страницы

Листает языком

Не менее усердно

Сидит, кружавчатые трусики

Белеют ясные притихшие

Оттуда черненькие усики

Однако же премного хищные

Высовываются

Ты только бросишься бежать

От них, они же тебя – хвать!

И назад волочат

К месту происшествия

Девочка за ручку водит

Девочку, что и приводит

В результате к лесбиянству

Что, по сути, лучше вроде

Чем наркотики и пьянство

Но на деле же выходит

Что все это очень даже и взаимосвязано

Хотя, в общем-то, все со всем взаимосвязано

Так что ничего —

Водите, водите друг друга за ручку

Вот за девушкой пустился

Ухаживать, взмахнул рукой

В раже-то

А тут ребеночек чужой

Ему случайно подвернулся

К несчастию

Лежит несчастный, не шевелится

Да ничего, они поженятся

Родят взамен

Своего

Не хуже

Я шел вдоль кладбища по речке

Смотрю – развалена ограда

Оттуда легкий запах смрада

Подтягивает – в недалечке

На холмике свежеусопших

Двое

Сидят и тлеют и не ропщут

Я поспешил дальше

За тихим праздничным столом

Живые споры об искусстве

Идут

Но тут приходит костолом

И лишь сплошные всхлипы-хрусты

Слышны

Он празднует безумство сил

В нем преизбыточествующих

Так что ж – он взял и отменил

Что ли

Спор об искусстве?

Наш праздник?

Да нет, он временно отменил спорящих

Опять причудился мороз

Вверху над ним пылало солнце

Дымы как поле белых роз

Качались над водой колодца

И тишина, лишь некий мальчик

Случайно отморозив пальчик

Негромко

Плакал

Какая странная картина —

У самой боковой куртины

Лежат два трупа молодые

А рядом мышка – не поднимет

Головы

А что не поднимет головы? —

Глядь, подняла – у ней в крови

Весь рот

Сияет солнце, день прекрасный

Идет неясный человек

Костюм его от крови красный

И лепестки прозрачных век

Лотосовидных

Прикрыты

Пройдешь так мимо, обернешься

Приснилось ли? – и не найдешься

Найти ответа

Игра в кости

1996

Предуведомление

Кость – это, пожалуй, единственное, что может представлять человека в съезде длящихся материй – камень, вода и пр. Кстати, именно она являлась материалом магических, алхимических и прочих тайных трансформационных операций. Оно и понятно. А мы все, бренные, о коже, волосах да мясе печемся!

Бежит лиса и видит кости

Она принюхивается к ним

И череп в стороне, и нимб

За черепом немного косо

Сияет дико-голубой

Лиса касается губой

Его

И отпрыгивает как током ударена

Крот землю прорывает ловко

И натыкается на кости

И сразу же в его головке

Мысль о великом холокосте

Томительная возникает

И крот головкой приникает

К ним

Шепча:

Простите, простите нас!

* * *

Слово кость происходит от древне-этрусского слова камень, в котором кардинальные перемены в виде выпадения 2-й и 3-й позиций и кристаллизация 1-й и 4-й привели к проникающей центрации

* * *

Слово кость произошло от древнесредиземноморского языка Космос посредством тех же самых операций

* * *

Собственно, слово кость как таковое не сущностно, есть К, есть О, есть С, есть Ть, а что получается при сведении их вместе – живая тайна

Мышонок косточки в мешочек

Сложил тихонечко и скромно

Вдруг что-то странное огромное

Как тень застлало ему очи

И вслед громоподобный глас:

Отдай! Они мои! – и враз

Все исчезает

Курица зерно клюет

Видит, кость торчит внушительная

Курица тогда ее

Величает уважительно:

Разрешите обратиться! —

А ты кто? – А я девица

Куриного сословия! —

Обращайся! —

Так вот…

* * *

А иногда копаешь, копаешь день и ночь – а и косточки единой не отыщешь

* * *

А, бывает, наоборот, разбросаешь кругом костей видимо-невидимо, и никто не прибежит, не наткнется

* * *

А, бывает, и совсем наоборот – и кости на месте, и бегают все кругом – а ничего не случается контакта не происходит

* * *

Слово кость произошло в результате долгого и пронзительного созерцания некоего костоподобного объекта

* * *

Слово кость произошло одновременно с адресуемым веществом при распадении во время вхождения в пястные слои экзистенции

* * *

Слово кость возникло одним из первых и породило множество своих подобий, а также многие материальные свои эманации, подобные же эманации породили и естественные их подобия, которые перемешивались, что привело к путанице в понимании как самого слова, так и смысла понятия кость

Невыговариваемое

1996

Предуведомление

Много всего, обступающего нас, чувствуемого, осязаемого, даже какой-то несознательной частью ума и понимаемое, но все-таки не понимаемое в той полноте, какая позволяет все это выразить словами. Иногда именуют это мистическими интуициями. Ну что же, может быть. Хотя задача позиции вовсе не в апеллировании к некоему высшему и некультурному опыту. Но то, что попадает в ареал культурного обихода может быть помянутым и отмеченным как не имеющим реального и точного разрешения в пределах культуры.

Я вижу, в церковь под крестом

Процессья медленная входит

И через два часа выходит

Все та же самая, при том

С каким-то явным прибавленьем

Дай пригляжусь – но к сожаленью

Трудно разглядеть

Видно, что прибавилось, а что прибавилось? —

разглядеть со стороны трудно

Я вижу в церкви мертвеца

С прохладной крепостью лица

Над ним поют, и он внимает

И медленно так вынимает

Из себя

Что-то последнее, одно

Но неимоверно тяжелое

Дай, пригляжусь поближе, но

Нет

Не разглядеть

Ребенка в церкви обнажают

И в чан глубокий погружают

И вынимают, он молчит

И смотрит, строгий не по летам

Словно большими эполетами

Огромными

Непомерными

Невидимыми он покрыт

А никто и не видит

И беспечно смеются

А он заплакал

Фундамент церкови вскрывают

Лопатами

И склеп старинный открывают

Пустой

Предельно тихо, осторожно

Как ослепленные в него

Вступают и глядят восторженно

Вокруг

Смотри! – смотрю и ничего

Не вижу

Я помню, в детстве с другом Колькой

Среди ребяческих утех

Заброшенную колокольню

Полуразрушенную

Нашли мы и на самый верх

Как на безумную свечу

Взобрались и ликуем буйствуя

Чувствами

И вдруг я падаю, лечу

И разбиваюсь, и не чувствую

Ну, ничего не чувствую

Колька-то помер

А я ничего не чувствую

Я помню, в детстве меня няня

Вдоль долгих монастырских стен

В Звенигороде

Несет, и что-то обоняю

Неявное, а вместе с тем

Как будто ничего и нет

Она же шепчет мне: Мой свет

Понюхай!

Какие дивные вони! —

А я уже и сплю – младенец ведь

Членения

1997

Предуведомление

Членения у нас банальные, обычные. Да и цены, даваемые за них, также обычны. Все обычно. А вы сами, например, как расчленили бы, а? Да и за какую цену спустили бы, или сами приобрели? Неужели за другую? Ну, тогда не знаю, не знаю! Может быть. Да собственно, конкретность членения и точность цены, конечно же ничего не имеют общего с прямой и нередуцированной истиной. А с ней имеет связь сама процедура. Вот о ней и речь.

* * *

Когда отрубают палец и выносят на базар, то его можно отдать и за одно, удачно сказанное словцо

* * *

Два пальца, три или четыре соответственно идут за складные и достаточно развернутые выражения, сказанные к тому же в нужный момент и подходящих обстоятельствах

* * *

При расчленении левая и правая руки будут различать, как им более близкие, даваемые за них в праздничные дни яркие убедительные речи с коммунистической или фашистской окраской, соответственно

* * *

Сложность оперирования с внутренностями искупается соответствующей же сложностью метафорического и сюрреалистического уклона с преимущественными зрительными, блестящими и скользкими образами, вроде кинематографии раннего Бунюэля

* * *

Ноги обычно, для простоты оперирования, расчленяют на две части – от бедра до колена и от колена до стопы, стопы идут отдельно. В сумме все это может вполне отдано за адекватный большой и чистый текст, типа Толстого или Тургенева, а в розницу – за короткие и энергичные стихи пушкинского типа, вроде: Я помню чудное мгновение

* * *

По поводу половых органов долго торгуются, подыскивая наиболее платежеспособных покупателей, и в географической зоне влияния, скажем, фрейдистов, или же, наоборот, тантристов их можно выгодно загнать либо за раритетные тексты неведомого происхождения, либо даже за целый день безумного и страстного говорения не худшего из артикуляторов

* * *

Голову обычно сохраняют для себя, усушивают, усаживают, посылают кому-нибудь посылкой, держат дома для доверительных бесед, так что любые коммерческие предложения на равнозначные текстовые обмены, как правило, отвергаются и рассматриваются предложения, связанные с экстра-коммуникативными каналами, а также областями мета– и гиперкоммуникаций, что и соответствует реальной цене объекта

Знали ли вы

1998

Предуведомление

Смысл данных вопросов, конечно, сакраментальный, да и ответы на них тут же это и подтверждают. Но конкретная ситуативность их более узка. Ну, как, например, встречают путешественников-странников, задают им вопрос: А что вы видели? – и раскрывают в удивлении и восторге рот на их рассказы, что бы они там ни плели, иногда даже и весьма банальные и обыденные истории. А бывают и такие, что прищурятся, ухмыльнутся, в смысле – плети, плети, – почешут в затылке, оглядят заговорщецки своих и срежут вопросом: А ты тыкву в 5 метров диаметром и с золотой начинкой видел? Нет? Так чего мне тебя слушать-то?!

* * *

Знали ли вы конгрессмена по имени Толян или Серый? —

Нет, вы не знали

* * *

Знали ли вы математика с головой серны или лучше – козла? —

Нет, вы не знали подобного

* * *

Знали ли вы когда-нибудь живую женщину кирпичной кладки?

Нет, вы не знали подобного

* * *

Знали ли вы неантропоморфное животное говорящее: Привет? —

Нет, вы не знали подобного животного

* * *

Знали ли вы человека в очках с диоптрией 83.455? —

Возможно, возможно вы знали подобное, но врали

* * *

Знали ли вы кого-нибудь из области созвездия Дмитрий Александрович? —

Нет, вы не знали никого подобного, так как такового созвездия не существует

* * *

Знали ли вы какого-нибудь турка, поедающего северную стрекозу? —

Нет, никогда вы не знали подобного турка

* * *

Знали ли вы у себя дома нечто физическое, не вмещающееся в свой физический размер?

Нет, у себя дома вы подобного не знали, на стороне, может, и знали, а у себя дома – нет

* * *

Знали ли вы печали? —

Да, вы знали печали

* * *

Знали ли вы поэта типа Пушкина со словом идентификация на устах? – А вот это, может, и знали

* * *

Знали ли вы какой-нибудь мизантропический вид общественного транспорта? —

Нет, вы не знали подобного

* * *

Знали ли вы в каком-либо существе слово «дееспособность» отдельно от сущности дееспособности? —

Да, увы, знали это и, практически, повсеместно

* * *

А знали ли вы, например, кота с развитым самосознанием осьминога?

Да, интересно, знали ли вы?

* * *

Знали ли вы нравственные мучения за пределами саморазвивающейся материи? —

Нет, вы не знали подобного

* * *

Знали ли вы шахматиста, лишенного слуха, зрения, обоняния, осязания и всего остального? —

Нет, вы никогда не знали подобного

* * *

Знали ли вы когда-нибудь что-либо описанное не в этих терминах? —

Нет, вы никогда не знали подобного и знать не могли

* * *

Знали ли вы некий, никем непрочитанный, величайший роман? —

Нет, вы не знали подобного, – если только не написали его сами в глубочайшем одиночестве

* * *

Знали ли вы твердь, лишенную основания? —

Нет, вы не знали таковой, т. к. не знаете и не понимаете, о чем речь идет

* * *

Знали ли вы спящего без задних ног? —

Да, возможно, знали и видели какое-либо спящее животное с отрубленными задними ногами

* * *

Знали ли вы когда-нибудь кающегося большевика? —

Нет, вы не знали подобного, потому что кающийся большевик – уже не большевик по сути, либо исключенный из партии

* * *

Знали ли вы когда-нибудь разницу между сырым и несваренным, включая и несжаренное? —

Нет, подобного различия вы не знали никогда

* * *

Знали ли вы какой-нибудь размер прихотливее 7 метров 33 сантиметров? —

Нет, вы никогда не знали ничего прихотливее

* * *

Знали ли вы счастье с нечеловеческим оттенком? —

Нет, пожалуй, с истинно нечеловеческим вы не знали

* * *

Знали ли вы когда-нибудь женщину по имени Ирина-медведь? —

Нет, вы никогда не знали подобного

* * *

Знали ли вы когда-нибудь кошку, истекающую потом? —

Нет, вы не знали подобного

* * *

Знали ли вы зайца, обретшего воду смысла и куст откровения? —

Нет, вы не знали подобного зайца

* * *

Знали ли вы когда-нибудь подобное, чтобы трамвай перешагивал через попавшего ему под колеса? —

Нет, вы не знали подобное

* * *

Знали ли вы девушку, вспыхивающую от стыда? —

Возможно, вы знали подобную девушку в прошлом

* * *

Знали ли вы окна, высотой в 2.3 сантиметра? —

Нет, вы не знали подобного, если в это не вкладывать иной, мистический, магический, фантастический, литературный или кукольный смысл

* * *

Знаете ли вы книгу, имеющую вас конкретно в виду? —

Возможно и знали, но не ту, которая здесь подразумевается

* * *

Знали ли вы мертвеца, претендовавшего бы на очередь в баню? —

Нет, вы не знали подобного

* * *

Знали ли вы мысль, обнаружившую свою полнейшую бессмысленность? —

Да, вы знали подобную, но единственную и единственно об этом

* * *

Знали ли вы облизывающегося таракана? —

Нет, вы никогда не знали подобного

* * *

Знали ли вы когда-нибудь погодные изменения, заботившиеся о вашем благополучии? —

Нет, вы никогда не знали подобного

* * *

Знали ли вы когда-нибудь женщину по имени Клаус? —

Да, вы знали, ее до операции звали Мария

* * *

Знали ли вы когда-нибудь красоту, но неземную? —

Нет, вы никогда подобного не знавали

* * *

Знали ли вы когда-нибудь сволочь, исполненную внешнего благородства? —

Знали! знали!

* * *

Знали ли вы крестьянина, задумчиво глядящего с порога на переменчивую даль? —

Знали, знали, и не одного

* * *

Знали ли вы когда-нибудь нечто простое, проще выпеченного хлеба? —

Нет, вы не знали подобного

* * *

Знали ли вы чувство, горше простой утери дорого предмета или существа? —

А это интересный вопрос! действительно, знали ли вы нечто подобное в полное мере?

* * *

Знали ли вы что-нибудь безумнее обычной встречи? —

Может быть, что-нибудь и знали! Может быть

* * *

Знали ли вы красный флаг желтого цвета? —

Нет, вы не знали ничего подобного

* * *

Знали ли вы курицу с когтями тигра? —

Нет, вы не знали подобного

* * *

Знали ли вы, что все это кончится трагически? —

Знали, знали! вы отлично все знали!

* * *

Знали ли вы того, кто был убит вчера возле собственного дома? —

Знали, знали, вы его отлично знали!

* * *

Знали ли вы когда-нибудь 7 измерений однообразности? —

Нет, вы никогда ничего подобного не знали

* * *

Знали ли вы кашмирские ковры с инициалами И.Х.? —

Не знаю, не знаю, может быть и знали

* * *

Знали ли вы когда-нибудь московского хулигана со взглядами на жизнь индусского раджи времени Великих Махарадж? —

Нет, вы не знали подобного

* * *

Знали ли вы в отдельных случаях 5–7 = 13?

Вы многое знавали, но подобного знать не могли, хотя, возможно, догадывались

* * *

Знали ли вы зимовки африканских гепардов? —

Нет, вы не знали подобного

Что чего напоминает

1998

Предуведомление

Искусство сравнений – особое умение. Наиболее известный и яркий пример тому – хлебниковский зоопарк. Это умение ловко переплелось с умением версификационным и породило специфический тип поэзии сравнения всего со всем. Но давно уже пора разделить эти два умения, одно пустив по ведомству изящного говорения, а второе по ведомству номенклатур, таксономий, инвентариев и пр. Что, конечно же, тоже является поэзией, при соответствующем назначающем жесте и сфере объявления, хотя и не подлежащим законам классической версификации.

Что напоминает река? —

зверя во время течки, человека во время рвоты, дикий поток речи и что-то неземное либо в раковине на кухне, либо в унитазе

Что напоминает облако? —

нечто, сжимаемое стройными руками, тело, переползающее тебя в кровати, послеобеденную расслабленную улыбку и что-то происходившее в прошлом и еще чье-то присутствие на кухне или в ванной

Что напоминает камень? —

застывшее в мускульном усилии тело в самый момент коитуса, тучный кулак поднесенный к самой чувствительной части твоей плоти, слежавшаяся внутри желудка тяжелая пища, грубый окрик из кухни или ванной

Что напоминает трава? —

какого-нибудь мелкого зверя, делающего тысячу суетливых шажков, лепетание множества собравшихся чудиков, множественные покалывания в отлежанной руке, что-нибудь рассыпанное в кухне или в ванной

Что напоминает лес? —

шумный топот толстенных животных, слова, возникающие в сознании бессмысленного человека, но с моментальной и вечной памятью мощные засовы крепости, что-нибудь многочисленное и неподъемное, загораживающее все пространство кухни и ванной

Что напоминает столб? —

ну, естественно, естественно, мужское естество в момент его счастливого стягивания на себя всей мужской функции, еще – отрубленный палец, что в общем-то то же самое; еще – осевую направленность воли при виде открытого дурного пространства, какой-то древний дух, что-то стоящее посреди кухни или ванной

Что напоминает небо? —

человека, закрывшего глаза и видящего свой череп, какую-нибудь убегающую от схватывания мысль, что-нибудь приплюснутое и еще не высохшее, развешенное в кухне или ванной

Что напоминает холм? —

какое-то ровнодышащее кошачье существо, сонливость обитателя психбольницы после аминазина, что-то пуховое или поролоновое, заполняющее всю кухню или ванную

Что напоминает котлован? —

зверя дико пригнувшего голову и взглядывающего исподлобья, кого-то задыхающегося после многочасового бега, падение в темной кухне или ванной

Что напоминает почва? —

всякое исхождение утробы зверя любым способом, всякое исхождение из утробы человека, что-то собирающееся после ухода человека, что-то сотворяемое на кухне или в ванной

Что напоминают горы? —

зверя, подбежавшего вплотную к глазам лежащего, всякое костистое основание, лишенное мякоти, что-то огромное втащенное в кухню или ванную

Что напоминает море? —

какого-то зверя, скрывшегося полностью с головой, дикие движения некими неопознанными конечностями, нечто, невероятной густоты и текучести, разлитое на кухне или в ванной

Что напоминает лед? —

животное с ампутированными задними ногами, кого-то двоих или троих застигнутых за неприятным разговором, кухня или ванная засыпанная порошком для травли тараканов

Что напоминает ветер? —

принюхивание зверя, изменяющиеся потоки местного внимания, саморазрушающуюся телесность до уровня неразличимого слоя, нежелание проявить себя в своем собственном обличии, что-то подтягивающее со стороны кухни и ванной

Что напоминает дождь? —

истечение крови из многочисленных уколов, какие-то быстрые и неоконченные движения пальцами всех рук и ног, какие-то протекания на кухне или в ванной

Что напоминает огонь? —

спаривающегося зверя с открытым ртом, запутывающееся самооправдание, мгновенная ссора на кухне или ванной

Что напоминает воздух? —

какого-то воображаемого зверя, и тихого единорога, непоспешно выпитый стакан почти не различаемой жидкости, полный порядок и пустота в кухне и ванной

Про мертвецов

1999

Предуведомление

Известны многие способы попечения мертвецов живыми от ухода за могилами до попыток руководить ими и в загробной жизни, как это, например, происходит в Книгах мертвых. Есть технологии и возвращения мертвецов к жизни, дабы их заново приучать к земному обиходу – известны различные ухищрения по воскрешению от кудесников до нашего Федорова. Мы работаем примерно в том же направлении.

Давай, родимых мертвецов

Поселим посредине дома

Своего

Где все им близко и знакомо

И станем как живых отцов

И матерей

Поить, кормить их беспрестанно

Пока они чрез то не станут

Живыми

Т. е. – оживут

Давай, научим мертвецов

Жить по обычному порядку

С утра пойдут, вскопают грядку

Потом щекочущих квасцов

К порезу рваному приложат

И так пойдет, и так умножат

Собой

Жизнь

Давай, ленивых мертвецов

Чему полезному обучим

В июне, скажем, у обочин

Лежать

А после на пути косцов

В июле жарком попадаться

Ложиться! – те увидят: Братцы

Мертвец! —

И бежать

* * *

А то еще можно мертвецов приучить за детьми приглядывать

* * *

А то можно мертвецов к какому-нибудь нужному труду пристроить, на который у живых терпения и нервов не хватает

* * *

А вот второй раз ставших мертвецами уже трудно приучить к какой-нибудь размеренной деятельности – дикими становятся

* * *

Второй раз ставших мертвецами ученые не рекомендуют надолго оставлять одних с детьми

* * *

Известно, что второй раз ставшие мертвецами предположены к дальнейшему многократному умиранию

* * *

А то, давай, научим мертвецов быть просто мертвецами, но это самое бессмысленное

* * *

А то, давай, сначала сами обучимся быть мертвецами, чтобы ближе понять эту проблематику

* * *

А то, давай, предоставим мертвецам самим обучаться и быть обучаемыми, хотя это самое неблагодарное и опасное

Полуинтересное

2005

Предуведомление

Почему полуинтересное? Да кто же осмелится утверждать, что все ему привидевшееся и пришедшее на ум так уж непременно интересно для всех прочих? Только безумцы или имеющие на то прямое подтверждение небес. У нас таких прямых удостоверений нет, да мы и не безумцы. Вот и выходит, что уверение о полуинтересности всего здесь изложенного – тоже достаточно смелое и рискованное утверждение. Но мы люди смелые и рисковые. Не говно там какое-нибудь, на самом деле!

Настойчивость призывной комиссии

Помогла раскрыть преступление

Мать призывника рассказала

Что еще десять лет назад

Мальчик ее

Был убит отцом

И тайно закопан в Подмосковье

Вот тебе и армия!

Тридцатилетний лесник

Охотился за женщинами в чаще

Между платформой Подсосенки

И деревней Анциферево

Но попался

А как не попадешься-то?

Я мимо проходил, смотрю я —

Окно раскрыто, шторы нет

А в глубине играет трио

Видно, бетховенский квартет

Какой-то

Такой спокойно-величавый

Я мимо проходил случайно…

Вот и проходи

Запрусь на кухоньке и супу

Грибного тихонько поем

Вот что-то мир как Кеис Упу

Большая

Мне разонравился совсем

Куда ни глянешь – всюду труп!

Все разонравилось, лишь суп

Только

Грибной

Один и не разонравился

Идет старушка – две ноги

И палочка к ней сбоку третьей

Кругом снуют как мыши дети

А ты, старушка, не моги!

Смотри, случайно отвлечешься

От старости своей, очнешься —

А жизнь зазря и прожита

В садике под виноградом

Мы сидели, между нами

Бегала собака Маня

Ну и бегала, и ладно

В сад входила в чем-то красном

Нина – это так прекрасно

Было

Что ничего больше уж и не припоминается

И садик

Собака

Нина —

Прекрасно!

Все больше к детям чувствую я нежность

Вот побежал один и нос разбил

Я б раньше подошел и говорил

И говорил, и говорил, а нынче ежли

И подойду – в стороночке серьезный

Стою и слезы лью, и слезы лью, и слезы

Лью

Широкий шрам повдоль лица

Наверное, служил он в коннице

Когда от сабли вбок отклонится

Тогда она не до конца

Проходит мясо и кости

Легко коснется – и прости

Прощай

Мягкая красота юного лица

Но зато – здравствуй, суровая красота мужественности!

Счастливый по реке плывущий

Ее веслами разгребающий

Чрез то немало понимающий

А разве не счастливей пуще

Видящий дома и вовне

В окно глядящий – он вдвойне

Понимающий

Но вот счастлив ли он вдвойне

Войдешь – и не поднимут взгляд

И даже не покажут вид

Всяк за компьютером сидит

Ты ж вынимаешь пистолет

А еще лучше – автомат

И всех их ладненьких подряд

На месте —

Вот такая мстительная фантазия

Покрыта инеем трава

Морозный пар идет из горла

Я выскочил спросонья голый

Легко кружится голова

Какие-то вокруг приметы

Послушай-ка, а не посмертный

Ли

Вокруг

Этот

Беляевский

Мир?!

Стремительно белка на ветку взлетает

За нею ворона драконом гналась

А мне престарелому – экое дело!

Да радуется привередливый глаз

Красиво —

Белка взлетела

Ворона она гналась

Престарелый

Глаз привередливый —

Красиво!

В сенном лесу закрыв глаза

Сидел, и оборотень-лиса

Ко мне неслышно подошла

Понюхала горячий воздух

И так же тихо отошла

Она во мне признала поздний

Наисовременнейший

Модификатор

По развоплощению оборотней

Когда бы у меня был сад

Где цвел зеленый виноград

И пионеров стройный ряд

Шел, поспешая на парад

То они мимо проходя

Воскликнули б: Опрох! Одя! —

Да, да, именно что —

Опрох!

Одя!

Закинет ногу и сидит

Нога-то голая такая

Цельнолитая вся на вид

Она-то голости и потакает

Потворствует

А жизнь тем временем и утекает

Вот подойди к ней и скажи: Такая

Сякая! —

Не поймет

Через тихую полянку

Пробегает легкий ветер

На полянке пляшут дети

Только раз! – и вдруг изнанка

Всего

Обнажается

Это видел я однажды

Но и потрясен был аж до

Онемения

Едет умная собака

В дорогом автомобиле

У хозяина под боком

Видно, что ее не били

Никогда

И кормили вкусной пищей

Господи! Мы ищем, ищем

Удачников этой жизни —

А вот они

Он говорил мне с явной болью

На переносице сводя густые брови:

Люблю отчизну я, но странною любовью! —

А странность в чем? – А что любовью

Люблю! —

Действительно, странно

Стоял у школы, внука ждал

Кругом родители галдели

И мрачно на меня глядели

Я просто так себе стоял

И просто внука ждал у школы

Я огляделся – а я голый

Стою

Бродят, бродят олигархи

Как Навухо-те-доносоры

Редко-редко поразбросаны

Они неприятны, архи —

Неприятны

Власти

А где бродят они? – Здрасьте

Бродят среди той же власти

Навуходоносоро-порождающей

Берет футбольный мяч осклизлый

И гонит в сторону ворот

А сверху на него народ

Глядит и мучается мыслью

Не менее осклизлой:

Дойдет ли, бедный? – А ты сверься

в книгу судеб – какая версья

Там прописана

Что попусту-то мучиться

Сперва морозило конечности

Потом пошло морозить все

И так, и так до бесконечности

Казалось, будто кто несет

Неосязаемо величественный

Мерцающий и электричественный

Потрескивающий шар

В старческой ладони

Чудища современной жизни

Каталог мерзостей

1991

Предуведомление

Сразу бросается в глаза основной нравственно-просветительский пафос этого сочинения.

Каталогизирование по принципу мерзости, т. е. нравственно-оценочно-эмоциональной категории, квалифицирующей поступок относительно исторически-подвижной нормы и достаточно постоянных табуированных зон смерти и секса, свидетельствует об относительной разработанности, распространенности и артикулированности этих тем в культуре, но и, вследствие этого, их как бы превзойденности и отмененности в их шокирующей и завораживающей первооткровенной силе.

Наступает пора их медицинской приватизации и эстетической технологизации.

Как она была? —

Натурально, в подвенечном платье! —

А вы? —

А нас трое, но я вторым! —

А она? —

Не знаю, встала, наверное, мы вроде, ничего там

особенно не порвали! —

В небе полуночном

Ангел поет:

Вставай, моя милая

Час настает

Вот и настал уже

Как ты держишь? —

Разве неправильно? —

Ты что, и с женщиной так? —

Но я в первый раз с животным! —

Дай покажу, потом само пойдет! —

И вся природа заблистала

Но кто-то прошептал: Не трожь!

И сразу ничего не стало

И только побежала дрожь

По всему

Порождающая

И ты тоже?

Да, да, но только в живот! —

А кто глаза выдавил? —

Не помню, кто-то случайно, может! —

А ты?

Нет, нет, я только по почкам, а глаза – нет! —

И все течет туда и вспять

И может вдруг опять собраться

И нету братства выше братства

Но и на нем лежит печать

Невозможности

Ну, как? получилось с ней? —

Получилось! —

Хорошо? —

Да, понимаешь, ножки-то у нее и все остальное маленькое,

хрупкое! —

А лет-то сколько? —

Около пяти! —

Уговорил что ли? —

Да не совсем! —

Жить-то будет? —

В этом-то и проблема!

И ветер гудит, задувая свечу

Кончается чувство, а я не хочу

Не хочу!

Не хочу!

Не хочу!

Раздевайся! —

Сейчас! —

Ты никогда этим не занималась? —

Только раз в школе с одним мальчиком, он мне это пальцем

сделал! —

И я тоже первый раз это в школе попробовала!

Женское с женским сливается —

Родина, мать и земля

Женское женским кусается —

Бездна и смерть и змея

Гремучая

Как ты это? —

Да просто зубами! —

Что, так сырые и съел? —

Да ведь яйца же! —

А что, он не сопротивлялся? —

Ты что! конечно, сопротивлялся! еще как! он мужик-то

здоровенный! четверо держали! —

Раскинут посреди равнины

Снежком обманчивым присыпан

Так вскинется от пересыпа:

Ау! Аууууу! – опять один

Среди всего этого

Невообразимого

Расстегни штаны! ам-амчик всего за десять рублей

сделаю! —

Ты что! посмотри на себя! у тебя все зубы вставленные

железные! —

Глупенький, я же губами, нежно так! —

Сияет золото и сталь

Таятся ласковость и нежность

Вверху над ними как звезда

Горит живая неизбежность

Всего

Ну, давай! —

Я боюсь, я никогда этого не делал! —

Не бойся, я с вазелином! —

А для чего? —

Узнаешь, это совсем не больно! —

И от него огнем дыхнуло

И жаром истинных утроб

И все что выпуклое было

Как будто провалилось в гроб

Как бы вмятина стала на этом месте

Как сынок-то? —

В больницу свез! —

Что так? —

Да у него проход задний крохотный, ведь малютка еще! —

И что? —

Как что, у меня дрына-то сам знаешь какая! ну, порвал там немножко, в больницу на время и свез! —

Возьми его! сам на закланье принес!

Сам посвятил, да и сам все устроил!

На этой ли, этой ли капелькой слез

Построим с тобой?! но только построим

Неземное!

Что ты с этим делаешь? —

Да онанирую на него! —

Ты что!! —

А что? он нежный, молодой такой!

Где взял-то? —

Да в соседней церкви, там полно всего такого по стенам висит! —

О, этот трепет! этот зной!

И после вздрагиванье уда! —

О, силою преобразуй

В мерцанье дивного сосуда

Чистейшего!

Ты что, Верку назад так целехоньку и закопал? —

Да я у них, у десятидневных, только печень ем! —

Ну, ладно! —

Ладно, ладно! —

Ничье нутро не ймет в избытке

Но только ты, земля родная!

Когда ногтями разгребая

Сырую землю – в преизбытке

Вдруг видишь все это

Разве ж так можно?! —

А что? —

Мать ведь все-таки! —

А я что? —

Кто же насрал и обоссал? —

Ну и что? —

Что-что! заново вынимать и обмывать надо! —

Выходим грязными из гроба

И грязными ложимся в гроб

Чиста до времени лишь дева

Но нету длительности, чтоб

Быть —

Имя одно

Как ты ей только ноги-то раздвигаешь? —

А что? —

Так ведь сразу же закостеневает!

Да надо просто подождать несколько дней и она вся размякает!

Два черные крыла любви

Два черные крыла могилы

Как серафим четырехкрылый

С гортанным клекотом: Убви!

Убви!

Убви! —

Носятся

Ну? —

В ту комнату где спал он как дитя

Я словно черный тать пробрался! —

И что? —

И черный жуткий яд цикуты

Движеньем быстрым в ухо влил ему

А он? —

А он как вскинется и голосом утробным

Как закричит:

Я знаю, он придет

Безумный черный год

И с головы твоей корона упадет

Мой страшный сын придет и потечет

Кровь ваша

Жалостливая реклама

1994

Предуведомление

Обычная реклама с ее яростью, яркостью, напором, даже наглостью либо с бросающимся прямо в глаза лицемерным притворным смирением и как бы умеренностью, направлена от сильных сильным. Это – язычество, но, естественно, выродившееся. Тем более что 90 % нынешней рекламы адресовано подросткам, так называемым тинэйджерам, обладающим одномерным, однонаправленным драйвом.

Наша же реклама принципиально христианская. Ну, в тех пределах, в которых этот род деятельности может вместить в себя житейско-христианские принципы и максимы. Тем более что она принципиально направлена от слабого к слабому, взывая к доброте последнего, тем самым как бы наделяя его и силой доброты. Т. е. она направлена от страдающего к сострадающему.

В общем-то, она не от мира сего.

* * *

Люди, милые мои!

Я понимаю, что вам ничего этого не нужно

Да и не пригодится некогда

Да и вообще, вряд ли это может кому-либо когда-либо пригодиться

Но вы, вы такие добрые и отзывчивые

Вы же все понимаете

Может, возьмете что-нибудь? ну, хоть зайдете? ну, взглянете хоть?

* * *

Милые покупатели!

Ветчинку можете попробовать – она не из лучших, но и не повредит вашему здоровью

Колбаску можете купить – ее и надо-то вам чуть-чуть

Можете посмотреть на вид заморских фруктов – зачем они вам?!

Вместе подивимся на искусство кондитеров и кулинаров – зачем, понятно, они не нужны вам

Все это пришло в наш мир непонятно зачем, может, чтобы просто временно побыть рядом с нами

* * *

Милые зрители!

Наша лента вряд ли порадует вас

Скорее оставит равнодушными

Или даже огорчит

Мы рады любой реакции, любой встречи с вами

Мы согласны со всем

Только приходите, приходите к нам

Давайте, несмотря ни на что, посмотрим это все вместе

* * *

Честные наши братья-избиратели

Не думайте, что наша партия может предложить вам что-то особенное

Или просто – интересное

Или вообще что-нибудь

Она – как и вы сами

Мы вас не призываем к себе, вы уже с нами, т. е. с собой

Нам не надо уже ни о чем не беспокоиться

Забудьте нас

Думайте только о себе – это и будем мы

То есть – вы

* * *

Друзья!

Наш продукт неважен по виду и качеству

Но он и не старается быть лучше

Он не старается убедить вас в этом

А именно поэтому, пожалуй, он то, что вам необходимо

Ну, может хотя бы приглянуться вам своей ненужностью

И что стоит вам потратить парочку денег

И людям поможете

У меня ведь семья, дети

* * *

Дети мои!

Вот эти акции —

Они, конечно же, не важнее самой пустой бумажки

Вместившей в себя скромные касания скромных людей

Но они ведь тоже могут

Они могут стать живыми

Дайте им шанс!

Вы же добрые! простые! великодушные! невообразимо великодушные!

И немного практичные, деловые, расчетливые!

Немного!

Но все же!

Купите

* * *

Нежные друзья мои, любители парфюмерии!

Мне стыдно забивать ваши светлые головы такой чепухой!

Но в минуты кратковременного отдыха

Шутливого поворота судьбы

Обратите внимание на эти бессмысленные штучки

Не претендующие на вас, но и нисколько для вас не оскорбительные

Не имеющие даже вас в виду

Но просто всей душой тянущиеся к вам

Не оскорбите их равнодушием своим

* * *

Родные мои!

Вот что я вам могу посоветовать

Я разочаровался во всем

Но может, это купите? ну, может, это

Неплохого качества ведь, даже мешать особенно не будет

Понимаю, понимаю, тяжесть нейдет с души

Но, может, все-таки купите?

* * *

Ну, вы, шустрые!

Бегите, бегите в леса, в поля

Что сидеть-то в помещениях?

А на обратном пути, может, заскочите на наш концерт?

А?

Я не настаиваю

Конечно, это не что-то особенное, неземное – нет, не звезды какие там

Но все-таки, кое-как что-то там изображаем, поем

Забегайте!

Может, не пожалеете

* * *

Я понимаю, дорогие

Что это совсем не то, что вам нужно

Вы, конечно, имеете в виду некие вещи отличного качества и дешевые

Ну, нет, нет их у меня!

Но давайте купим пока это, потом видно будет

Давайте!

* * *

Родные мои!

Понятно, что в жизни можно, нужно и даже легче

Прожить без этих обременяющих вещей

Зачем вам этот автомобиль?!

Починка! парковка! бензин! украдут! разберут на части! разобьют стекло! проколют резину! отбуксируют! увезут! снимут! зеркала и дворники! что еще? – обманут! – что еще? – оскорбят и в лицо плюнут! – что еще? – да и вообще все

Но думайте о нас бедных

Что нам-то делать с этими проклятыми автомобилями, коли уж их произвели и нам прислали

Мы же страдаем много больше

Войдите в наше положение

Купите, пожалуйста!

Ну, пожалуйста

Купите!

* * *

Я сам часто удивляюсь, дорогие мои!

А стоит ли?

Зачем они – эти прекрасные платья, строгие костюмы, элегантные наряды

Вы же вполне можете прожить и без них

Зачем я предлагаю вам все это?

Мне и самому-то нужно всего пара застиранных привычных дорогих сердцу джинсов

Но все-таки, коли уж все это существует

Значит, кому-то это нужно

Может, нужно случайно и вам?

А?

Купите?

Может, пригодится?

Да я понимаю, понимаю

Стереоскопические картинки частной жизни

1995

Предуведомление

На нашем телевидении я еще не видел точного подобия столь распространенного в Америке и Европе ток-шоу (разговорного шоу), существующего в наиразличнейших вариантах, впрочем, не столь и рознящихся, даже, можно сказать, как золотые рыбки квазикитайского письма, накладывающихся друг на друга в визуально-редуцированном до некоего почти одномерного виртуально разводящего не по пространству, а по уровням соответствий и несоответствий, как бы райского аквариумного экрана. Эти шоу идут параллельно по многим каналам, снимая проблему листания-перебирания этих каналов, но просто заставляя застывать в удивлении и идентификации с ними наподобие упомянутых рыбок с приоткрытым, расслабленным ртом.

Цвето-медийная неземная окраска и жизнеподобие моментально помещает их в самый центр вашей самовизуализации в процессе мысленного транспортирования образа себя в предполагаемые жизненные коллизии. Записанный и предлагаемый в качестве непременного и бесплатного приложения к ним смех и аплодисменты, с которыми вы тоже ассоциируете себя в качестве внешнего наблюдателя, в качестве транспортирующего свой образ, создают вполне стереоскопическую ситуацию невозможности различения, вернее, отличения себя от не себя. Это – рай. Это – свобода со счастьем снятой ответственности оборачиваться на себя, на зал, на действие, откликаться на что-либо, со слабыми подобиями жизнедеятельности в виде совпадения смеховых реакций и аплодисментов. Это одновременное присутствие либо отсутствие (как хотите!) везде. Это – пакибытие.

Конечно, российская склонность к катастрофичности, неприязнь к закрепленным формам презентации чего-либо составляет для подобных жанров и конструкций определенные сложности, требуя ежемоментно воспроизведения первичного мужества. Да мы и не пытались создать полное подобие лаково-редукционно-эротическо-пост-пост-всейной западной утопии.

Нет, нет, хотя, конечно, она нас несколько и соблазнила и подвигла на сию попытку создать для нашего народа хоть малую возможность, если не приобщиться, то хотя бы чуть отвести занавесочку и подглядеть движущиеся картинки рая.

Но, естественно, соответственно нашей обыденности и нашему быту, среди героев бродят, может и не привычные для них, но столь обычные и почти уже не обращающие на себя внимание нормальные персонажи типа Чудища и Бога. Не без этого. Так ведь в этом во многом и есть наша завораживающая прелесть! так что же от этого отказываться!

1 СЦЕНА

ДЕНИС Маша, что бы это значило?

МАША Это родители пришли!

(Смех, аплодисменты.)

ДЕНИС А нам нечего опасаться?

МАША Нет, они продвинутые, они все понимают. (Смех.) Правда, на свой манер. (Громкий смех, аплодисменты.)

3 СЦЕНА

МАША Катя, у тебя это часто?

КАТЯ Да уж регулярно!

МАША Как я тебе завидую.

(Легкий смех.)

КАТЯ После первого аборта завидовать будешь.

(Громкий смех.)

5 СЦЕНА

ОТЕЦ Денис, ты хорошо знаешь Машу?

ДЕНИС Я все хорошо знаю.

(Смех.)

ОТЕЦ Не делай вид, что не понимаешь моего вопроса.

МАТЬ Ну что ты пристал к нему.

ДЕНИС А он так же к тебе приставал?

(Легкий смех.)

МАТЬ О, нет, он ко мне приставал совсем не так. (Смех.) Гораздо энергичнее. (Громкий смех, аплодисменты.)

6 СЦЕНА

ДЕНИС А мы вчера в школе проходили, кто такие коммунисты.

БАБУШКА Интересно, и кто же они такие?

ДЕНИС Дикие какие-то.

(Смех.)

БАБУШКА Да? А я, что, по-твоему, дикая? (Приставляет ко лбу пальцы, изображая рога и пугает: У-у-у!)

(Громкий смех, аплодисменты.)

ДЕНИС Бабушка, ты что?

БАБУШКА А я это, как ты сказал – дикая! (Смех.) Коммунистка я.

ДЕНИС Правда? А я не знал.

(Аплодисменты.)

7 СЦЕНА

ДЕНИС Что ты, Коля, такой озабоченный?

КОЛЯ Да будешь озабоченным.

ДЕНИС Что так?

КОЛЯ Да родители совсем отпали – поехали на сексе и хеви-металл.

(Взрыв смеха.)

ДЕНИС А тебе-то что?

(Легкий смех.)

КОЛЯ Да ведь должен быть в семье хоть один серьезный человек.

(Смех.)

ДЕНИС Вот ты и будь.

(Громкий смех, аплодисменты.)

9 СЦЕНА

МАША Пойдем на Токинг Хедс.

ДЕНИС Конечно.

МАША У нас один билет лишний.

ДЕНИС Возьмем бабушку.

(Оживление в зале, легкий смех.)

МАША Она же этого не вынесет.

ДЕНИС Она такое в жизни вынесла. (Взрыв смеха.) Что уж это как-нибудь вынесет.

(Громкий смех, аплодисменты.)

11 СЦЕНА

Денис, Маша и бабушка смотрят телевизор, там идет реклама презервативов.

БАБУШКА Фу, как неприлично.

ДЕНИС Бабушка, так ведь это против СПИДа.

БАБУШКА Нет, в наше время мы были стыдливее.

ДЕНИС Так в ваше время СПИДа не было.

(Оживление в зале.)

БАБУШКА Вот потому и не было.

(Громкий смех.)

МАША Марья Васильевна, но ведь секс – это так естественно.

(Легкий смех.)

БАБУШКА Ну вас, совсем меня развратили.

(Громкий смех, аплодисменты.)

12 СЦЕНА

ОТЕЦ Не очень ли наш Денис фриволен в поведении?

МАТЬ Ну все-таки ему уже 14 лет.

ОТЕЦ Не до такой же степени.

МАТЬ А что?

ОТЕЦ Вот, например, вчера он пропагандировал бабушке презервативы.

(Громкий смех.)

МАТЬ И что, успешно?

(Громкий смех, аплодисменты.)

ОТЕЦ Да ты что!

МАТЬ Значит, не убедил!

(Взрыв смеха, громкие аплодисменты.)

13 СЦЕНА

МАША Катя, а ты занималась с Володей любовью?

КАТЯ В смысле, трахалась? (Смех.) Конечно. (Маша молчит.) А ты?

МАША Нет. Еще нет.

КАТЯ Счастливая, у тебя все еще впереди.

(Смех, аплодисменты.)

15 СЦЕНА

МАША Денис, как ты думаешь, есть Бог?

ДЕНИС Говорят, что есть.

МАША Я спрашиваю, не что говорят, а что ты думаешь.

(Аплодисменты.)

ДЕНИС Раз говорят, значит, что-то есть.

(Аплодисменты.)

МАША А если начнут говорить о блинчиках в желтой униформе.

(Смех.)

ДЕНИС Конечно, не поверю! Маша, ну в какой же желтой? Ведь всем известно, что они в красной униформе.

(Взрыв смеха, громкие аплодисменты.)

16 СЦЕНА

ОТЕЦ ДЕНИСА Машенька, мы идем с Денисом погулять. Пойдешь ли ты с нами?

МАША А я не помешаю?

ОТЕЦ ДЕНИСА Ну что ты, Машенька. Как может помешать присутствие такой очаровательной девушки.

(Оживление в зале.)

ДЕНИС (обнимая Машу). Папа, папа, спокойнее. Сексуальная революция – это идея не вашего поколения.

(Взрыв смеха, аплодисменты.)

19 СЦЕНА

МАША Я не могу, он все время шутит и шутит.

БОГ А ты тоже, Машенька, шути!

(Аплодисменты.)

МАША Я не могу.

БОГ Вот видишь, он потому за двоих и шутит.

(Смех, аплодисменты.)

2 °CЦЕНА

ОТЕЦ ДЕНИСА Обратитесь в какой-нибудь инвестиционный фонд.

ИНОПЛАНЕТЯНИН Я не знаю, что это такое, я – инопланетянин.

(Смех.)

БАБУШКА Ой, я сама здесь ничего понять не могу, я сама инопланетянин.

(Смех, аплодисменты.)

ИНОПЛАНЕТЯНИН Вы тоже инопланетянин?

(Громкий смех.)

БАБУШКА А что, я как-то не так выгляжу?

(Смех, аплодисменты.)

ИНОПЛАНЕТЯНИН Да нет, все выглядит как будто нормально, а ничего не понять.

(Смех, громкие аплодисменты.)

21 СЦЕНА

ЧУДИЩЕ (пугает). Вау-уаав!

(Смех.)

МАМА ДЕНИСА Ой, Денис, это ты?

(Смех.)

ЧУДИЩЕ Нет, это я!

(Смех.)

МАМА (отмахиваясь). Ну, тогда ладно.

(Смех, аплодисменты.)

ЧУДИЩЕ А вот я съем. (Съедает мать.)

(Смех, аплодисменты.)

22 СЦЕНА

ДЕНИС (громко). Мама не приходила? Мама не приходила?

ЧУДИЩЕ Приходила, приходила!

(Смех.)

ДЕНИС А где же она?

ЧУДИЩЕ А вот здесь! (Показывает на живот.)

(Смех.)

ДЕНИС (оглядываясь). Где здесь?

ЧУДИЩЕ Сейчас увидишь! (Съедает Дениса.)

(Смех, аплодисменты.)

23 СЦЕНА

БАБУШКА (видя Чудище). Ой, это опять какой-нибудь инопланетянин!

(Громкий смех.)

ЧУДИЩЕ Нет, я Чудище.

(Смех.)

ОТЕЦ А вы тоже по поводу социальной реабилитации?

(Громкий смех.)

ЧУДИЩЕ Нет, я по другому делу.

(Смех.)

ОТЕЦ По какому же?

ЧУДИЩЕ А вот по какому! (Съедает отца и бабушку.)

(Громкий смех, аплодисменты.)

26 СЦЕНА

ЧУДИЩЕ Здравствуй, Катя.

КАТЯ Откуда ты меня знаешь?

ЧУДИЩЕ А мне они рассказывали. (Указывает на живот.)

(Громкий смех, аплодисменты.)

КАТЯ (Оглядываясь.) Кто?

(Смех.)

ЧУДИЩЕ Хочешь узнать поближе?

(Громкий смех.)

КАТЯ Да.

(Смех.)

ЧУДИЩЕ Ну, иди к ним! (Съедает Катю.)

(Смех, аплодисменты.)

27 СЦЕНА

ЧУДИЩЕ А, Инопланетянин. Давай я тебя съем!

(Смех.)

ИНОПЛАНЕТЯНИН А я тебя аннигилирую.

(Смех.)

МАША Где же, где же они?

БОГ Видишь, Чудище съело Инопланетянина, а тот аннигилировал Чудище.

(Смех.)

МАША А где же все?

БОГ А они уже внутри нас.

(Смех, долгие, долгие аплодисменты.)

28 СЦЕНА

МАША Что же это? Никого, ну буквально никого нет.

БОГ Нет, Машенька, все полно жизни.

(Аплодисменты.)

МАША Как же полно жизни, когда нет ни одного живого – все либо съедены, либо аннигилированы.

(Громкий смех.)

БОГ А живой, Машенька, не обязательно для жизни, и жизнь, Машенька, не обязательно для живых!

(Громкие, громкие аплодисменты.)

Басни

1995

Предуведомление

Это басни, но не в том отточенном и изящном виде, в котором они жанрово дошли уже до наших времен в виде писаний Лафонтена или Крылова. Нет, это басни в старом, даже римском их значении, как странные, реальные и поучительные истории.

Лев с кружкой пива у окна

В каком-то темном кабачочке

Вечерком

Сидит и лапою со дна

Тарелки мелкие кружочки

Какие-то

Пытается подцепить —

Толь колбасы, толи рагу —

Постой, приятель, помогу

Дай! —

Вот и подъели вдвоем

Полуочковая змея

В каком-то офисе дремала

Вдруг рэкетиров мал-нимало

Налетело

Она кричит: Не я! не я!

Я здесь совсем случайно, братцы!

Да кто же станет разбираться

Вот и не разобрались

Вернее – разобрались

Я так хотел, ну просто страсть

В энциклопедию попасть

Большую

Советскую

Вчера случайно открываю

Смотрю: попал! но как кривая

Какой-то монотонной несовпадающей с самой собой алгебраической последовательности

Открытой, оказывается, еще арабами до нашей эры

Один большой сперматозоид

В обличье зайца откровенно

В Звенигороде предвоенном

На посаде

Был удивительно назойлив

Кричал: Война! война идет! —

И вправду, сорок первый год

Ведь

Шел —

Накликал

Я помню, в детстве вурдалаки

Были обычно, словно злаки

Полевые

Но карате или ушу

У нас тогда еще не знали

Они входили и просили

Вурдалаки:

Ну, миленький, дай укушу! —

Кусай, кусай! – им отвечали —

Я и так весь уже давно перекушенный

Вас тут всех не разобрать

Каспаров в шахматы играл

С какой-то газовою фракцией

Из них там кто-то проиграл

В общем, неважно – это акция

Беспроигрышная, фактически

Была в помощь демократическому

Движению

В освободившейся тогда России

С большой тарелкой творога

Я разговаривал под вечер

Потом вмешалася нога

Моя

Потом какой-то поперечный

Разрез

Потом доспех на всех порах

Потом вмешались пух и прах

И пошло

Жизнь на острие

1998

Предуведомление

Обычные, мощные, судьбоносные человеческие сюжеты проходят сквозь все разнообразие жизненных обстоятельств, национальных и религиозных особенностей, временных различий с легкостью ножа. Вот и мы на материале нынешних авантюрных личностей прослеживаем классические черты трагедий, в девятнадцатом веке обретших черты мелодрамы. Сугубая авантюрность, краткожизненность, обнаженность и непосредственность реакций, потребностей и проявлений, близость к жестам экономики потлача, кутежи и похвальба – все это придает нашим героям черты более языческие и эпические. Ну, не будем же высокомерными и презрительными в простом деле слежения и исследования.

Приходит в баню, раздевается

Подначиваемый при этом

Друзьями: Прыгай! Мы потом

Следом! —

Он прыгает и растворяется

Без следа —

Чудовищная кислота

Серная

В бассейн спецьяльно налита

Была

На этот случай

Сидит в роскошном кабинете

Неполных двадцати трех лет

И тут без стука входят эти

Трое

И целлофановый пакет

На голову его натягивают

Он ножками сперва подрагивает

А потом стихает

Они уходят

Дитя банкирское крадут

И прячут где-то там на даче

Удаленной

И выкупа большого ждут

И тут врываются к ним ночью

С автоматами —

Кровавая, страшная, дикая ночь

Будут уж помнить банкирскую дочь

Ребята, хорошо сидим! —

Сидят в хорошем ресторане

Какой-то вроде шорох странный

И следом – взрыв, и следом – дым

Непроглядный

Все застилает, в самом деле —

Неплохо так себе сидели

Да, видать, кому-то очень плохо

Неслышно, тихо, словно зверь

Подходит и отмычкой дверь

Внезапно открывает

Внутрь входит и обомлевает:

Детишки, взрослые, мой Бог

Расстрелянные все вокруг

Валяются

Знать, кто-то вот опередил

И он с досады разрядил

Обойму

В стену

Машина мощная летит

Мерседес

Ей нет преград среди природы

Пред ней сторонятся народы

Местные

Но мощный взрыв – и все летит

Все разлетается в стороны

И лишь огромная воронка

Метров десять в диаметре

Да ты мне руку не ломай! —

А я тебе и не ломаю! —

Уже прекрасный месяц май

Иль где-то близко к Первомаю

Памятному

Сейчас уже порядочно подзабытому

А тут такое, что неловко —

Один лежит, и монтировкой

Другой

По голове его лупит

Да ты мне руку не ломай! —

А я тебе и не ломаю! —

Уже прекрасный месяц май

Иль где-то близко к Первомаю

Памятному

Сейчас уже порядочно подзабытому

А тут такое, что неловко —

Один лежит, и монтировкой

Другой

По голове его лупит

И это еще не все

1999

Предуведомление

Действительно, это еще не все. В конце сборника читатель обнаружит нового геральдического героя, который нынче с его нежностью, ранимостью и сосредоточенностью сменил на посту выжженного, выпаренного как соль государственности, Милицанера в представительстве современной России. Но все это, конечно, понимается в высоком метафизическом смысле.

Стоит огромный мрачный крест

Погибшим воинам Германии

От своих сытных тихих мест

Безумной увлеченным манией

В какие-то иные дали

И пали там – их там видали

В их величии

И падении

Семен, скорей! – зовут Семена

Приходит вызванный Семен —

Ну что? – Неси скорей ЗНАМЕНА!

Не знаю никаких знамен! —

Ну как же, только лишь вчера

С ними все дни и вечера

Бродили! —

Вчера, может и бродили, а сегодня вот не знаю никаких знамен! —

Бурчит заспанный Семен и недовольный уходит

Я видел на экране мертвых женщин

Плясавших все, как будто бы живые

Но

Прозрачнее любой прозрачной вещи

Сходивших к нам и за бычачьи шеи

Густо-вишневой кровью налитые

Нас обнимали нежно по-стрекозьи

И мы вдруг вымирали как в наркозе

Небытия

Дом крестьянина в Калуге

Калуга – это город такой

В юности я посещал

Тихо плавала белуга

В Оке

Громко Левитан вещал

Левитан – это радиодиктор такой

А потом все и пропало

Видно, юность миновала

Уже

Бледные женщины иных обитаний

Выходили на улицу, пересекали нам путь

Озирались дико и бросались на грудь

Мне

Овеваемы тихим рыданьем

Толи вздохами

Обдавая меня неким Ыхмнеж Ещнин

Какой от живых мне женщин

Испытывать

Никогда не доводилось

Как два торжественных верблюда

В соседние поля бредем

А там уже вдвоем, втроем

Или вчетвером

Подобием того же чуда

Пасутся некие скоты

Я к одному из них: Не ты

Ли Ленин в косматой шкуре прочной? —

Навухдоносор я, а прочие

Вон там

Лежат и жуют —

Как раз Ленин названный

Второй – Сталин

А третий – Гитлер!

Ты кого из них искал? —

Да никого я не искал

Я сам себе верблюд

Смежаю в тревоге глаза

Так нежно, легко, но до боли

И вот возникает коза

На белом заснеженном поле —

Потупленная голова

Лишь розовые уста

Как тонкую кромку листа

Бледно-зеленого

Неслышимые слова

Теребят

Коза выходит на косу

И долгим взглядом смотрит в море

Ты кто, коза? я не снесу —

Таким невыразимым горем

Горит твой неподдельный взгляд! —

Я то, о чем здесь говорят:

Это – современность

Портреты

1999

Предуведомление

Есть разного рода портреты – семейный, героический, геральдический, психологический, парадный, парный, групповой, цеховой, посмертный, ритуально-погребальный, метафизический, астральный и, наверное, немало прочих жанров. Ну, по видам искусства – графический, живописный, скульптурный, музыкальный, сценический, вокальный, не знаю, есть ли архитектурный? Портреты, приводимые в данном сборнике, относятся, скорее всего, к типу литературного портрета. Принимая к сведению скудость персонажей и обозначающих их черт, можно отнести их к минималистской стилистике. Периодизация весьма затруднительна по причине недостаточности сведений. Да, в общем-то, они – предмет лишь чьего-то сугубого внимания.

* * *

Портрет зверя с головой человека в виде зверя с головой человека, то есть как бы зверь с лицом человека.

Портрет человека с головой зверя в виде человека с головой зверя, то есть как бы изображение человека с лицом зверя.

Портрет зверя с головой зверя в виде зверя с головой зверя, но посредством портрета, имеющего как бы нечто человеческое.

Портрет человека с головой человека в виде человека с головой человека, имеющий как бы через то намек на прямо противоположное, явленное в портрете человека с лицом человека.

Портрет зверя с головами человека и зверя в виде зверя с головами зверя и человека, имеющий в виду двойственность и потенциальное происхождение, одно другим в режиме перемещения.

Портрет человека с головами человека и зверя в виде человека с головами зверя и человека, имеющий в виду как бы одноразовость и одновременную разведенность всего на свете в образе человека с лицами зверя и человека.

Потрет зверя-человека с головой зверя в виде зверя человека с головой зверя, имеющий в виду сдвинутость человеческого в сторону двойной звериности в подобном образе зверя-человека с лицом зверя.

Портрет зверя-человека с головой человека в виде зверя-человека с головой человека, имеющий в виду шаг в неотрефлектированное при двух шагах в просветленное и отрефлектированное в образе зверя-человека с лицом человека.

Портрет зверя-человека с головами зверя и человека в виде зверя-человека с головами человека и зверя, имеющий в виду многообразие свободной игры перебегания одного в другое в любом месте универсума, полагающего себя в любом месте подобных перемещений.

Портрет человекозверя с головой человека в виде человекозверя с головой человека, предполагающий сугубую выделенность подобных отношений и сочетаний в образе человекозверя с лицом человека.

Портрет человекозверя с головой зверя в виде человекозверя с головой зверя, имеющий в виду немыслимые сложности явления человеческого в этот мир в образе человекозверя с лицом зверя.

Портрет человекозверя с головами зверя и человека в виде человекозверя с головами человека и зверя, имеющий в виду сложный образ гармонии, стабильности, мерцательности и мгновенных катастрофических перемен, не улавливаемых даже глазом, в образе человекозверя с лицами человека и зверя.

И портрет Нечто с некими головами, либо Нечто-Нечто с некой или некими головами в виде Нечто, либо Нечто-Нечто с некой или некими головами, что и есть засасывающая потенциальность субъекта, не явленного самого себе.

Кто больше

2000

Предуведомление

Можно предположить, что это идет спор между богами по поводу будущности человека. А можно предположить, что это какие-нибудь генетики, воодушевленные последними достижениями своей науки, вкупе уж и вовсе с безумными метафизиками. А может, просто шутники какие-нибудь собрались да за водочкой-пивом пиздят себе – вот это вот скорее всего.

* * *

Я предлагаю: у человека три ноги

Кто больше?

* * *

Я предлагаю: у человека 5 голов!

Кто больше?

Шесть?

Ну, шесть, пять с половиной

Но не больше

* * *

Предлагаю: у человека нет желудка

Кто больше? —

Нет кишок! —

Хорошо! —

Нет сердца и почек! —

Хорошо! —

Ничего нет! —

Да, хорошо, но хорошо ли это?

* * *

Я предлагаю: у человека семь хуев!

Кто больше?

Остановимся на семи

* * *

Я предлагаю: у человека восемь грудей!

Или же ни одной! —

Кто больше? кто меньше? —

Принято

* * *

Я предлагаю: у человека две совести! —

Так у него и так две! —

Нет, нет совсем, совсем другие! —

Кто возразит? —

Я! —

Возражай! —

Возражаю! —

Хорошо, оба предложения приняты

* * *

Я предлагаю: у человека еще 5 человек! —

Кто больше? —

А меньше можно? —

Можно! —

Тогда принято

* * *

Я предлагаю: у человека весь мир! —

А хватит ли? —

Хватит! —

А человека хватит ли? —

Там все будет соответствующее

* * *

Предлагаю на все это 10–15 лет! —

Кто больше? —

Я! —

Ну, так уж и быть, тебе отдельно накинем еще годика 3 – 4

По материалам прессы

(третий сборник)

2005

Предуведомление

Все, что можно было сказать по поводу этого цикла, уже сказано в предуведомлениях ко всем остальным сборникам.

На учете в милиции с десяти лет

Жесткий, агрессивный, неуправляемый

Слезы матери ему – ничто

А что?

Единственный, кто от него не открестился —

Директор клуба Гладиатор

И вот – почти человеком стал

Почти что

Надо подождать

Подождем

С восьмого этажа

Соперницу в любви

Москвичку

Сбросила жительница Тамбовской области

Так сказать, тамбовская волчица

Ее задержали

Когда она пришла

Возлюбленного навестить

Вот и навестила

Возлюбленный-то, к слову

Сам уголовник

Вот она – любовь

В Новосибирске некий Руднев

Константин

Объявил себя гуру

Создав общество

Шри Джнан Аватар Муни

В основу положив

Квазииндусские теории

Его арестовали

Вместе с девятью девушками

На даче

А за что?

А не надо обманывать людей

Поздно вечером Шпитанников

Из Москвы домой приехал

Возле дома из машины

Вышел, тут же получил

Пулю

В грудь

Киллера никто не видел

Он стрелял из темноты

И беспрепятственно ушел

Шпитанникова отвезли в больницу

Но спасти не удалось

Предпринимателем он был

В свое время соучредителем

Столичной фирмы Рэм-бизнес

Да, немного известно

А о ком известно больше-то?

Дерзко был убит

Президент ассоциации российских корейцев

Олег Ким

Когда он подъехал на мерседесе

Убийца выхватил из полиэтиленового пакета

Пистолет

И дважды выстрелил Киму в голову

Потом уложил охранника

Они так вместе и легли

Как вместе до того шли

Пока доктор измерял давление

У 76-летнего пенсионера

Фельдшер рыскал по квартире

Потом пенсионер заметил

Что сервант открыт

И пенсия исчезла —

Такие нынче времена

И медицина такая

Виновника загадочной смерти студентки

Удалось-таки задержать

Он пытался выдать это за самоубийство

Расправившись с несчастной

Злодей

Имитировал самоубийство

Его поймали

А ее сняли с дерева

Все, в конце концов, кончается

Тем или иным способом

Место подруги Самсона-жирафа

Вакантным перестало быть

На смену Любе – умершей жирафихе

Не пережившей перелом ноги

Из США доставили другу

Твиги

Но Твиги – помните?

Подросточек, мышонок, ящерка, кузнечик

Времен молодости Битлз

А вот – и до жирафа доросла

Голубничий имел внушительную охрану

По утрам возле квартиры

Дежурил один из секьюрити

Второй блокировал лифт

Двое стояли у подъезда

И поди ж ты —

Почти убили

Нет, все-таки дешевле умереть

Не тратясь на секьюрити

С советского судна

Александр Барков

Дрейфовавшего без команды

Сняли несколько обезьян

И человекоподобное существо в штанах

Которое что-то беспрерывно бормотало

И это в наше-то время!

Кортеж тайваньского президента

Был обстрелян в Тайпее

Пуля едва царапнула его по животу

А вице-президент был ранен в ногу

Чень Шуйбиян за несколько часов

Стал мучеником тайваньской демократии

А что, разве нет? —

Мученик, мученик

Элтон Джон

Не прочь связать свою жизнь

Узами брака

С неким господином

Своим многолетним интимным другом

Поскольку

Что будет с другом

После его, Элтона Джона, смерти?

И вправду – все мы смертны

Сын французского президента

Франсуа Миттерана

Жан Кристоф

Обвиняется в неуплате налогов

На сумму семьсот тысяч евро

Но у него денег не то, чтобы расплатиться —

Вообще нет

Тогда его мать

Устроила распродажу вещей

Покойного президента

И собрала нужную сумму

Вот она – материнская любовь

Брокер задушил

Заведующего биржей

Брокер позвонил

Последнему на службу

Что ему нужны какие-то документы

Пришел и задушил

А это ведь непросто

Задушить взрослого мужчину

Доберман прыгнул прямо на грудь

Бандиту

Он воткнул ему под лопатку нож

Истекая кровью

Собака упала к ногам хозяина

Ее потом оперировали

И все кончилось хорошо

Для всех

Кроме, естественно, бандита

Кровавую расправу

Над воспитательницей детского сада

И ее юной дочерью

Учинил на днях преступник

На Юго-Западе столицы

Ремонтник из Узбекистана

Милиция бросилась на поиски

Но того и след простыл —

Такой вот след простывающий

Шайка похищала

Владельцев квартир

И убивала их

Прибирая квартиру к рукам

Бандиты расправлялись зараз

С целыми семьями

Была семья – нет семьи

Другая будет

Загадочное самоубийство

Девятиклассника

Произошло утром в субботу

По дороге в школу

Он задушил себя

Обрывком бельевой веревки

Что?

Почему? —

Сплошное безумство

Четвертый раз

Вдову Шостаковича

Ограбил вор-барсеточник

Присвоив ценности

На сумму 300 тысяч рублей

Кстати, гонорар за исполнение

Произведений

Ее покойного великого мужа

Вот и исполняй теперь

Необычный спрос

На услуги московских проституток

Наблюдался этим летом

Беспрецедентный ажиотаж

Отмеченный не только самими девицами

Но и жильцами окрестных домов

И те, и другие говорят

О настоящих очередях клиентов

Чем объяснить это странное явление? —

Наверное, все возрастающим накалом

Неудовлетворимой любви

Власти Северной Кореи

Только людям пожилого возраста

В качестве лишь исключения

Разрешили отращивать

Волосы длинней семи

Сантиметров

При одном условии

Что использовать они их будут

Только для прикрытия

Лысины

А и, действительно, что-то

Неопрятное

В длинных волосах

Да и требуют много питательных веществ

Обкрадывая головной мозг

В Одинцовском районе

Обнаружено серьезное нарушение

Законодательства о недрах

В смысле, несанкционированная добыча

Песчано-гравиевых материалов

А как их добывать санкционированно-то? —

Вот вопрос

В Подмосковье ликвидирован притон

Оперативники выступили как покупатели

Сексуальных услуг

Им предложили трех девушек

1986–1987 годов рождения

Ну, девушки как девушки

А оперативники как мужчины

Да?

Установлено

Что огурцы и помидоры

Высаженные в междурядье

Плодовых деревьев

Повышают урожайность аж наполовину

Вот и соображай

Что такое – междурядье

15 января

Возле проруби

Метрах в пяти или шести

От берега

Был обнаружен труп местной жительницы

С резано-колотой раной в груди

Господи

Сколько их, колото-резаных

По Руси!

В поселке Томилинской птицефабрики

На балконе нового дома

Обнаружили тело хозяйки

И ее двадцатилетнего сына

Вскоре был задержан

Житель города Шумерли

Но они уже и умерли

Вот тебе и Шумерли

Еще одной

И непоследней жертвой цунами

Стала российская звезда

Жасмин

Она вследствие этого

Вынуждена была

Изменить свои планы отдыха и развлечений

И потеряла на том

Немало денег —

Жестокий рок

Увы, жестокий даже к звездам

Эмми считается эквивалентом

Кинематографического Оскара

И в заявлении

Академии

Говорится

Что награды вручаются музыканту

Рождающему вдохновение в других

Ну, рождай, рождай…

Алексей Спиваков

На допросе

Рассказывал все достаточно методично —

Сначала ей отрезали голову

Наклонили, чтобы кровь стекла

Затем руки обрубали

И ноги

Ты что, на скотобойне работал, что ли? —

Удивился следователь

Вот, и следователи

Еще способны удивляться

На пятимесячную девочку

Свалилась глыба льда

Но мать Гульнара Бадратдинова

Сумела закрыть спиной дитя

И сама жива осталась

И дочь спасла

Так мать – всегда ведь мать

Российских летчиков

Афганского боинга

Обманула снежная буря

Они промахнулись мимо аэродрома

Погибло много пассажиров

Печально

Но и странно

Российский летчик

А обманут снежной бурей

Не житель ведь какой-нибудь там пустыни

В голом виде

Поклонник Курниковой

Приплыл на ее виллу

На острове миллионеров Сансет

Однако промахнулся на один дом

В полиции он долго сопротивлялся

Прокусил палец полицейскому

И разбил нос другому

А Анна?

А она?

А она спит невинным сном миллионера

Вернее, миллионерши

В инкубаторе черепашьего заповедника

В Малайзии

Родилась двуглавая рептилия

А в Нью-Йоркском зоопарке —

Двуглавый боа-констриктор

А у нас? —

В последнее время разве только

Двуглавый орел

В городе Муром

От цирроза печени

Умер шестнадцатилетний школьник

Болезнь он приобрел

От чрезмерного потребления спиртного

А вы говорите – школьник!

Ребенок

Да, рано взрослеют наши дети

От рук собственного отца

На Северо-Западе столицы

Чуть не погиб семиклассник —

54-летний

Заведующий одной лаборатории одного НИИ

В приступе белой горячки

Принял своего сына за инопланетянина

И нанес спящему подростку

Тяжелое ножевое ранение

А и то —

Как их распознаешь – инопланетян

Внешних-то примет немного

Радостное сообщение

Потрясло на днях

Сотрудников московского зоопарка

Впервые в мире

У живущих в неволе

Черно-полосатых тенреков

Появилось потомство

А размером-то —

С твой наперсток

А потрясли весь зоопарк

Зарубить свою дочь

Задушить своего внука

Попыталась на днях

Жительница улицы Мусы Джалиля

Она недолюбливала зятя

И решила таким образом

Отмстить

А зять единственный оказался не при деле

Его просто не было

Вот, а после этого вы говорите – теща

Бобби Фишер

Вышел из тюрьмы

И улетел в Исландию

А в родной Америке

Ему светило бы до 10 лет

И штраф

В 250 тысяч долларов

А так – и доллары сохранены

Да и Исландия все-таки —

Не тюрьма народов

Обычный малыш

Привел Хусенова в такую ярость

Что он стал выбрасывать в окно

Что попадалось под руку —

Чайник, чашки, ложки…

Очередь дошла и до малыша

Его спасло только чудо —

Живи, малыш!

И не приводи никого больше

В такую ярость

Житель Пекина

Три года хранил в холодильнике

Труп убитой им из ревности жены

На суде он поведал

Что очень любил ее

И не мог с ней расстаться

Да, воистину

Сильна как смерть любовь

Шокирующий случай

Произошел

В Каменецко-Уральске

Свердловской области

Мать за 200 рублей

Продала свою дочь

Трехлетнюю Голубеву Елену

Чтобы купить бутылку водки

И купила

Сейчас ждет мальчика

Этот выйдет подороже —

Мальчик все-таки

Проститутки Наталья и Мария

Прятали украденные мобильники

Во влагалище

Но попались по какой-то глупости

В общем, куда ни прячь —

Милиция отыщет

Для нее нет тайн и потаенных мест

Бог, чудо и чудище

Имя Бога

1

БОГ

БеОмГр

БеОмыГряд

БездОмытГряду

Бездна Омыта Грядущим

Бездна Осыпается ГулкоБезумцев Омыта Глава

Блеском Осанны Грядущего

Бездн Осып Гулк

Буде Омыт Глав

Блес Осанн Гряду

Без Осы Гул

Буд Омы Гла

Бле Оса Гря

БеОсГу

БуОмГл

БеОсГр

БОГ

БОГ

БОГ

2

ОТЕЦ

ОтТрЕвЦа

ОткТреЕврЦар

ОткрыТребуЕвреЦарь

Открылся Требующий Евреям Царь

Открылся Тайный Единый Целый

Облаком Тьмою Едою Целью

Отцам Темных Евреев Цепких

Образа Творенья Евангелья Царь

Откры Тайн Един Целы

Облак Тьме Едо Цель

Отца Теми Еврее Цепк

Обра Творе Еванг Цар

Отк Тай Еди Цел

Отц Тем Евр Цеп

Обр Тво Ева Цар

ОтТаЕдЦе

ОбТьЕдЦе

ОтТеЕвЦе

ОбТвЕвЦа

ОТЕЦ

ОТЕЦ

ОТЕЦ

3

СЫН

СоИзНа

СошИзвНам

СошеИзвечНам

Сошел Извечный Нам

Сошел Известник Небес

Судим Извечный Неправедно

Спасенье Имел Нам

Соше Извест Небе

Суди Извеч Непра

Спасе Име Нам

Сош Изв Неб

Суд Изв Неп

Спа Име Нам

СоИзНе

СуИзНе

СпИмНа

СИН

СЫН

СЫН

4

ДУХ

ДуУтХр

ДушУтеХра

ДушУтешиХрабр

Душ Утешитель Храбрых

Душ Удрученных Хранитель

Денно Утешитель Хвалебный

Деяний Учитель Храбрых

Душ Удруч Хранит

Денн Утешит Хвалеб

Деян Учит Храбр

Душ Удр Хран

Ден Утеш Хвал

Дея Учи Храб

ДуУдХр

ДеУтХв

ДеУчХр

ДУХ

ДУХ

ДУХ

25 Божеских разговоров

1982

Предуведомительная беседа

МИЛИЦАНЕР Товарищ Бог, правда ли есть все, что здесь говорится от Вашего, извините, имени?

БОГ Все правда, что говорится от Моего Имени.

МИЛИЦАНЕР Я понимаю, понимаю. Но от Вашего ли, извините, имени говорится?

БОГ А от чьего имени здесь говорится?

МИЛИЦАНЕР Здесь говорится от Вашего имени, но Ваши ли, извините, это слова?

БОГ Все слова мои.

МИЛИЦАНЕР Я понимаю, понимаю, но вот таким именно образом, в таком именно месте, в такое именно время?

БОГ Я всегда таким именно образом, в таком именно месте, в такое именно время.

МИЛИЦАНЕР Я понимаю, понимаю. Но как же тогда отличить Вас, извините, от не-Вас?

БОГ А тем, что Я есть, а не-Я не есть.

МИЛИЦАНЕР Понятно, извините.

1-Й БОЖЕСКИЙ РАЗГОВОР

Вот молодежь на комсомольском съезде

Ликует и безумная поет

А дальше что? – а дальше съезд пройдет

А там уже и старость на подъезде

А дальше – смерть! и в окруженьи сил

Бог спросит справедливо и сурово:

Где ж был ты, друг? – А я на съезде был

– А-а.

На девятнадцатом на съезде комсомола?

Ну-ну

3-Й БОЖЕСКИЙ РАЗГОВОР

Вот прудик, и не прудик – яма

И от него до неба прямо

Прямой столб воздуха стоит

Как будто небо говорит:

Живи, мол, прудик дорогой

Ты невиновен, Бог с тобой

4-Й БОЖЕСКИЙ РАЗГОВОР

Кабы мне завести себе садик

Где-нибудь перед домом иль сзади

Вместо чтобы страдать и метаться

Лучше в грядочках было б копаться

Посидишь, покопаешь и снова

Поглядишь там на солнце-луну

А Бог выглянет, скажет сурово:

Значит, садик копаешь? – ну-ну.

9-Й БОЖЕСКИЙ РАЗГОВОР

Когда я, помню, крысу гнал

Из-под кровати

Мне ужас кожу содрогал

А долг велел изгнати

Я топотал, я делал вид

Под хлопанье дверей

А крыса мне и говорит:

Чего шумишь, еврей

12-Й БОЖЕСКИЙ РАЗГОВОР

Вот девочка сбежавшая с набоковских

Стеклянно-фосфорических страниц

О, девочка, смотри – не оглянись

А то случится все как у Набокова

Уж лучше на Толстого оглянись

Но если уж оглядываться, скажем

Так лучше уж на Бога оглянись

Он ласково наклонится и скажет:

О, девочка, набоковская

Живи

14-Й БОЖЕСКИЙ РАЗГОВОР

Необъяснима жизнь цветка

Растущего без задней мысли

Без пистолета у виска

Судьбу хоть бы на гран превысить

Но человек – он не цветок

Он сразу метит пистолетом

В чужой там или свой висок

Иль в сердце, или в рот – но это

Уже есть с Богом разговор

Который Бог нам попускает

Лишь говорит: Послушай, эй!

Смирись! – а тот курок спускает

15-Й БОЖЕСКИЙ РАЗГОВОР

Малая деточка в море купается

Фыркает, бьется как мелкий зверек

Море пред ней, ясно, не расступается

А ей зверюшечке и невдомек

А вот когда предо мной не расступится

Я зарыдаю, скажу: Расступись!

А оно скажет в ответ: Отъебись!

Кто за меня неживого заступится

20-Й БОЖЕСКИЙ РАЗГОВОР

Тьма настала среди ночи

И пожрала всяку плоть

Голосом змеиным шепчет:

Подь сюды, родимый, подь

Страшно, Господи, как страшно!

Бог мне улыбнется: Ишь!

И чего ж тебе так страшно? —

– Да ведь так не объяснишь

Но страшно, Господи, страшно! —

– Ишь, и вправду дрожит весь

21-Й БОЖЕСКИЙ РАЗГОВОР

Когда вы меня здесь заарестуете

Это очень здесь даже легко

Но не все беспредельно легко —

За меня перед Богом ответите

Спросит Он, пред тем как наказать:

А за что ж вы его так безнравственно? —

– А что вред от него государственный —

– Государство что ли поменять? —

Подумает Бог

Но не станет

23-Й БОЖЕСКИЙ РАЗГОВОР

Духовной пищею томим

В столице снежной я томился

И постовой милицанер

На перекрестке мне явился

Он с виду был как столб простой

Главою в небо уходящий

Он мне сказал: Стоишь – так стой

И будешь здесь примером вящим

24-Й БОЖЕСКИЙ РАЗГОВОР

Пусть человек какой ни есть

Но я один здесь на огромное пространство

И как-то необыкновенно страстно

Я это вдруг почувствовал как весть

Святую в оперенье крыл

И следом голос был:

Ты здесь один на все огромное пространство —

– Я это чую – необыкновенно страстно

Я отвечал

25-Й БОЖЕСКИЙ РАЗГОВОР

Бог меня немножечко осудит

А потом немножечко простит

Прямо из Москвы меня, отсюда

Он к себе на небо пригласит

Строгий, бородатый и усатый

Грозно глянет он из-под бровей:

Неужели сам все написал ты? —

– Что ты, что ты – с помощью Твоей! —

– Ну то-то же

Звери люди и сила небесная

1983

Предуведомительная беседа

ЗВЕРИ О чем это он?

ЛЮДИ О чем это он?

СИЛА НЕБЕСНАЯ О себе.

ЗВЕРИ Почему это?

ЛЮДИ Почему это?

СИЛА НЕБЕСНАЯ Потому что венец творенья.

ЗВЕРИ Какого творенья?

ЛЮДИ Какого творенья?

СИЛА НЕБЕСНАЯ Собственного.

ЗВЕРИ А мы тут при чем?

ЛЮДИ А мы тут при чем?

СИЛА НЕБЕСНАЯ А при том, что венец.

Проведи меня Сила Небесная

Через эти вот все состояния:

Первобытно-общинное дикое

Следом феодализма дремучее

Следом капитализма жестокое

Следом имперьялизма живучее

В мои дни соцьялизма реального

В мои дни коммунизма почти что вот

Проведи меня Сила Небесная

Недостатки понять и достоинства

Исторические ограниченности

Дефиниций неопределенности

Силу духа понять человеческого

Им велящего: быть чтоб! – и все

А что нам смерть, когда Небесной Силой

Мы от нее охранены надежно

И даже в виде подвига и смерти

Нам с нею все равно не умереть

Ну, там умрем как греки, как евреи

Как русские, ну – вымрем как народы

Физически, психически, соцьяльно

Как хомо сапиенс и как перво-Адамы

И будем налегке торжествовать

Здравствуй, здравствуй, о Сила Небесная

Неподкупная и неподсудная

В синем воздухе держишь ты бабочку

Углекопа полезного, черного —

Под землей, а не наоборот

Слава, слава те, Сила Небесная

Что ты держишь нас здесь завершением

Ли процесса всего исторического

А когда уберешь – твоя воля

Мериканской ли бомбой нейтронною

Или смертью обыкновенною

Или силою нашею собственной

Или славой великой небесною —

Воля твоя

Птичка божия летает

От утра и до утра

Мошки-травки собирает

Для своих детишек рта

Подлетает, отлетает

С полным ртом своим кормов

Господи! Как ты суров!

Господи! – но ведь летает

Вот вверху там Небесная Сила

А внизу здесь вот Милицанер

Вот какой в этот раз, например

Разговор между них происходит:

Что несешься, Небесная Сила? —

Что стоишь ты там, Милицанер? —

Что ты видишь, Небесная Сила? —

Что замыслил ты, Милицанер? —

Проносись же, Небесная Сила! —

Стой же, стой себе, Милицанер! —

Наблюдай же, Небесная Сила! —

Только нету ответа ему

Вот завился дым колечком

Вышла кошка на крылечко

А что она видит —

Она видит праздник

Люди в разном виде

Но не безобразники

А что кошке делать? —

Стала она грустна

У них, у людей – идеи

А моя жизнь пуста —

И поджала губки

Мне наплевать на бронзы многопудье

И на медуз малиновую слизь

Мне только бы с Небесной Силой

На тему жизни переговорить:

Куда ведешь? и где предел поставишь?

Где остановишь и где знак подашь?

Скажи! скажи! Она же отвечает:

Гуляй, гуляй, пока не до тебя

Вот памятником лучше бы занялся

Пока

Что человек – он чистый зверь

Он вольтерьянец и невежда

И лишь любовь, и лишь надежда

Пред ним распахивают дверь

О, ангел мой, вот ты пришла

С улыбкой кроткою ребенка

И вот как лев рядом с ягненком

Лежу с тобою чуть дыша

Проклятый змей вползает в душу

Она ж мала – такого змея

Ей не вместить, к тому ж имея

Других таких сидящих тут же

Иль нет! другими скажем лучше

Словами – вот душа как птица!

Она летит, пока летится

А ты умри, проклятый змей!

А что дела с их суетой и тленом

Пусть Запад там над ними подлый чахнет

Мы мощью замыслов их превзойдем

Настолько мощных, что они уже —

Свершенье и Небесная есть Сила

Спасенье, братство есть и Воскресенье

Уже

Когда один в виде Небесной Силы

Иосиф Сталин над страной летал

То кто бы его снизу подстрелил бы? —

Против небесных снизу нету силы

Но все-тки его сверху подстрелили

Не ушел

Пять смыслов есть у мирозданья:

Чтоб все текло само собой

Чтоб что-нибудь текло особо

Чтоб что-нибудь куда-нибудь текло

Чтоб ценности взводились в соответствьи с этим

Чтоб этим кто-нибудь руководил

Но кто?

Мы идем так легко поднимаемся

По тропинкам различным извилистым

Мы селенья минуем различные

И народы большие и малые

Мы идем поднимаясь – прекрасно тут

И от запахов воздух очистился

А внизу сероватою дымкою

Жизнь проносится и происходит там

Мы глядим на них крупномасштабные

На мгновение остановились тут

Мы идем так легко поднимаемся

Мы проходим поля белоснежные

С их вершинами нечеловеческими

И подходим к отверстью небесному

И кричим: «Ой, ты Сила Небесная!

Выходи!» А она отвечает нам:

Отойдите отсюда, проклятые!

А вернее сказать – что любимые

А вернее еще – что единственные

Отойдите скорей!

Неодуховные реминисценции

1990

Предуведомление

Да уж какие тут предуведомления нужны?

По балкончику гуляю

Да голубочка прогоняю:

Кыш, пошел такой-сякой!

А он вдруг как обернется

телом юным и прекрасным

Да на кресте висит ужасном

Кровь от рук и ног лиется

Посмотри-ка я какой

Милая

У могилы он сидел

Червь оттуда выползает:

Что сидишь ты здесь, Христос?

Порицаешь меня, знаю

Нет, – ответствовал Христос, —

Скоро лягу я в могилу

А ты на меня и не глядишь

Дай-ка, погляжу я, милый

Сам на тебя

Вот дитя-Христос и рядом дети

Веселятся вместе, но домой

Разбежались, и при лунном свете

Он один сидит немолодой

Капли крови проступают тихо

На руках и на ногах его

Прибежали снова утром дети

А он весел, словно ничего

И не случилось

Вот дитя рыдает над могилой

Ручками худыми шевеля:

Мамочка родная! папа милый!

Вы почто оставили меня

Бьется словно маленькая птица

Тут Христос приходит невидим

Сбрасывает легкую землицу

Говорит родителям живым:

Что ж вы бессердечные?! Вставайте!

Гибнет ваше малое дитя

Или словно в Двайте и Адвайте

Вы себя решили не шутя

Растворить

Исчезнуть

Сумерки. Старики на завалинке

Вот подходит к ним странник-Христос

И молчит. – Посиди с нами, мил человек, —

Говорят ему старики

Он рубаху свою поднимает

И две раны живых на груди обнажает

Кровь бежит от них как две прозрачных реки

И молчат старики

И совсем смеркается

Девки во поле гуляли хоровод

Видят: старец по полю идет

Дедушка! – бегут к нему девчата —

Погадай! – а Он вдруг как взрывчаткой

В небеса взнесен, но тих и строг

Девки же со страху, кто где мог

Вернее, могли

Попадали

Семь странников ветхой дорогой бредут

За ними малютка-Христос поспешает

Мы старые, ветхие, – старцы поют, —

Свое отслужили! – Он их утешает:

Терпите, еще ваши сроки настанут

Я вырасту, буду распят и восстану

Из гроба! а после сошествую в ад! —

И с ужасом ветхие старцы глядят

На малютку

В аду небесном вкруг Христа

Они сидели кругом плотным

Тут Зверь вошел и лаять стал

И все узнали: Вот он! Вот он!

Христос поднялся, подошел

И обнял огненного зверя:

Да, это он! он сам пришел!

А здесь вы знаете – не двери!

Не ворота!

Но ушко игольное

И он пришел

Сами делайте выводы

Вот девочка школьница – просто дитя

Бежит через поле… а что? – как все дети

Она веселилась, играла шутя

И вот зачала и желает лишь смерти

Бежит через поле, желая иной

Быть – тихой и чистой, желая быть мертвой

И вот перед темной густой полыньей

Христос в виде мальчика вдруг предстает ей

Отдай мне его! Мы с ним будем играть

Мы будем с ним в доме моем веселиться

Ты старая будешь бездетная мать, —

Христос говорит, – и тогда он вернется

И голову старую в руки возьмет

Утешит, взаимные слезы мешая…

И, вправду: вот старая мать она, вот

Сыночек приходит, ее утешает

А вот уже и втроем

Вот в мавзолее он лежит

И ночью Он к нему приходит

И молча на него глядит

И он встает и молча ходит

Он исчезает словно сон

А он все мечется, как птица

А все кричит: Где Он? Где Он? —

И успокаивается, ложится

До следующего раза

Стройный юноша тихо идет

Его девушки окружили

Одна за руку нежно берет

Да и вовсе Его закружили

Хочешь, хочешь, приятное сделаем?

Но вдруг раны открылись на Нем

И в их лица прекрасные белые

Кровь потоками, словно огнем

Хлынула

Сперва зазеленеет травка

А следом – прутики куста

Затем во поле выйдет кравка

И встретит во поле Христа

Но даже не покажет виду

Домой вернувшися одна

Но по ее живому виду

Все догадаются: Она

Видела

Вот бедный коммунист

Всю жизнь прожил не веря

И прямо к его двери

Явился тихий Христ

За руку взял шутя

И тот пошел рыдая

Покорно как дитя

Все время повторяя:

Тебя же нет! —

Есть, милый, есть! —

Но ведь не было же. —

Был, милый, был. —

Но невидимый же. —

Видимый, милый, видимый. —

А что же я не видел? —

Видел, милый, видел. —

А как же так получилось? —

А потому что ты, милый, злодей. —

Да, да, злодей! Господи, какой же я злодей —

Ладно, ладно. – Нет, нет, я злодей! злодей! злодей! – Хватит, хватит. – Нееет! Злодей! Я ужааасныыый злодей! Чудище! – Хвааатит! – страшно так.

И тихо все

На череп коня Он легко наступает

Оттуда живая змея выползает

И видит Его, и Он ей говорит:

Где жало твое? – а она говорит:

Вот жало мое! – и Он ей говорит:

Храни же покуда! – она ж говорит:

Храню во имя Твое. —

И во спасение Всеобщее. – Он говорит

Во Спасение, – соглашается она

Мы всей деревней со свечами

В полях бродили целу ночь

И только собралися прочь

Как раз Его и повстречали

Он на кресте висел распятый

Все зашепталися: Христос!

И самый праведный из нас

К нему приблизился смиренно

Что, милый плачешь? чего ждешь? —

Дождя бы нам! – и тут же дождь

Посыпал

Апофатическая катафатика

1991

Предуведомление

Не стоит как-то особо акцентировать внимание на неясности и даже в некоторой степени парадоксальности названия. Все станет понятно с первых же строк опусов этого сборника. Интересно, может быть, вспомнить в связи с этим, скажем, памятную Двайту-Адвайту Нгараджуны (или Рамануджи – вечно их путаю), а также идею существования-несуществования, Я – не Я, беспрестанно обнаруживающуюся в своей невозможности явиться в низменной реальности идеи коммунизма (в особенности, его первой стадии – социализма). Да и вообще, где та незыблемая точка, с которой можно было бы истинно сказать чему-либо или о чем-либо: да! или нет! Только, пожалуй, о себе, да и то о своей предполагаемо-интенциональной, а не субстациональной природе. Как, собственно, и было нам положено: не говори ничего, кроме: да-да, или нет-нет.

Вот и отцов мы воскресили

В духовном смысле лишь, увы

Но и то!

Отцы! отцы! в чем ваша сила? —

А в том, что мы уже мертвы

И не подлежим изменениям согласно желаниям или нежеланиям нашего гипотетически-амбивалентного воскрешения или невоскрешения! —

Так неужто ль это сила? —

Это неместная сила, превосходящая сосуд вашего вмещения!

Нас утро встречает, встречает

Встречает, встречает река

Над нами качели качает

Точеная чья-то рука

И шепот:

Нас любит не первый, но третий

Как метафизический факт

Река тебя, милый, не встретит

А утро нас встретит, но так

Что как бы и не встретит

Вышла страшная Ирина

Даже не Ирина

А скорей всего Марина

Но и не Марина

Обводила всех незрячим

Взглядом полузрячим

И кто был в округе зрячим

Сразу стал незрячим

Стали все родными вещи

Как бы и не вещи

И простой поступок вещий

Приобрел зловещий

Оттенок

У нас

В конце ХХ века

Особенно смутной осенней порою

Гуляешь по кладбищу в центре Москвы

Они подлетают веселой толпою:

Ты здесь похоронен? – Да нет, это вы

Здесь похоронены! —

Да нет, нет, это ты здесь похоронен! – смеются они

Нет, нет, вы, вы! – настаиваю я

Ты, ты! – звучат их девические голоса

Вы, вы! я абсолютно во плоти! —

Ну, это ты в пределах стянутого на тебя континуума описываешься в терминах, определяемых как предикат плотскости, а мы индуцированы на границе и вольны принять любую систему! —

Ну, что им отвечать?! Согласен, девочки

Где было много – стало мало

Чего и сколько – не понять

Лишь одна клеточка рыдала

Ее мне было не унять

Она о всех ушедших пела

Отчаливших в небытие

Одна репрезентуя тело

Ужавшееся до нее

т. е. до уровня одной клетки, переходя практически в другое измерение, ушедши, как говорится, в астрал, почти совпав в размерах с горизонтом души и как бы даже соревнуясь с ней

Предшествие постсвятости

1992

Предуведомление

Все это пред и пост в предыдущие времена аксиологических воспалений всевекторных придатков были бы взаимоисключающими, или бы обводящим оксюморонно-трансгрессивным способом указывали на наличие неопознанного, несхваченного иного, обхватывающего их в их взаимоотрицании самораздвояющейся полнотой.

Нынче же что? – нынче же ничего. В смысле, сказал и сказал! И ничего не шелохнулось, не встрепенулось, не обрушилось и не прорвалось. Никакой вихрь не двинулся ни на какой смерч, сметая все и вся на своем пути. Просто берется линеечка, откладывается столько-то сантиметров по этой оси, столько-то по той – вот те и твои предпост, кушай.

Рыбка малая, ловись

Малая-премалая

Господи, Есусе Христь

Как уж ты нас балуешь

Право

Ловишь белою рукой

Смотришь в очи синие

Блеклые

И пускаешь на покой

В омуты России

Отдохнуть

Лет так на двести-триста

Батюшка пухлой рукой перекрестит

Да и в алтарь свой уйдет

Выйдет хромая Матрена из местных

В церкови все приберет

Свечки заменит да двери закроет

Выйду я смирн на крыльцо

Вечер как будто из призрачной скроен

Марли

Наброшенной на лицо

Мое

Горящее

Многострадальной Волгой шли

И Ленина мы проходили

Статую

Она пылала в дивной силе

Еще не зная, что вдали

В Москве

В мавзолее

В центре

В сердце своем

Неумолимо год от года

Слабеет он среди народа

Образом своим

А она не знала и все пылала неземной силой, уж неизвестно

у кого и заемной

У нас легко злодеем быть

Народ их любит, и у Бога

Российского одна тревога

Как бы его не загубить

Не извести окончательно

Злодейство

А ежели ты не злодей

То для тебя среди людей

Даже и различенья-то нет

Нет различающего устройства и устава

Все одно – злодей

Физиологемы оставляемой духовности

1993

Предуведомление

Я печатаю этот сборник в Новый год. Прямо в самом что ни на есть прямом смысле – 31 декабря. Куда уж прямее. И вижу все ясно. Куда уж яснее. Как шершавым языком годов, и этого, почти уже последнего, слизывается тонкая, истончившаяся (некогда упругая, мягкая и блестящая) пленка духовности, мощным структурирующим образом облегавшая мир сей. И он, мир, почувствовав внешнюю оставленность и как бы вседозволенность, всевозможность, своим внутренним вспучиванием надувает несуразные пузыри и фантомы, телесно заполняя пространства оставленные волей и энергиями.

Вот такое вот и получается и получилось.

Вот маленький как паучок

Да и есть – паучок

Не вышедши из пионерского

Условного

Возраста

Стоит и смотрится в толчок

Унитаз

И отражение премерзкого

Вида

Являет колышущаяся масса

Идет, бежит, за ним кишка

Его собственная

Из его заднего прохода

Огромная! два-три вершка —

Он сам-то —

Все удлиняяся по ходу

Его движения

Она

Вот тридцать, тридцать два вершка

А вот уж он – одна кишка

И есть

Как червь тонкий подмосковный

На обнажившемся песке

Дышать не может и в тоске

Он бьется, словно рыба красная

А рядом легкие прекрасные

Его собственные

Розоватые

Лежат и так свободно дышат

Он тянется, но нет – не может

Дотянуться до них

Задыхаясь

Она идет вся колыхаясь

В ней весу чистого – пудов

Шесть

Я ж маленький на все готов —

Растаять, раствориться, исчезнуть

Но нет, она меня хватает

Грубо

И на грудь себе сажает, под

Кружавчики, и жирный пот

Ее

Слизывать заставляет

Моим острым язычком

Вот левой пяткою срослись

Все остальное силой дивною

Во все концы и вверх, и вниз

Так разнесло, что еле видные

Тела их

Нитями растянутыми поблескивают

Почти неразличимые вне точки их средостения

Но осторожно —

С разбегу о них можно и голову снести

Полусдержанность на квазинебесах

1995

Предуведомление

В результате сексуальной революции, когда любовь отделилась от деторождения, и практики клонирования (ну, возможно, не в ее нынешнем состоянии, но в ближайшем будущем, в ее идее, во всяком случае) когда деторождение освободилось (или освободится) от репродуктивной способности человека, любовь и совокупление предстают как некие незаинтересованные свободные акты, переходящие в своей перспективе в некие виртуальные акты, неприкрепленные жестко ни в пространстве, ни во времени, блуждая по свету и конкретным лицам как фантомные боли.

Когда изведав все примеры

И медленнотекущие и быстрые

Осознанно Милицанеры

Но нет, не современные, а истинные

Былые

По центру бытия совокупляются

То вроде бы ничего не появляется

И правильно, и правильно

Поскольку выявляется мощное и однонаправленное подтверждение

Да кто ж его нынче рассмотрит

* * *

Когда совокупляются актеры, заметьте, именно актеры, то много чего получается, как обваливается

* * *

Когда совокупляются дояры, заметьте, именно дояры, но не свинари или телятницы, или огородники, то всем известно, что получается

* * *

Когда совокупляются философы, то – ой! – что получается! ой, что получается! ну прямо ой-ой-ой, что получается

* * *

Ты видел, ты видел, как совокупляются эти? – Нет, но я видел, что результатом является нечто неудобоваримое! – Согласен

* * *

Ты знаешь, что совокупление этих не привело к видимым результатам? – Этого и следовало ожидать! – Согласен

* * *

Никто не знает, к чему приводит совокупление этих? – К тому же, к чему всегда и приводит! – Согласен

* * *

Как Гитлер здесь с Гёте совокуплялись, знают все, и как сам факт, так и результаты оцениваются по-разному

* * *

О том, как Ганди совокуплялся с Юстинианом известно немногим, потому и воздержимся от оценок

* * *

О том как Рембо совокуплялся с Гистерионом еще неизвестно, и об этом напишут в будущем многие тома, результаты этого обнаружит на себе весь мир, объявив новую антропологию состоявшейся

И я, и я совокуплялся с ними! —

Уйди, ты с нами не совокуплялся

Как пыль, как еле видимый отход ты появлялся

Этого процесса и производства

И кто тебя именовал, как имя

Твое? —

Димитрий, я сам именовал себя!

Вот видишь

Предмет сокрушения

1998

Предуведомление

Вот набор почти юмористических историй встреч простых людей с запредельным. И правильно – тональность подобных описаний – просто функция уровня и типа коммуникации обеих сторон. В данном случае мы избрали типы недопонимания и недостаточности восприятия.

* * *

Приходит Перун в сиянии, огне, искрами весь осыпается, к одному крестьянину. Тот просто загляделся на это великолепие. Глядь – а у него вся утварь домашняя испепелена. Да стоит ли этому сокрушаться?

* * *

Встречает одна девушка Кришну в виде полупастушка цветущего, на свирели играющего. Девушка и сама увлеклась, танцует и поет. Пошла, глядь – а она девственности лишена. Да стоит ли сокрушаться над этим?

* * *

Приходит, бывает, кто-то во двор. Женщины с подозрением косятся, мужики словами перебрасываются. Уходит, а потом все молоко скисло, да пара куриц исчезла, пропала. Да стоит ли сокрушаться?

* * *

Входит в дом Гея, вся глазами усыпанная. Кошка, естественно, на печь, собака в обморок, хозяева в растерянности – не знают, чем и угощать. А потом вся штукатурка со стен осыпалась. Но это ведь не причина сокрушаться

* * *

А тут Велес к корове привязался, целый день за нею гоняется, ужас наводит. Хозяйка еле отогнала. А потом у нее ветрянка и случилась. И вправду, подумали: сокрушаться ли?

* * *

Говорят, мужики намедни Посейдона в пруду видели. Весь в водорослях, щеки надувает. Мужики прямо в смех. А потом все лето засуха, воды ни капли, все повыгорело. Вот уж сокрушение – так сокрушение

* * *

Или совсем в другом месте прилетает Кетцалькоатль с клювом, крыльями и хвостами промеж ног. Все головы задирают, смотрят, и диву даются. А потом у каждого 7-го грудь взрезана и сердце вынуто – вот тут подумать можно

* * *

Или, рассказывают, Ормузд на колеснице приезжает, всем раздает подарки, а они жгутся, как алмазы раскаленные. Потом у многих ладони насквозь прожжены были. Но никто не сокрушался

* * *

Говорят, Дао ухватить трудно, но присутствие его чувствуемо всеми. То у одного нога короче становится, то глаз у другого вываливается, то все волосы повылезут. Уж, конечно – сокрушение! Да и смех тоже

* * *

А то приходят домой под вечер, а на кухне светлым светло, и Троица за столом сидит, сама с собою разговаривает, за стол приглашает, угощать себя разрешает. Да люди чего? – засуетились, забегали. Троица и ушла. А назавтра – Страшный Суд. Вот, хоть сокрушайся – да поздно!

Трансцендентное

Зовы из неведомого

1993

Предуведомление

Уж не припомню, какие мысли одолевали меня в момент написания этого сборника. Это было ровно пять лет назад. Теперь же, прочитав его вполне внешним и непонимающим взглядом, вижу, что автор пытался доказать нам некую постоянную причастность исторических имен нашей нынешней повседневной жизни. Т. е. они наличествуют как языческие духи мест, магические имена, заполняя все пространство поступков и помыслов. Подозревают ли они сами о том? Неясно, да и неважно, поскольку их присутствие – это не они сами, но отпечатки их на всем, наполовину принадлежащее этому всему. Поэтому при перепутывании постоянном всего здесь, и они перепутываются, перемещаются и сегодня связаны и называют совсем другое, чем вчера или завтра.

Хочу быть зверюшкой, исполненной сил

Носиться, кусаться, творить неприличное

Чтоб внешнее стало безумно все личное

Устану – за пазухой чтобы носил

Меня

Бог

Поглаживая словно родимую пташеньку

Он мне говорил: Ах ты детка-Наташенька

Ростовочка моя! —

Да какая я Ростова?! —

Мне лучше знать! —

Это я в прошлом веке была Ростова

Эээ, старая моя голова! Все перепутал!

Насыпало снега, я выйду с лопатой

От двери дорожку в саду разгребу

Оттуда неведомый и конопатый

Вдруг выскочит, выпрыгнет и: заебууу! —

Заорет на всю округу

Но я поцелую его горячо

И он ошалеет: Ну, ты – Горбачев

Прямо! —

Да какой я Горбачев

Я просто так

Вот снег засыпал дорожку, я с лопатой вышел разгрести от двери дорожку в саду, а тут дикий и беззвучный выскакивает да как заорет: Заебууу! – что же мне остается, я и поцеловал тебя горячо и никакой я не Горбачев при том! —

Ишь ты, все складно выходит

Безумствуют беды над бедной Россией

Уже до земного состава дошло

Уже элементы двуртутные сильные

На наших глазах превратились в дышло

Некое

Раскисшее

И разные твари, ундины и узовы

Вскричали в сердцах: Приведите Кутузова!

Это какого? одноглазого что ли?

Да, да, одноглазого! —

Ну, привели, а он оставшийся глаз приоткрыть-то

и не может

В пустом саду гуляет рыбка

Просто треска там, иль судак

Никто не разглядит никак

Ее

Но серафической улыбкой

Ее

Сад озаряется при том

Как цветной китайский фонарик над феодосийской пропастью

И кто-то за руку несильно

Меня

Берет: Ведь ты – Анастасия? —

Какой я Анастасия! —

Анастасия! Анастасия! Не возражай!

* * *

Иероним! Иероним! – бросается кто-то ко мне – Ну?

Ой ты, Русь, ты Русь

Я тебя боюсь! —

А чего это ты меня боишься? —

Даже и не знаю, вот такой я идиот! —

Нет, на идиота ты не очень-то похож! —

А чего же я тебя боюсь? —

Не знаю, не знаю! – отвечает Русь

* * *

О том, как у курицы между перьями проверили и обнаружили: Заур Шах

* * *

Как у змеи при попытке укусить младенца зубы срослись в виде – Дмитрий

* * *

Однажды девушка в отдаленной деревне, зимой дело было, пошла по воду, и в колодце увидела: Константин Багрянородный

* * *

В том же Львове кошка забралась на дерево разорить птичье гнездо, а оттуда чистейший голос поет: Гоооосподиии!

* * *

И последнее: сам вот вышел из подъезда, а ребенок мимо пробегает и на руках держит нечто мерцающее: Кампанелла

Единства и разнообразия

1993

Предуведомление

Сами тексты напичканы таким количеством того, что среди нас называется наукообразной рефлексией, что нет необходимости в ее удвоении на коротких пределах этого предуведомления. Но требуется нечто простое, действующее прямо и неотразимо, а не через каких-тотам посредников, в виде запаздывающих временных контуров подключения малых энергий через изящные и неумолимые в своей провиденциальной неодолимости схемы усиления. Но нет, нет, опять пошло сложное и умозрительное. Нет, о том, как я страдаю от обстоятельств, от других и от себя! О том, как это мучительно и неприятно, когда тебя унижают, высмеивают, отрицают и избегают! О том, как это трудно, но прекрасно и благородно, мужественно и чисто, гордо и искупительно, победительно, восхитительно и воспитательно делать вид, что ты не замечаешь всего этого и их со всем этим. Даже жалеть их! Да, да, даже жалеть их бедных, сострадать им: вас обидели? вам недодали?

* * *

Семь одинаковых чудес света

Заставляют подозревать

И в результате убеждают

В однородности порождающих субстанций

* * *

Беспорядочность взывает к Богу

Не оставляя пространств

Для какой-либо глубокой различающей причины

Но лишь очерчивает круг проявления скользящего будоражения

* * *

Разные виды невинностей

В сумме не являют одну великую Матерь-невинность

Так как являют словесно-поведенческое подобие

Разных степеней удаления

От многонаправленной матрицы интенций

* * *

Многообразие форм существования белковых масс

Даже в таком их предельном выражении

Как многоязычие

Все равно не дает окончательной уверенности

В онтологическом наличии стратегии «на разрыв»

* * *

Дальше идет о разнообразии идей, опровергаемых однообразием ответов

* * *

Потом о якобы общности форм проявления бессознательного

При явной несводимости уровней его фундирования

* * *

Снова о мнимом разнообразии человеческих проявлений

На фоне кривой однообразия расклада действующих сил повторяющейся драматургии

* * *

Потом о единстве вообще

При наличии неких несводимых частностей

Тяготеющих к онтологическому изоляционизму

* * *

О вообще неартикулируемом тотально

И только в виде сходящихся дискурсов многих единств и разнообразий

* * *

И под конец все-таки о тайно и слабо обнаруживающейся возможности разрешения этой проблемы

* * *

И совсем под конец об эзотерике

Превосходящей все прочие сведения разнообразия не к единству

А к зоне неразличения

* * *

Затем вставка все-таки о так называемой реальности

* * *

Затем вторая вставка о реальности

* * *

Затем вторая вставка о реальности

* * *

Затем четвертая вставка о третьей реальности

* * *

И уже совсем о сокращении всего

Метафизика по скучным правилам

1993

Предуведомление

Это, конечно же, обман. Ну, в большей степени, чем предполагает его объявляющий. Но, конечно же, в должную меру представления о нем получателя.

Так в чем же дело?

Естественно, любое немыслимое сочетание двух, трех и более предметов, вернее, обозначений нескольких элементов чего-либо за пределами их обычных сочетаний, вне их физики, и есть в общем смысле метафизика. То есть намек на некую иную связь и пространство этой связи, что есть обман, но недоказанный и в принципе недоказуемый. Особенно если это обозначено высокой серьезностью, без ужимок и кривляний осознающих себя, свою лукавость, подлость и ограниченность откровенных абсурдистов.

Есть немало умельцев обоих родов метафизики и как бы метафизики и у французов, да и у нас. Они мужественны и нельзя не быть покоренными их мужеством. И я был в меру мужественным. Я многажды исправлял эти писания, пытаясь приблизиться ко все большей адекватности неведомо чему – да так вопрос и не ставился. Надо было быть просто и однозначно адекватным. Но каждый раз приближаясь к этой вот адекватности, я не мог понять ни смысла, ни направления, ни реальности этих исправлений, кроме самой страсти, как и момента первого написания, т. е. момента первой адекватности.

* * *

Когда графин в своей прозрачности совпадает со своим ангелом

И мечется по обе стороны простеганной границы и различения

Я разрезаю пополам буханку хлеба и отдаю им грубую зазубренную

линию разреза

Как шов Хомы Брута

Невозможный к переступанию ни одной себе в самой себе положенной

сущности

* * *

Если мое тело на столе, где проигрываются онтологические ставки

То что значат ваши кости канонизирующих параллелей

День как вода начинается лишь однажды

И первый, его покидающий

Дает боковые сигналы приращения, либо прекращения

поступления смысла

* * *

Пространство скрученное ежовым жгутом

Ровно горит в воске телесного представления

О моем явлении городу

Чья это раскидывает по ветру черные кофейные зерна ужаса?

А его складки?

Они покойны – моя душа напечатана на их имени

* * *

Перелет с куста на куст

Поименованный страстью

В честь вытягивания красного шнура

Из трубчатой кости оси времени

Обладает неосязаемой чистотой пуха и выпадающей из ничего

бархатной тряпочки

И первого мига континуума умирания

Проведенного вертикально вдоль невидимого всего

* * *

Покуда ртутный шарик переливающейся темноты

Шевелится на блестящей, покачивающейся облачности моего честного

внимания

Знак опасения пересекает по диагонали

Открытую напастям пунктирную часть повествования

И только тяжесть капли всего, собравшегося с собой

Отсекает по краям различения месть различающего

* * *

Возле дерева сам в себе таится призрак несовершенства

Отживаемый змеиным способом

И где ему найти себя в наготе

Как не в зазоре

Между перелетом птицы с ветки на подоконник

И на миг закрытым облаком мерцающих именен

Обволакивающих ее

* * *

Я уже различаю инвентарий изоморфизмов

Морского прилива

И отлива гласных

Среди взаимопереступающих массовидностей

И знак несущественности фатального происшествия

И посему присутствующего сразу везде

В виде предваряющей целостности

В смысле: Поздно! – посему нет и разницы

* * *

Единицы внедрения керосина

В швы, перекидывающие десятые, двадцатые, тридцатые и сороковые

доли столетий

Являются, может быть, единственными элементами системы

таксономии

Совместимой с подобным же

Являя в сумме хроматическую роспись истории вселенской

отрешенности

Недетерминированная анигматика

1993

Предуведомление

Это небольшое количество стихотворений про то, как в любой точке, если отступить от нахоженной тропинки, моментально проваливаешься в мягкий ласковый, обнимающий, щекочущий мох анигматики. Вот что ни возьми, ну буквально все, возьмешь чуть неловко – и сразу непонятно что, в отличие от заранее задуманной ритуальной или логически-предусмотренной к разрешимости философской анигматики. А здесь просто – не понять что!

Слушай, сколько у нас в доме копилок? —

Каких копилок? —

Обыкновенных, рыночных! —

По-моему, две! —

А сколько должно быть в доме? —

Я не знаю! —

Кажется, около пяти! —

Да нет, хватает обычно трех! —

Ну, тогда докупим одну и пойдем

Давай, вырежу тебе жировик! —

Может, не надо! —

А зачем он тебе? —

А тебе зачем? —

Мне незачем, я просто думал, что тебе неприятно! —

Мне ничего, но если тебе неприятно! —

Почему мне должно быть неприятно? —

Ну, тогда не надо! —

Как хочешь

Как думаешь, борщ – это справа или слева? —

Что значит, слева или справа? борщ – это суп! —

Да я знаю, что суп! но справа или слева? —

Это никак! —

Никак? А если все-таки справа? —

Значит, справа! —

А слева? —

Значит, слева! —

Не получается

Дать тебе яду? —

Ну, если немножко! —

Какой смысл в немножко? —

А зачем мне много? —

Так ведь, либо – яд, либо – неяд! —

А немножко – разве не яд! —

Ладно, не понимаешь

Как ты думаешь, пять похоже на шесть? —

Внешне! —

Внешне-то ясно, что похоже, а на самом деле? —

Ну, на самом деле ясно, что-то есть! —

Нет, я имею не что-то, а что! —

А вот между что-то и что уже разница принципиальнее,

чем между пять и шесть!

Ну, да ты же – математик!

А что, если выкинуть все из головы? —

Как это? —

Ну, просто выкинуть все! —

Так все равно бессмысленное останется! —

А если раскроить топором и все вычистить? —

А, ты про это? —

Да, про это!

Укрытия по Плотину

1993

Предуведомление

Почему Плотин? А почему бы и нет? Кто про него чего точного скажет или знает? Все в пересказах, все в уверениях, что так и было! Ну, раз было – значит, было.

А нам-то что? Вернее, а что у нас-то? Вернее, а что у нас-то в подобном модусе утверждения в образе укрытия (не путать с избеганием). Как перевести наши реалии на его универсалии, или его универсалии на наши реалии, которые, по сути, конечно же, сами универсалии укрытия в образе реалий. Как сказать ничего на языке ничто? Только укрытиями, ускользаниями, уверованиями, уверениями в искренности, искренностью уверений, отбеганием в сторону и оглядыванием: а что на том месте, откуда отбежали? – в том то же самое.

Как музыка сурка на перевале

Как дымная рябина на снегу

Как Моцартово в силе: трали-вали!

И в слабости и боли – не могу

Больше!

Вот так идем на заповедных санках

И источаясь в языке Арин

Радости

Уходим к антрациту и русалкам

И оплываем словно стеарин

Предалтарный

Стрельчатость крыльев любви

Лапчатость пули и кольта

На вурдалачьей крови

Сварен бульон Мейерхольда

На подмосковных девчат

Матовой северной коже

Птицы, послушай, кричат:

На воскресенье похоже! —

Кричат они

Ложки опусти в крапиву

Ручки слезками обрей

Есть такой святой красивый

Русским именем Андрей

Он игольчатой дорожкой

Прилетит и грянет: Ой!

Опусти в крапиву ножки

Ручки острою слезой

Обрей

Вот это тряпочкой смутной прикрыто

Словно малиновых чар перезвон

Словно индийских слонов парамита

Или российского лавра резон

Беспредельно размытый

Будто бы пять во колене вращений

Будто бы острый детишек зубок

Кто это шепчет: Отмщенья! Отмщенья!

Отец! —

И уползает под юный дубок

Столистый

Душа впивает благо

Ты входишь к ней скопцом

Несешь полынь и брагу

Ведешь козла с овцой

Поднимешь занавеску —

А там с маленькой довеской

Почти неразличимая на первый взгляд

В чем-то насквозь прозрачном сидит она

Повялить интимную гущу дождя

До сущих с обеих сторон препирательств

Ах, доченька, ты не узнала меня

Иди ко мне! с котиком перебирайтесь

Своим

Ко мне

Прямо завтра же

И станешь среди прочих

Как тоненькая изоморфная сеть

А я вишенкой мерзлой висеть

Буду

В сторонке

Казалось, что совестью совесть пырни

Ан нет вот, назад все пошло-покатило

У нас-то

И брошенный Бабелем томик Парни

Над братьями Гримм и злодей Чикатило

Уснувший

Где Тобик и Мурка со свечкой стоят

И третьего крестят, а и тихо едят

Четвертого

Некоего

Пустота

1994

Предуведомление

Конечно же, проблема пустоты и идея нуля – по преимуществу идея и проблема актуализированные и в чистоте артикулированные в пределах индуистской культуры и ее буддийских изводов. В иудео-христианском мире с античным предшествованием это объявилось в практике и теории апофатики, текстах Августина и Мейстера Экхарта. Но все же они понимают пустоту скорее как предел антропологической способности разрешения. В пределах положительно определяемого Бога понятие тотальной, абсолютной пустоты невозможно в той чистоте, ясности, смелости и откровенности, как в индуизме и буддизме. А ведь идея интересная и захватывающая даже.

* * *

Говорят, что пустоту можно описывать как наличие ее самое, как отсутствие любого иного – оба способа относительно корректны

* * *

Говорят, что одно абсолютно присуще абсолютной пустоте – ее неупоминание

* * *

Говорят, что в разных местах разные пустоты, но не по смыслу, а по опасности

* * *

Говорят, что раньше гораздо более часто встречали пустоту, но в более оформленном и осмысленном виде, так что от нее были вполне осмысленные и амбивалентные последствия

* * *

Говорят, что пустота проявляется при абсолютном сходстве всего со всем, все это другая пустота, чем наша

* * *

Говорят, что лучше не думать о пустоте, так как думать о ней неправильно опасно, а правильно – практически невозможно

* * *

Я не люблю пустоту, потому что все равно я ее никогда не пойму

* * *

Я не люблю пустоту, потому что когда о ней говорят, мне становится грустно

* * *

Я не люблю пустоту, потому что она и не требует любви, и я соотношусь с ней соответствующим нам обоим образом

Иное

1994

Предуведомление

С одной стороны, вычислить иного легче всего – ровно противоположное по всем векторам и параметрам, кроме специальных случаев смещенных иных с некоторыми или с одним совпадающим параметром. Но с другой стороны, определяя его как полную и абсолютную противоположность, мы лишаем себя каких-либо возможностей прямого и телесного контакта. Остается одна метафизическая интуиция, которой почти всякий обладает в полной мере, просто не отдает себе в этом отчет и неправильно понимает ее данные.

* * *

Бывает, иному плохо, и он воет долгой морозной ночью

* * *

Бывает, иному хорошо, и он зыркает по сторонам быстро-быстро

* * *

Бывает, много иных и между них возникает некий род сегрегации

* * *

Бывает необходима оценка иных по квазиантропологическим параметрам и зачастую неизбежны обоюдные фатальные издержки

Ведь вот, от пыли земляной

Одной и той же пыли снежной

Взошли и ты, и твой иной

Но только он иной и нежный

А ты – угрюмый и натужный

Что скажешь ты – он скажет тут же

То же самое вроде

Но нежнее

Вот ты живешь, безумно тужишься

Исходишь кровею и гноем

Почти до вечности дослуживаешься

Трудовой

А все достанется иному

А он среди лугов цветы

С улыбкой собирает, Господи

Все время

Да это же почти что ты

Да ни морщиночки, ни проседи —

Все иное

Вот девочка, словно змея

Да и змея на самом деле

В метро сидит и на меня

Глядит

Я прыгаю и в ее теле

Оказываюсь

И в качестве себе иного

Я в ней живу, и все мне ново

Вокруг

* * *

Одна меня спросила: А как ты можешь определить, где ты, а где иное? – Я попросил кого-то объяснить ей

* * *

Однажды мне стало ясно, что изначально иной я есть сам и просто существует проблема обратимости – да какая, в сущности, проблема?!

* * *

По поводу иного нет иных свидетельств, кроме чистоты ощущения и смелости принятия

Кормление

1996

Предуведомление

Кормление, конечно же, процесс вполне насильственный, даже и в том случае, когда он вроде бы добровольно попускается. А уж кормление нашими вещами, отнюдь не из книги о вкусной и здоровой пище, вряд ли предполагает добровольность, тем более уж какое-либо желание, тягу, страсть и соблазн. Нет, такими вещами кормят насильно в будущее осмысленное понимание необходимости и полезности, сверхполезности, трансполезности подобного.

* * *

Кормление молодых гусей запонками детей дикого Запада

* * *

Кормление нашего Высокоженоподобия обрывками заусениц с черного тибетского ногтя

* * *

Кормление вишенкой главной устрицы Александрийского театра

* * *

Кормление Николая, по прозвищу Кузанский, свернутыми шкурками самооборачивающихся сущностей

* * *

Кормление германского дракона из ладоней неродившихся еврейских умилений

* * *

Кормление посреди брода идеалами внутренней подшивки и ужасом сингулярности

* * *

Кормление передержанными бычками с внутренней усмешкой

* * *

Кормление через катетер с целью уверования в добавочную стоимость

Кормление голым эфиром способом уста в уста на седьмой день после осмысленной смерти

* * *

Кормление красного коня всполохами и содроганиями из Лейденской банки

* * *

Кормление, кормление, кормление до состояния возникновения неуставных отношений с запредельным

* * *

Отправление на кормление по частям, по мере их разложения

* * *

Жидкое кормление насекомых в виду Багдада и тамошних особенностей восприятия запредельного

* * *

Жидкое кормление провиденциальных насекомых в виду Багдада и тамошних особенностей восприятия трансцендентного

* * *

Жидкое кормление на пути в Дамаск провиденциальных насекомых в виду Багдада и тамошних особенностей восприятия трансцендентного

* * *

Жидкое кормление эманационным способом на пути в Дамаск провиденциальных насекомых в виду Багдада и тамошних особенностей восприятия трансцендентного

* * *

Жидкое кормление запонками детей дикого Запада эманационным способом на пути в Дамаск провиденциальных насекомых в виду Багдада и тамошних особенностей восприятия трансцендентного

* * *

Жидкое кормление запонками детей дикого Запада и заусенцами с черного тибетского ногтя эманационным способом на пути в Дамаск провиденциальных насекомых в виду Багдада и тамошних особенностей восприятия трансцендентного

* * *

Жидкое кормление вишенкой и запонками детей дикого Запада и заусенцами с черного тибетского ногтя эманационным способом на пути в Дамаск провиденциальных насекомых в виду Багдада и тамошних особенностей восприятия трансцендентного

* * *

Жидкое кормление вишенкой, запонками детей дикого Запада и заусенцами с черного тибетского ногтя эманационным способом на пути в Дамаск провиденциальных насекомых в виду Багдада и Николая, по прозвищу Кузанский, и тамошних особенностей восприятия трансцендентного

* * *

Жидкое кормление из ладоней неродившихся еврейских умилений вишенкой, запонками детей дикого Запада и заусенцами с черного тибетского ногтя эманационным способом на пути в Дамаск провиденциальных насекомых в виду Багдада и Николая, по прозвищу Кузанский, и тамошних особенностей восприятия трансцендентного

* * *

Жидкое кормление из ладоней неродившихся еврейских умилений вишенкой, запонками детей дикого Запада и заусенцами с черного тибетского ногтя эманационным способом на пути в Дамаск провиденциальных насекомых в виду Багдада и Николая, по прозвищу Кузанский, и тамошних особенностей восприятия трансцендентного и ужаса сингулярности

* * *

Жидкое кормление с внутренней усмешкой уста в уста через катетер из ладоней неродившихся еврейских умилений вишенкой, заусенцами с черного тибетского ногтя и запонками детей дикого Запада эманационным способом на пути в Дамаск из Москвы провиденциальных насекомых и красного коня в виду Багдада и Николая по прозвищу Кузанский, и тамошних особенностей восприятия трансцендентного и ужаса сингулярности до состояния возникновения неуставных отношений с запредельным, окончательно обернувшимся на себя

Каббалистические штудии

1997

Предуведомление

Описываемые здесь вещи весьма обычны, просто редко рассматриваемы под этим углом зрения.

* * *

Один человек как-то умер, но не понял, или не придал тому значения и продолжал свое нехитрое, видимо, не очень сложное дело

* * *

Другой человек умер и сразу понял это, но продолжал свое дело, которое он расценивал как очень важное и должное к продолжению

* * *

Третий человек уже и вправду умер, и это его задержало на некоторое время, что чуть было не послужило причиной полного отказа от действий

* * *

Четвертый человек умер уже очень давно, так что за постоянной работой и неотложными заботами это вообще как-то выпало из его памяти

* * *

Пятый человек все знал заранее и, когда умер, нисколько тому не удивился, но спокойно продолжал начатое дело

* * *

Шестой, седьмой и восьмой умерли вместе, так что смогли подсказать друг другу в нужный момент, как поступать, чтобы это не отразилось пагубным образом на их полезном и необходимом занятии

* * *

Но, бывало, он умирал и неожиданно, так что стоило ему немалого труда оправиться и, как ни в чем не бывало, продолжать начатое

* * *

Но иногда умирание было столь серьезным и значительным, что он возвращался к привычной рутине через продолжительный промежуток времени, совершенно все позабыв и утеряв все навыки. Все уже успели позабыть его. Появлялись даже некоторые и вовсе его не помнившие

* * *

Когда же он окончательно умер, то его усилия по возвращении к порученному делу вряд ли могут быть здесь названы и описаны в привычных терминах героичности – этому нет названия

* * *

Я умирал рядом с ним и видел, что наши умирания несравнимы, даже при возможном сравнении и уподоблении друг другу привычных обстоятельств и заведенных трудовых рутин

* * *

Я сравнивал его с собой и понимал, что в случае крайней необходимости мне вряд ли удастся повторить его опыт

* * *

Он, улыбаясь, говорил мне: – Все дело не в тебе, или во мне. Все, что потребно, будет само. Придет в самый момент Смерти. Способы и особенности будут адекватны ее особенностям.

– Ну да… – отвечал я неопределенно и с некоторым сомнением

Трансценденция

1997

Предуведомление

Вот в московском метро на эскалаторе молодая, моложавая женщина элегантно одетая склоняется к подобной же подружке, стоящей ступенечкой ниже и произносит той на ухо, но достаточно громко, чтобы быть мной услышанной: Я сделала все по твоему совету, но горечь все-таки осталась! И я замер. И вдруг как гром, как ослепительный свет раздается ответ той, нижней: А ты, наверное, укроп забыла положить! – вот вам ТРАНСЦЕНДЕНЦИЯ!

А вы: Трансцендееенция.

* * *

Меня настигает известие о странной катастрофе где-то вдали на нашей планете, я неопределенно хмыкаю, и определяю себе потерю чувствительности, обозначая ее индексом Т

* * *

До меня доходят слухи о возможной сдаче Константинополя туркам, но я даже не повожу бровью, и определяю себе историко-соматическую амнезию и обозначаю ее индексом Р

* * *

Приходят мысли о гниении внутри какой-то очень удаленной части моего собственного организма, но реакция абсолютно нулевая, я определяю себе уровень замерзания нравственно-эмоциональной сферы и подвожу все это под индекс А

* * *

Вспоминаю свое детство среди зеленых клейких весенних подмосковных листочков и чувствую один-единственный толчок в области сердца, радуюсь хотя бы минимальности реакции и обозначаю индексом Н

* * *

Сижу у постели кончающейся любимой кошки, гляжу на заволакивающиеся смертной пленкой ее раскосые глаза и пожевываю губами, узнавая обычную привычку имитировать чувства под индексом С

* * *

Отслеживаю назад приведенные примеры, понимаю очень низкий, почти отсутствующий уровень эмоциональности, выставляю ему индекс Ц, и получаю общую картину – ТРАНСЦ

* * *

Долетают странные картинки моего внутриутробного существования, заставляющие меня с премногой печалью констатировать почти полнейшее умирание столь привычной сферы человеческих проявлений как теплота, ласковость, тихость ожидания и почти с досадой обозначаю это индексом Е

* * *

Бродя по улице, почти упираюсь в чьи-то оторванные руки-ноги, выброшенные из чьего-то чрева скользкие блестящие внутренности и никак не отметив даже это в своем сознании, прохожу мимо, задумавшись и огорчаясь собою, проставляя индекс Н

* * *

Вообще как будто ничего не вижу и не слышу, даже имея шанс заглянуть за мантию земной коры, но с досадой даже отворачиваюсь от этого предложения; оглядываюсь на себя, понимая это почти как уровень уже антропологической деградации под индексом Д

* * *

Воспроизводится картина того же внутриутробного существования, чуть сдвинутая в предшествующие зачатию моменты, реакция та же самая, соответственно и индекс проставляется тот же самый – Е

* * *

Опять, бродя по улицам Москвы, натыкаюсь на выброшенные кем-то руки, ноги, внутренности, но уже другие, возможно, другие, но реакция, несмотря на прошествие достаточного количества времени, – лет так 30–40 – та же самая, и, собственно, воспроизводится тот же самый индекс – Н

* * *

Опять-таки, просматривая назад всю эту жизненно-клиническую картину, не нахожу разницы, по сравнению с первым обзором начальной картины, обнаруживаю почти полнейшую непроявленность нравственного, эмоционального, социального и профессионального уровней, оставляя в стороне оценку интеллектуального уровня, ставлю индекс Ц, получая соответственно ЕНДЕНЦ

* * *

Некое шевеление в груди и пощипывание в глазах при виде сырокопченой колбасы и плавленого сырка, что заставляет меня все-таки не полностью разувериться в собственных витальных потенциях и позволяет обозначить индексом И

* * *

И вдруг резкий взрыв эмоций, слезы, крики дикие, конвульсивные движения и восклицания: Я не могу! Не могу! – Чего же ты не можешь? – Всего не могу! И этой катастрофы где-то на планете не могу вынести. И сдачу Константинополя туркам! И гниение внутри себя, да и снаружи! и детство, и детство, детство! память о нем непереносима! и смерть кошки моей возлюбленной непереносима для меня! – Успокойся, успокойся! – Нет, нет! а особенно картины моего внутриутробного существования трогают меня до полнейшей потери сознательности! и эти руки и ноги оторванные не могу перенести! и эти внутренности! О, как я им всем сострадаю! как болею о них! как мне больно! сладко и прекрасно! как чудно и восхитительно! – это все повергает меня в прямое восхищение промыслом Господним и неисповедимостью всяческого пути и я выставляю индекс Я

* * *

Оглядывая последнюю картину радующей трансформации, во избежание нежелательных трагических сломов и изменений, а также по реальной причине невозможности добавить что-либо, выставляю индекс точка (.) и получаю ИЯ-точка

* * *

В результате складывания индексов всех, последовательно развернутых картин и сложившихся в результате этого в одну объемлющую картину, получаем генеральный объединяющий, сводящий и нередуцируемый индекс ТРАНСЦЕНДЕНЦИЯ

Трансцендирующая геометрия

1998

Предуведомление

Понятно, что мы в данной книжонке занимаемся рассматриванием геометрии не как проекции в некие дву– и многомерные пространства неких первичных, первенствующих чистых закономерностей и интуиций, но геометрии, имеющей силу, власть и желание качественного и даже нравственного внедрения в наш, увы, не обладающий чистотой незаинтересованного умозрения, мир.

Наша геометрия, посему, открывается не столько уму и созерцанию, но активной миростроительной и нравственной интуиции, и, посему же, не может иметь механизмов внутренних, пусть и основываемых на предположенном постулировании неких взятых из зоны недоказуемости, постулатов, как в обычной геометрии, внутренних самооправданий и логических самопреобразований, но принимается просто сразу и вся на веру – и это есть великое облегчение.

* * *

Черная линия, проведенная по любой поверхности, обладает двумя свойствами – она вычеркивает из списка существующего все, попадающееся на ее пути, но и наполняет тайное прорисовываемое ею пространство

* * *

Белая штриховка, нанесенная на любую поверхность, обладает двумя свойствами – она нивелирует принципиальные различия между всеми, попадающими в эту площадь, а также преобразует все на этой площади в светлый контекст

* * *

Красный круг, спроецированный на любую поверхность, обладает двумя свойствами – он как бы активирует все красноподобное в этом кругу и отменяет любую степень вменяемости извне

* * *

Серебристый шар, подвешенный над любой поверхностью, обладает двумя свойствами – он оттягивает на себя всякую имаджитивную энергию с плоскости своей проекции и в то же самое время объявляется как некое коммунальное тело всего обстояния под ним

* * *

Неровное лиловое пятно, нанесенное на любую поверхность, обладает двумя свойствами – оно образует и некие новые границы некой новой агрегатности всего, обитающего на окрашенной им поверхности, и оно разрывает старые обстоятельства, обязательства, связи, отношения, и память о всем, не подпадающем под его юрисдикцию

* * *

Зеленый угол, образованный из двух тонких лучей, с точкой схождения на некой поверхности, обладает двумя свойствами – он оттягивает в космос все, обладающее энергетийностью и мобильностью, и в то же время как бы высушивает все оставшееся для вечности

* * *

Золотой нимб, восходящий над какой-либо поверхностью, обладает двумя свойствами – он как бы ничего не требует и ничего не меняет, но в то же время наполняет любое движение, подпавшее под его сияние, чертами значительности, осмысленности, самосознания, неодолимости и неземной ответственности

О пустоте в оценочных категориях

1999

Предуведомление

Поскольку о пустоте практически ничего неизвестно, то позволительно приписывание ей любого значения. И все будет правильно, если вы имеете право на это.

* * *

Вот что я думаю о пустоте, это – 1

Вот я говорю о пустоте, это – 3

Вот я знаю о пустоте, это – 4

Вот я чувствую пустоту, это – 5

А вот пустота, но открыта только самое себе, это – 10

А вот пустота открытая наружу, это – 12

А вот я знаю о пустоте, это – 0,5

А вот я молчу о пустоте, это – 4,6

А вот я знаю и чувствую пустоту, это – 9

А вот я знаю и чувствую пустоту, но молчу о ней, это – 9,6

А вот я знаю и чувствую пустоту и говорю о ней, это – 12

А вот пустота открытая наружу и я чувствую ее, это – 17

А вот пустота открытая наружу и я чувствую, знаю ее, но молчу о ней, это – 21, 6

А вот пустота, открытая самое себе и вместе с тем открытая наружу с добавочным коэффициентом полноты, это – 25

А вот я знаю это и молчу об этом, – это 29,6

А вот я чувствую это и говорю об этом, это – 30,6

А вот я знаю о том, что знаю это, да помножим на –0,5 = –15,3

А вот я знаю, что не знаю пустоты – 0,5 х 0,5–0,25 = –0,5

А все вместе, это – 1 3 4 5 10 12 0,5 4,6 9 9,6 12 17 21,6 25 29,6 30,6 –15,3–0,5 = 178,3

И все это деленное на 1000 неизвестно чего для справедливости и преимущества пустоты над знанием о ней, говорением о ней, молчанием о ней, чувствования ее и даже ее самое возможности ею самою себя постичь, как шаги ее умаления перед самой собой, деленное даже не на 1000, а на 100 000, и получаем в результате – 0,001783

Все.

Про пустоту

1999

Предуведомление

На вопросы о пустоте нет прямых однозначных и правильных ответов. Есть только ответы уклончивые и скользящие. Но именно по способу и направлению скольжения, как по искривлениям пространства вокруг черной дыры, и можно судить о пустоте более-менее определенно.

* * *

Пустота имеет вид или обиход? —

На этот вопрос отвечают просто

* * *

Пустота начинается с чего-то или что-то оканчивается пустотой? —

На этот вопрос отвечают: Да

Или отвечают: Возможно

Или третий вопрос: Все обустроится

* * *

Пустота – мужчина или женщина? —

На этот вопрос отвечают: Да

* * *

Пустота – это одно или два? —

На этот вопрос отвечают по мере надобности

* * *

Самой пустоте думается в терминах пустоты или полноты? —

На этот вопрос не всегда следует отвечать

* * *

Порождена ли пустота самой собой, или чем-либо иным, порождающим и что-либо иное? —

На этот вопрос следует ответить уклончиво

* * *

Проявляется ли пустота в чем-либо ином, или только в пустоте? —

На этот вопрос отвечают вскидыванием двух больших пальцев обеих рук

* * *

Пустота видима ли, чувствуема ли, или же постигается умозрением? —

На этот вопрос отвечают двумя пальцами, соединенными в кольцо

* * *

Стоит ли делать одолжение пустоте, или одалживаться у нее? —

На этот вопрос отвечают кивком головы

* * *

Ты молчишь, потому что ты – пустота, или потому, что тебе нечего сказать про пустоту? —

На этот вопрос отвечают говорящим молчанием

* * *

Все в пустоте ради пустоты, или что-то превышает ее? —

На этот вопрос отвечают отсутствием

* * *

Пустота являет ли только пустоту, или через пустоту является все, и все, являющееся через пустоту, являет ли пустоту, или ее преизбыточность? —

На этот вопрос следует ответить пустотой

Рецепты исходя одно из другого

2001

Предуведомление

Это уже не первая из предложенных мной технологий безотходного и осмысленного превращения, трансформации одного в другое. Ну, буквально всего во все. Данная технология отличается от предыдущих разве что большей тотальностью и всеохватностью, а также большей мягкостью и пластичностью. И гуманностью подхода к трансформируемым объектам и субъектам.

* * *

Если крысу раздавить крысой и промыть насквозь слезой ребенка, то получится неистребимая ничем нежность

* * *

Если неистребимую нежность запаять в хризолитовую реторту, разогрев до температуры Н в 50 степени градусов, и затем приложить к подрагивающей шкурке левретки, то получится идеал неискупаемой раны

* * *

Если сложить два корня сгнивших зубов и под сильным давлением и напряжением опустить в идеал неискупаемой раны, то получится нечаянная радость облегчения

* * *

Если в пределах нечаянной радости облегчения два невинных существа испробуют некий порок и претерпят за то иссечение еще неопределенных членов, то в окружающих обнаружится неистовство мистагогов

* * *

Если выставить этих окружающих на обзор протогеологического зрения, то ему представится провиденция тридцать первой кальпы с разрушением всего до уровня первичных демонов и богоподобных обличий на пределе неразвеществляемой пустоты

* * *

Если неразвеществляемую пустоту осадить в виде порошка и покрыть им садовый участок, то на нем взойдет нечто, невероятной красоты

* * *

Если невероятной красоты нечто в виде женского существа оплести прожилками нервной системы монстров первой стадии небытия, то в пределах закинутого пространства закаплет неисповедимо-болезненная прозрачность

* * *

Вставший из обстояния неисповедимо-болезненной прозрачности и положивший себя под гидравлический пресс с последующим истечением брусничной воды встает перед нами в образе народного героя

* * *

Народный же герой вытянутый вдоль оси своего основного натяжения и пущенный стрелой в сторону изнывающего Востока дает в совокупительной комбинации сухой остаток одуряющей экзотики

* * *

Если сухой остаток одуряющей экзотики густо смазать различными выделениями различных женоморфных особей, то обретается великая сила изнеможения

* * *

И вот обуреваемый великой силой изнеможения проходит насквозь антрацитно-каменноугольный пласт в виде газовой фракции, озаряя все светом неземных упований

* * *

Если же неземные упования конденсировать посредством йодистых кристаллообразных образований, то они истекают каплями конденсата на стенках сосуда мировой осмысленности, проходят сквозь девятеричный слой умноженных друг на друга густо настоянных на запахе пустырника рыб осетровой породы, так что в поднесенный под них бокал граненого хрусталя стекает огромной тяжести и ответственности остатная сила, свернутая в точку до времен планетарного пакистояния и всепорождения

* * *

Планетарное же пакистояние не поддается преобразованию, но упаковывание мясными вырезками из диких кабанов охлаждает его до глубоких минусовых температур, образуя кристаллы сквозного видения

* * *

И вот берется кристалл сквозного видения и нет никаких способов воздействия на него, кроме как измельчение до уровня пыли плазменного дыхания

* * *

Пыль плазменного дыхания поддается вдыханию и смазыванию внутренней слизью, слюной, жиром, слякотью, потом, гноем, кровью, лимфой, экскрементами и выделениями, и в каждом отдельном случае получается каждый конкретно-отдельный вариант

* * *

Если взять какой-либо отдельный конкретный вариант, запаять в колбу, нагреть до предельной температуры, потом охлаждать дыханием до минусовой температуры и затем сгустками истекающих кровью младенцев до абсолютного нуля, то в ходе процесса будем получать на различных стадиях различные степени житейской вразумленности

* * *

Но и житейская вразумленность, разлагаясь до газообразного состояния и будучи абсорбированной, образует жесткий кристаллический нарост неподдельной честности на вертикальных стенках обступающего вертограда

* * *

Не надо быть большим специалистом, чтобы слой неподдельной честности соскрести со стенок и просеять сквозь решеткообразные отверстия, получая длинные струйки вразумительной податливости

* * *

Если вразумительную податливость разместить в проветривающемся месте, обложив листами мяты и покропив святой водой, то через неделю-другую мы получим пылеобразование удушливого смирения

* * *

Что же нам делать с пылеобразным образованием удушливого смирения? – разве что на обширном рынке всеобщей космической конвертируемости перевести в теплые лепешки домашнего уюта

* * *

Но и непредсказуемость теплых лепешек домашнего уюта совсем даже и не до конца непредсказуема, но как раз, напротив, очень даже предсказуема, особенно если предварительно, скажем, поместить ее в жидкий азот, где она станет твердой прозрачностью предсказуемого, хотя и немного ломкой

* * *

Твердая прозрачность предсказуемости берется в руки и в течение 5–6 лет выращивается в крупного ручного животного, совсем не обращающего на себя внимания и почти полностью преобразуясь в результате в частично испытуемую человечность

* * *

И все-таки, и все-таки, и все-таки, если частично испытуемую человечность долго-долго целовать, посыпать мягкие места воспаленнности и влажной прелости сухим пеплом отошедшего, то вот – перед вами и почти полно-явленный феномен антропоморфности

Из цикла «Азбуки»

Шестая азбука

(иерархический бестиарий)

1984

Предуведомление

Изоморфизм иерархических рядов вселенной позволяет сводить их на одном пространстве, пользуя в качестве языка описания язык одного из них (или какой-нибудь третий язык), открывая тем самым неожиданные аспекты предуготовленной гармонии мира сего.

Алев аглавный азверь

Бтигр бужасный бхищник

Вкит вогромное вчудище

Гслон гвеликая гтуша

Дносорог дстрашно двыглядит

Ебуйвол ебьется едико

Жудав жедва жидет

Зорел злетает звысоко

Икрокодил иглубоко

Кмедведь каведает камед

Ляволк лявоет лягрызет

Макула мужас мнесусветный

Носьминог носится немыслимо

Орысь оты оРусь

Пчеловек пмыслит плохо

Рчеловек рмыслит рплохо

Солень смыслит стоже

Тычеловек тмыслит тплохо

Учеловек умыслит уплохо

Фчеловек фмыслит фигово

Хчеловек хмыслит херово

Цконь цмыслит цтоже

Человек чмыслит черт-те что

Шкоза шпыняет шавку

Щовца щипает травку

Ызаяц ызайчонок

Экошка экотенок

Юмышь, юуж, юеж

Яклоп, ятля, явошь

Я меньше вши

Тридцать третья азбука

(истинных имен)

1985

Предуведомление

Можно звать вещи, обзывать, призывать, обходить, отрицать, бить, поносить, оставляя ее безответной. Но тонкий, слабый укол в болевую ее точку вдруг вскинет всю вещь, заставит затрепетать ее всем организмом, вскидывая руки и ноги, взывая неведомым досель голосом – это и есть назвать вещь истинным именем.

* * *

Абулькар – истинное имя стола

Бызумшин – истинное имя дома

Валуан – истинное имя воды

Говно – истинное имя говна

Дерьмо – неистинное имя говна

Еврей – неистинное имя жида

Жид – истинное имя еврея

Забор – истинное имя зендбара

И-и-и – истинное имя иштвраца

Крокодил! – истинное имя женщины

Луна – истинное русское имя луны

Муун – истинное английское имя луны

Ноопсуам – мое истинное имя луны

Опрст – истинное алфавитное имя луны

У-у-у-у – это истинное имя луны

Фарес – это истинное имя одной вещи

Хтекел – это истинное имя другой вещи

Цмене – это истинное имя третьей вещи

Чфарес – это неистинное имя вещи, но истинное имя времени вещи

Штекел – это неистинное имя и вещи и времени вещи

Щмене – это просто неистинное имя

Ы – это истинное имя Ы

Э – это истинное имя Э

Ю – это истинное имя Ю

Я – это истинное имя просто

Сороковая азбука

(конца света)

1985

Предуведомление

Вот оно! Скоро! Скоро! когда сдвинутся, сомкнутся дали дальние, схлопнутся края света, схлопнутся А и Я, Б и Ю, В и Э! Кто, кто уцелеет там посередке? Кто он, кто он! П, П уцелеет, одно-одинехонько.

А вот и Я

Британия удивится: Ю?

Вот Это да!

Голландия: Ы-гы-гы! – зарыдает истерично

Датчане: Щас, Щас, Щас! – испуганно заверещат

Европа Шарахнется

Жопой Что-то раздавит там

Затрещало! Запищало! Цахиснуло! Цинцинатнуло!

И – Хрусть!

Китай с Фудзиямой – набок!

Ликарва! Ликарва! Ужас! Ужас! Ужас! и Ликарва, и Лейкемия, и Ужас, Ужас, Ужас!

Мама, Мама! что Там?

Ничего, Ничего – Смерть, Смерть, Смерть!

Осталось Разве, Разве, Разве вот П

П Осталось Одно Одинехонько, Разве, Свести, Спарить Не С кем, Тихо, Тихо, Молчание, Молчание, Молчание, Л и Ц молчат, Китай и Фудзи молчат, И – одно И туда-сюда лишь прыгает молча, З и Ц молчат, Ж и Ч молчат, Голландия с Британией молчат, лишь тихо так витает над ними что-то, звуку тонкому Ю-ю-ю-ю, подобное, А, А не молчит – оно говорит Я! Я! Я! в смысле, П, П, осталось все-таки, в смысле Я, Я —

П, П – Пригов – остался один-одинешенек

Шестьдесят третья азбука

(жениха небесного Етнац Едре)

1989

Предуведомление

Азбука воспроизводит сложный процесс зарождения, обнаружения и опознания истинного, магического смысла пробегания словесного потока сквозь, вернее по фиксированным позициям локализованных онтологических точек.

А А вот такое слово: Нихор

Б Бывает? – Бывает! – Бывает также Оши

В Вот еще: просто – в

Г Где? – Что, где? – Где все это? – Ну, скажем, в Чарджоу

Д Да вот еще: дыни! – Какие дыни? – Просто дыни

или розы! – Так дыни или розы? – Можно дыни,

можно розы! – Так дыни или розы? – Ладно,

пусть будут дыни

Е Еще одно слово! – А может хватит? —

Ну еще одно: небесными!

Ж Еще надо: жених! – Ну, это уже слишком! —

Хорошо, хорошо, согласен! жених – это рано!

З Значит, получается:

В Чарджоу дыни хороши

Небесными Нихор Оши

И Или:

В Чарджоу розы хороши

Небесными Зыхор Оши

К Как, как ты сказал:

В Чарджоу розы хороши

Небесными Зыхор Оши

Л Ладно, пусть будет:

В Чарджоу розы хороши

Небесными Зыхор Оши

М Можно, правда, как вначале:

В Чарджоу дыни хороши

Небесными Нихор Оши

Н Ну, ладно, ладно, будет:

В Чарджоу розы хороши

Небесными Зыхор Оши

О Очень хорошо! А еще есть слово жених! – жених? —

а что? – опять жених? – так ведь еще не было!

и слово хорошее: жених!

П Потом есть еще слово такое: когда! – что когда? —

просто: когда! – Ладно, ладно, но чтобы потом

все нормально было – Согласен

Р Разве ненормальное слово: небесный? Так ведь было уже!

ну и что, что было? – как это что? – ну и что, что было? – как это что! как это что! – ты не понимаешь,

что ли? – нет, не понимаю! – ах, ты не понимаешь! он

не понимает! жених, понимаешь ли! небесный, понимаешь ли! – ну и что? а я что, помирай что ли? – при чем тут это? ты-то при чем? – ах, я при чем? жених, значит при чем, а я, значит, ни при чем! – постой! – нет, я ухожу! ухожу! ты ведь обещал! – ну, обещал! – вот, вот, а я отдала тебе самое дорогое! – но ведь работа, общественная жизнь! – работа! жизнь! – а ты что, против работы и общественной жизни? политической борьбы? – я? нет я не против! – вот из-за таких как ты у нас в стране такое вот и происходит! – почему из-за меня? – почему! почему! не знаешь? – а ты меня не попрекай! вот допопрекались! голод кругом!! дети кричат! зараза кромешная! – о чем ты? – о чем, о чем, о чем! о том же! – ужас! ужас! кровь! слякоть! – постой! постой! – нет, нет! кровь! ужас! ужассссс!

С С-ссс-ссссс!

Т Т-тттт-тттт!

У У-уууу-уууу!

Ф Ф-фффф-ффффф!

Х Хххххххх!

Ц Ццццц-цедра – вот слово хорошее

Ч Чарджоу! – Но ведь, милый, уже было Чарджоу! —

Да, да, дорогая, лучше будет слово Етнац! – если ты так хочешь, пусть будет!

Ш Еще слово Едре! – Едре? – Да, Едре! —

Странное какое-то, вот слово Зыхор Оши хорошее было!

а Едре – странное какое-то! – Отчего же странное, что ты этим хочешь сказать? – Ничего, просто слово странное!

Щ Но ведь нужно еще слова, такие как: заря! поет! когда! на!

Ы Как знаешь! если нужно – так нужно!

Э Когда заря поет на цедре

Жених небесный Етнац Едре

Приходит

Ю И целиком:

В Чарджоу розы хороши

Небесными Зыхор Оши

И когда заря поет на цедре

Жених небесный Етнац Едре

К ним

Приходит

Я Я прихожу

Восемьдесят седьмая азбука

(бренных и бренности)

1997

Предуведомление

Поразительное дело, 31 позиция данной азбуки в своем нарастании и развертывании, как ни старается, как нимало мы ни стараемся, ничего не добавляет к существу понятия бренности, кроме чисто механического нарастания ее, что, в результате, как ни странно, дает обратный эффект – т. е. некое ее развеществление. Постойте, постойте! А почему обратный? Именно прямой! Именно этого подсознательно мы и добивались, якобы пытаясь на развернутом пространстве добиться ясности и собранности этой бренности в большое, ее разъясняющее и оправдывающее понятие-представление. В общем, все случилось так, как внутренне и хотелось.

Анна, видишь вот бренный

Борис, видишь, вот бренный-бренный

Владимир, видишь, вот бренный-бренный-бренный

Григорий, видишь, вот бренностью своей бренный-бренный-бренный

Дарья, видишь, вот бренной бренностью своей бренный-бренный-бренный

Если уж он есть бренный

Жанна, видишь, вот бренный-бренный бренностью своей бренной-бренной-бренной

Зинаида, не оглядывайся, он среди бренных бренный-бренный бренностью своей бренной-бренной-бренной

И, конечно, конечно, бренный

Конечно, конечно-конечно-конечно бренный

Лиза, смотри, он среди бренных-бренных бренной-бренной бренностью своей бренный-бренный-бренный

Марина, я же говорил, он же среди бренных-бренных бренностью их сам бренный-бренный бренностью своей бренной-бренной-бренной

Но и он же просто есть бренный

О-о-о! он среди общей бренности и бренных-бренных бренностью их бренной-бренной бренный бренностью своей бренный-бренный-бренный

Полина, поверь, не стоит смотреть в юности твоей небренной среди общей бренности и бренных-бренных бренности их бренных бренностью своей бренной-бренной-бренной

Рахиль, кто познал бренность, скажи мне, в небренной юности среди общей бренности и бренных-бренных бренностью их бренной-бренной бренностью своей бренной-бренной-бренной

Стань, стань, стань сам бренным!

Таким бренным-бренным-бренным!

Уххх, каким бренным-бренным-бренным

Ф в бренности своей бренный-бренный-бренный

Х в бренной-бренной бренности своей бренный-бренный-бренный

Ц среди бренных-бренных бренности их бренной-бренной бренностью своей бренный-бренный-бренный

Ч среди всеобщей бренности и бренной-бренной бренности их бренный-бренный бренностью своей бренной-бренной-бренной

Ш среди всеобщей бренности бренной-бренной бренностью своей бренный бренный-бренный

Щ среди всеобщей бренности бренностью своей бренный-бренный-бренный

Ы среди всеобщей бренности бренный-бренный-бренный

Э среди всеобщей бренности бренный-бренный

Ю бренный-бренный

Я брееееееенннннныыыыый!

Сотая азбука

(про Господина Бога)

1999

Предуведомление

Удивительно, но в то же время и вполне понятно, что в своих Азбуках я еще не касался основной фундирующей их силы, сущности и содержания – Бога. Весьма симптоматично, что когда я решился на это, подступила и значимая символичная цифра-номер Азбуки – 100. Естественно, что единственный способ Его представить, как и во всех Его вербально-формульных презентациях в пределах человеческой культуры, является некая заклинательная манера, способ, тип переживания этого события. Есть, конечно, и развернутые медитативные и рефлективные способы овладения Его сущностью, но сама формульность, формальность Азбуки не способствует (не очень способствует) рефлективности и повествовательности.

А вот Бог господином входит в дом

Бог входит господином в дом

Входит господином в дом

Господином в дом

Дом

Ежели господином входит в дом

Жели господином входит в дом

Значит Бог входит в дом

И нечего больше объяснять

Как неземное лицо скажем решетчатой тончайшей фатой укрытое окутанное мимо проносят

Лицо неземное скажем решетчатой тончайшей фатой укрытое окутанное мимо проносят

Мимо скажем неземное решетчатой тончайшей фатой укрытое укутанное проносят

Неземное скажем решетчатой тончайшей фатой укрытое укутанное проносят

Окутанное скажем решетчатой тончайшей фатой укрытое проносят

Проносят скажем решетчатой тончайшей фатой укрытое

Решетчатой скажем тончайшей фатой укрытое

Скажем тончайшей фатой укрытое

Тончайшей фатой укрытое

Укрытое фатой

Фатой

И больше снова ни слова до самого Я – Х… Ц… Ч… Ш… Щ… Ы… Э… Ю…

я

Азбука о жизни Бога

2001

Абвгдежзиклмнопрстуфхцчшцыэюяяяяя

Абвгдежзиклмнопрстуфхцчшцыэюяяяяя

Абвгдежзиклмнопрстуфхцчшцыэюяяяяя

Абвгдежзиклмнопрстуфхцчшцыэюяяяяя

Бог жил на земле

И это была жизнь, жизнь, жизнь!

И это была жизнь Бога! Бога! Бога!

Но и человека, человека, человека!

Бамммм! Баммммм! Баммммм!

И еще раз Бамммм! Бамммм! Бамммм!

И еще раз:

Баммммм! Бамммм! Бамммм!

И еще раз:

Баммммм! Баммммм! Бамммм!

Дааааааа…

Но и пояснения: в пределах христианской веры, догматики, символов, писаний, обрядов, традиций, метафизики и моего неразумения, непонимания, непостижения, неосознания, неовладения, нерадения, неумения, нежелания, неисполнения, непослушания, несмирения, непоспевания, неуспевания, непросяпания, непосыпания, неукрепления, незакрепления, неприкрепления, непополнения, неименования, непоименования, незапоминования, неиззапоминования, неиззапоинеименования, невосиззапоинеменованияяяяяяяя

Бамммм! Бамммм! Баммммм!

Баммммм! Баммммм! Бамммм!

Баммммм! Баммммм! Бамммм!

Нет, нет, нет, нет, не о том, не о том, не о том! не о том! не о томммммм! неттттт! неттт, не о томмммммммммм!

Абвгдежзиклмнопрстуфхцчшцыэюяяяяя

Абвгдежзиклмнопрстуфхцчшцыэюяяяяя

Абвгдежзиклмнопрстуфхцчшцыэюяяяяя

Абвгдежзиклмнопрстуфхцчшцыэюяяяяя

Но Буддда! Но Буддда! Будддда!

Буддддда! буддда-буддддда-будддда

Буддддддааа

Тоже жил

Но это уже:

Дзинннь! Дзиннннь! Дзиннннь!

И еще раз:

Дзиннннь! Дзиннннь! Дзиннннь!

А не Бамммммм!

Будда тоже жил на земле

И это была жизнь

Дзиннннь! Дзиннннь! Дзиннннь!

И еще раз:

Дзинннннь! Дзинннннь! Дзиннннь!

Но не Бамммммм!

Нет, нет, нет, совсем, совсем, совсем

Не Бамммм! не Бамммм! не Баммммм!

Абвгдежзиклмнопрстуфхцчшцыэюяяяяя

Тоже жил на земле

И это была жизнь

И это была жизнь человека

Дзинннь! Дзиннннь! Дзинннннь!

И еще раз:

Дзинннннь! Дзинннннь! Дзиннннь!

Но не Баммммм! Баммммм! Баммммм!

И еще раз:

Дзиннннь! Дзиннннь! Дзиннннь!

Да жил, и это была жизнь

И еще раз: Дзиннннь! Дзинннннь! Дзинннннь!

И еще раз: Дзинннннь! Дзинннннь! Дзинннннь!

Но не Бамммм! Баммммм! Баммммм!

Да, и это была жизнь

И Дзиннннь! Дзинннь! Дзиннннь!

Но Бамммм! Бамммм! Баммммм!

Но Дзиннннь! Дзинннннь! Дзиннннь!

Но Бамммм! Бамммм! Бамммм! Бамммм!

Но Дзинннннь! Дзиннннь! Дзинннь!

Но Баммммм! Баммммм! Бамммммм! Бамммммм! Баммммм! Баммммм!

Но

Абвгдежзиклмнопрстуфхцчшцыэюяяяяя

Но Дзиннннь! Дзинннннь! Дзинннь!

Но не Бамммм! Баммммм! не Баммм!

Но Дзиннннь! Дзиннннь! Дзиннннь!

Но не Бамммм, не Бамммм! не Бамммм, не Бамммм, не Баммм!

Но Абвгдежзиклмнопрстуфхцчшцыэюяяяяяяяяяяяя

Но не Бамммм, не Баммммм, не Бамммм, не Бамммм, не Баммммм, не Баммммм, не Бамммм, не Баммм

Яюэыщшцчхфутсрпонмлкизедгвбаааа

Конец азбуки

2007

Предуведомление

Все хочет выйти за свои пределы, обрести всеобщую власть и вечность. И азбука в этом деле не исключение. Буквы пытаются раскачивать ниши своего онтологического укрепления. Но, увы, безрезультатно. Правда, взаимопересекающимися волнами резонанса они как бы образуют новую реальность, складываясь неким фантомным телом над твердой поверхностью плотного алфавита.

* * *

А-ааа-ааа-ааа конец буквы А

Ба-аа-аа-ааа конец буквы Б

Вба-ааа-ааа-ааа конец буквы В

Гвба-ааа-ааа конец буквы Г

Дгвба-ааа-ааа конец буквы Д

Е-еее-еее-дгвба-ааа-ааа конец буквы Е

Жедгвба-ааа-ааа конец буквы Ж

Зжедгвба-ааа-ааа конец буквы З

И-иии-иии-изжедгвба-ааа-ааа конец буквы И

НМЛКизжедгвба-ааа-ааа конец буквы НМЛК

О-ооо-ооо-нмлк-иии-иии-зж-дгвба-ааа-ааа конец буквы О

Понмлкизжедгвба-ааа-ааа конец буквы П

ТСРпонмлкизжедгвба-ааа-ааа конец буквы ТСР

У-ууу-ууу-тсрп-ооо-ооо-нмлк-иии-иии-зж-еее-еее-дгвба-ааа-ааа-

ааа конец буквы У

ЦХФутсрпонмлкизжедгвба-ааа-ааа конец буквы ЦХФ

ЩШЧцхфу-ууу-ууу-тср-ооо-ооо-нмлки-иии-иии-зж-еее-еее-дгвба-

ааа-ааа конец букв ЧШЩ

Конец буквы Ы

Ко-ооо-ооо-не-еее-еее бу-ууу-ууу-квы-ыыы-ыыы Э-эээ-эээ

Ко-ооо-ооо-не-еее-ееец б-ууу-ууу-квы-ыыы-ыыы Ю-ююю-ююю

Ко-ооо-ооо-не-еее-ееец бу-ууу-ууу-квы-ыыы-ыыы Я-яяя-яяя Ю-ююю-ююю Э-эээ-эээ Ы-ыыы-ыыыщшчхфу-ууу-ууу-тср-ооо-ооо-нмлк-иии-иии-зж-еее-еее-дгвба-ааа-ааа

Ко-ооо-оооне-еее-ееец все-еее-еее-го-ооо-ооо

Конец всего

Дитя и смерть

Дитя и смерть

(пятый сборник)

1998

Предуведомление

Вот вы говорите, что это ужас что! Дитя, мол, и Смерть – это же ужас! В смысле, настойчиво и бесцеремонно писать про это. Ну, во-первых, нельзя не принять во внимание инерции стабилизирующегося персонального жанра-проекта под названием «Дитя и Смерть». Для формирования своего организма он требует некой достаточности материала, количества, мяса. Это, несомненно, одна из причин внешне кажущейся назойливой настойчивости и постоянства. Ну, конечно, следом следует вопрос: А вообще зачем это? Почему не Дитя и Жизнь, или Смерть и Победа над Смертью? Ну, что же, это тоже неплохо для следующих проектов, если достанет времени жизни. А вообще-то, вы говорите про меня, а вот недавно одна молодая особа лет 24 – 25-ти, не моргнув глазом, не назвав это никаким там проектом, или жанром, а просто рассказывая как жизненную историю, причем достаточно ее веселившую, или хотя бы развлекшую неожиданным и интересным поворотом событий, который небезынтересно было бы поведать и некоторым прочим, рассказывала. Заметим, однако, что девица была литературных склонностей и к этому времени уже завершила написание своего первого романа о замогильной переписке некой русской девицы и некоего наследника славной крови, традиций и духа немецкой, кстати и нацистской тоже, семьи. Так вот, она рассказывала. В высоких горах, она не помнила каких, но помнила, что в пределах бывшего Советского Союза, потерпел аварию небольшой самолет. Выжило несколько мужчин и женщин с двумя дитятями. Мужчины ушли, как сказали, искать жилье и людей, ушли в пургу, обещали вернуться, но, естественно, не вернулись. В этом месте опытная рассказчица бросила на меня многозначительный взгляд. Я был один мужчина в кругу слушателей. Мать оставшись стала сильно голодать. Сначала она съела одногоребенка, потом другого. На мой вопрос, сварила ли она их или поджарила, серьезная собеседница заметила, что у женщины не было огня. Впрочем, добавила она, детишки были уже мертвыми в момент их поедания матерью, что делает ситуацию более близкой пониманию обыденного человека, либо человека среди обыденного бытового окружения. Причем, добавила молодая литераторша, съедать надо было достаточно быстро по наступлении смерти. Ну, это понятно, сказала она без подробных пояснений. Но для наглядности добавила историю, рассказанную ей каким-то бывалым бойцом Второй мировой. Во время какого-то стремительного отступления рассказчик, рассказывая нашей рассказчице, заметил группу узбеков, копошившихся у небольшого костерка. Когда он приблизился, то увидел, что они освежевав только что павшую лошадь, поджаривали ломтики на огне. Не дожидаясь его вопроса, они отвечали на ломаном русском: Она умер, упал. Бистро надо!

А вы говорите: Дитя! Смерть! Какие тут дитя и смерть! Я потом вам расскажу истории и почище

Дитя на улице Берлина

Стоит в последний день войны

И Гитлер некой тенью длинной

Месмерической

К нему с подветрной стороны

Подходит с неземным фугасом:

На – говорит – глуши людей! Дитя вдруг отвечает басом

Ему:

Я угадал тебя, злодей!

Ты – моя Смерть

Лихая сотня казаков

Рубает вышедших рабочих

На площади, промежду прочих

Тут вдруг дитя – Ты кто таков? —

Я вышел просто посмотреть! —

Смотри, смотри, а вот и Смерть

Твоя

Тоже вышла посмотреть!

Видишь? —

Теперь вижу! – отвечает дитя

Дитя уже совсем не ест

Немного пьет, глядит в окошко

И серую там видит кошку

Она, наверное, и есть —

Думает дитя —

Предсказанная мне намедни

Живая Смерть! – но кошка медлит

Почему-то

Среди финансового краха

Стоит оставлено дитя

Вокруг деньгами шелестя

Обесцененными

Все носятся, тоски и страха

Исполненные

В своих безумиях одних

И нету Смерти среди них

Для дитя

А ты, небесное дитя

Ужель и ты подвластно Смерти?

Оно снижается летя

И говорит:

А вы измерьте

Всю силу ее страшной власти! —

Нет, то не в нашей слабой власти!

Тогда и не задавайте ненужных вопросов

Дитя на бревнышке сидит

Возле дома

С какой-то девушкой прелестной

Беззубая старуха местная

Проходит мимо и глядит

Смеется: Вот я – Твоя Смерть! —

Дитя ей отвечает: Нет!

Вот Смерть моя! —

И прислоняется головой к девушке

Вот малое совсем дитя

А сигареточку вертя

Затягивается, вздыхает

Закашливается и тут

Внезапно падает, везут

В больницу местную, вскрывают

А там глазенками блестя

Смерть этого самого дитя

Сидит

Дитя уже ко сну склоняется

Головкой слабою склоняется

К подушке белой и большой

Она шепчет ему: Решай

Милый!

Я – Твоя Смерть! —

А оно уже не слышит

Дитя невинное идет

За ним сопя спешит насильник

А после то дитя найдут

Уже недвижное и синее

В парке

Изнасилованное

Вы говорите: Это – Смерть

За ним пришла! – так что ж, не сметь

Теперь

И слова возмущения высказать?

Выписывается из больницы

Тяжело болевшее дитя

Родители уже кряхтя

Старенькие

Пришли, друг другу смотрят в лица

Не узнают

Родители в смятенье спрашивают:

А наше где дитя? – Ах, ваше-то

За ним месяц уже как назад приходила

Смерть!

А вы что, не знали? —

Молчат

Дитя посмертно навещает

Свой дом, родителей своих

Они не видят, оно же их

Частично видит и решает:

Зачем их попусту смущать

Вернусь обратно, а то Смерть

Отпустила меня совсем ненадолго

Дитя спешит из жизни ветхой

В обетованную скорее

С плакатами, с цветущей веткой

С родителями – и в Корее

Северной

Все происходит, но – вниманье!

Смерть из толпы вдруг вынимает

Его одного

Единственного

Избранного

Дитя еще совсем невинное

В своей кроваточке лежит

Но воздух некой страстью дивной

Вокруг него уже дрожит

Как тонкая живая нить

Но вот сгущается – и Смерть

Выволакивается оттуда

Дитя по лесу поспешает

А из котомочки притом

Хлебные крошки просыпает

Он на дорожку, чтоб потом

След в след ему Смерть, словно птица

Пришла, чтоб ей не заблудиться

Крошечки склевывая

Дитя к картине «Иван Грозный

Своего сына убивает»

Подходит близко, замирает

Пугается, хочет бежать, но поздно!

Поздно!

И вот уже в крови лежит

И Грозный царь над ним дрожит

Всем телом

И шепчет: Я – Смерть Твоя!

Какой-то день неясный, мшистый

Играет местная труба

К власти вчера пришли фашисты

Дитя с утра идет туда

Где собралися гимны петь

Подходит, а в сторонке Смерть

Стоит

Дожидается

Какое мерзкое дитя

Что б от него да не избавиться

Все носится оря-свистя

Что подойти к нему и справиться

С ним никому и не суметь

Из нас, но есть на свете Смерть

Есть

И на него

Дождь целый день, сырая осень

Дитя в стремительной машине

Внезапно лопается шина

Машину яростно заносит

В нее врезается другая —

Там белая и не моргая

Смерть Его —

Дитя —

Видит

Дитя живет, словно кузнечик

На травке гибкой полевой

С такой кудрявой головой

От безрассудной человечьей

Жизни

Сбежавший

Чтоб жить неведомым, а глядь

И здесь его находит смерть

Его

Из дома все подряд выносят

Все до последнего гвоздя

Тут кто-то вдруг случайно спросит

А вы не видели дитя? —

Так тут все женщина одна

Вам помогала! – Ах, она!

Понятно!

Это – верно, Смерть Его

Дитя бредет по Красной площади

К нему выходит дядя Ленин

Из мавзолея

И говорит:

Иди туда и на колени!

Пред ней нишкни! – О, пощади!

Дитя рыдает как медведь

Но маленький – Иди, там Смерть

Моя

Ждет тебя

Познакомиться! —

Говорит Ленин

Среди печали и разрухи

Страна своих родных детей

Не ведает! среди затей

Экономических чьи руки

К дитя протянутся любя?

Чей голос: Вот, я жду тебя! —

Раздастся? —

Одной, одной лишь Смерти

Руки и голос

С презрительным недетским зреньем

Дитя по улице бредет

Вещичку некую найдет

И долго смотрит с подозреньем

На нее:

Не ты, не ты ли – моя Смерть?

Нет, не она! надо смотреть

Чуть левее

Там она стоит —

Смерть твоя, дитя

Гроза бродила по поселку

И в мелочи во все вникала

Как будто бы кого искала

И все не объясняла толком

Кого

Пока в сенях вдруг не наткнулась

На дитя

Тут же сразу обернулась

Смертью Его —

И правильно

По мичуринской дороге

Ехал парень одноногий

У него одна нога

Да и та из творога

Что за парень? – посмотреть

Любо! – молодая Смерть

Прямо загляделась на него

Дитя при солнечной погоде

С девчатами на карогоде

Поет, смеется: Трали-вали!

А глядь, девчата и пропали

Успел лишь только посмотреть

Осмотреться

Одна из них осталась – Смерть

Его

Стоит

Улыбается

Дитя и смерть

(восьмой сборник)

1998

Предуведомление

Сразу же замечаются на пределе этого постоянные и даже, в какой-то мере, по первому взгляду, утомительные для любителей поэзии, повторяющиеся однообразные рифмы: смерть – смотреть, хотеть, иметь; и дитя – хотя, летя, вертя. При вообще-то небольшом пространстве информационной мобильности в стихе, съедаемом рифмами и насильственностью размера, трата его на однообразные рефрены кажутся невозможной роскошью, или простой тупостью и неумелостью, держащейся за однажды более-менее удачно найденный прием. Можно, кстати, припомнить и другие мои опусы с подобными же назойливостями, постоянно разбросанные по разным стихам рифмы: Россия – синее, силы; Русь – рысь; Германия – мания; Англия – ангелы. Очевидно, можно обнаружить и другие (даже наверняка). Однако же, имея привычку не к отысканию и нахождению обыденного и привычного и при ненахождении раздражаться инвективами и впадать в искреннее отчаяние, но пытливостью обнаружения причин подобного, особенно при его настойчивом проявлении в зоне, чреватой если не онтологическими истинностями, то способностью сотворять и утверждать квазионтологизмы, можно представить, что за этими рифмами стоят некие внутренние глубокие мотивы и закономерности, которые мгновенно и проявляются, когда минуя поверхностные, даже глубоко и истинно поэтические, слои, касаются их обнаженного дышащего влажно-поблескивающего, лишенного грубой кожи казуальных обстояний, тела.

Дитя который Новый год

На этом свете празднует

И в голову, порою, разные

Приходят мысли в свой черед

Приходят странные волнующие —

И близящейся, неминующей

Смерти

Мысли

Приходят в виде самой Смерти уже

Дитя обритое под ноль

Сидит в какой-то бане местной

Послевоенной

Завшивевшее и одно

Какое-то полууместное

Здесь

Что делать с ним? – совсем стравить

До смерти? – а вот тут и Смерть

Сама

Подходит

Среди завалов и сугробов

В невидном домике живет

Дитя и с ним огромный кот

Неразговорчивый, и оба

Ждут, к кому первому придет

Смерть расторопная – она

Приходит, но на них одна

Общая

Дитя само себе не радо

Ну, прямо – чистый мазохист

Себя на раскаленный лист

Металлический

Сажает, иль какому гаду

Грудь подставляет под укус —

Дитя, я прямо волокусь

От тебя! —

Взволнованным голосом шепчет Смерть

Кто это женщина такая

Спокойная и молодая? —

Все шепчутся между собой —

В мантилье темно-голубой

В саду дитятю обнимает?

Присмотримся! ааа, понимаем —

Это его Смерть

Дитя, само еще дитя,

А родило себе дитя

Чтоб заместителя иметь

Когда за ним приходит Смерть

Чтоб было ей не рассмотреть

Хотя, конечно, уж как-нибудь рассмотрит

Ужас обычного дитя

Когда несут топить котят

Родившихся лишь – в унитаз

Оно плетется посмотреть

Но в ужасе расширив глаз

Бросается наружу – Смерть

Свою

Оно

Там

Увидело

Из несознательной свиньи

Свиное сало вырезают

Она орет, дитя над ней

Стоит, спокойно размышляет

Что это не свинья орет

Но Смерть его – она придет

Завтра

За ним

Дитя играет в дядю Ленина

Бородкой острой обрастает

И бреет лысину – не лень ему!

Не лень! а тут и дядя Сталин

Что прямо любо посмотреть

На них троих – а тут и Смерть

Четвертая

Дитя с дитятей под венец

Идут обряженные чинно

Благословляет их отец

И мать, и местный благочинный

И все остальные

Так что ж осталось поиметь?

Ах, да – но вот приходит Смерть

И тоже благословляет

Дитя на кофточку тошнит

Какой-то съеденной кашицей

Оно испуганно глядит

И видит, или только кажется

Ему —

Она подходит, приседает

Пред ним и тихо подъедает

Все

Пока не доходит до самого дитя

И оказывается, это – его Смерть

Из цикла «Классификации зверей»

Классификация зверей

(второй сборник)

1998

Предуведомление

Так представишь себе этих милых или отвратительных, но все равно зверушек – и сердце сильнее забьется. А тут посмотришь на классификацию – так прямо пустые проекции человеческих культурных и ментальных практик какие-то. А что? – правильно. Только ровно наоборот. Они суть просто абсорбирующие точки собирания в единый реестр человеческих ментально-классифицирующих практик. Так ведь ничего нового и нет. Ну, конечно, есть эти точки по ту сторону самих практик. Так ведь они что? – они и есть точки. А нам нужно пространство и его развертывание посредством развертывания всего, чреватого этим пространством при помощи пролагающих аксиологий и запечатление, закрепление этого посредством имен.

* * *

Летучая мышь – это зверь, живущий в точности измерений

Ему свойственны легкость и прихотливость

Человек мог бы позаимствовать у него стремительную смену направлений

Ему следует приписать индекс 8,234

* * *

Рыба – это зверь, живущий в упругой среде

Ему свойственны боковые, продольные и осевые колебания

Человек мог бы позаимствовать у него отражательность и благополучие

Ему следует приписать индекс неоднородных сред

* * *

Шимпанзе – это зверь выхода из ломки

Ему свойственно спокойное принятие решения

Человек мог бы позаимствовать у него общий смысл существования

Ему следует приписать индекс 75 х П2

* * *

Слон – это зверь, живущий выше себя

Ему свойственны многие комплексы

Человек мог бы позаимствовать у него мясное сложение массива

Ему следует приписать индекс 101

* * *

Морская свинка – это зверь местной неприхотливой жизни

Ему свойственны боковой взгляд и неизоморфизм

Человек мог бы позаимствовать у него целеустремленность

Ему следует приписать индекс 0,44

* * *

Свинья – это зверь, живущий укрупнением всего

Ему свойственны большие амбиции и сдержанность

Человек мог бы позаимствовать у него строгий взгляд и цельнокроенность

Ему следует приписать индекс 2Б

* * *

Креветка – это зверь мучений и стильности

Ему свойственны лежание и сосредоточенность

Человек мог бы позаимствовать у него нетипичные реакции на все

Ему следует приписать индекс 12,5

* * *

Коза – это зверь, живущий в сопредельных чуду зонах

Ему свойственно щипать травку на лугах

Человек мог бы позаимствовать у него большие пепельные глаза

Ему следует приписать индекс округленного результата деления на 16

* * *

Тушканчик – это зверь, встраивающийся во все нарастающие пласты

Ему свойственны убедительность и кротость

Человек мог бы позаимствовать у него всеядность и молчаливость

Ему следует приписать индекс остекленения

* * *

Кентавр – это зверь, живущий на оптимальной границе

Ему свойственны многоступенчатость и нарицательность

Человек мог бы позаимствовать у него мужество и сосредоточенность

Ему следует приписать второй индекс в единицах хтоничности

* * *

Таранья – это зверь тишины и старательности

Ему свойственны почти металлический отблеск и шум ветров

Человек мог бы позаимствовать у него способ зависания

Ему следует приписать индекс Алунитума

* * *

Стрекозавр – это зверь, живущий в продавливаемых им мягких пространствах

Ему свойствен минимум всеположенного

Человек мог бы позаимствовать у него простоту помыслов

Ему следует приписать индекс 100

* * *

Гусь – это зверь, живущий ожиданием сигнала от внутренних своих частей

Ему свойственны гоготливость и злобность

Человек мог бы позаимствовать у него твердые и однозначные позиции

Ему следует приписать индекс КЧХ

* * *

Крокодил – это зверь тонкости проникновения в смысл

Ему свойственны сплошные поверхности и неоднозначные связи

Человек мог бы позаимствовать у него медлительность вызревания идеи

Ему следует приписать индекс 3,7 или 584

* * *

Монстр – это зверь, живущий в зазоре всего логического

Ему свойственно отбегание в сторону

Человек мог бы позаимствовать у него принцип непривязанности

Ему следует приписать индекс –117

* * *

Бегемот – это зверь фиолетового обаяния

Ему свойственны прочность стояния и безумность воображаемого

Человек мог бы позаимствовать у него высокий коэффициент отдачи

Ему следует приписать индекс 6000

* * *

Глист – это зверь, живущий в выстраданном пространстве

Ему свойственна радиация на коротком расстоянии

Человек мог бы позаимствовать у него спонтанность внедрения в тестообразные массы

Ему следует приписать индекс в 47 делений на среднестатистической шкале смерти

* * *

Медуза – это зверь, живущий в состоянии измененного состояния

Ему свойственны улыбчивость и исчезновение

Человек мог бы позаимствовать у него семь качеств наличия

Ему следует приписать индекс 0,003000

* * *

Гагара – это зверь, живущий внутри своей внешней пустотности

Ему свойственны лапчатость и чудаковатость

Вот это вот человек и мог бы позаимствовать у него

Ему следует приписать индекс Кроули

* * *

Заяц – это зверь, живущий преодолением смятения

Ему свойственны безоглядная вера и потеря сознательности

Человек мог бы позаимствовать у него целую сумму параллельных существований

Ему следует приписать индекс 4

* * *

Сом – это зверь, живущий в мантрических звучаниях

Ему свойственны С, О и М

Человек мог бы позаимствовать у него недостающие ему С и М

Ему следует приписать индекс отсутствия ШРКИД

* * *

Кимбра – это зверь, живущий в умопостигаемых крупноблочных частях пространства

Ему свойственны образы неузнаваемости

Человек мог бы позаимствовать у него почти половину его качеств

Ему следует приписать индекс деления

* * *

Хламида-монада – это зверь, живущий в своем имени

Ему свойственна невысокая подвижность и расслабления

Человек мог бы позаимствовать у него частичную реабилитацию

Ему следует приписать индекс всего, чего угодно

* * *

Чайка – это зверь, живущий посредством своего горла

Ему свойственны неравномерность и прожорливость

Человек мог бы позаимствовать у него первое

Ему следует приписать индекс средний между 1,1 и 40,04

* * *

Рысь – это зверь, живущий российскими мыслями

Ему свойственны широта и узость одновременно

Человек мог бы позаимствовать у него умение быть таким, каков он есть

Ему следует приписать индекс РССК

* * *

Кобра – это зверь, живущий в знойном расплавленном металле

Ему свойственны кристальный кожаный покров и терпеливость

Человек мог бы позаимствовать у него чистоту зубов и крови

Ему следует приписать индекс СО

* * *

Бобер – это зверь, живущий уютными помыслами

Ему свойственны смешливость и жирноватость

Человек мог бы позаимствовать у него точность расчета и природную смекалку

Ему следует приписать индекс 18

* * *

Цысарка – это зверь, живущий в густонаселенном мире

Ему свойственны нудность, размеренность и притворство

Человек мог бы позаимствовать у него постепенный охват действительности

Ему следует приписать индекс доброкачественности

* * *

Сороконожка – это зверь, живущий неусыпной рефлексией

Ему свойственны нервозность, жестокость и склонность к раздражительности

Человек мог бы позаимствовать у него самую его суть

Ему следует приписать индекс 40 + 77

* * *

Тунец – это зверь огромной и однородной плоти

Ему свойственны самозабвение и неотвечание на метафизические вопросы

Человек мог бы позаимствовать у него упорство в прохождении плотной среды

Ему следует приписать индекс монструозности в энной степени

* * *

Кошка – это зверь, живущий на грани атрофии чувств

Ему свойственны улыбчивость и камневидность

Человек мог бы позаимствовать у него пластику заполнения пустоты

Ему следует приписать индекс 115

* * *

Овца – это зверь, живущий посреди поля

Ему свойственны неуклончивость и неудобопроизносимость

Человек мог бы позаимствовать у него отдельные головы от туловища

Ему следует приписать индекс 6

Классификация зверей

(третий сборник)

1998

Предуведомление

Наши изучения зверей весьма подвержены заведенной рутине. Надо взглянуть на них шире – в расширенном контексте.

* * *

Клещ – это зверь, живущий в вечной тьме

Ему свойственны самообладание и угрюмость

Человек мог бы позаимствовать у него отсутствие амбиций

Ему следует приписать индекс поглощения белой части спектра

* * *

Каракатица – это зверь, живущий неведомо чем

Ему свойственны чудаковатость и забывчивость

Человек мог бы позаимствовать у него звонкость огласовки

Ему следует приписать индекс 24 или 68

* * *

Сорока – это зверь, живущий в блеске славы и слухов

Ему свойственны грациозность и неверность

Человек мог бы позаимствовать у него очарование и безнаказанность слабости

Ему следует приписать индекс 77

* * *

Чучело – это зверь, живущий в виртуальных горизонтах

Ему свойственна монументальная фантомность

Человек мог бы позаимствовать у него расслабленность и необязательность

Ему следует приписать индекс неопределенности степени 4

* * *

Рогоносец – это зверь, живущий обойденностью пространства

Ему свойственны тяжелые приливы жидкостей

Человек мог бы позаимствовать у него пять основных принципов

Ему следует приписать индекс Д

* * *

Кисло-сладкая макрель – это зверь, живущий в липкости воспоминаний

Ему свойственны острота, но и предсказуемость

Человек мог бы позаимствовать у него легкую полуулыбку и вздох: Ох!

Ему следует приписать индекс ±4

* * *

Кабан – это зверь, живущий там, где поинтересней

Ему свойственны мощь и честность

Человек мог бы позаимствовать у него безупречность репутации

Ему следует приписать индекс 584

* * *

Гнойный кот – это зверь, живущий в жару и кислотных провокациях

Ему свойственны расслабленность и маревость видений

Человек мог бы позаимствовать у него фазу интоксикации

Ему следует приписать индекс 150

* * *

Ирина-медведица – это зверь, живущий в далеком заозерье

Ему свойствен признак андрогинности

Человек мог бы позаимствовать у него тяжелую поступь и незаинтересованность

Ему следует приписать индекс ненашести

* * *

Одиночная собака – это зверь, живущий в вечной недодаче

Ему свойственна чрезвычайная экономия движений

Человек мог бы позаимствовать у него неброскость и ненавязчивость

Ему следует приписать индекс ++8

* * *

Яйценесущий омар – это зверь, живущий в специфической среде обитания

Ему свойственны соответствующие специфические качества

Человек мог бы позаимствовать у него эту специфичность

Ему следует приписать индекс 2-й степени исключительности

* * *

Паукообразная курица – это зверь, живущий в сложной интриге

Ему свойственны тонкость и грубость одновременно

Человек мог бы позаимствовать у него подвижность и горделивость

Ему следует приписать индекс всего недосказанного

* * *

Гипертрофированный козел – это зверь, живущий в пределах своей гипертрофии

Ему свойственны самопроизвольное расширение и атрофия

Человек мог бы позаимствовать у него механизм адаптации

Ему следует приписать индекс 48 + 52,111111111

* * *

Обманчивое марабу – это зверь, живущий не так, как ему бы хотелось

Ему свойственны спонтанная агрессивность и мгновенный упадок сил

Человек мог бы позаимствовать у него совсем уж мало чего

Ему следует приписать наиминимальнейший индекс

* * *

Пьяная свинья – это зверь, живущий сугубым свинством

Ему свойственны разухабистость и некий род нежности

Человек мог бы позаимствовать у него обаяние и неприхотливость

Ему следует приписать индекс 7,838

* * *

Ебаный конь – это зверь, живущий незнамо чем

Ему свойственна некая унылость

Человек мог бы позаимствовать у него тонкость в предугадывании обстоятельств

Ему следует приписать индекс 0,041

* * *

Кузьма – это зверь, живущий короткими перебежками

Ему свойственны куцый размер и удивительная собранность

Человек мог бы позаимствовать у него высокий коэффициент полезного действия

Ему следует приписать индекс 3,33

* * *

Аспид – это зверь, живущий среди неизбывных древностей

Ему свойственно все, что ему припишут

Человек мог бы позаимствовать у него легкость словесных наполнений

Ему следует приписать индекс из тех, что приписались раньше, но сейчас основательно подзабыты

* * *

Зигзица – это зверь, живущий в пределах родного звучания

Ему свойственны целомудрие и однозначность

Человек мог бы позаимствовать у него хрупкость и ранимость

Ему следует приписать индекс 222

* * *

Блядская муха – это зверь, живущий мелкими, но значительными отклонениями

Ему свойственны липкость и мнимая уверенность

Человек мог бы позаимствовать у него частоту обращений вокруг своей оси

Ему следует приписать индекс 0,00081

* * *

Сталинский сокол – это зверь, живущий ацетиленовым горением

Ему свойственны ярость и самозабвенная гибель

Человек мог бы позаимствовать у него сгорание дотла

Ему следует приписать индекс бесцветности легированных сплавов

* * *

Бумажный тигр – это зверь, живущий в пространстве ленты Мебиуса

Ему свойственны как одно, так и другое

Человек мог бы позаимствовать у него грань перехода из одного в другое

Ему следует приписать индекс 5-й степени мнимой актуальности

* * *

Британский лев – это зверь, живущий в пределах контурной географии

Ему свойственна структурированность страсти

Человек мог бы позаимствовать у него богатое прошлое

Ему следует приписать индекс 101

* * *

Вававла – это зверь, живущий в образе облака

Ему свойственны расплывчатость и многорельефность

Человек мог бы позаимствовать у него неспутываемость ни с чем другим

Ему следует приписать индекс 1000

* * *

Красноперый бык – это зверь, живущий дисгармонией

Ему свойственны непомерный загривок и трудное поворачивание головы

Человек мог бы позаимствовать у него устойчивость

Ему следует приписать индекс 111

* * *

Казарка – это зверь, живущий в некоем подобии казармы

Ему свойствен четкий строевой шаг

Человек мог бы позаимствовать у него стройность костяного строения

Ему следует приписать индекс 6

* * *

Мускусный слон – это зверь, живущий в предельно-далеких областях

Ему свойственны крайняя наполненность жидкостями и минеральными растворами

Человек мог бы позаимствовать у него бережливость самого себя

Ему следует приписать индекс 329

* * *

Панда – это зверь, живущий яркими ассоциациями

Ему свойственны широко раскрытые глаза и неподвижность

Человек мог бы позаимствовать у него редкую частоту дыхания

Ему следует приписать индекс АОА

* * *

Морская корова – это зверь, живущий в родной ей среде и с приятным ей именем

Ему свойственны благодушие и терпимость

Человек мог бы позаимствовать у него мягкость обхождения

Ему следует приписать индекс 80

* * *

Зимний лев – это зверь, живущий в области контрастов и противоречий

Ему свойственны длинные конечности и острота ума

Человек мог бы позаимствовать у него немногое, но полезное

Ему следует приписать индекс 83Л

* * *

Подлая киса – это зверь, живущий вдоль косых осей

Ему свойственны неимоверное очарование и коварство

Человек мог бы позаимствовать у него прохладу и пронзительный взгляд

Ему следует приписать индекс 132

* * *

Кенгуру – это зверь, живущий в точках приземления

Ему свойственны мгновенный отрыв и мягкое упадание

Человек мог бы позаимствовать у него обращение на себя

Ему следует приписать неизвестно какой индекс

* * *

Кабыздох – это зверь, живущий в пределах чужих пожеланий

Ему свойственны сделанность и опустошение

Человек мог бы позаимствовать у него неведение физической сущности

Ему следует приписать индекс в зависимости от утопических упований, либо 528, либо – 15,78

* * *

Крот – это зверь, живущий в кромешной тьме

Ему свойственны земляные работы и беззащитность

Человек мог бы позаимствовать у него шкурку, но в увеличенном размере

Ему следует приписать индекс 12

* * *

Керзовый волк – это зверь, живущий могучим запахом

Ему свойственны сильное свечение и стальная воля

Человек мог бы позаимствовать у него оба эти качества

Ему следует приписать индекс 137,156

* * *

Извращенная обезьяна – это зверь, живущий сам не в себе

Ему свойственны извращения и избегание суть обезьянства

Человек мог бы позаимствовать у него механизм выхода за пределы

Ему следует приписать индекс 66

* * *

Сугубый козел – это зверь, живущий постоянным ускользанием

Ему свойственны дьявольщина и дурной запах

Человек мог бы позаимствовать у него способность тотальной негации

Ему следует приписать индекс от 0 до –0

* * *

Удав – это зверь, живущий воображаемой геометрией контура

Ему свойственны изоморфность и недифференцированность

Человек мог бы позаимствовать у него строгий технологический процесс питания

Ему следует приписать индекс 8

* * *

Василиск – это зверь, живущий внутренним свечением

Ему свойственны мощное эпланциозное излучение и мгновенное свертывание

Человек мог бы позаимствовать у него телесную энергетийную обустроенность

Ему следует приписать индекс Джоуля-Ленца

* * *

Орел – это зверь, живущий в двух значительных направлениях

Ему свойственны следования природе и смыслу

Человек мог бы позаимствовать у него стратегическое мышление

Ему следует приписать индекс 100

* * *

Сраная слоняра – это зверь, живущий в пределах комбинаторики

Ему свойственны как зад, так и перед

Человек мог бы позаимствовать у него снятую величину немыслимости

Ему следует приписать индекс 384

* * *

Хомяк – это зверь, живущий в домашней клетке

Ему свойственны нехитрый ум и защечные мешки

Человек мог бы позаимствовать у него самообладание

Ему следует приписать индекс 6

* * *

Рысь – это зверь, живущий в пределах ассоциации со словом Русь

Ему свойственны голубоглазость и русоволосость

Человек мог бы позаимствовать у него христианскоподобный вид

Ему следует приписать индекс мнимости 15

* * *

Игуанодон – это зверь, живущий в беспредельных пространствах

Ему свойственны тяжелая поступь и изощренный костяк

Человек мог бы позаимствовать у него легкость вымирания

Ему следует приписать индекс 1855

* * *

Комар – это зверь, живущий капельно-точечным переходом

Ему свойственно внезапное пропадание

Человек мог бы позаимствовать у него неимоверность расчета

Ему следует приписать индекс 37

* * *

Горилла – это зверь, живущий в осознании собственной огромности

Ему свойственна достаточная дружелюбность при внезапных вспышках гнева

Человек мог бы позаимствовать у него, если бы смог, чудовищность и дикость

Ему следует приписать индекс 145

* * *

Абсцентный кролик – это зверь, живущий в постоянном дрожании

Ему свойственна колченогость до пропадания меры

Человек мог бы позаимствовать у него полнейшую развеществленность

Ему следует приписать индекс 2 (5 – 8К)

* * *

Бабочка – это зверь, живущий в нашем вечном детстве

Ему свойственны изысканность и прожигаемость

Человек мог бы позаимствовать у него полнейшее неведение всего

Ему следует приписать индекс 88

* * *

Комиссарская волчара – это зверь, живущий своей предназначенностью

Ему свойственны сильные черты редуцированной антропоморфности

Человек мог бы позаимствовать у него беспрерывность и упорство

Ему не следует приписывать никакого индекса

* * *

Чибис – это зверь, живущий в невозможности соревноваться ни с кем

Ему свойственны удивление и смирение перед собственным удивлением

Человек мог бы позаимствовать у него способы защиты

Ему следует приписать индекс 0,02

* * *

Шкидла – это зверь, живущий от и до

Ему свойственны виноватое заигрывание с подлецами и издевательские жесты

Человек мог бы позаимствовать у него самоуничижение

Ему следует приписать индекс 0,00072

* * *

Бизон – это зверь, живущий полностью помещенный внутрь своего естества

Ему свойственно выбрасывание лишней энергии

Человек мог бы позаимствовать у него отточенность внешней линии

Ему следует приписать индекс 44

* * *

Цапля – это зверь, живущий вдоль своей доминантной оси

Ему свойственно предпочтение скудости

Человек мог бы позаимствовать у него способ обхождения малым

Ему следует приписать минимальный индекс

* * *

Парсифаль – это зверь, живущий в мощных испарениях

Ему свойственны игра бликов и провалы глубоких трещин

Человек мог бы позаимствовать у него глубину вдоха и выдоха

Ему следует приписать индекс 991

* * *

Гамлет – это зверь, живущий в переплетении мутных дуновений

Ему свойственны шуршания и тяжелые оглядывания

Человек мог бы позаимствовать у него дерзость мгновенных решений

Ему следует приписать индекс 479

* * *

Куропатка – это зверь, живущий боковыми закруглениями

Ему свойственны благостность и умащенность

Человек мог бы позаимствовать у него всяческие благоглупости

Ему следует приписать индекс 1,32

* * *

Мандавошка – это зверь, живущий райскими ощущениями

Ему свойственны проказливость и неотвязность

Человек мог бы позаимствовать у него безошибочность географической ориентации

Ему следует приписать индекс на один меньший его антагониста

* * *

Кундра – это зверь, живущий там, где его нет

Ему свойственно отсутствие качеств

Человек мог бы позаимствовать у него все это

Ему следует приписать индекс пятой попытки

* * *

Кровосос – это зверь, живущий в генерализованном смысле

Ему свойственно мгновенное угадывание источников подпитки

Человек мог бы позаимствовать у него исключительную привязанность к одному предмету

Ему следует приписать индекс 4

* * *

Пингвин – это зверь, живущий устойчивыми привычками

Ему свойственны обтекаемость и чванство

Человек мог бы позаимствовать у него способность быстро заращивать раны

Ему следует приписать индекс 56

* * *

Упырь – это зверь, живущий в продавленных пространствах

Ему свойственны неприятные ужимки и бесстыдство

Человек мог бы позаимствовать у него чутье кризисных ситуаций

Ему следует приписать индекс –17

* * *

Коала – это зверь, живущий на кончиках пальцев

Ему свойственны плаксивость и малодушие

Человек мог бы позаимствовать у него мягкость проминаемой тушки

Ему следует приписать индекс 0,428

* * *

Червячок – это зверь, живущий в утешение другим

Ему свойственны кокетливость и спиральность проявлений

Человек мог бы позаимствовать у него цвет плоти

Ему следует приписать индекс 71

* * *

Тля – это зверь, живущий в промежутках между единицами воздуха

Ему свойственны точечность и массоидность

Человек мог бы позаимствовать у него некоторые черты социальной организации

Ему следует приписать индекс 0,992

* * *

Гепард – это зверь, живущий в ином временном масштабе

Ему свойственны скорость и сглаженность поверхности

Человек мог бы позаимствовать у него мгновенное сокращение вдоль некоторых векторов

Ему следует приписать индекс 2 бокового скольжения

Классификация зверей

(шестой сборник)

1998

Предуведомление

Поначалу мне показалось, что в пяти предыдущих сборниках находится необходимая и достаточная масса перечисленных зверей, критическая масса, достаточная для того, чтобы система начала свое автономное независимое от меня действие. Я ждал, ждал, но действие без моего вмешательства не начиналось. Тогда я понял, что до необходимой критической массы не хватает малой толики. Я подсчитал, определил необходимое достаточное количество, написал, и все двинулось, тронулось с места. Я облегченно вздохнул и пошел заниматься своими делами. Вот это необходимое добавочное количество зверей.

* * *

Палочка Коха – это зверь, живущий в полнейшей бессознательности

Ему свойственны неуверенность в себе и пальпация окружающего

Человек мог бы позаимствовать у него всего пару-другую качеств

Ему следует приписать индекс 7,727

* * *

Дятел – это зверь, живущий укорененным в системе и организации

Ему свойственны аристократизм и память детских лет

Человек мог бы позаимствовать у него элементы народности

Ему следует приписать индекс 50

* * *

Обезьяна – это зверь, живущий космическими иллюзиями

Ему свойственны сверхдейственность органов адаптации и милые ужимки

Человек мог бы позаимствовать у него умение корректировать свое вдохновение

Ему следует приписать индекс 55

* * *

Муравей – это зверь, живущий в мире экстрагированных провальчиков

Ему свойственны мягкие подвески и стереоскопичность

Человек мог бы позаимствовать у него кропотливость и крошечность

Ему следует приписать индекс 0,1

* * *

Колибри – это зверь, живущий в переделе одной возможности в другую

Ему свойственны точечность и мерцание

Человек мог бы позаимствовать у него черты неухватываемости

Ему следует приписать индекс 17

* * *

Таракашечка, так сказать – это зверь, живущий между малым и крохотным

Ему свойственны самооправдание и издевательство над прочими

Человек мог бы позаимствовать у него некоторые черты непознаваемости

Ему следует приписать индекс 0,007

* * *

Кентавр – это зверь, живущий в неверно обмеренных пространствах

Ему свойственны мрачные фантазии и постоянная подавленность

Человек мог бы позаимствовать у него способы выхода из ипохондрии

Ему следует приписать индекс –8

* * *

Чайка – это зверь, живущий в плотной атмосфере

Ему свойственны обрывания голоса и пространства

Человек мог бы позаимствовать у него немаркость и затейливость

Ему следует приписать индекс 1787

* * *

Стрекоза – это зверь, живущий стремительным трепыханием, сливающимся в одно облачко

Ему свойственны практически неподвижность и пропадание

Человек мог бы позаимствовать у него систему кровообращения

Ему следует приписать индекс 1,543

* * *

Казимир – это зверь, живущий в измененном квазимире

Ему свойственны воцарение и водружение на престол фантомов

Человек мог бы позаимствовать у него удобное центрирование

Ему следует приписать индекс √5

* * *

Сирена – это зверь, живущий в тесном сплетении телесностей

Ему свойственны продление себя за пределами себя и честное неумирание

Человек мог бы позаимствовать у него многое

Ему следует приписать индекс много чего обозначающий

* * *

Щука – это зверь, живущий стремлением вперед

Ему свойствен отрыв головы от туловища

Человек мог бы позаимствовать у него нерушимость целевой установки

Ему следует приписать индекс 888

* * *

Осьминог – это зверь, живущий в центре себя

Ему свойственны равнозначность всех направлений

Человек мог бы позаимствовать у него хотя бы что-то одно

Ему следует приписать индекс 7

* * *

Хрбатик – это зверь, живущий в очерченном круге

Ему свойственны почти неприкасаемость и малозаметность

Человек мог бы позаимствовать у него неаффектированность и наблюдательность

Ему следует приписать индекс 0,0018

* * *

Осел – это зверь, живущий вне определений

Ему свойственны сознательная лукавая подставка и искреннее переживание ее

Человек мог бы позаимствовать у него быструю оглядку на себя

Ему следует приписать индекс 34

* * *

Существо иного света – это зверь, там и живущий

Ему свойственны временные проявления всех очертаний сфер своего конкретного пребывания

Человек мог бы позаимствовать у него ощущение действенности своей природы

Ему следует приписать индекс – СХ

* * *

Лебедь – это зверь, живущий в любви и содружестве со своим зеркальным отображением

Ему свойственны задумчивость и неоплатонизм

Человек мог бы позаимствовать у него смутные догадки о своем предназначении

Ему следует приписать индекс отображения 3

* * *

Скорпион – это зверь, живущий в пределах развеществления понятия жизни и смерти

Ему свойственны забегания вперед и упорство

Человек мог бы позаимствовать у него скудость натуры

Ему следует приписать индекс –19

* * *

Дракон – это зверь, живущий везде

Ему свойственны щедрость и многообещания

Человек мог бы позаимствовать у него летучесть всех уровней тела

Ему следует приписать индекс 900

* * *

Поросенок – это зверь, живущий в пределах гастрономического дискурса

Ему свойственны богобоязненность и смирение

Человек мог бы позаимствовать у него гладкокожесть

Ему следует приписать индекс 50

* * *

Маленький козлик – это зверь, живущий со склоненной вниз головой

Ему свойственны набухание тонких и неведомых чувств

Человек мог бы позаимствовать у него всяческую приятность

Ему следует приписать индекс 5-55-1

* * *

Бяка – это зверь, живущий в постоянно подстраивающихся вертикальных уровнях

Ему свойственны горящие глаза и ажиотаж

Человек мог бы позаимствовать у него черты смежного поведения

Ему следует приписать индекс 22-22

* * *

Мироед – это зверь, живущий медленным одолением

Ему свойственны цепкость и мощное дыхание

Человек мог бы позаимствовать у него полное пренебрежение к внешним обстоятельствам

Ему следует приписать индекс 10

Диалогизмы

Диалогизмы 1

1998

Предуведомление

Маленьким интересом, изюминкой этого проекта (я потом когда-нибудь объясню, какое значение я вкладываю в слово проект) есть слежение внутренней имплицитной интенции любого стиха стать диалогом. Диалогом автора с любым иным, положенным в нем самом, но тяготеющим к внешнему автора. Собственно, любое стихотворное творение есть диалог, просто с необозначенными голосами. Нас в данном случае мало интересовал вариант простых диалогов или разговоров, нередко являемых в стихах, несущих в себе либо фактурный, либо психологически-персонажный, в самом неинтересном случае – социальный смысл. Нет, мы следим проявления голосов из материи стихотворения, которое вполне могло бы остаться и непроявленным.

Вергиль, Гораций и Овидий —

Три зверя римского стиха

Явились мне в неявном виде

Как Еряр, Имско и Иха

Ты скажешь мне: Это – помазанье! —

Возможно, но что этим сказано —

Все равно неясно! —

Отвечу я

Тоненький дождик запрыгал по крышам

Мутною пленкой простор затянулся

Тихо мне сонная шепчешь: ты слышал

Будто бы кто-то огромный проснулся!

– Спи! – я отвечу – Но руки он тянет

Чуешь? – Не чую! – Вот шеи касается!

Видишь? – Не вижу! – Рука-то с когтями!

Видишь ее? – Это нас не касается!

– Очень даже касается! —

Раздается чей-то гулкий голос

Как горный молодой козел

По имени старик Димитрий

Я лез и лез безумно зол

По-хорошему зол

К седой, снегом покрытой митре

Вершинной

Не озираясь, вверх и вверх

Ты скажешь: Это ж чистый смех!

В твоем возрасте и положении! —

Поколебавшись, я так и не найдусь, что ответить

Как сваленная в кучи шерсть

Под нами облака бежали

И ангелы на них лежали

Я подсчитал – их было шесть

Ровно

Или семь —

Так сколько, шесть их, или семь? —

Спросила ты, и я совсем

Растерялся:

Ну, шесть!

Или семь

Все в мозгу моем смешалось

Бедный мозг мой! бедный мозг!

То ли все вокруг как воскресенье Плывущий

То ли это просто шалость

Чья-то

Божественная

Ты мне скажешь: Все в порядке!

Я отвечу: Так ведь вряд ли

Кто и сомневается!

Так – минутное подозрение и слабость

Бродит киса по пригорку

Киса, киса, как те звать? —

Она вдруг безумно горькую

Мордочку состроит: Мать

Твою!

Ему интересно знать

Как зовут меня! – да, блядь

Как насильно назвали меня

Так и поныне зовут

Лежит огромная какашка

Какого-то слонопотама

Неведомого

Цветной присыпанная крошкой

И пылью

Ты говоришь: Словно игрушка! —

Но проходящая тут дама

Брезгливо замечает: Но

Ведь это ж – чистое говно

Девушка! —

Говно? – удивляешься ты

Мы разговариваем тихо

Над чистым спрятанным прудом

Ты говоришь: Я карасиху

Вчера здесь видела, притом

С мужским огромным карасем!

Я отвечаю: Харасе!

Харасе! —

Мы – японцы

Фудзи рядом

Природной нежности полна

Взирает женщина на мужа

А он сидит, как вол натужен

Пред ним стоит обильный ужин

Он пьян от водки и вина

Ты скажешь твердо: Вот она —

Картина мирной жизни!

А я отвечу: Ужас! Ужас!

Ужас!

Диалогизмы 4

1999

Предуведомление

Это последний из четырех сборников Диалогизмов. Пожалуй что, задача прямого обнаружения и откровенного обнажения конструктивного хода выполнена. Естественно, выполнена для меня самого. Теперь этот структурно-драматургический ход может спокойно уйти как бы во внутреннее существование моих стихов, объявляясь неким шорохом, намеком, легкой интонацией звучания как бы вопрошающего голоса, что не отрицает и возможность в отдельных случаях явиться опять жестко и впрямую. Но вряд ли это уж будет возможным для меня посвятить ему целый сборник или какое-либо длительное время.

Высокосмертная болезнь

По улицам московским косит

Людей, из жизни их уносит

Не пряча даже неприязнь

Несет их в общую могилу —

Что опечалился, мой милый? —

Ты спросишь вкладчиво – Да так

Мне почему-то Пастернак

Припомнился! —

Почему это? —

Сам не знаю

Как у зайца зубки белые

Как у волка ноги мощные

Носят-бродят еженощные

Руки свое дело делают

Как это? —

Да какая-то свинья! —

Скажешь ты – Нет, это я! —

Поясню я

Оратория идет

Хор вздыхает и поет

Он поет, что ему тяжко

Он вздыхает тяжко так

И я вслух шепчу: Бедняжки!

Ты в ответ шепнешь: Дурак!

Это просто текст и музыка такая

На самом деле им совсем не тяжко

Конечно надо поработать, но им за это и хорошо платят!

Тебе бы так платили! —

Да? я не знал? ну, тогда нормально! однако же все равно

им тяжко!

Глядит в окно огромный турок

И толстым пальцем мне грозит

И моя слабая натура

При одном виде уж дрожит

Что ты дрожишь как мелкий язь? —

Ты спросишь – Да не удалась

Жизнь

Жизнь опять не удалась! —

Скажу я

Экий, право, ты счастливчик! —

Она скажет снявши лифчик

За трусы рукой берясь —

У тебя хоть ясна связь:

Удалась, не удалась! —

А у тебя? —

А у меня?

У меня ничего! —

Завершает она, окончательно сняв трусы

Выйду на улицу – страшный мороз

Слабое солнце – белые пятна

Перебегают, оно и понятно —

Всякую мягкость куда-то унес

Кто-то

Это все волки! они все балуют! —

Тихо прошепчешь – А дай поцелую

Тебя! —

Скажу я неожиданно громко

С вынутою сердцевиной

Почти снега не касаясь

Полз ко мне убитый заяц

И шептал: Вот я, невинный

Погибаю на кресте! —

А крест-то где? – А он везде!

Прошептал он бледными губами

Я огляделся, и вправду – везде

Ренат и дракон

(романическое собрание отдельных прозаических отрывков)

2005

Мир исполнен схожих сущностей

(из анонима)

В

Начало какого-нибудь длинного повествования

Жара стояла удивительная.

Премного удивительная.

Вообще, леты здесь отменные. Знойные. Не мне вам рассказывать. Бывало, идешь плавно извивающейся ложбиной, натуральным, почти тропическим способом заросшей аж по самые брови, до верхнего просвета, исчезающего где-то там, в пропадающих высотах. А оттуда льется нестерпимый зной. Жара. Пекло. Господи, вынести бы!

Хотя растительность у нас какая? Скудноватая растительность неизбывной срединной российской стороны. Все у нас известное, лиственное. Изредка узорчатое. Хвощи да папоротники. Ну, кусты. Малина. Натурально, крапива. Мощная, дикая, жестокая! Прямо хватает на ходу. Вцепляется, язвит, ранит! Тянет к себе! Изгаляется попросту.

Или вдруг покажется, что тропики какие-то. Лианы вокруг извивающиеся переплетаются. Разве что намертво не обхватывают обнаженные беззащитные руки-ноги и вспотевшие тела. За спиной некие дьявольско-издевательские жесты-распальцовки выделывают.

– Что это?

– Успокойся, старичок, все нормально, – не то что упокаивают, но обволакивают смирением и равнодушием местные, бывалые и привычные.

Но приезжий прав. Что-то там такое есть, справедливо и по праву тревожащее воображение. А то и вовсе покажется, что какие-то доисторические обстоятельства вскрываются – духота нестерпимая, влажность несусветная. Из этой-то перенасыщенности неизбежно и существа образуются гигантские. Не соразмерные ни с чем и несообразные. Оттого и незамечаемы нашими глазами, привыкшими к другим размерностям, масштабам. К другим способам объявления всего подобного в этом мире. Я знаю. Я там бывал.

Да ладно. Какие существа? Помню, в детстве, вступая в темный тяжко-пахучий арочный проход от освещенной улицы к нашему грязновато-кирпичному пятиэтажному дому в глубине обычного густо застроенного затененного московского двора, я всякий раз невольно оборачивался на обступавшие шорохи и отчетливые звуки преследующих шагов. Кто это?! Что это?! Естественно, все оказывалось моими же собственными торопливыми малолетними шажками, многажды отраженными сводчатыми стенами и возвращенными мне, любезно взлелеянными местной атмосферой, аурой. Возвращались разросшимися до пугающего размера и отчужденности.

А тут, на дорожке, обернешься пару раз, потом и сам рассмеешься своей фантомной изобретательности. Все здесь пустынно и огорожено вздымающимися краями густо поросшего оврага-котлована. Разве коза какая-нибудь, неведомо как сюда забредшая, глянет на тебя внимательным изучающим взглядом. Тоже неприятно. Но ведь коза – из животных не самое вразумленное.

Однако влажность действительно неимоверная. Неместная. И что-то все-таки действительно промелькивает. Может, просто река вдали, у самого выхода из лощины проблескивает вскидывающейся поперечной, как-то уж чересчур подозрительно вскипающей горбинкой. Искривлением привычно заданного пространства. Временами в мареве представляется, что из этой горбинки на точке самого ее высшего набухания что-то мгновенное вырисовывается. Проявляется светящееся удлиненное образование, своим свечением выделяющееся и на фоне ослепительно яркого летнего полуденного небосклона.

– Вон, вон, появилась, – кричат одетые во что-то повылинявшее, повыгоревшее, не различимое ни по цвету, ни по покрою, местные пацаны, указывая грязными пальцами в том направлении. – И вчера была.

– Вчера кричала даже! – добавляет высокий тощий с каким-то странным мелкосетчатым покрытием желтоватой кожи и сложным переплетением синеватых прожилок.

– Тетка говорила, сестры.

– Сестры? – переспрашивает другой, низкорослый, квадратненький, темный, прижимая к паху две ладони, сложенные лодочкой. Никто ему не отвечает. Все молча смотрят в разные стороны.

Так оно и есть. Но обнаруживается только на последнем повороте. Когда минуешь огромный, шумно обрушившийся под напором недавнего тяжелого ветра, но весь еще покрытый густой зеленью ствол. Еще год назад он одиноко и высоко вздымался над пропадавшей глубоко внизу ложбиной. Правда, корни его уже и тогда достаточно высоко опростала сухая местная почва. Они, обнажившиеся, словно многочисленные корявые, неразгибающиеся, закостеневающие переплетенные пальцы, в щепоти держали это немалое зеленое существо, вознесенное высоко над всеми прочими, дабы посредством его выглядеть там что-то вдали. Монастырь, может, какой-нибудь, заброшенный. С полдесятком неведомых и неведомо к чему приставленных обитателей. А то и вовсе тибетское что-то. Совсем уж удаленное. Умозрительное даже. Пара тамошних одетых во все оранжевое личностей уставились лицом в небо и через немыслимые расстояния проглядывают во всех подробностях нашу лощину с этим вот, вынесенным на неимоверную высоту, отделенным от нас самих невероятным пронизывающим зрением.

Вот и выглядели. Высмотрели, мать их. Прошлогодней бурей, по своей свирепости непривычной для здешних мест, срывавшей крыши с самых выдающихся дач московских интеллигентских знаменитостей, завалило и это дерево. Завалило вместе с не могущими уже никак от него отцепиться стариковскими пальцами. Но достаточно удачно для прогуливающихся здесь пешеходов. Никого не задавило. Никого попросту не было. Да и кто решился бы на прогулку в такое время и в таком месте?

Завалило так, что обойти можно сбоку, невысоко забираясь по пологому травянистому склону. Вот уже и внятную тропинку протоптали сторонкой многочисленные босые, обутые и полуобутые ноги. Под стволом же замечаются разные двупалые и трехпалые следы промелькивающих в обе стороны ведомых и неведомых тварей. Отпечатки неведомых особенно крупны и не сразу идентифицируемы – то просто гигантская вдавлина, то словно протащили волоком нечто тяжелое и корявое, оставляющее глубоко врезанный след в рассыпчатой желтоватой почве. Следопыты останавливаются. Всматриваются. Покачивают лысеющей головой. Оглядываются. Вздыхают и бредут дальше, бормоча что-то невнятно-утешительное себе под нос.

Детишки же в коротких штанишках на лямочках и шустрая легко одетая молодежь – те норовят перебраться поверху, прямо по стволу некими такими акробатическими возбуждающими кульбитами. А спортсмены-бегуны: Да какие тут спортсмены? Это вам не город с его застоявшимся населением и культом здорового, но уже давно испорченного и не подлежащего никаким исправлениям тела. Здесь поселяне все больше по огородам, да по грядкам – вовремя посадить, вовремя окучить, прополоть, подкормить, полить, собрать, просушить, сохранить. Засолить. Заквасить. Потушить, поджарить на подсолнечном масле, да и скушать под жаркую выпивку, крикливые песни, тяжелые многозначительные разговоры и простое неизбегаемое битье все выдерживающих и лишенных мелкой мышечной пластики и мимики лиц.

А жара стоит долгая. Такая долгая, что воды из единственного, заметно оседающего к середине лета прудика не натаскаться. Да и тот вскорости оскудевает. Тогда на дне его обнаруживаются совсем неожиданные вещи. Вот корова тетки Васьки пропала. Думали, в пруду. Однако повысох пруд, а коровы не обнаружилось – видимо, уж совсем в неведомую глубину ушла. Вроде бы слышали ее дикие крики, в то время как невидимые руки медленно и неотступно затягивали в глубину. Тащат, а она кричит. Так рассказывали. А по-моему, все проще – увели. Украли. Обычные воры и обычные их уловки да приколы. Хотя народ в округе все больше пожилой – пенсионеры, инвалиды, убогие да покалеченные. Они и населяют местные неказистые постройки.

Раньше тут неподалеку в полуразрушенном монастыре дом инвалидов располагался. Подобных полно было по всей стране после войны. Но этот, говорили, особый. Уж и вовсе глупости всякие поведывали. Рассказывали, будто из людей электричество пытались получать. Господи, да что из этих истощенных и полностью выпитых существ можно получить?! Тем более такую тонкую и мощную материю, как электричество! Дрянь какую из них – и ту не вытянешь. Правда, иногда над монастырем вспыхивало что-то, на мгновение неярко озаряя всю окрестность. А чему там было вспыхивать? В округе и по самым престижным дачам-то электричество подавалось нерегулярно – с утра до 11 и вечером после 8. Если и подавалось. А днем – зачем оно, электричество? Тогда никаких телевизоров-компьютеров еще не изобрели. Хотя, может, посредством этих исследований и хотели пополнить неумолимо нарастающий дефицит электричества, мудро, провидчески предвидя нарождения новых поколений техники и технологий, которым не обойтись без альтернативных дополнительных источников энергии. И вправду, чего они, инвалиды да калеки, даром хлеб государственный изводят? Хоть какая от них польза человечеству. Да и самим приятнее – все жизнь не зря прожита.

– Били их страшно, – качала головой Марфа.

– А зачем?

– Как – зачем? – дивилась она несерьезному вопросу. – Так ведь иначе от них ничего не получишь. Народ-то у нас знаешь какой? Подлец народ, – заключала она мрачно. – Люди большие тут старались. Все полковники. Из Москвы. Уж как били, страшно смотреть было. А все к пользе. Говорят, из этих калек какой-то чистый материал получали. Из нас с тобой не получится, потому как здоровые и тупые, – и так недоверчиво оглядывает собеседника. – А они, калеки, к Богу поближе. Из них вот чистый свет можно получить. – И после паузы. Хотя, конечно, что из них получишь? Говна чистого и того толком не выбьешь, – неожиданно заключала она и опять странно взглядывала на собеседника.

Но все это пустые выдумки. Вскоре убогих обитателей без всякого заметного электрического результата их мучений и вовсе перевели куда-то далеко на север ради, как говорили, пущей секретности. В монастыре же дом отдыха устроили. Некоторые, вроде Марфы, перешли на работу из дома убогих в дом отдыха здоровых и ублажающихся. Нормально.

Так что никого, кроме пенсионеров, тут не отыщется. Но ничего, надо будет – натаскают воды из далеких каких колодцев, рек и водоемов. То есть, как говорится, таскать тебе не перетаскать. Местные мужики по пояс загорают дочерна. А снимут не снимаемые годами, в пятнах всех видов производства и потребления, жесткие, словно калоши, штаны – смех просто! Ноги тощие, бледнющие! Как мучные черви похотливые, криво внизу пошевеливаются. Паучиные ножки такие. Смешно и страшновато. Однако местные не пугаются – привыкшие. Тут один мужик по прошлой зиме всю свою семью топором порешил. На улицу выскочил и орет:

– Всех порешу! – Ему и верят. А как не поверишь? Вот в позапрошлом году или, вернее, года три-четыре назад уже другой, Степан с извоза, всех, как предупреждал, так и порубил. Честно, что твой Гитлер, про тех же евреев:

– Всех, всех уничтожим! Они жизнь нашей белой арийской просветленно-небесной телесности всю закоптили! Уничтожим и не обернемся! – это Гитлер. И не поверили.

Гитлеру не поверили, а Степану твоему, значит, поверят? Вот и не поверили. А он честно признавался:

– Всех, всех вас, бляди, порешу! Этой вот рукой! – и порешил. И себя не пощадил.

Тут вообще мужиков-то по пальцам пересчитать. Одним вот меньше стало. Вернее, тремя. Он еще двух своих сыновей малолетних прибил. Хотя дети, конечно, но при местном дефиците как их за мужиков не считать? Никак нельзя.

Говорят, местный воздух вредный. А какой нынче воздух и гденевредный? Вот недавно в Питере зимой под вечер, в начинающемся снегопаде, в легком перекручивающемся снежке, вводящем в заблуждение и в соблазн, особенно в таких неверных и фантазмических местах, как северная окраинная столица нашего убегавшего и все еще убегающего, никак окончательно не убегущего на сухой и кристально прозрачный Восток, все еще не постигаемого неместным партикулярным умом государства: О чем это я? Ах, да. Под вечер в легком мелькании невесомых снежинок прохожу я по ихнему знаменитому Невскому. Тишина и обаяние. На углу с Литейным обнаруживаю подвыпившего мужичонку. Он сидит на корточках, прислонившись к скользкому тяжелому цокольному граниту екатерининского здания, в сером, видимо времен еще его школьной невзрослости, пальтишке, серьезно подвыпивши к концу дня. Не мерзнет, но подрагивает. На коряво сколоченном ящичке перед ним, на неказистой местной таре из-под пива, или какой другой алкогольной продукции, стоят пузырьки с неведомым содержимым и этикеточками, ласково перевязанными резиночками или бантиками. А на этикеточках бледным карандашиком, уже стершимся за давностью и неблагоприятностью погоды, надписи какие-то магические. Продает, значит. Значится, нечто как бы медицинское. Почерпнутое, видимо, из ближайшей лужицы. А что, лужица не целебная, что ли? Не менее целебная, чем все здесь остальное мучительное и непроходящее. Мужичонка же монотонным, ничего не выражающим голосом беспрерывно приговаривает, как мантру наших невразумительных протяженных пространств:

– Исцеляю, блядь! Возвращаю, блядь, на хуй, здоровье! – понимаете ли, исцеляет! Возвращает, блядь, на хуй здоровье! А что? Нельзя? Можно! Все можно! Возвращай, милый! Исцеляй, радость моя! Нам во спасение и себе на счастье и материальное вспомоществование.

Такой вот фантомный город Петра. Там и наводнение. Там и белые ночи. Там и этот вот мужичонка.

Но нашим не до того. У баб местных от жгучего солнца руки, плечи, круглые мясистые лица – что у твоих лилово-пепельных насельников экваториальной Африки. А чуть отползет в сторону бретелька от фигурного латоподобного лифчика, укрывающего могучие ртутные всколыхивающиеся груди, – словно беличьей кисточкой, третьим номером, белильцем так ровненько-ровнехонько от почти древнекаменной груди через облупившееся плечо к гладкой лопатке проведено. Сияние просто! Нимб, сползший на плечо! Знак изъятости и запредельности. А глянет исподлобья – так будто только что детишек лопаточкой на сковородочке переворачивала для пущей поджаренности и подрумяненности. Но это так. Они, бабы-то местные, разве что блины да оладьи, подпрыгивающие на сковородке, ласково под вечер или с самого раннего утра переворачивают. Тех же детишек кормят. И чужих подкармливают. Добрые здесь бабы. Кроме тех, что недобрые. А всем – вместе жить. Одним воздухом дышать.

Изысканные же дачники, в основном даже дачницы, по огородам, естественно, не пропадают. И ни о чем подобном не ведают. Они с утра прямехонько, одетые в легкие цветастые глубоко открытые сарафаны, почти по моде начала XIX века, бредут нашей ложбиной-долинкой. К середине дня достигают речки. Они это моционом называют. Слово-то хоть по виду иностранное, но обозначает весьма обычную, вполне национально-вялую, необременительную и ограниченную во времени прогулку.

– Вы знаете, я без природы не могу. Семен по делам носится, домой только под вечер заваливается. Говорит: ни на минуту нельзя оставить одних – все напортачат. Давай, говорит, в Коктебель на творческую дачу махнем. А я ему: – Нет, Сеня, я без нашей, среднерусской полосы не могу. Я не человек прямо, если раз в неделю с природой не пообщаюсь.

– Да, да, Софья Моисеевна. Но все-таки море тоже прекрасно. Такой простор и дыхание – прямо оживаешь! Что-то неземное. Не в Коктебеле, конечно, а на гурзуфской даче. В Коктебеле в основном эти, новоявленные гении, – она снисходительно, даже высокомерно усмехается. – Эстрадники. Стиляги от литературы, как я их люблю называть.

Привычно беседуют низкорослые, задыхающиеся на небольших подъемах, пожилые женщины в легких тряпичных сарафаноподобных одеяниях с меняющимися по ходу и течению времени и годов ребятишками в панамках и коротких штанишках. За ребятишками глаз да глаз – то сачок для отлавливания бабочек бросят. А неведомый некто за их спиной стремительным воровским движением тут же и приберет. Оглянешься – никого. То местные дикие необразованные некультивированные мальцы обидят. Шумный и взблескивающий красными огоньками автоматик отнять попытаются. Много опасностей. Местный народ вообще кососмотрящий да мрачно помалкивающий.

– Какие-то нецивилизованные. Двадцатый век все-таки. Вон и литературы столько по библиотекам. И школы у них. А все нецивилизованные. Дети у них как волчата, норовят ударить или стащить.

– Это же дети. А люди-то здесь читающие. Вот, Иван Петрович с ними беседу в библиотеке проводил – так они его вопросами засыпали.

– Не знаю, не знаю.

А дачи в округе людей немалых, значительных. Известных всей стране. Писатели, художники, члены творческих союзов, всевозможных Правлений и Комитетов. Даже члены ЦК КПСС встречаются.

– Ануфриев вчера заходил, – и с неким таким скрытым лукавством взглядывает на собеседницу.

– Этот? – отвечает хмурая низкорослая пожилая дама. – Рудик, Рудик, куда ты побежал? – И опять оборачивается к собеседнице: – К вам заходит?

– К мужу. Какие-то союзные дела.

– После всего, что произошло? После того, как он на правлении моему Семену Михайловичу нагло в лицо выкрикивал?

– Ну вы же знаете, Василий Петрович никому «нет» сказать не может. А я ему ехидно так говорю: «Что же это вы Марка Ефимовича своего везде продвигаете? Вот уж вам еврей из евреев», – сообщнически хихикнула собеседница и опять осторожно глянула на Софью Моисеевну.

– А он? – настороженно вопросила спутница.

– Смеется. Беспринципный человек. Хотя и не бездарный.

– Ну, может, для вас и небездарный, – почти оскорбленная Софья Моисеевна озирается в поисках внука. – Рудик, Рудик, сколько можно повторять! – в голосе ее звучит раздражение. – Я больше повторять не буду. Сейчас повернем домой. – Но, естественно, никто никуда не поворачивает. Да и не для того ведь отправились в почти по-тропически заросшую и упоительную Долину Грез.

Как раз достигли поваленного дерева с застоявшейся под ним сыростью и тяжелым гниловатым воздухом. Дети, взобравшись на ствол, тут же принялись бегать и возиться, рискуя сорваться, порвать только что купленные маечки-матросочки, трусики-сандалики, покалечить свои нежные, правда по невинности возраста, почти гуттаперчево-неповредимые ножки-ручки. Бывает, что калечат. Поднимается паника. Везут в районный центр. Затем стремительно изымают из тамошнего ненадежного медицинского заведения и на мощном черном локомобиле перемещают в Москву к известным специалистам и мировым светилам. Но подобное случается редко.

Взрослые тяжело, с присвистом вдыхая густой воздух, поспешают вослед за неповредимыми детишками.

– Рудик, Рудик!

– Танечка! Танечка!

Дети, легко смеясь, как ящерки скользнули по беспомощному стволу поваленного дерева и, мелькая среди непомерно разросшейся густой подножной растительности, понеслись дальше. Грузные женщины поспешали за ними.

– Ой, никакого сладу. Мы в детстве такими не были.

– Ну что вы. Я такая хулиганка была, – пожилая женщина улыбается темнораскрашенным ртом своему трогательному воспоминанию. – Что вытворяла!

– И что же он? – остановившись на мгновение и переведя дыхание, возобновила прерванный разговор Софья Моисеевна.

– Он? – вернулась к сложной, неоднозначной литературной действительности ее собеседница. К Василию Петровичу по союзным делам. Какие-то там семинары или курсы. Знаете, зубы у него, наверное, гнилые, или с желудком что-то. Изо рта очень уж пахнет. И одет, конечно: – она делает выразительную мину лица, так что понятно, одежда у Ануфриева – просто хоть святых выноси.

– Не знаю, гнилые там, не гнилые. Все они, как я люблю говорить, дурно пахнут. – Обе разражаются легким и доверительным смешком. – Хам он просто. Нам бы с вами его здоровья и наглости. Может, по-вашему, он и небездарный, но, по мнению порядочных людей, – бездарь и негодяй. И проходимец первостатейный. Как-то приходит к Семену Михайловичу с набитой авоськой и говорит: «Я тут за лето романчик наколбасил. Понимаете, в авоське! Романчик! Наколбасил!» Это они так творческую работу называют между собой. Писатели, так сказать! Творческие работнички. Представляете, Пушкин и Толстой разговаривали бы: Лев Николаевич, я тут Евгения Онегина за лето наколбасил!

– Пушкин и Толстой, Софья Моисеевна, не могли разговаривать друг с другом. Они в разное время жили.

– Знаю, знаю. Вы даже не можете себе представить, сколько Семену нервов каждый роман стоит? Рудик, оставь дерево! Иди сюда. Семен почти умирает в конце каждого произведения. А потом начинаются эти проблемы с цензурой, редактурой.

– Да, да. И у Василия Петровича тоже. Но он не жалуется. Просто переделывает. И, знаете, даже лучше получается. Он всегда так говорит.

– Не знаю, не знаю. Тут на днях к Семену приходит один такой из молодых. Черный, как цыган. Смотрит исподлобья. Тоже роман наколбасил. Он у них там, видите ли, талантливым считается. Кстати, про эту долину, где мы с вами, так сказать, собственными персонами имеем быть находиться-прогуливаться, написал. – Она легко рассмеялась. – Мистика какая-то. Бухгалтер там у него жену топором убивает. Чернуха, как сейчас среди них модно. Дикость.

– Это про которого в «Литературке» писали? Там какой-то скандал.

– Да, да. Семену пришлось в Секретариате с этим грязным бельем возиться. Там у них ведь не поймешь. Кто с кем живет, кто у кого ворует. Сорок раз выходят замуж, разводятся. Дети непонятно от кого. Он вроде бы украл рукопись с помощью любовницы у бухгалтера. Хотя, нет, бухгалтер это из книги, а любовница Цыгана настоящая. Или бухгалтер тоже существует? Ой, я совсем с вами запуталась. – Она легко и приятно рассмеялась. – Или вот эти, по соседству с нами. Дочки. Отец был человек достойный. Лауреат, между прочим, нескольких Сталинских премий. А тогда премий так, ни за что, не давали. И жена его была прекрасная художница. А детей избаловали. Испортили. Прости Господи, слова не хочется употреблять, какие они художницы. В какой области, так сказать.

– Да, я тоже слыхала. Они у себя по ночам такое вытворяют! – ее крупное лицо с несколько заплывшими, но и в то же самое время широко раскрытыми глазами выражает одновременно ужас, отвращение и некий священный восторг.

– Органам впору вмешиваться – вот до чего дошло, – поправляет тоненькую лямочку легчайшего крепдешинового сарафана, глубоко вдыхает воздух и произносит: – Как хорошо! Чудо просто. Как я люблю говорить, лучше бы ты слесарем, братец, служил – починил вентиль и гуляй себе. Тебе приятно и людям польза. Талант ведь – крест. А они, понимаешь, колбасят, – чуть сдвинула большую желтоватую соломенную шляпу и тыльной стороной руки отерла лоб.

И тут открывается Ока. Яркая и безбрежная. От нее тянет чаемой прохладой и открытостью. Хотя тоже – кто знает, что там таится-скрывается. Каждый год кто-то тонет. Долго под водой лежат. Воду каким-то своим непонятным настоем настаивают. Страшно порой голову в реку погрузить. Потом в иных неведомых местах выплывают некими жутковатыми нечеловеческими образованиями. Подойти страшно. Только милиция да судмедэксперты в тонких пластиковых перчатках и решаются коснуться этого совместного продукта деятельности воды, смерти и неведомых сил. И все вдруг стремительно исчезает прямо на глазах застывших в изумлении экспертов. Есть что-то такое. Да и возражающие знают. Возражают так, ради интеллигентской честности. Хотя, конечно, усугублять тоже не нужно. Нужна мера и осмысленность.

Дачницы останавливаются. Переводят дыхание. Пропускают по узкой тропинке вперед себя неугомонных детишек, с гиканьем и вприпрыжку несущихся к речке. Те трогательно схватились за ручки. Приблизив друг к другу остренькие лисьи бледноватые и еще не успевшие покрыться коричневатым летним налетом улыбающиеся личики, почти соприкасаясь прохладными носиками, бегут с повернутыми вбок головами и не видящими ничего, кроме друг друга, прозрачными глазами.

– Дети, дети!

Не слышат. Попадая с твердой, изъеденной древесными корнями почвы на уступчивый и теплый песок, с размаху рушатся в рассыпчатые барханы. По-змеиному извиваясь, кривляясь и громко притворно вскрикивая, ползут к речке. И впрямь, скинув маечки и трусишки хрупкими обнаженными тельцами – вылитые серебристые змейки.

Около реки ветерком потягивает. И воздух попрохладнее. В ложбине-то жара удушающая. Невыносимая. Ничем и никем не развеиваемая.

Год или два тому назад здесь, прямо в центре, коза тетки Марфы дотла сгорела. Так рассказывали. Вспыхнула и без единого вскрика сгорела. Сложилось что-то. Силовые поля какие в одной точке пересеклись, где эта бедная коза в тот самый момент незадачливо и оказалась. То ли она сама их на себе сфокусировала. Спровоцировала эти неведомые, до поры разведенные энергии. Сказывают, сама Марфа, женщина крупная, костистая, таким же образом исчезла. Но в это вот верится с трудом. Коза – понятно. Она же не человек. Но чтобы Марфа Петровна:

Я знал ее. Изредка встречал, приезжая погостить в просторном пустынном доме известного и разнообразно, прямо-таки щедро награжденного государством художника со странной фамилией Айд. Однажды в милиции некий любопытный капитан, выдававший ему новый паспорт, так честно и спросил:

– У какой же это нации такая фамилия бывает? – и уставился на художника.

– У айдов, – отшутился тот. Он был известен, влиятелен и богат, так что мог себе позволить шутковать в таком серьезном заведении, как отделение милиции. Милиционер искренне и уважительно подивился сему и со значением протянул визитеру новенький, поблескивающий глянцевой поверхностью паспорт гражданина СССР, коим он был и до того, одновременно являясь и потомком дореволюционного именитого рода. И гордился этим. И ему позволялось.

Так вот, уже года четыре после его смерти приезжал я в гости к двум его прелестным дочерям от брака с кавказской красавицей-княжной. Вроде бы княжной. Какая кавказская красавица – не княжна?! Сестры были юны, прекрасны, полузагадочны. Мягкие, изящные и неуловимые существа. Тоже художницы. Уже умерли оба родителя. Сами они, оставаясь неизменяемо юными и прекрасными, жили вдвоем летом на даче. А зимой – в большом сложностроенном московском доме в 10 комнат, сплошь увешанном мерцающими родительскими картинами. Сестры, сразу же узнаваемы и ласково всеми привечаемы, появлялись такой вот странно-задумчивой ласковой парой. И на дачу выезжали вдвоем. Про них ходили разные слухи. Но я никогда не заставал их за чем-либо подобным и ни одного сколько-нибудь связного и достоверного свидетельства не слыхал. Так – одни красочные и коварные домыслы. Завистников ведь везде хоть отбавляй. А позавидовать было чему – молоды, красивы, талантливы, всеми любимы и привечаемы. Опять-таки – дом, дача, какое-то там наследство. Многим искателям их небедной руки было ласково, неоскорбительно, с уклончивыми мягкими улыбками, но твердо и без всяких объяснений отказано.

В любой многолюдной компании они стояли вместе, прислонившись друг к другу. Мягко улыбаясь, ни на ком и ни на чем подолгу не останавливаясь, посматривали вокруг. Одеты они были всегда во что-то облегающее, посверкивающее, скользящее, стекающее вниз многочисленными бисерными капельками, покрывающими все тело и руки вплоть до шеи. Нечто гладкое и обольстительное. Вместе же и почти одновременно они бросали на меня раскосые взгляды, запинались с ответом и улыбались долгой, медленно исчезающей, ничего не обозначающей, либо обозначающей чересчур многое, улыбкой. Полуобняв друг друга, удалялись в спальные покои дачи или городского дома. Я долго глядел им вслед. Мысленно, с замиранием сердца прослеживал их путь по ломаным коридорам старинных помещений до чистой и прохладной постели. Они издали, полуоборачиваясь склоненными головами, улыбались все той же своей невнятной двойной полуулыбкой и исчезали в обволакивающей тьме. Подобным образом они вели себя со всеми и во всех ситуациях – улыбались и только теснее прижимались друг к другу.

У них было много поклонников, оставляемых за пределами дачи и московского многокомнатного дома. Окна московской обители тоже выходили в сад. По весне в растворенные ставни вваливались тяжелые и пышные ветви сирени. Своим упадническим цветом и томящим запахом они вполне гармонировали с обликом сестер. Я это припоминаю с необыкновенной и даже странной, почти ослепительной ясностью и яркостью – раскрытое окно, лиловатая ветвь сирени, сестры, одетые во что-то утреннее, полупрозрачное, пенистое, тоже лиловатое, облокотившиеся на подоконник и бледными щеками касающиеся пенистой ветки. Я был увлечен старшей, Мариной, ничем, собственно, того не проявляя. Мне казалось, она знает. Подозревает о том. Искоса взглядывая на меня и улыбаясь, она спокойно наливала чай в огромную бездонную кружку и переводила взгляд на понимающую молчаливую сестру. Та тоже, вполне догадывающаяся, не скрывая любопытства, долго и спокойно рассматривала меня прозрачными несфокусированными глазами. Или не догадывалась? Марина со значением знакомила меня с их давним приятелем Ренатом. По первому разу он ничем мне не запомнился, кроме как лохматой головой и непомерной длины руками, несоразмерными с его коротковатым плотным телом и коротковатыми же ногами, на которых трубчато собирались многочисленными складками не по размеру длинные помятые брюки. Сестры как-то особенно привечали его. Это было сразу заметно.

На даче гостей почти не случалось. Это мне со строгостью и несомненным одобрением рассказывала как раз упомянутая Марфа, в отсутствие сестер присматривавшая за их домом. Раньше она работала в монастыре для убогих. Готовила им. Убирала за ними нечистоты по причине неспособности многих не то что добраться до уборной, одиноко сиротевшей в дальнем углу у монастырской стены, но просто встать с постели. Я осторожно расспрашивал ее:

– Там вроде из людей электричество получали?

– Это, что их там били? – она неодобрительно осматривала меня. – А где не бьют? Везде бьют, – удовлетворенно заключала Марфа, поправляя выцветший платок, сползавший с ее не то что седых, но абсолютно выцветших редких и ломких волос.

Она явно не одобряла моих расспросов. И вообще моего присутствия здесь. Мизантропическая черноватая улыбка блуждала на ее корявом лице. Она была еще при родителях сестер, перед которыми благоговела, как перед барями, называя их в множественном числе:

– Андрей Николаевич говорили…

– Елена Николаевна, бывало, выходили…

После смерти господ она продолжала присматривать за дачей, перенеся свое почтение скорее на саму недвижимость и землю, чем на несолидных и непонятных наследниц. По осени и по зиме немало охотников залезть в пустой просторный богатый дом, покрасть чего-нибудь или просто поозорничать да испоганить. Марфа жила рядом. Она исполняла свои обязанности с суровой неукоснительностью. При ней ничего подобного не случалось. Да и не могло случиться. Как говорится, себе бы дороже вышло.

– Странные они, – начинала она и оглядывалась. Никого поблизости не было. Мы сидели на скамейке в медленно облетавшем по осени саду. Желтые листья уже полностью устлали немалое пространство дачного участка. Вверху бледнело затянутое тонкой пеленой невнятных облаков местное невысокое небо. Она крупными руками разглаживала передник, одетый поверх черного в мелкий горошек с белым воротничком, по моде пятидесятых, платья. Я молчал. Она тоже молчала. Первым не выдерживал я:

– А что странного-то?

– Что странного? – тяжело выговаривала Марфа, вопросительно и выжидательно взглядывая на меня. – Андрей Николаевич-то были достойные, серьезные. И жена его Елена Николаевна. Царство им небесное. А эти… – она в сомнении покачивала тяжелой головой. Я тоже заражался ее неявными и ни к чему конкретно не относящимися подозрениями. – Сточенные какие-то.

– Какие сточенные? – не понимал я.

– А вот такие и есть – сточенные! – странно, даже пугающе смеялась Марфа всеми морщинами квадратного татарского складчатого лица. Сдергивала с головы косынку, распрямляла ее на коленях. Некоторое время сидела полуседая, простоволосая. Потом снова уверенно приспосабливала косынку на голову, поправляла волосы и устраивала руки на коленях. Была она вовсе не статная, не крупная. Маленькая такая и коренастая. Наполовину татарка. А может, и полностью. Чингисханша! – как обзывали ее местные, когда она, вдруг налившись мгновенной неописуемой яростью, была готова убить на месте чем попало. Что под руку попадется: камень – так камнем, палка – так палкой.

Был у нее сын. Даже два. Но в основном поминали одного – Рената, которого я и встречал в московском доме ласковых сестер. Разговора про него с самой Марфой я никогда не заводил. Да и она его не поминала. Сестры тоже в основном помалкивали. Но при произнесении его имени улыбались, делали какие-то непроизвольные обволакивающие жесты руками, просто и невидяще смотрели в лицо вопрошавшему. Этим все и оканчивалось. А местные – он словно выпал из их памяти.

– Ренатка? Ну да, по садам лазит.

– Какое лазит? Ему уже за тридцать.

– Да? Ну, может быть. А так-то, по садам лазит! Ну, раз говоришь, не лазит, значит, не лазит. – Вот и поди разберись.

Говорили, что Марфа прижила его от немца, когда эти места подпали под недолгую оккупацию в годы последней Великой войны. Ей определили на постой в избу какого-то очкастого ихнего врача. Он квартировал мирно и беззлобно. Тосковал по оставленному в невидимых отсюда краях тихому домашнему быту, который по мере сил и возможности пытался воспроизвести на данном ему в кратковременное пользование клочочке обитания чужой пылающей земли. Починял всякие там плетни-заборы, интересовался скотиной, защищал Марфины интересы перед военной администрацией, что в немалой степени способствовало ее дурной репутации в послевоенные годы. Но пронесло. Миновалось. Ее не арестовали. Не выслали.

Другие же уверяли, что сын ее, как раз наоборот, случился от еврея. Да какой еврей? При чем тут еврей?! При нынешней склонности приписывать все странное и необъяснимое проискам еврейской нации на подобное не стоило бы и обращать внимания. Но уж исчезновение самой Марфы козням и проискам евреев совсем не припишешь.

– А где же Марфа? – как будто даже удивились Марина и Софья, когда я их об этом спросил.

– Действительно, где же Марфа? – обратили друг к другу бледные прохладные лица с нежными чуть приоткрытыми ртами.

Рассказывают, будто Марфа, проходя по верху лощины и собирая щавель, услыхала, как ее окликают. Но на странный какой-то нездешний манер и низким неместным голосом:

– Маар-Фаа! Маар-Фааа!

– Что? – отвечала она и всем телом поволоклась в ту сторону. В сторону взывающего и призывающего голоса. Вернее, ее насильно поволокло в ту сторону.

– Маар-Фааа! Маар-Фааа! – настаивал голос.

– Сейчас! Сейчас, – приговаривала она, влекомая нежесткой облегающей силой.

Хотя откуда могли прознать? Однако, подтверждали с полной уверенностью. Вот, мол, она спускается в лощину. Вот коза стоит, которая за год до того сгорела самым невероятным образом. Любимая ее Зинка. Но только с удивительно умными некозьими глазами на страшном почерневшем лице. И даже будто бы вся пылает. Ну, не вся, а только ее почерневшее лицо светится неким ослепительным сиянием.

– Зинка, это ты, дура, гадина проклятая? Где, подлюга, пропадала?

– Молчи! Не Зинка я, а Машка, – строго так коза отвечает ей властным басом.

– Откуда ты Машка? – удивляется Марфа.

– Молчи, – прикрикивает на нее коза, и Марфа замолкает.

– Откуда ты знаешь? Выдумываешь, небось, – спрашиваю я одноногого Семена, сидящего рядом со мной в тени на завалинке соседней дачи, где он подправляет крышу одному известному писателю. Сам владелец отъехал с семьей заграницу. Временно. Говорит, что временно. Обещал расплатиться импортными шмотками и даже новейшим магнитофоном, на котором настаивает одиннадцатилетний веснушчатый внук Семена.

– Где его, гнитофон, – он так и произносит «гнитофон», я не поправляю, – достанешь-то? В Москве и можно, а здесь – пустыня салихардская. – Он поправляет свободную штанину брюк все еще древнего военного запаса на отсутствующей по колено ноге. Какая такая пустыня салехардская?

– А Ануфриев не обманет? – полупровоцирую я.

– Нет, он мужик честный. И выпьет, и поговорит. Не то что эти. – Семен кивает на соседнюю дачу. – Поетесса, блядь, усатая. Софья Моисеевна.

– Да, – говорю, – она прекрасная поэтесса. И муж у нее известный писатель.

– Поетесса! – он так и произносит «поетесса». – Работал у них. – Я промолчал. – И там тоже работал, – он кивает головой на дачу сестер. – У этой. Родители померли. Я их знал. Важные такие. Дочка осталась.

– Да нет же, сестры, – поправляю я его. – Марина и Соня. Ты про эту дачу говоришь? – я указываю на большую, в недавнем прошлом роскошную, теперь чуть-чуть обветшалую и потемневшую, но все еще величественную дачу сестер.

Я чрезмерно удивляюсь. Даже не могу понять, как это возможно не заметить другую сестру. Хотя, надо сказать, подобное случалось и при встрече с некоторыми другими нашими общими знакомыми. Очень странно. Я приписывал это шутливости своего собеседника либо просто его прямой неосведомленности. Ренат же, однажды присутствовавший при подобном разговоре, в ответ на мой удивленный взгляд только полузаговорщицки улыбнулся и ничего не ответил.

– А откуда ты знаешь про Марфу и про ее козу? – спрашиваю я Семена уж и вовсе исполненный полнейшего недоверия.

– Ты что, еврей, что ли? – глянул он на меня, исполненный естественной подозрительности. – Писатели твои тоже не верят. Сомневаются. А с Ануфриевым посидели как-то, выпили, он и говорит: – Так все и было. И с Марфой и козой ее Машкой.

– Какой Машкой! – совсем уж взрываюсь я. – Она же Зинка.

– Ануфриев сказал, Машка. Это до того у нее Зинка была. Ануфриеву лучше знать.

– И что коза сказала?

– А ты не злись. Что злишься-то? – опять недоверчиво смерил меня взглядом на предмет ли иудейских корней. – Кто ее знает, что сказала. Да и что коза сказать может – из животных самое глупое. Ничего не сказала. Дура потому что. Сгорели обе, и Марфа и коза. А Ануфриев в монастырь, говорят, подался. К индусам каким-то. Вот так.

Я молчу.

Что-то затянулась глава.

В-2

Второе начало какого-нибудь длинного повествования

– Ну подсылай человечка. Пусть подскакивает, – произнес, улыбаясь, вальяжный Иван Петрович. Он изобразил крупными пальцами правой руки некое подскакивание по полированной поверхности огромного тяжелого стола, заставленного вполне обычными предметами и аксессуарами делового человека высокого социального уровня. Положил трубку и кинул быстрый взгляд в сторону Георгия, который в ответ неловко улыбнулся.

Послышалось сипенье, шипенье и потрескивание в разместившемся на дальнем углу стола черном ящике селектора. Раздался несколько искаженный, видимо, достаточно молодой женский голос:

– Иван Петрович, вас Бадманов!

– А-ааа, Бадманов, – Иван Петрович настороженно глянул в спокойное и ничего не выражающее лицо сидевшего в стороне Георгия. Помолчал, высоко вздернув неестественно мохнатые брови. – На сколько я ему назначил?

– На три.

– А сейчас? – Иван Петрович резко вскинул правую руку с отползшим чуть-чуть вверх рукавом темно-синего с искоркой костюма, блеснувшей белой в слабую, еле заметную полоску жесткой рубашкой и обнажившимися большими медлительными швейцарскими часами. Задержался на них взглядом. Оправил рукав пиджака. Передернул плечами и поправил галстук. – Он в экспортном был? Людочка, задержи, родная, ненадолго. – И оборотился к худому невысокому, одетому в серый крупновязаный свитер с воротником под самое горло Георгию: – Пойдем, подождешь. – Положил крупную мясистую ладонь на костистое плечо приблизившегося к нему молодого человека. Тот инстинктивно отдернулся. – Извини, забыл.

Подошли к полкам застекленного шкафа, на которых расположились нехитрые дары благодарных посетителей – кубки, кавказский кинжал, испещренный чернеными узорами, женская фарфоровая фигура, деревянное изображение всадника на коне, попирающего дракона. Раскрашенные красными шрифтами грамоты и вымпелы, миниатюрные футбольные мячи и хоккейные клюшки. Георгий задержал взгляд на драконоборце. Разглядывание было прохладно и профессионально. Небольшая фигурка всадника в неком рыцарско-подобном ярко раскрашенном деревянном одеянии копьем опиралась о чешуйчатое, столь же ярко разрисованное, веселое и игривое улыбающееся чудище. Вокруг них висело слабое растворяющееся свечение. В глубину, в какое-то не ухватываемое взглядом смутное пространство, уходил узкий поток завихряющихся линий. Георгий сузил глаза и напрягся, пытаясь разглядеть, вернее, вчувствоваться в происходящее там, на неимоверной глубине, в месте образовавшегося провала.

– Все правильно, – Иван Петрович чуть подтолкнул Георгия, но тут же, вспомнив, отдернул руку.

Легким движением повернул одну из вертикальных секций шкафа. Она отошла в сторону, обнаружив вход в глубину соседнего неподозреваемого помещения. Георгий вздрогнул от неожиданности.

– Ну, ну. – Держа руку на расстоянии, Иван Петрович как бы изображал подталкивание. – Проходи.

За дверью, как обычно и бывает в подобных случаях, открывалась достаточно большая комната, стены которой сплошь покрывали книжные полки. Вернее, шкафы. За стеклами со сложно перекрещенными узкими темными рамами стояли книги, книги, книги. Кто их тут читает?

Дверь за спиной Георгия затворилась. Иван Петрович исчез. Как испарился. Возникло мгновенное паническое ощущение замкнутого помещения. Но так же стремительно и ушло. Георгий огляделся. За единственным большим окном слева виднелись смутные, разбегающиеся внизу, заснеженные, трогательные, незнамо как и зачем сохранившиеся патриархальные улочки Замоскворечья. Георгий подошел к окну. Оттуда лился слабый сероватый свет. Старые небольшие строения, опутанные легким свечением, приподнимались навстречу спускавшимся с серых шерстяных небес блеклым беловатым снежным нитям и подплывали снаружи к стеклу. Они спокойно покачивались. Были легко исследуемы и рассматриваемы. В одном из них в теплом желтоватом свете мелькнуло женское лицо. Потом второе. Они были одинаковы и загадочно улыбались. Склоняясь, обвивали друг друга прохладными обнаженными руками, бросая наружу быстрые лукавые взгляды. Георгий прильнул к стеклу, но видение исчезло. Домик опять оказался далеко-далеко внизу, размываем легким кружевным снегопадом. По улице вбок мелькнула ускользающая серая фигура. Вроде бы с бородой. Точно рассмотреть не было никакой возможности. Человек все время оборачивался и обращал острый пристальный взгляд наверх. Георгий приглядывался, приглядывался, почти выходя за пределы оконной рамы, прямо вываливаясь в серый покачивающийся сыроватый воздух начальной зимы. Было прохладно, зябко. Фигурка исчезла за дальним поворотом церковной ограды. Черная витая чугунная решетка, даже обметанная белыми мазками налетающего ветра и снега, все равно достаточно резко ударяла в глаза. Георгий откинулся от окна и прикрыл веки. Осторожно дотронулся до плечей, коснулся запястий и колен. Привычно поморщился. Отвернулся. Постоял. Засунул руки в карманы брюк. Нервными движениями подтянул их, но они мгновенно сползли назад. Покачал головой и направился вглубь комнаты.

Недалеко от окна стояло кожаное кресло, еще не протертое постоянными долговременными сидениями за низеньким стеклянным журнальным столиком с редкими разбросанными по нему иллюстрированными иностранными журналами. Овальное стекло столика поддерживалось тремя тонкими матово поблескивающими металлическими трубками, входящими в овальное же металлическое массивное основание на темном паркетном полу. Было тихо. Помещение казалось полностью изолированным от соседствующей жизни. Только подрагивание окна да ощущение какого-то легкого дуновения, пробегавшего к противоположной стене, возвращавшегося и опять исчезавшего в заоконной заснеженной смуте. На столике Георгий заметил открытую пачку «Честерфильда». В пепельнице дымилась недокуренная сигарета. Легкий слабеющий дымок исходил из почерневшего конца, отклонялся под неожиданно набегающими от окна потоками воздуха и снова возвращался в свое печальное вертикальное стояние, еще более призрачным свечением отражаясь в темной гладкой стеклянной поверхности журнального столика. Георгий огляделся. Стены комнаты были плотно заставлены книгами, так что поместиться где-либо неведомому посетителю было абсолютно невозможно. Дверь, через которую они с Иваном Петровичем проникли в помещение, была плотно затворена и опять-таки заставлена книгами. Правда, кто мог гарантировать, что она единственная. Георгий пригляделся повнимательнее, пытаясь определить какой-либо тайный выход-вход, столь непременный для всякого рода криминально-авантюрных предприятий и сочинений. Лаз, ведущий в потайной ход, постепенно расширяющийся до каменного свода в человеческий рост и упирающийся в черную литую перегораживающую решетку, за которой с диким шумом и веером брызг срывается в пропасть стремительный водяной поток. Деваться некуда! Не возвращаться же назад. За спиной крики, лай собак, одиночные выстрелы и хлюпанье по воде тяжелых сапог. Трудно различаемая хриплая ругань и взвизги раздавленных крыс. Последним невероятным, не подозреваемым в себе до сей поры усилием почти анестезированных мышц и безумной воли чуть-чуть отгибаешь один из чугунных прутьев и, полностью обессиленный, вываливаешься наружу в водяной поток, с ревом уносящий тебя куда-то дальше вниз, в преисподнюю. Но свободную, освободительную! Да, свобода – вот что нам всего дороже!

Дверь за спиной Георгия неслышно отворилась, и появился Иван Петрович:

– Извини, дела. – Бросил быстрый взгляд на недокуренную сигарету. Улыбнулся. Спрятал улыбку. – Садись! – широким жестом указал на кресло. Сам медленно и уверенно опустился на диван, стоящий спинкой к окну. За стеклом опять мелькнуло желтоватое окно соседнего дома. Георгий наклонился вперед, пытаясь рассмотреть мгновенно мелькнувшее видение. Иван Петрович с удивлением взглянул на него, приняв это стремительное движение на свой счет. Инстинктивно провел ладонью по правой щеке, смахивая некую случайную пылинку или крошку, вроде бы замеченную Георгием. Оглянулся на окно, но ничего не обнаружил там, кроме сплошного снежного марева. – Поговорим. – Наклонив голову и искоса поглядывая на Георгия, демонстративно взял сигарету, сделал длинную затяжку и тщательно затушил ее о пепельницу. – Расслабься.

– Я расслабился, – отвечал Георгий, пристально вглядываясь в окно за спиной хозяина. Иван Петрович поднялся, подошел к окну и застыл спиною к Георгию. Его крупная квадратная фигура загораживала почти весь оконный проем. Он вглядывался в то же самое желтеющее окно соседнего домика, заслоняемое снегопадом, усиливающейся круговертью и пургой. Покачал головой, и видение легко поплыло вниз.

– Надо действовать сообразно модусу и образу времени и места. Ясно выразился? – Георгий молчал.

Иван Петрович еще раз обернулся на окно. Помедлил, словно засомневавшись, вернуться или остаться. Всмотрелся в застывшего Георгия:

– Ты как? Нормально? – И продолжал: – Я тебя понимаю. Понимаю. Но времена, Георгий, другие. – Помолчал, наклонив голову, и медленно, с расстановкой продолжал: – А вот ситуация прямо-таки трагически изменились. И это касается тебя в первую очередь.

Георгий не выдал себя ни словом, ни взглядом. Только по его заострившемуся и напрягшемуся лицу можно было почувствовать, насколько небезразличен ему этот разговор.

– Ты все не можешь понять, – Иван Петрович вглядывался в Георгия. – Я и сам-то не до конца понимаю. Как у тебя с этим самым? – Иван Петрович неопределенным движением рук и подбородка показал на Георгия.

– Сложно.

– Понятно, что сложно. Над этим и надо работать.

Георгий с усилием вслушивался в его слова. Он был покрыт словно каким-то труднопроницаемым силовым полем, не дававшим возможности выйти наружу и вникнуть в плавное течение речи собеседника.

– Мне звонок надо сделать, – сказал Иван Петрович. – Посиди, обдумай все. Решать надо сейчас. Времени нет. Собственно, все уже решено. К следующей встрече со всей командой ты должен быть готов. – Георгий молчал. Иван Петрович покачал головой и направился к выходу. Уже у самой двери снова обернулся на Георгия: – Через неделю жду. Будут все. – И вышел.

Георгий подождал и через некоторое время вышел в незатворенную дверь.

Честно признаться, мне самому не очень-то все это внятно.

Г

Середина какого-либо повествования, недалеко от начала какого-либо рассказа

Места здесь бурные. Отовсюду к воде сходят или от нее восходят крутые каменистые, обрызганные темной влагой, оттого и невообразимо скользкие берега. Все мелкие роднички, ручейки и небольшие речушки устремляются вниз к большой воде. И камни вокруг. Одни камни. А то вдруг сверкнет что-то, ударит, отлетит крупный осколок, и множество брызг вскинется. Такие темные крупные свинцовые капли, словно из-под копыт взбрыкнувшего дикого зверя. И исчезнет в глубине. Что исчезло? Какие звери? Какие копыта? Из самой же глубины редко что выходит. А если появляется, то нечто густое, веретенообразное. Но редко. То есть даже почти никогда. Тут исследователи всевозможные, с ними же искатели приключений и острых ощущений на лодках и на плотах сновали. Наиновейшее оборудование, основанное на вакуумном резонансе, привозили. В самые низины запускали. Сами в неимоверных, инопланетных скафандрах на безумную и черную, дикой тяжестью сдавливающую со всех сторон глубину медленно опускались. Что-то неопределенное выглядывали. Неулавливаемое, но оставлявшее вполне четкие и недвусмысленные мерцающие следы траектории пролета внутри вакуумной камеры. Однако так никак никем и не расшифрованные, даже самыми изощренными специалистами в этой неординарной области. Выловили однажды что-то похожее на гигантский клубок женских волос. Да они, как оказалось после лабораторного углеродного и резонансного анализа, к 375 тысячелетию до нашей эры относятся, когда не только женских, никаких волос в природе еще и не существовало. Вот такой он нелепый – углеродный анализ.

– Это как же, не существовало?

– Да вот так. И не спорьте – научный факт! Никого не существовало. Так сказать, рефлектирующего и самосознающего субъекта не наличествовало, чтобы что-то сказывать. Особенно подобную глупость.

Молодой низкий мясистый широкий человек с жестами рук немного загребущими, даже чуть-чуть словно горбатый, отчего серый невразумительный пиджак собирается на спине и под мышками нелепыми складками, с досадой гримасы и недоверия, вопрошает. Ему отвечают.

– Рыбу, что ли, ищешь?

Это потом Ренат научился открыто и порою даже с вызовом говорить и отвечать не только в простонародном общении, но и в высоких научных кругах.

– Раньше тут жила. Дети были.

– Какие дети?! А-аааа, – вдруг догадался Ренат. – На ватутинских вырубках из дерева? – Ренат вспомнил изображение Параскевы в несколько странной для местной северной стилистики абсолютно круглой и анатомически достоверной манере, вырезанной, очевидно, из специально выдержанного здоровенного почерневшего ствола. Таких плотных, твердых древесных пород тут нынче не сыщешь.

Места здесь пустынные, нелюдимые. Страшноватые даже. Несколько темно-сизых рубленых изб, веками переходящих от поколения к поколению, ныне заселенных исключительно древними стариками. Трудно поверить, но нет основания и не верить тому, что они про себя да про все окружающее, обступающее сказывают. Помнят Великий скандинавский метеорит. А тому уж лет 250 как. Может, и поболе. Так ведь никто записей не вел и не ведет. Всякие же углеродные анализы, как мы видим, весьма и весьма недостоверны. Можно, конечно, иронизировать, но они помнят. Неоспоримые приметы и детали приводят, которые не придумаешь. Все до мелочей сходится – направление и время, и размеры, и разброс осколков. И сопутствующее свечение. Звук и голоса. И гигантские знаки, пересекавшие все небо сначала с востока на запад, а потом с севера на юг. Из осколков мелкие предметы быта выделывали и помнят, как из Петербурга за ними странные люди в мундирах и в наклеенных белых волосах приезжали и все эти штучки собирали. Тех, кто скрывали, наказать грозились. И наказали. Услали куда-то. Но кое-что осталось. Иногда показывают. Но осторожно, только достигшим с ними большой степени близости и доверительности. Да таких почти и не бывает. Так что пользуют сами, друг у друга их наличие отмечая.

– Слыхал, у Семеныча их восемь. Если не врет. От них хорошо.

– Да, а Георгича зря взяли. У него подделки одни. Сам по дури и загремел.

– Что, ни одной настоящей?

– Не. Мать его все Семенычу отдала перед смертью. Не доверяла. И правильно. Он ведь из новых, из молодых. Дурной.

И весь разговор.

Ренату не доводилось слышать подобных разговоров. Хотя он их, конечно же, подозревал. Ходил, пытался подсмотреть, вернее, подслушать. Безрезультатно.

– А когда в последний раз видели?

Худой ответчик коряво поскреб заросшую щеку.

Ренат быстро оглянулся и увидел что-то мелькнувшее в сбегающих склонах, заросших ярко-красной мелкой жесткой осенней растительностью. Промелькнуло быстро и резко. Чересчур уж быстро и резко для возраста почти всех местных обитателей. Но крупное для какой-нибудь зверюшки.

– Какая тут молодежь? – собеседник не то в улыбке, не то в сожалении скривил рот. – От чего она заведется-то здесь? От сырости? Мы и есть последняя молодежь. – Рассмеялся неестественно высоко беззубым чистым ртом и закашлялся. – Я моложе обоих Семеновичей лет на пятьдесят, выходит, – прикинул в уме, чуть приподняв к небу маленькую головку на птичьей хрящеватой шее. – Может, на шестьдесят, – более мелкими единицами исчисления времени тут не оперируют.

– Курите? – протянул Ренат модные, в те времена редкие даже в столице, американские сигареты «Кэмел». Тот посмотрел с недоверием и даже некоторым сожалением на желтоватую пачечку с изображением неведомого коричневого зверя на ней. – Верблюд, – пояснил Ренат.

– Бервлюд? – переспросил собеседник. Ренат не стал его поправлять. – У нас не курят. Семеныч вот пробовал.

– А что, у вас одни Семенычи?

– Отчего же одни? Вот другие – Георгичи. Ты, милый, с Георгичами-то поосторожнее.

Сзади снова послышался шорох и сухое постукивание камней, сыплющихся вниз по крутой дорожке от чьего-то неловкого движения.

– Кто это?

– А никто.

Обойти всю местность нехитро, если бы были окружные тропы. А то все обрываются. Упираются либо в воду, либо в заросли, либо в ничто. Ну, буквально, в ничто.

Сам-то он плотно сколоченный, мясистый. Как говорит его неотходчивая сестра:

– Свирепое татарское мясо. Плотное. Понадобится. – Она и сама вряд ли точно знает конкретную будущую потребность в этом самом тяжелом телесном составе.

– Опять твои шаманские штучки.

– А ты слушай. Все равно сам к тому же самому придешь. – Ренат досадливо отворачивался и шел на кухню варить в джезве это самое свирепое, но не мясо, а кофе. Сестра следила его несколько нервозные манипуляции над газовой плитой.

Всюду-то он пролез, продрался, протащился. Однако же ничего не углядел. Однажды лишь примерещилось ему:

– Не могу больше! – И дальше что-то, вроде: – Уй! Диотм! Енясл! Угабок! Овой! – В ответ только настойчивое сопение. Присматривается Ренат – никого.

Упершись литыми руками в два пружинистых ствола, навис он над самой водой, рысьими раскосыми глазами пытаясь что-то высмотреть.

– Высмотрел? – слышит за спиной.

Оборачивается, видит перед собой, почти вплотную придвинутое к своему лицу, чужое горячее лицо Георгича. Темное, прорезанное мощными морщинами прямо-таки до глубинной черноты. Он почти налегает на Рената, заставляя его выдерживать двойную телесную тяжесть. Хотя, какая в нем тяжесть – сухой, невесомый. Выпрямляется и стоит перед Ренатом в помятом коричневатом (бывшем коричневатом) пиджаке и в изношенных брюках, заправленных в резиновые сапоги. Щурящийся и злой. Видно, что злой.

Но Ренат сам злой. Отталкиваясь руками от стволов, выпрямляется, отбрасывая от себя, почти сметая с ног Георгича. Тот ловок и спокоен. Легко отстраняется, поправляя сползшую кепку.

– Нерусский, что ли? – Георгич лезет в карман. Ренат чуть отстраняется и инстинктивно принимает защитную стойку. – Ты чего? – усмехается тот, вынимая нож – то ли гриб срезать, то ли шкуру с теленка снять. Начинает чистить большие толстые ногти, под которые забилось немало местной темной несклизкой почвы. – Вон, клещи какие отрастил, – кивает на длинные Ренатовы руки. – Да и хребет как у зверя.

Ренат вдруг почувствовал резкую боль. Вроде бы в горле. Хотя, нет, не в горле. Вроде бы по руке, и дальше по плечу полоснули чем-то неострым с зазубринами. И на спину по лопатке заходит. Почувствовал, что вроде бы вдоль всего тела сверху донизу загорелись по коже какие-то легкие порезы, насеченные елочкой. Они не столько болели, сколько зудели, покрывая тело как бы отдельной, обнимающей его, вернее, обрисовывающей на минимальном отстоянии горящей пленкой. Почувствовал мгновенный жар, охвативший его с головы до ног, прямо обжигающий ледяной дрожью на открытых по лету поверхностях рук и шеи. Как-то неожиданно и сразу. Странной свинчивающейся походкой бросился он, вернее, спотыкаясь, побрел, а еще вернее – неведомо как повлекся к дому. Перевалился через верхнюю невысокую слегу изгороди. Рухнул на жесткую сухую огородную почву. Ползком пробрался между низко взошедшими грядками северной чахлой картошки. Добрался до сизого, обтоптанного за годы и годы крыльца. Распахнул тяжелую кривоватую дверь и ввалился в комнату. Там было темно и затхло.

Ренат лежал под гниловатым, кисло пахнущим, сбитым комками по углам одеялом и мелко-мелко подрагивал. Лежал долго, пока не начало смеркаться. Ренат не шевелился и ничего не желал. Молча смотрел в угол избы, внимательно наблюдая там происходящее. Изучал стремительно разраставшееся пространство. Оно делилось на множество мелких, как икринки пузырьков, каждый из которых сам разрастался до размера огромного ангара и заново делился. Потом все сжималось. Потом снова множилось и пульсировало. Становилось прохладно, но беспокойно. Потом опять ощущал себя горячим и подрагивающим.

Вошла Марта. Молча села у постели. Ничего не говоря, уставилась в затылок Рената, отвернувшегося к бревенчатой стене. Некоторое время его еще колотило. Потом постепенно стало стихать. По всему телу разлилась водяная прозрачная прохлада. Как в почти уже неухватываемом, словно чужом и недостоверном детстве. Когда входил тоненьким нежным подростком в просторную, чисто прибранную, словно пустую, легкую и незаселенную дачу, за которой в белую зимнюю пору присматривала его мать. Трогала запоры парадных и задних дверей, но внутрь не вступала. Вглядывалась в темное окно, высматривая никем не побеспокоенный порядок совместного девического житья. С сомнением покачивала крупной, обмотанной серым шерстяным платком головой и шла вдоль по узкой уличной, протоптанной в глубоком снегу тропинке.

Ренат входил в сени. Затем через распахнутую дверь в большую гостиную. Сестры стояли посередине комнаты. Прижавшись друг к другу, чуть покачиваясь и улыбаясь, смотрели на него. Ренат останавливался. Замирал и нерешительно переводил взгляд с одной на другую, пока их лица не сливались в одно. Сестры разделялись и подходили с двух сторон. Он следил попеременно обеих. Летний полусумрак обволакивал все мягкими уступчивыми тенями. За окном был, по-видимому, день. Зимний день. Середина дня. Вечерело. Электричества не зажигали. Сестры были удивительно белокожи. От них исходил тихий, но достаточный на близком расстоянии свет. Особенно когда они разом быстро скидывали одежды – какие-то нехитрые одноцветные тонкие хитоны. Тогда их свечения было достаточно, чтобы высветлить в сумраке не только самих себя, но и близлежащие предметы. И Рената, одетого в нелепые деревенские одежонки. Они улыбались. Ренат замирал. Тихо, почти не касаясь его кожи, начинали медленно и неоскорбительно, почти ритуально раздевать, скидывая всю одежду прямо тут же под ноги. На ровный отполированный смутно поблескивающий теплый деревянный пол. По телу Рената, еще гладкому, подростково-нечувствительному и неопределенному, разливалась удивительная анестезирующая прохлада. Они нежно обхватывали его с двух сторон. Ненасильственно влекли к дивану. Он шел между ними, чуть-чуть задрав голову, попеременно заглядывая в лицо каждой. Он был ниже и худее их. Они, склонившись к нему, улыбались. Он терял ориентацию в пространстве и во времени. Так же как и способность разделить всех потелесно. Отделить себя от них и поделить их между собой. Добирались до дивана и плавно опускались на его прохладную повытертую коричневатую, но теперь в сумерках – просто темную, проминающуюся кожу. Она была тоже приятно холодновата, как кожа четвертого соучастника. Садились. Сестры по бокам, а он – гладкий, крепенький, обтекаемый – посередке. Они принимались его гладить. Опять прокатывалась волна растворяющей прохлады, и он замирал. И так дальше. И дальше, дальше.

– Как у зверя хребет-то, – с уважением говорил Георгич, сын местного Георгича, порождение некоего удаленного во времени и уже непроглядываемого ряда Георгичей, заканчивающегося и вовсе непредставимым первичным, как сказали бы немцы, Ур-Георгием. – Папиросы вывалил, курьяка, – как-то странно произнес он «курьяка».

– Не папиросы, а сигареты, – бессмысленно поправляет его Ренат. Нагибается и неловко подбирает с десяток размокших сигарет, рассыпанных по сырой траве. Сам же чуть вывернутой вверх головой исподлобья внимательно следит над собой нагнувшимся все движения прямого и вертикального Георгича.

– Сигареты-хуереты! – ухмыляется тот.

Георгич отвлекается, что-то выглядывая вдали. Ренат тоже смотрит в ту сторону и вроде бы замечает нечто. Но только приоткрывает рот, чтобы спросить, как Георгич опережает его.

– Нет там ничего, – и продолжает: – Тут часто бывают. Вон приезжали художницы. Сестры. – Внимательно поглядывает на Рената, но тот взгляда не отводит. – Церковь срисовывали. Знаешь их, что ли? – догадывается Георгич.

– На свете много сестер, всех не узнаешь, – несколько даже нагличает Ренат.

– Знаешь, знаешь, – не обращает Георгич внимания на его вызов. – По ночам раздевались и голые по церкви летали. – Ренат смолчал. – Сказывают. Писатель один. Лохматый такой. Все бродил, записывал и прятал. Говорит, своровать могут.

– Кто ж тут сворует? – подивился Ренат.

– Хотя бы и ты! – Георгич резко гоготнул. Ренат изобразил улыбку. – Жена с любовником на него охотятся. Говорил, ежли чего, так он их попросту топором. Знаешь его? – И не дожидаясь ответа, продолжал: – Что девки перед ним голые прыгали – так врет, наверное. А вот что срисовывали – сам видел. Они и остатное сняли.

– Штукатурку, что ли? – подивился Ренат.

– Хуетурку.

Они сидели на достаточно безопасном расстоянии друг от друга и переговаривались громкими голосами. Небо еще более посерело и снизилось прямо до уровня их голов. Низкий такой, почти по земле стелющийся туман. Тут часто подобное бывает. Сырость необыкновенная. Вода ведь вокруг. Георгич повыше – его голова иногда пропадает в набегающих низких мокрых стремительных волокнообразных потоках. Ренат пригибал голову и видел прямой, торчком стоящий, словно обрезанный торс Георгича. Черный, морщинистый, как вырезанный из породы темного дерева, чуть потрескавшегося от времени и непогоды. Небо снова проявилось, и яркий свет до рези в глазах залил все окрест. Народ тут к подобному привычный. А приезжим поначалу даже утомительна подобная стремительность перемен. Иногда в лихорадку бросает. Жар поднимается, и ломота в суставах. Иногда же просто сон одолевает. Так прямо посреди дороги присядет путник, прислонится к большому стволу, да и заснет. Во сне улыбается. Видимо, представляется ему что-то приятное, мягкое, обволакивающее, женское. Потом вроде бы некое видение монастыря светящегося. Какие-то фигуры легко покачивающиеся плывут, чуть-чуть приподнятые над землей. И светятся. Одна из них приближается к страннику. Тот улыбается и просыпается. Вскидывает голову – где? что? какие времена?

И конец главе.

Д

Срединное уведомление

Вот, собственно, и все. Побалагурили, стало быть, и ладно. Ну, конечно, спросят:

– А что потом? Должно ведь быть что-то.

А потом – другая жизнь. Другие страсти. Другие люди. Другие дети. Другие дети других детей. Им трудно даже понять, что здесь происходило. Было. Жило. Проливало пот, слезы и кровь. Что это за такие слова неведомые доисторические: атанде, фикстулить, выпендреж, пристеночка, жесточка, вышибалочки, стоять на атасе, фикс с упором, штандор, общая жировка, подселенец за выездом, Зиганшин, Поплавский, слоняра, Анджела Дэвис, доктор Хайдер, больше килограмма в одни руки не давать, пройти боковым Гитлером. Внук спрашивает меня:

– А Ленин – это до революции или после?

– Это и есть сама революция, малыш! – отвечаю я, осознавая, что ничего так и не объяснил. И будет он спрашивать уже кого-нибудь другого:

– А почему Майкл Слаутер Сталина не любил?

Какой Майкл? Какого Сталина? Почему кто-то должен любить его или не любить? Что он – мышь какая-то, чтоб его Майкл Слаутер любил или не любил? И почему это может интересовать кого-то третьего?

И уже в дальнем неуловимом будущем, следуя неким странным программам и сакрациям, осмысленным и сотворенным некими умельцами, обнаружится, что Ленин – простое воплощение блуждающей функции фантомного квазитела. Вернее, даже наоборот – очень и очень сложное. Наисложнейшее. Нам нынешним в порицание и поучение. Нечто вроде такой огромной космической матки со многими прогалинами и вместилищами, куда причаливают фантомные эоны – и Сталин, и Майкл, и тот же Слаутер – отдавая ему чистую энергию и взамен отсасывая информационные паттерны. Мы с вами что – одна-две валентности. А у него тысячи! Сотни тысяч! Они-то и напитали его всесжигающей энергией. Сожгли гиперметаболизмом. И лежит он высосанной, ссохшейся хитинной шкуркой в своем охранительном мавзолее. А вынесешь на открытый воздух – вмиг рассыплется и ветром развеется.

Но это все в будущем, где нас уже и нет.

Вы, естественно, спросите:

– А что сталось с Ренатом?

Да ничего. Говорят, он долго лечился. Вылечился. Но это уже гораздо-гораздо позже тех событий, которые описаны в предыдущих главах. Забежав вперед, не удержусь и сообщу: женат. Но женат не на Марте, как вы могли бы подумать и предположить. Правда, это вы могли бы предположить несколько позже, будучи посвящены в последующие события последующих глав. Но с Мартой он все-таки расстался. Это уже после смерти Андрея и нелепой, ничем не оправданной и необъяснимой смерти Александра Константиновича. Многие грешили в связи с этим на Рената. Но зря, зря.

И все произошло после многочисленных кружений многочисленных всадников вокруг злополучного холма. А сестры исчезли. Исчезли неожиданно и как-то непредсказуемо. Пару раз еще появлялись в московских художественных салонах, но какие-то уж очень молчаливые. Неконтактные. И так-то они не были чересчур общительны. А тут и вовсе, проходили насквозь и исчезали в дальних помещениях. Кто-нибудь спохватывался:

– Где же сестры?

– А разве их несколько? – некий кокетливый толстяк неловко оборачивается всем неповоротливым телом, туго обтянутым каким-то старомодным буклевым пиджаком.

– Не знаю, – уже смешался и сам утверждающий. – Вроде бы одна точно.

– Постарели они как-то. – Такой вот глупый разговор.

Действительно. Всем и сразу стало заметно, что они не очень-то и молодые. Это всегда наблюдать мучительно и неловко. Но сестры как-то особенно истончались и повысохли. Тем более что принципиально мыслились молодыми, гибкими, легко ускользающими от всех и вся. В том числе и от годов, так легко настигающих нас, пустых и невыделенных. Но это, повторяю, было гораздо позже.

Ренат не работает. Я давно его не видел. Равнодушный он какой-то стал. Жена его занимается недвижимостью. Неплохо зарабатывает. Решительная и жестковатая, она, собственно, и содержит семью. Рассчитывает бюджет. Сама все покупает и устраивает. Уводит ребенка в детский сад, забирает, приводит домой, кормит, моет, книжки читает, укладывает спать. Сердится, но все сама. Причем без всякой видимой натуги. Легко и как-то даже между делом. Но периодически считает необходимым выговорить Ренату:

– Ты хоть за ребенком сходить можешь? – Ренат смотрит спокойным невникающим взглядом. Она машет рукой: – Что ты есть дома, что тебя нет. – Вспыхивает и уходит. Но ведь сама выходила за него замуж. Никто не заставлял.

Иногда, приготовляя обед, уж и вовсе раздражается на мужа, целый день сидящего за маленьким компьютером, который сама ему и купила, дабы занять хоть чем-то. Страшно ведь смотреть, как на твоих глазах человек пропадает. Просто гибнет от безделья. Он все что-то на компьютере безумно и бессмысленно подсчитывает. Причем исключительно по ночам. Когда она утром вскакивает, поднимает ребенка и стремительно уносится в детский сад, он спит, свернувшись клубком, нелепо замотанный в одеяла и простыни прямо на самом краю достаточно широкой кровати. Вот-вот свалится. Но нет, не сваливается. Она возвращается домой, он сидит на кухне за полупустой чашкой кофе, поднимает припухшее со сна лицо и со слабой, трогательной улыбкой спрашивает:

– Что? Куда-то надо сходить?

– Ладно уж. Сама. А то только переделывать за тобой. – Она не может сердиться при виде такой почти детской невинности и беззащитности. Понятно, муж – дитя. Это ведь только у нас, на святой, бывшей святой Руси, сохранился, да, собственно, и специально вывелся и развелся в бесчисленном количестве такой тип мужчины – белокурый, иногда лысоватый, ласково улыбающийся или грубо рычащий, но ничего не могущий сотворить ясное и ощутимое ни в сфере творческой, ни в сфере социальной. Ни даже позвонить в какое-нибудь учреждение и настоять на чем-нибудь. Пусть даже на самом невинном и пустяшном – отсрочить, к примеру, платежку по телефонным счетам. Наиболее совестливые и себялюбивые обычно объясняют:

– У меня творческий кризис.

– У него творческий кризис! А творчество-то было?

– Время такое, – не смущается этот распространенный у нас тип. И в какой-то мере прав. Хотя времена всегда вот такие – ничему не способствующие, если ты сам им и себе поспособствовать не собираешься. Впрочем – пустые разговоры. Он прав, поскольку все равно ничего с собой поделать не может. Да и то, меньше работает – меньше вреда приносит.

Правда, иногда бывают даже и умельцы – карандаши там починить. Цветы, если не забудут, на окне в отсутствие хозяйки полить. Непонятно откуда вынырнувший в ботинке гвоздь с неведомо откуда взявшейся яростью заколотить. Самым неимоверным образом на шнурках и гвоздиках примастырить назад отвалившуюся под раковиной трубу, которую, впрочем, сами же по неловкости и своротили. Невероятно бывают, вернее, бывали начитаны и дико изощрены порой, но немного по-стародавнему. Во всяких там метафизических исчислениях сведущи. Типа: две мегасущности при пяти необрубленных энергетических хвостах могут перекачать более трети всей космической мощности. Куда перекачать? Какие хвосты? Ну как с эдакими вот в наше новое, обновленное общество?! В Европу! В рынок! Да просто – в современную энергичную семью.

Один подобный встретился мне в Болгарии. В центральном сквере Софии. На травке. Поэт, как мне его отрекомендовали. Бывший, правда. Сейчас бомж. Спал в мавзолее болгарского великого вождя Димитрова в тот краткий промежуток, когда сей бывший великий болгарский вождь стал никому не нужен. Но не до такой степени, как впоследствии, когда лет через семь и вовсе взорвали самый мавзолей. В связи с этим вандалистским актом наш поэт лишился жилья и переместился под открытое небо.

– Димитров на картинах-то огромный, – невнятно бормотал он с вялой дикцией пропойцы и асоциала. – А оказалось, маленький. Я в гробу его не помещался. Ноги высовывались. – Сам он был маленький, нечесаный, немытый, помятый и сильно косоватый. Между прочим, окончил московский Литинститут им. Алексея Максимовича Горького вместе с некоторыми, вполне ныне влиятельными фигурантами российского культурного небосклона. По времени пребывания там почти совпал в своем институтском бытии с Ренатом. Жил в Москве с женой и двумя детьми. И был вовсе не болгарин, а, можно сказать, исконный русский. Вернее, грузин, но с прекрасным знанием русского и еще восьми-девяти прочих языков. И вот, влюбившись в некую болгарскую поэтессу (Женскую Славянскую Душу – как он ее обозначал и чем оправдывал свой скоропалительный разрыв с семьей), стремительно покинул Москву ради Софии. Там он с немалым умением что-то мастерил, будучи к тому же выпускником тбилисского художественного училища. Но потом впал в вышеобозначенный творческий кризис. Безжалостная болгарка, не по примеру великодушных и терпеливых русских жен (той же жены Рената, к примеру), выгнала его из дома. И стал он бомжевать. В качестве такой вот неординарной достопримечательности болгарской столицы был мне представлен. Разбуженный, он мрачно глядел в ясное болгарское небо и что-то бормотал на неведомом мне болгарском.

Про Рената же говорят и другое. Другие говорят. Другие, естественно, и говорят другое. Говорят, как раз наоборот, все у него получилось и сложилось. Работает над какой-то закрытой темой, тесно связанной с его предыдущими исследованиями. Говорят, в разных секретных запасниках хранится достаточное количество тел выдающихся представителей рода человеческого, ждущих какого-то окончательного решения. Тел не в буквальном смысле. Нечто вроде снятых с них абсолютных виртуальных копий, легко перекомпонованных и укладываемых в маленькую безобъемную точку. В спичечный коробок – не больше. И это есть как раз основная тема исследований и достижений Рената на протяжении всей его удачливой, даже выдающейся научной карьеры, шедшей вразрез с привычными ретроградными представлениями и практиками. И вот, оказалась востребованной.

Но это потом станет ясно. По мере развертывания сюжета. А ему самому, Ренату, наоборот, в реальном размере и течении времени, в котором мы случайно забежали вперед, все уже ясно. Все для него на данный момент, в данной точке данного повествования – в прошлом. Его работа связана с живыми, даже сверхживыми сущностями и явлениями. Модусами, переходами из одного в другое, модулями и процессом считывания одного с другого, вживлением одного в другое. Но люди не понимают и не принимают. Не хотят понять. Им так спокойнее. Помнится, навещая приятных своих давних знакомиц, двух сестер, живших в отдельном, заросшем густой непроницаемой растительностью городском доме в районе Сокола, он яростно проповедовал:

– Совокупный потенциал научных достижений в наше время намного превосходит времена Федорова и вполне возможно… – В окно вплывала густая дурманящая сиреневая ветвь.

– Ренатик, тебе малинового или вишневого? – одна из сестер низко склоняется прямо к его уху, ласково щекоча прохладным дыханием. Кладет нежную руку на упругое плечо и скользит ниже по влажноватой от нестерпимой летней жары гладкой коже под легкую сатиновую рубашку.

– Вы только представьте себе: – возбужденно продолжает Ренат, не отводя ее руки и пылающими, ничего не видящими глазами упираясь в прохладно-улыбающееся лицо второй сестры. Та спокойно-застывшим взглядом следит движение сестринской руки по обнажающемуся телу Рената. Потом Ренат, словно нечто такое услышав, вернее, почувствовав, стихает, переводит взгляд с противосидящей сестры на склоняющуюся к нему. Потом опять на другую. Потом поднимает глаза к потолку и замирает. Потом подступают сумерки. Потом и ночь.

Говорят, закрытая тема Рената, каких немало в любом претенциозном государстве, оплачивается весьма хорошо, и он ворочает немалыми деньгами. Если бы не эта пресловутая закрытость, ему давно бы светила Нобелевская премия. Но ведь все насквозь пронизано личными знакомствами! Непотизм всюду. Мафия. Политиканство. Протекционизм и невежество. Узкий клановый интерес.

К счастью, времена уже другие и секретность работы не закрывает для Рената мировые пути следования по конгрессам и прочим рабоче-увеселительным местам. Да и Нобелевская давно уже есть. Настолько давно, что все попривыкли. Сам факт как бы даже и позабылся.

Ренат легко перемещается по свету, проводя отпуск с семьей то в Ницце, то на Сейшелах. Жена его не то фотомодель, не то сама фотограф. Держит себя в строгой форме и на жесточайшей диете. Почти ничего не ест, чем премного утомляет и даже временами раздражает Рената, как раз наоборот, любителя обильной, тяжелой и острой пищи. Да и выпивки, конечно. Сестра, изредка уже навещая российскую столицу из своей венгерской нынче почти и ссылки даже, замечает:

– Массы уже и не хватает. Как она этого не может понять. – Сестра имеет в виду жену Рената.

– Не напрягайся. – Ренат давно уже расслаблен и не напряжен. Хотя подтянут и в меру спортивен. Легкая седина тронула его виски, что только придает дополнительный мужской шарм. Он откидывается на стуле и снисходительно посматривает на заученно и нудно назидательную сестру. Нынче он сам уже почти что поучает ее, сухонькую и состарившуюся. – Мне теперь масса не нужна. Раньше нужна была. А сейчас нет. – И улыбается. Он уже объездил полсвета или даже весь свет. В тот же самый Будапешт заезжал, но в такой спешке и занятости, что сестру не успел и навестить. Даже позвонить. Что ему нынче провинциальная русско-венгерско-татарская сестра?

– Не нужно? – сестра с недоверием осматривает его. В ее представлении она все еще старшая и имеет некие права на брата.

– Времена другие. Что ты все про старое да про старое! – отмахивается он от нее.

Сестра долго смотрит на него. Она не расстроена, но только сосредоточена. Сузив глаза, замолкает. Уезжает к себе, где живет странной одинокой вдовьей жизнью, неведомо чем занимаясь. Даже Ренат не знает. Да он, собственно, никогда не знал и не интересовался.

Временами, правда, Ренат неожиданно исчезает из дома на несколько дней. Загуливает. Но жена не в претензии. Она вполне современная женщина. У нее самой полно дел, контрактов, контактов деловых и неделовых, в которые тоже не обязательно посвящать мужа. Он возвращается хмурый, но выбритый, аккуратный и пахнет приемлемыми, нет, нет, не женскими, а вполне мужскими парфюмами – он цивилизован.

У них кухарка и горничная. И женщина, за детьми присматривающая. И девушка-студентка, по воскресным дням и праздникам ее подменяющая. На ночь остающаяся, если Ренату и жене на какое-нибудь позднее мероприятие отправиться случится, что бывает, кстати, нередко. И шофер. Два шофера. В смену. Про охранников не знаю. Вполне возможно, и они наличествуют в должном количестве.

К тому же стал Ренат дико популярен среди всевозможных уфологов, посвященных Лиге пятого измерения, Мирового Сообщества Проникающих и прочих любителей и ревнителей неординарного. К его собственному смущению, в нем признали гиперконтактера, даже супер чэннел-инсайдера. Ему навручали немыслимое количество всевозможных дипломов и грамот самых немыслимых академий и псевдонаучных сообществ. Ну, для кого они псевдо, а для кого – самые что ни на есть научные и продвинутые.

– Я нынче что-то вроде гуманоида! – посмеиваясь, не без кокетства сообщал Ренат.

– И ты веришь в это?

– Важно, чтобы они верили, – отмахивается он.

Естественно, как и во всяком деле, столь неоднозначном и болезненном, полно недоброжелателей. Даже просто врагов. И среди коллег. Среди коллег-то как раз особенно много. Где, скажем, соберутся двое – там уже и ворчание. Ядовитые замечания.

– Гуру, блядь, – говорит вполне солидного вида чернявый человек серьезного уже возраста, покрытый густой бородой, но с проплешиной. Он авторитетный и уважаемый. Сейчас, у себя дома в присутствии старого друга, естественно, расслабился. В каком-то застиранном тренировочном костюме. Водочку поглатывает. Пивком лакирует. Тяжело уже смотрит на друга. Тот тоже в летах, но держится более прямо и цивилизованно. При галстуке. Правда, распущенном, ослабленном. При расстегнутых двух верхних пуговицах белоснежной рубашки. А и то – глава какой-то важной фирмы.

– Мистик, блядь. Никакого уже понятия о материалистических философских основаниях.

– Да, – неопределенно отвечает сотоварищ и задумчиво опрокидывает в широко распахнутое горло стаканчик белой жидкости. Плотно ставит стакан на стол. Пошаривает вилкой по широкой тарелке, стоящей посреди большого деревянного кухонного стола, уставленного уже пустыми бутылками и использованными тарелками. Отставляет это пустое занятие и попросту берет двумя крупными пальцами капающий тяжелыми редкими каплями соленый огурец. – Что он тебе дался? Нынче их вон сколько, блядей, развелось. На всех внимание и обращать?

– Да ты подумай, Николай! Ведь это они тут все порушили. Государство к ебаной матери разнесли. А какое государство было, Николай! Какое государство!

– Ну, было. А чего тебе государство-то? – неожиданно резко и цинично вопрошает Николай.

– Как, чего государство?! Как, чего государство! – вскипает хозяин. – И для тебя уж великое государство ничего не значит? Дожили.

– Почему же? Государство – великое дело! – вальяжно, но как-то уж очень безэмоционально подтверждает приятель.

– А для этих – ничего святого! – сокрушается хозяин. – Вон, в соседней лаборатории черт-те что. А Ренат-то этот среди них и основной. Мои ребята тоже туда нос воротят. Все бы им полегче да посмутнее! Там и денежки иностранные.

– Ну и пусть, – примиряюще, а скорее безразлично отвечает Николай.

– Как, ну и пусть! Как, ну и пусть! – горячится чернявый. Всем теперь уже все – ну и пусть! По твоему старому ведомству ты уж – ой как! – хорошо должен знать их.

– Я этими не занимался, – лениво ковыряется вилкой в своей тарелке Николай, несколько досадливо пережидая взрывы пьяного пафоса старого товарища.

– Небось когда вместе для 66-го отдела по Китежу работали, так не говорил, – настаивает приятель.

– Когда это было, – Николай медленно пережевывает не то карбонат, не то сервелат. Обнаруживает во рту какой-то непорядок. Застывает. Двумя крупными пальцами вынимает то ли хрящик, то ли косточку. Рассматривает. Укоризненно покачивает головой.

– Вот-вот. Все развалили. Уж иностранцы туда толпой валят.

– А и пусть. Чего там увидишь. Народ-то весь поумирал. Слабый народ был.

– Слабый, но какой ценный людской материал! Господи! Если с умом, так миллионы можно было бы на этом деле заработать! А теперь эти все захватили и разбазаривают, – сокрушенно говорит собеседник. Николай поднимает и задерживает на секунду на нем свой взгляд. Но тут же опять с гораздо большим усердием принимается разглядывать тарелку, наполненную всяким богатым мясным изыском. Темнеет. Вспыхивают окна соседнего дома. Две женских фигурки высовываются по пояс из окна противоположного дома. Приложив по-морскому ладошки к наморщенным лобикам, всматриваются в их направлении. Они одеты во что-то не по сезону легкомысленно легкое и полуобнаженное. Хозяин раздраженно вскакивает с табурета, подлетает к окну и резко задергивает шторы:

– Девочки-то ничего, – кивает Николай в сторону уже зашторенного окна.

– Соседские бляди. Высматривают клиентов. Так вот этот Ренат лезет куда не нужно. Даже вредно. И не только для меня и моей лаборатории. Для тебя тоже.

– Ты что имеешь в виду? – уже недовольный затянувшимся темным и полным странных намеков разговором, сухо спрашивает Николай.

– Я-то имею в виду научную, философскую и мировоззренческую сторону. А тебя касается с другой. Ты слыхал, он ведет переговоры с SBCY?

– SBCY? Отлично знаю.

– Так вот, он уже почти все денежки на себя перетянул. Подумаешь – шаман, мистик! А такие вот все под себя гребут со страшной силой. И ты тоже хорош со своими-то из вашей хваленой конторы.

– Ну, я лично этим не занимаюсь, – неожиданно оправдываясь, поспешил ответить Николай. – Но наших поспрошаю. Поспрошаю. Как, говоришь, зовут?

– Ренат. Из моего института. Из соседней лаборатории. Его шеф покрывает. Он, понимаешь, либеральный. Из демократов. За молодежью поспешает, задрав штаны до яиц прямо, либерал хуев.

– Понятно. Ты поспокойнее, поспокойнее. Никуда от нас не уйдет, – отвечает Николай, подходит к окну, отдергивает штору и внимательно рассматривает дом напротив. Там все темно и наглухо закрыто. Только где-то внизу, справа, на первом этаже в кухонном окне медленно вздымаются и опускаются чьи-то огромные оголенные руки. Николай приглядывается, но ничего различить не может.

Да, многие с нескрываемой неприязнью говорят про Рената. Замечают, что он просто пошлый гипнотизер и экстрасенс. Почему пошлый?

Видели его в Индии, под Махалпродежем. Среди непереносимой жары и почти удушающей сырости под открытым ослепительным солнцем он сидел на каком-то каменном возвышении в позе лотоса и, естественно, ни на кого не обращал внимания. Сразу узнавшие его наши туристы осторожно окликнули. Он вроде бы даже ответно покачнулся. Но тут, к вящему ужасу, все заметили, что сам он по-прежнему сидит на месте, а его точная, переливающаяся, как сверкающими водяными, вернее, матовыми ртутными каплями, копия, но в женском варианте плывет к ним, улыбаясь и вынимая откуда-то и отпуская от себя гигантские дымчатые и исчезающие в густом, влажном и перегретом индийском воздухе прозрачно-поблескивающие, словно мыльные, пузыри, внутрикоторых различались буквы русского алфавита – К, Ф, М, А, З. И затем почему-то два раза И. Потом Т и Е. Потом выплыла буква М.Посомневавшись, ее идентифицировали как букву латинского алфавита.

– Mistery! – догадался кто-то из владевших на тот момент в достаточной мере английским. – Тайна, по-английски.

Вслед тому, не подтверждая, но и не отрицая, поплыли и вовсе какие-то нераспознаваемые знаки неведомых языков, перемежающиеся цифрами. Как это было понимать? Все попросту отпрянули. Сверкающая же, переливающаяся женская субстанция им и не навязывалась. Она все это совершала, оказывается, самое для себя и для какой-то не ведомой никому высшей и провиденциальной цели. Она медленно прошла сквозь растрепанных российских туристов и сотню других иноземных и разноязычных обомлевших созерцателей, удаляясь в северном направлении. И исчезла. Сам же Ренат, безучастно улыбаясь, продолжал сидеть не шелохнувшись на своем месте. Вернувшись в Москву, пораженные свидетели расспрашивали у знакомых. Те утверждали, что Ренат все это время был в городе, чрезвычайно занятый и озабоченный какими-то своими делами и проектами. Однажды только он вроде, как говорили, «взялся за старое», но быстро пришел в себя.

– А по ночам, по ночам вы следили?

– Отчего это мы будем за человеком по ночам следить! Что мы ему, жены или любовницы? – даже несколько обижаясь, отвечали вопрошаемые обоего пола.

– Вот и упустили.

– Куда упустили? Кого упустили? И вообще, почему это мы должны были его упускать или не упускать?!

– Господи, какая наивность! Какая детская наивность!! – хлопали вспотевшими от дикой летней жары и возбуждения руками по влажным же бедрам настаивающие.

А за их спинами все это время стоял чуть усмехающийся, несколько постаревший, поседевший, потяжелевший, молчаливый, легко покачивающийся Ренат.

А то и вовсе из смешного. Даже из парадоксального. На Хоккайдо те же самые, или другие, но тоже русские визитеры были принимаемы на самом высоком уровне японскими коллегами. Пригласили в наизысканнейший ресторан. Расселись. Пошутковывают с местными милыми подхихикивающими аспирантками. Те уже наловчились по-русски. Наши, однако, в японском не продвинулись дальше «Аригато годзаимас». И то неплохо. Разговор идет почти оживленный. Не то чтобы яркий и увлекательный, но приличествующий данному месту, времени, ситуации и несколько неадекватному подбору людей. Тут оживление – вносят две огромные рыбины на блюдах, почти полностью загороженных водно-звериными тушами предназначенных к поеданию существ. Видно, что тарелки дорогие и изысканные. Из-под рыб виднеется изображенное на фарфоре что-то захватывающе драконистое. Порой нечто невероятное прочитывается под хвостами и головами наших гигантских кушаний. Но все сосредоточены на продукте. Причем с них, с рыбин, уже искуснейшим образом содраны кожа и чешуя. Сами же они притом неимоверно изящно и ловко нарезаны тоненькими кусочками, что нисколько не нарушает всем известный обтекаемый и совершенный контур рыбы. Опять похихикали. Одна аспиранточка спрашивает нашего:

– Варерий-сан, Вам нлавится?

– Что нлавится? – неожиданно для себя Валерий-сан переходит на японский.

– Лыба. Рюбите ри Вы сылую лыбу? – Валерий в смущении не находит слов, тянется вилкой (да, увы, вилкой, а не изысканными и точными палочками) к рыбе, чтобы отсоединить маленький ломтик. Тут рыбина неожиданно взбрасывает кверху голову и передергивает всем телом. Затем крупно бьет по руке Валерия-сана хвостом. Из ее открытой глотки вырывается хрип. Вернее, из разинутых ртов отпрянувших обитателей стола вырываются всевозможные звуки и возгласы. Из пасти животного, разеваемой в последнем жизненном усилии, вываливаются вставленные туда искусным букетиком всякие травки и растеньица. Японские девушки тонко и заливисто смеются, прикрывая розовенькие ротики обратной стороной ладошек. Наши мужики произносят начальные звуки всем известных российских выражений. Вовремя осекаются и переходят на некие невнятные, но в общем-то тоже вполне понятные бормотания. Солидные японские хозяева и устроители покачивают спокойно улыбающимися и назидательными головами:

– Вот ведь какое сручается. – Один из них тянется палочками к другой рыбине. Та тоже вскидывается разрезанным на кусочки телом, уподобляясь кораблю с разорванными на мелкие клочочки парусами, летящему навстречу тяжелому и сырому морскому ветру. Все опять вскрикивают. И тут замечают стоящего сбоку Рената в официальной буддийской одежде, сложившего на груди спокойные крупные руки.

Хотя я этому не верю. Что, он развел, что ли, эти рыбины у себя в каком-то там потайном пруду укрытого дзэн-буддийского монастыря? На ходу и на весу освежевал, нарезал на мелкие слоистые дольки и выбросил прямо на стол перед подоспевшими как раз вовремя неведомо откуда взявшимися очередными русскими?

– А почему бы и нет? В этом, может, сокрыт совсем иной, иносказательный смысл.

– Ну какой такой иносказательный смысл может быть сокрыт в нарезанной ломтями птице, то есть рыбе? Или в тех же подхихикивающих японских аспиранточках и матерящихся на японской территории русских мужиках? Решительно не понимаю и не хочу понимать.

А что сталось с Иваном Петровичем, Федором Прохоровичем, Семеоном? С Машенькой?

Ивана Петровича я часто встречаю. Он живет в соседнем подъезде нашего неказистого девятиэтажного дома в Беляеве, как раз за яблоневым садом. Бывшим яблоневым садом. Остатками яблоневого сада колхоза Беляево, некогда по-советски, прямо как в «Кубанских казаках» счастливо произраставшего на месте моего и подобных же многочисленных окружающих бетонных сооружений. Если быть точным, эти колхозные квазирайские кущи сами были остатками некогда огромного и благоухающего барского сада, куда тихими летними долгими вечерами, когда стихала нестерпимая полуденная жара, выходили хозяйские барыни и барышни. Вдыхали яблоневые ароматы и произносили:

– Маменька, а в нынешнем лете как-то особенно это все благоухает, – оборачивалась на дородную даму, стянутую обширным белым платьем, тоненькая и нетерпеливая девица лет осьмнадцати.

– Да, Машенька, – отвечала мать и снова обращалась к низкорослой спутнице, идущей обок под раскидистым летним зонтом. – Я и говорю, мой Иван Гаврилович все силы кладет на ниве народного просвещения, а некоторым это только в укор и неодобрение.

– Не знаю, Марфа Измайловна, кого вы имеете в виду. Вы уж как-то это все болезненно воспринимаете, – одышливым голосом возражает ей спутница.

– Нет, нет, я совсем не про вашего Ивана Ильича. Он человек достойный. Я имею в виду этих… – она делает неопределенный, но вполне понимаемый и дешифруемый собеседницей жест рукой.

Дамы останавливаются и долгим молчаливым умиленным взглядом следят исчезающую среди многочисленных стволов гибкую, почти ящеровидную фигурку девушки. Улыбаются. Затем снова возвращаются к своему серьезному нескончаемому разговору.

Вот от сего мирного сельского поселения мы незаслуженно унаследовали нехитрое и обаятельное местное называние – Беляево. До сих пор по весне небольшое пространство под моими окнами стремительно покрывается белым лебяжьим цветом. Я выхожуна балкон – и прямо дыхание перехватывает. Разве что быстрые и почти постыдные слезы на сухие и старческие глаза не наворачиваются. Потом так же стремительно все осыпается. Но яблок нет. Есть отдельные маленькие, выродившиеся, потерявшие всякую память о своем былом ослепительном совершенстве, сморщенные комочки несъедобной субстанции. Даже дети поедают их, морщась и переводя дух. Но поедают – дети все-таки! Существа торопливые и неосмысленные. Так что уже через неделю после появления этих яблочных ублюдков ничего не сыскать. Хотя, конечно, может, они выродились только в нашем неудачном мире. А где-нибудь там, в ином, буквально по соседству, они как раз, напротив, наливаются неземным брызжущим золотым соком.

Как, например, отмененное былое величие нашего бывшего государства – может, оно отменено только в пределах этой мерности и нынешней мерзости. А в других мерностях и пространствах наоборот – параллельно разрастается неимоверным могуществом и ослепительной неотменяемостью. Но, вполне возможно, оно отменено везде и навсегда. Тотально отменено. Только одна тревожащая деталь – в том изначально отмененном, удаленном от нас локусе зарождения его величия, в месте, так сказать, онтологического возникновения и существования, нынче ведь открылась пазуха. Будь она невелика, то так бы и длилась, случайно обнаруживаемая редкими путешественниками, странствующими по географии времени, по его взгорьям, провалам, пещерам, долинам и пустотам. Но она велика. Это уж мы знаем достоверно. Экранирующая ее оболочка весьма непрочна, чтобы выдержать давление нарастающих пластов новой отягощенной темпоральности. Ведь рухнет. Как пить дать рухнет. Провалится и искривит все последующее, а для нас – предыдущее жизненно-историческое пространство. Я не говорю уж о бесчисленных пустотах, впоследствии порожденных по причине опростания главной порождающей пустоты, их породившей. Ну, эти рассосутся как-нибудь сами. А что делать с той, основной, основополагающей?

Сколько же проблем, не разрешаемых нашими нынешними слабонаучными способами. Только разве вот новым, открытым именно Ренатом. Ну и, конечно, молитвами! Да к ним нынче кто приспособлен? Особенно к умным и креативным, преобразующим, вступающим в активное мирозданческое сотворчество. Нет, нынче никто не способен на подобное.

У Ивана Петровича что-то с легкими, хоть не курит и никогда не курил. Все время подкашливает и мокро отхаркивается. Он моего возраста, но выглядит полнейшим разобранным стариком. По отношению ко мне выдерживает эту удобную, внешне даже вроде бы слабоватую позу:

– Ну, как наши молодые дела? Баб треплешь? – и густо закашливается, вцепившись сухой, продавленной до синевы глубинных сухожилий рукой в спинку измазанной околоподъездной скамейки. Рука прямо как у древнего ящера – вцепилась и сама отцепиться не может. Он замечает мой взгляд, судорожным усилием другой руки отнимает ее и прячет за отворот помятого пиджака.

– Совсем плохо? – безразлично интересуюсь я.

– Нормально. Долго не протяну. Ренатку встречаешь? – и опять сотрясается кашлем, забывая о моем присутствии. Я жду, пока его отпустит, пока он покроется прохладной влагой успокоения. – Про меня не спрашивал?

– Так ведь он вас не знает.

– Действительно. А сестры? – издает смешок и снова безумно закашливается, вызывая у меня обильные слезы и першение в горле. Я тоже начинаю задыхаться. Иван Петрович и вовсе принимает ящеровидное обличье. А потом уж и неопределенное и неопределяемое. Я прихожу в себя, покрытый липким холодным потом. – Ну иди, иди. Все нормально, – хрипит он и сам первый направляется к подъезду.

С Машенькой посложнее будет. С тех пор я столько Машенек встречал! Все они тем или иным образом проявляли если не предпочтение, то определенную, легко замечаемую, прочитываемую склонность к воде – либо самозабвенно плавали и плескались, либо прямо-таки невозможно было их вытащить из ванны. А то просто любили пить чистую проточную воду. Часами просиживали над тихим неглубоким потоком, проносящим мимо них завивающиеся кольца и редкие крутящиеся листки местных плакучих деревьев. Иные же, сугубо городские, стояли под душем несколько раз на дню, подняв кверху заостренное личико, маленькими приоткрытыми ртами заглатывая отдельные забегающие со щек на губы тепловатые струи. По бледному лбу и щекам сбегали многочисленные потоки. Обрушивались на длинные прямые льняные волосы, опускавшиеся ниже пояса и касавшиеся белых упругих ягодиц, и по ногам убегали, исчезали в воронке бесшумного водостока. Собственно, в том нет ничего странного или непривычного для любой девушки. Особенно современной, городской. С малолетства приученной культурными родителями к правилам гигиены. Но они, Машеньки, как-то были особенно пристрастны к тому. Я не поминаю про тех, которые и вовсе – порешили с собой при помощи упоминаемой водной стихии. Таких немного. Вполне хватает просто подверженных воде и ее струям.

Пожалуй, достаточно наговорено.

Е

Уже почти самая середина какого-либо длинного повествования, могущая быть названной:

ВИЗИТ К ПРОФЕССОРУ

Из окна, ровно наискосок, по влажному провисающему воздуху, ненадолго задерживаясь над серой Невой, словно чего-то ожидая от нее, взгляд медленно достигал размытых контуров смутного Зимнего. Буквально через мгновение-другое он уже мягкой консистенцией самого света вползал в высокую мрачную комнату. Мы сказали бы – залу, если бы она не была отмечена следами каждодневного кабинетного труда. Такая зала-кабинет. Нынче таких не сыщешь.

Стены в три-четыре человеческих роста, естественно, сплошь уставлены книгами. Впрочем, в высоту тогдашнего, невысокого, скромного и ладненького мужского роста. К примеру, хозяина кабинета. Книжные шкафы, уходящие высоко под потолок и теряющиеся в тамошнем сумраке и сумрачности. Но имеется в соответствии с этими пространственно-оперативными объемами и лестница темно-красного дерева. Даже две – невысокая, легко манипулируемая, ежедневная. И вторая – высокая, массивная, почти достигавшая декорированного несложной лепкой потолка. Обе того самого тяжелого красновато-темного дерева и на колесиках.

Одна стена комнаты почти полностью прорезана высокими новоготически-островерхими окнами. Однако, несмотря на их размер и изрядное количество, свет заливал только середину помещения, тусклым маревом пробиваясь к книжным стеллажам, залегая по углам уже плотной медленно пошевеливающейся потьмой. Климат такой. Географическое и даже, можно сказать, метафизическое расположение такое обитаемой северной столицы. Отворачиваясь от окна, минуты полторы, приходилось привыкать, чтобы снова различить корешки разнообразно тисненных и не в идеальном порядке распределенных по полкам бесчисленных томов.

– Вы имели намерение поразить меня, не правда ли? – в голосе хозяина звучала снисходительная ирония.

– Извините, что я сразу так. Только, можно сказать, успев представиться.

– Ничего, ничего. Как раз замечательно. Это выдает в вас человека не только холодного интеллекта, что сейчас, впрочем, далеко не редкость, но и страсти. Страсти и интеллекта. Страсти интеллекта! Не смущайтесь. Ваша прямолинейность и напористость моментально обнаруживают дышащую через вас преднамеренность, если можно так выразиться. – Маленький, суховатый, юношеский старичок в просторной восточного покроя домашней одежде и престранной бордовой ермолке с кисточкой вдруг как-то озорно передернул лицом, криво приоткрыл рот, высунув голубоватый язык. Снова закрыл рот. Принял невозмутимый вид. На некоторое время застыл без всякой видимой необходимости как-то объяснять свою эскападу.

Свет матово заливал срединную часть залы с огромным столом, уставленным по бокам стопками приготовленных к прочтению коричневатых немолодых фолиантов. По центру стола высилось массивное металлическое сооружение. Центральная чернильница изображала из себя известную пирамиду Хеопса. Мелко иссеченная, она как бы воспроизводила умопомрачительную каменную кладку великого и таинственного оригинала. Рядом покоился бронзовый соразмерный Сфинкс. По маленьким латунно поблескивающим петелькам с задней стороны, обращенной как раз к гостю, и тонкой щели разъема можно было понять, что спина зверя вместе с его головой откидывается, как крышка. Именно это почему-то интриговало гостя. Настойчивая мысль о том не отпускала во все время разговора. Хозяин пришел в себя и взглянул на визитера. Тот поймал на себе взгляд хозяина.

Собеседники восседали в огромных креслах. Хозяйское сиденье было жестким, высоким, тронного вида, с причудливой резьбой спинки. Гость почти утопал в своем мягком. Стол стоял чуть развернут к окнам, так что визитер находился против света и был определяем по широкому контуру тела и большой круглой голове с затемненным лицом. Хозяин же, весь спокойно и ровно залитый почти лунным серебром, казался прямо-таки ирреальным. Он опять передернул лицом и высунул язык. Гостю показалось, что ермолка на его голове от резких импульсивных движений готова улететь в дальний неосвещаемый угол. Но нет. Она твердо и недвижно воцарилась на маленьком черепе хозяина. Тот неким незавершенным жестом левой руки, не доводя ее до самой ермолки, все время не то проверял, не то поправлял, словно не доверял ей. Затем рука спокойно касалась раскиданных по плечам волос и возвращалась в изначальное положение. Неужто хозяин насмехался над гостем? Хотя, к чему бы это? По какой такой, собственно, причине или надобности?

– Так вы говорите, что это вас занимает уже достаточное время.

– Я ни за что бы не решился потревожить вас, – гость снова покосился на сфинкса. Морда у него была сглажена и приобрела вполне мягкие черты лица славянских женщин. – Но, просматривая последние публикации, в ваших работах в нескольких местах, – гость осекся. Опять хозяина всего сильно передернуло. Прямо подбросило. Опираясь руками на поручни кресла, он подпрыгнул вверх своим ладненьким детским невесомым и шаловливым тельцем, словно пытаясь выскочить из паутинной оболочки, плотно облегавшей его неким зловещим коконом и неприятно скользившей по худым щекам. Острое личико с бородкой задралось вверх. Рухнув обратно в кресло, профессор будто даже с удовлетворением отметил про себя некое смятение, мелькнувшее в глазах неподготовленного гостя. Опять легонько коснулся своей ермолки.

– Вы совершенно правы, – его рука спокойно легла на стол. Лукаво поднял вверх глаза и игриво отметил: – На месте. Да-да. Действительно, года два назад в трех разного объема и содержания публикациях я касался этого вопроса. Надо заметить, вы внимательный читатель. На редкость наблюдательный. – Хозяин чуть наклонился, словно хотел коснуться руки гостя. Но передумал и снова откинулся на высокую сложнопрофилированную спинку темного кресла. – Почти никто не заметил. Хотя многим бы следовало и по положению в нашем научном, так сказать, гуманитарном сообществе и соответственно их претензиям. И немалым. – Ирония хозяина приобрела достаточную степень язвительности. – Хотя, на тот момент я был полон эгалитарных идей. Социалистических. Статьи-то ведь не недавние. – Он быстро и вопросительно глянул на гостя, сделал легкий жест маленькой кистью левой руки и опять изобразил на сухом, даже несколько пересушенном лице зловещую гримасу. Гость не среагировал.

Странный гротесково-страшноватый тик, поразивший известного петербургского философа, как говорили, да и сам он глухо намекал на то, был дан ему в компенсацию некоего отказа. Естественно, отказа метафизического. Говорят, в юности он был кем-то посещаем. Но кого, спросим мы, не посещали в те времена астрального бесчинства и беспокойства, оккультной несдержанности. И кого не посещали они сами? Профессор наведывался в разные экзотические, весьма удаленные географически и, по тогдашним транспортным обстоятельствам, не так уж легко и достижимые места. В каком-то ежемесячнике, помнится, была опубликована фотография молодого еще профессора в странном облачении и с огромным венком больших белых цветов вокруг шеи на фоне мало ведомых тогда в Европе буддийских сооружений. Общая обаятельная серость, разлитая по изображению, помимо естественного качества тогдашних фотографических средств, отражала тамошнюю перенасыщенность влагой всего окружения с несколько размытыми очертаниями предметов. Что-то ярко выраженного южно-экзотического колорита. Сказано было, что это Сиам. Какой-то удаленный и почти необитаемый остров, населяемый некими почти неземными существами. Ну, это можно принять на веру. В том же Сиаме, но уже в Бангкоке, на ступенях Золотого Храма Вечности, между многочисленных ослепительно белых ступ он провел одну из своих самых незапамятных ночей. На него снизошло нечто, о чем он всегда поминал глухими намеками.

– Ах это? – он тянул букву э – эээто.

Нехристианский облик страны, неоднозначная репутация самого профессора, странность обстоятельств и непонятность произошедшего оставляли свободу толкования от простого и ничем не подкрепленного сновидения до акта ослепительного явления в силе запредельной Тройственной сущности. Говорили, в женском обличье. Да кто говорит? Сам-то он именно что и не упоминал. Только посмеивался в ответ на подобные наивные прямые расспросы. Позже, судя по всякого рода обстоятельствам и явным переменам в жизни и предпочтениям профессора, многие предполагали, что сущность была и не столь уж Женственной. Но в данных сферах и на данном уровне половые и гендерные различия не столь уж и существенны. Они, скорее, акциденциальны. К тому же в пределах нового синкретизма подобная проблема вообще отпадала сама собой.

– Майя! Миражность реального мира! – резко и весело бросал профессор и весь, как бы даже нарочито, вызывающе на глазах вопрошавших быстро и энергично передергивался. – Волновые колебания, раздражающие наши несовершенные органы восприятия, имеющие совсем иную мощность и мерности разрешения, – переходил он уж на новейший модный научный язык, только-только начавший оперировать терминами и понятиями волновой и квантовой теорий. Иногда заливался детским безостановочным смехом со многими попутными передергиваниями, подпрыгиваниями, вскидываниями и поправлениями своего непонятного шутовского головного убора.

Такое вот случилось молодому тогда еще профессору марксистской политэкономии. Такие вот странности и нелепые смешения и совпадения.

Хотя зачем ездить далеко в неведомые страны? Много странных, незнамо во что облаченных существ запросто бродило и по улицам сумрачного и особенно податливого на то знаменитого водяного города с развешенными вдоль каналов, как для съемок, фантомными фасадами классических построек и сооружений. Лярвы разные. Порождения утонченной и проникающей сырости! Залезут в тебя и будут в самых неподобающих местах в неподобающее время и неподобающим образом высовываться, выкрикивая:

– Убери хуй изо рта, а то шепелявишь что-то! – и зальются страшным хрипловатым смехом. И ничего не поделаешь. Никто тебе в этом не подмога.

Иные же, приняв образ огромных облакоподобных существ, гонялись по ночам за студентами и чиновниками, стаскивая с них казенные и персональные шинели, надувая в уши всяческий туманный бред, отчего те бежали к Мойке топиться. Многих вытаскивали. Многие еще легко отделывались. Иных же поражали недуги дурные, темные, даже позорные, съедавшие потихоньку плоть и разум. Через некоторое время безнадежной борьбы и сожительства с ними оставались на месте бывших черт бледного и аристократического лица страшные черные провалы и зловонные пропасти, ведущие уж и неведомо куда. Всем памятна история одного светозарного философа, окончившего жизнь в полнейшем несознании и немом созерцании сияющих снежных вершин, входивших по вечерам в комнату его больничного приюта колючим холодом, анестезировавших чувствительность пораженной плоти и нашептывавших ему некие три загадочных знака. Но кто присутствовал при том? Кто приникал к тонким стенным переборкам его комнаты-палаты? Или легкой тенью следовал за ним к открытому во все стороны продуваемому балкону? Кто прятался за редкой колоннадой, всматриваясь в мгновенно промелькивающие хлопья тумана, принимавшие обличья странных и трудно идентифицируемых существ? Если кто и умудрялся притаиться в углубленных нишах желтого фасада классицистической постройки XVIII века, мог подсмотреть и другого великого мученика и страстного сочинителя. Тот, смиряясь до уровня ничего не ведающего и неразличающего существа, становился на четвереньки и диким лаем отгонял невидимых внешнему взгляду неких пепельных посланников, претендовавших на его жизнь, величие и самый дух. И ведь удавалось – отпугивал.

Многие помнят и художника, окончившего жизнь в доме скорби, где он делил ложе с прекрасным демоническим юношей, истязавшим его тончайшими, почти непереносимыми наслаждениями и не желавшим покидать страдальца до самой кончины. И на смертном ложе жутким сверкающим взглядом он прямо-таки как электрическим током высочайшего напряжения отбрасывал всех, покушавшихся на безжизненное тело его недавнего друга. До того же по утрам, вскакивая неожиданно резко и стремительно, гнал беднягу к полотну запечатлевать его в различных позах падения и удручения. Подолгу сидел напротив картин, созерцая их и проникаясь непостижимой, ни с чем не сопоставимой тоской, сжимая в своих могучих руках бедного художника. Да так, что у того перехватывало дух. Однажды он отпустил его, тот рухнул наземь, так и не приходя в себя.

Помнят известных личностей, бродивших по ночным улицам и пугавших прохожих безумными поступками и гримасами смерти, ничем не объяснимыми, кроме всеобщего злостного помешательства и сладострастного беззакония. Припоминают и ужасные случаи спонтанного, почти неостановимого поедания себя, друзей и своих собственных детей. Видали здесь и целые кладбища, восставшие на немногих оставшихся в живых.

– Вы же понимаете, что речь может идти только о реально-наличествующей сущности.

Гость смотрел как-то вскользь и вдаль. Переводил взгляд на сфинкса, скользя по его гладкометаллической смутно бликующей поверхности. Он так и не мог привыкнуть к непрерывному подергиванию хозяина. Вернее, привык уже. Только временами по-прежнему с ничем не оправдываемым беспокойством поглядывал на ермолку и даже порывался удерживать ее. То есть как бы ответным вздрагиванием не мог не реагировать на первые, начальные позывы судороги нисколько, казалось, не обремененного этим хозяина. Успокаивался взгляд гостя только на мягкой и сглаженной поверхности сфинкса. Женское львиное лицо удивительно напоминало кого-то. Возможно, двух его знакомых. Сестер. Соучениц по художественной мастерской Густава Штерна, русского немца, академика Петербургской Академии искусств. Сестры сидели за соседними мольбертами, пристально всматриваясь в подробности тела бородатого простонародного натурщика. Легкими движениями рук они переносили его контуры на толстые листы бумаги жирными линиями угля или сангины. Разом взглядывали на юношу и улыбались тихими неуловимыми улыбками. И снова углублялись в рисунок. Он смущался и с глупым неистовством набрасывался на ни в чем не повинный рисунок.

Он навещал их в немалой квартире на Петроградской стороне, оставленной сестрам умершими родителями. Тоже художниками, но старой, добротной, несколько слащавой манеры. Сестры проводили его внутрь квартиры, увешанной родительскими картинами. Он неловко оглядывался, мешковато переминаясь с ноги на ногу. Они вводили его в большую залу с огромным овальным столом, мягкими креслами и огромным же диваном. Именно эта зала, по рассказам соучеников, была в свое время местом сборищ артистической интеллигенции северной столицы. В этом немалом пространстве, у дальнего торцевого окна, отделенный от замершей аудитории значительным расстоянием, Блок, отвернув в сторону лицо, обратив его медальным профилем к замершей, восхищенной в иные миры, не могущей перевести дыхание молодежи, глухим голосом скандировал свои скользящие и язвящие строки. Звуки его стихов обволакивали слушателей и, словно снимая с них какую-то оборонительную пленку, свертывали ее невидимым клубящимся облаком и уносили в сырое мечущееся заоконное пространство. Приходил демонический Белый. Царил сухой и цепкий Иванов. Репин, уютно сидя в сторонке, делал свои знаменитые зарисовки. Именно по ним юноша угадывал детали обстановки.

Он стоял посередине залы, овеваемый со всех сторон этими призраками и видениями. Сестры в четыре руки дружно и как-то даже чересчур ловко стаскивали с него узковатую студенческую шинель толстого колющегося сукна и бросали на пол. Расстегивали и тоже сбрасывали под ноги сюртук. Увлекали на огромный кожаный диван и с хохотом проваливались в его неухватываемые обволакивающие глубины. Но это было лет пять-шесть назад. Еще до того, как он поступил в Университет. Он встречал их теперь чрезвычайно редко.

Руки профессора большей частью времени оставались лежать спокойно на поручнях кресла, немного, правда, подаваясь вослед правому вздымающемуся во время приступов и чуть отходящему назад плечу. Руки были ящерообразные с глубокими тенями, почти просекающими, проходящими насквозь провалы между сухожилиями. Их перебегали крупные лиловые сосуды. На среднем пальце левой руки взблескивал крупный граненый камень в серебряной оправе массивного кольца. Именно левая рука в конце припадка тянулась проверить ермолку и обнаруживала ее на положенном месте.

– Главное – живое делание! – многозначительно заявил профессор, подняв указательный палец правой руки. Его опять стало закручивать. Из темного рта высунулся несуразный, несоразмерно огромный, чтобы быть реальным, сероватый изрезанный язык. В этот раз, в отличие от прошлых игривых и смешливых, лицо профессора исказилось болезненно. Некий крик вырвался из глубины.

Гость напряженно молчал. Он отвел глаза в сторону. Когда же опять взглянул на хозяина, тот был спокоен, весел и улыбчив.

– Со временем поймете. Я вижу. Да уже и поняли. Уже когда шли ко мне, понимали. Шли проверить старика – мол, что ответит? Не попадется ли на коварном вопросике. Не возражайте, не возражайте. – И опять передернулся. Гость внутри себя как будто прочувствовал образ этого сложностроенного пробегания сканирующего флюида, как снимающего некую мерку, копию, по мелким и еще пластичным мышцам старого профессора. – Все развертывается в заранее предопределенном, предпосланном, предположенном пространстве. – Он неожиданно легко перегнулся через широченный стол, протянул и теперь уже точно и расчетливо положил сухонькую ладонь на мясистую и влажную руку гостя. Тот замер, почувствовав неординарность пожатия и жар его несколько шершавой кожи. Хозяин застыл с легкой улыбкой на лице. В этом его выражении и энергии маленькой ладони было что-то магнетическое, не позволявшее гостю отдернуть руку или даже обнаружить сомнения и колебания. На мгновение представилось даже, что его рука, нечувствуемая, физически не осязаемая, отлетела от него на неимоверное расстояние. Как бы даже уже и не принадлежала гостю, входя в состав всего профессорского окружения и его худенького тельца. – Понятно?

– Нннне очень, – почему-то стал заикаться гость.

Надо заметить, что суггестия, энергия влияния профессора была столь сильна и заразительна, что через некоторое время любой его визитер сам начинал выделывать какие-либо телесные штучки – подергивания, вскидывания, подмигивания. Временами превосходя в том и самого хозяина. Некоторые, наиболее чувствительные, и вовсе заходились в истерике. А женщин подобное доводило почти до средневекового кликушества. Хозяин знал это и не без удовольствия наблюдал за посетителями, за динамикой их необычной, вернее, после стольких лет уже привычной и с интересом ожидаемой реакции. На всякий случай в глубине, за створками ближайшего книжного шкафа по правую руку от хозяина находились флакончики толстого зеленоватого непрозрачного стекла с нашатырем и валерьянкой. Те же, кто чрезвычайным усилием воли преодолевал подобные сильнейшие соматические позывы, начинали несильно, но отчетливо заикаться. Это менее бросалось в глаза, но зато и оставалось на продолжительное время. Однако окончательных летальных случаев пока не наблюдалось. Хотя порой казалось, что все стремительно движется к этому.

Удивительно было наблюдать большие аудитории при достаточно длительных выступлениях и докладах профессора. Следить, как люди медленно и дружно погружались в некое коллективное пантомимическое действо, сопровождаемое отчетливыми звуками синкопических заиканий. Эти почти хлыстовские радения настолько обеспокоили власти как гражданские, так и церковные, что профессору не то чтобы официально были запрещены публичные выступления и преподавания, но ему настоятельно это советовали. Приезжали на дом и тихими, но настойчивыми голосами объясняли всю двусмысленность и провокационность возникающих вокруг него ситуаций. Особенно в то сложное и неоднозначное время, когда повышенная общественная нервозность и без того порождала странные вспышки, выбросы агрессивной энергии. Молодежь была чрезвычайно возбудима и подвигаема вовсе уж на безумные, почти невозможные мероприятия. Кругом только и было что панические разговоры о террористах и террористках. О бомбистах и социалистах. Ждали предстоящей войны. Доносились слухи о бунтах. О немыслимых социальных и даже антропологических катаклизмах. Прибывавшие к профессору со специальной миссией и настоятельными рекомендациями высокие гости надолго замолкали, выдерживая серьезную многозначительную паузу. Покидая дом, они внимательно вглядывались в подергивающееся и странно улыбающееся лицо профессора, впрочем, вполне рассчитывая на понимание с его стороны. Уж и не поминали даже про весьма и весьма неординарные его высказывания в области сексуального и еврейского вопросов, тоже весьма будоражившие общественное мнение. Это уж ладно.

Он согласился и принял предложения властей и авторитетных лиц не без гордости и внутреннего веселья. Выступления его не то чтобы вовсе прекратились, просто их длительность теперь не превышала пятнадцати минут. В случае же более продолжительных сообщений текст просили зачитать кого-либо из друзей или учеников философа, ссылаясь на недомогание. В общем-то все все понимали. И, принимая правила игры, сообщнически поглядывали в его сторону. Он сам же сидел где-нибудь в глубине аудитории. Чаще всего на балконе, прямо у парапета, откинувшись на спинку кресла и опустив изящные худые руки со взбухшими жилами на прохладные мраморные перила. Посмеиваясь под взглядами беспрерывно оглядывающейся на него заинтригованной и опасливой аудитории, он, периодически весь передергиваясь, вскидывался над креслом.

Но мы на этом временно прервемся.

Е

Небольшой, но очень важный отрывок все того же повествования

Прошло каких-нибудь пятнадцать-двадцать минут, но Ренат уже нервно взглядывал на часы. Времени оставалось мало. Не в смысле, что вот, мол, мало времени. Можно отложить, в крайнем случае, до следующего раза. В смысле: все будет в свое время или немножко попозже. Нет. Времени не было ни сейчас, ни потом. Ни вообще.

Ренат еще раз взглянул на большие часы, размером почти во всю ширину костистой руки. Чей-то подарок. По пьяни, еще во времена литературно-институтской богемной жизни, поутру после тяжелого похмелья Ренат обнаружил их на своей руке. Вообще-то он не привязывался к вещам. Жизнь не способствовала тому. Сполоснутый быт, уничтожаемый многочисленными переездами с одной не своей квартиры на другую не свою же. Вещи не то что приобретались, наоборот, с радостью и даже сладострастием выкидывались, дабы не быть обузой при перемещениях. Эдакое бескачественное бытие красноконника двадцатых, так и не могущего врасти в мирную обыденную жизнь. Или же почти ирреальность обитателя сцены и декораций авангардистов того же времени – Мейерхольда какого-нибудь. Но к часам он привязался. Судя по иностранной марке, они были подарены каким-то иноземцем, приблудившимся к их звонкой и нахальной компании юных гениев. Заезжали сюда такие. И, кстати, в немалом количестве. Очаровывались и уже не могли себя представить без наркотической дозы здешнего воздуха и быта. Возвращались регулярно с неким неизживаемым упорством. Притаскивали горы всяческих заманчивых подарков. Сии нехитрые дары производили сильное впечатление на обитателей тогдашнего неприхотливого советского социума.

Ренат вглядывался в хмурую водяную поверхность, обрамленную тяжелым влажным и скользким гранитным парапетом. За его спиной с негромкими смешками и пошаркиванием оставляли парк поздние, беспечные и беспутные его посетители. Вроде даже окликнули:

– Ренат!

Он обернулся. Перед ним стоял незнакомый ему черноватый мужичонка.

– Хрена (именно это «хрена» Ренат и принял за обращение к нему) стоишь здесь? – мужичонка был маленький и злобноватый. Так, во всяком случае, представилось в темноте. – Ишь, важный какой. – И подхихикивая, направился к выходу. Вслед ему мелькнуло несколько шкафообразных фигур. То ли сопровождение, то ли преследователи. Ренат проследил их до выхода. Мужичонка еще раз оглянулся и помахал рукой. Представилось, что они где-то виделись. Впрочем, в каких-то весьма неординарных обстоятельствах. Его облик связывался с чем-то сухим, перегретым. Припоминалось смутно.

Ренат снова повернулся к воде. Почти перевесившись через парапет, стал что-то там выглядывать. А что там можно было такого выглядеть? Ан, можно. Давно, достаточно давно, во время летнего отдыха в недалеком подмосковном Кратове, он видел, как вытаскивали из темной осенней, словно прилепившейся и неотпускающей воды утопленницу.

Первое, что бросилось в глаза и моментально запомнилось в том небольшом подмосковном местечке, – легкий мостик, пересекавший, вернее, перелетавший пруд в узком его месте. В самой середине. Ренат обозвал его «японским» по мгновенно вспыхнувшей ассоциации с виденным на одной старой японской гравюре легким деревянным мостком через лазурно-синий поток кудрявой декоративной воды. Он обратил внимание на эту картинку, очнувшись утром после очередной попойки на чьей-то неведомой кухне. Никого не было. Ровный свет заливал помещение. Голова болела. Ренат встал, подошел к большому хорошо промытому окну и заметил внизу какие-то быстро мечущиеся фигурки. Все происходило, видимо, всерьез и носило нешуточный характер. Одна фигурка вдруг резко, как споткнувшись, повалилась на землю и, подергавшись, затихла. Остальные разбежались. Следом из разных углов повыползли другие сероватые личности, все это время схоронявшиеся по укрытым местам. Медленно от разных сторон приблизились к лежащей фигуре, склонились над ней и застыли. Она пронзительно чернела на снегу среди серого одеяния окружающих.

Ренат вернулся к столу. Поставил чайник на чистенькую электрическую плиту. Огляделся. На белой стене обнаружил репродукцию картины какого-то возрожденческого художника. Не мог припомнить, какого. Женщина с полуобнаженной грудью держала за волосы уже порядком позеленевшую голову лохматого мужика с искривленным в посмертной гримасе ртом и черными кругами, окаймлявшими приоткрытые глаза. Ренат передернул плечами, отвернулся и на другой стене увидел ту самую японскую гравюру. Кухня, на которой неведомым, чудным образом оказался Ренат, судя по репродукции и гравюре, принадлежала интеллигентному московскому семейству, каких, впрочем, весьма немалое количество окружало и сопровождало по всякого рода мероприятиям и скандалам их популярную компанию.

Ренат налил чаю в большую белую хорошо отмытую кружку, без привычных в его быту желто-коричневых разводов, почти наростов. Примостился за столом напротив гравюры и стал рассматривать ее. По мостку гонимая, подгоняемая в спину сильным ветром, надувавшим специфичным образом специфические японские тонко-узорчатые ткани, спешила группка людей, придерживая руками плоские широкие соломенные шляпы. Они так спешили, что оставались на месте. Ренат мог созерцать их достаточно длительное время, чтобы разглядеть тонкие запястья воздетых к шляпам рук и такие же изящные лодыжки, обнажившиеся из-под вздуваемых ветром узорных одежд. Все было выдержано в холодном сдержанном лиловатом колорите. Спешащие оказались женщинами со странным сходством лиц, фигур и изогнутых поз. Передние, торопливые и спешащие, уже покидали поле изображения, заваливаясь за него головами, оставляя на листе свои не поспевавшие за ними ноги и локти согнутых рук. Двое же отставших удивительным сходством японских кукольных лиц, изгибом фигур, ломкими жестами были удивительно похожи друг на друга. Почти неразличимы на неискушенный европейский взгляд.

– Сестры? – засомневался Ренат.

В подтверждение этого они обернулись на него мягкими кошачьими улыбками. Сходство изображенных женских особей было столь велико, что они как бы мерцали, то соединяясь в колеблющийся единый контур, то снова распадаясь на две вполне различимые самоотдельные фигуры. Возможно, это было специфической абберацией именно ренатовского зрения, с детства поврежденного неправильным питанием, отсутствием не то что специальных, вообще каких-либо витаминов и, главное, долгим сидением в темном неосвещаемом чулане, куда мать запирала его, уходя по делам, дабы не сбежал.

– Сиди, пока не приду, – голос матери был не столько суровый, сколько озабоченный. И вправду, приходила. Возвращалась.

Ренат замечал замыкающее японскую процессию маленькое детское поспешающее существо, с трудом успевавшее за стремящимися от него вдаль женщинами. Попутный ветер все время помогал ему несколько сократить расстояние. Тем более что женщины застыли прямо у правого обреза изображения, словно резко остановленные чем-то стеклянным и невидимым. Но и ребенок тоже застыл. Ренат присматривался к нему. Увеличенное пристальным вниманием дитя вырастало в размер крупного буддоподобного объекта с непрорисованными деталями лица, влажными глазами, обозначенными одним движением быстрой кисти, и длинными мясистыми слоноподобными ушами. И тут Ренат чувствует, что, отвлекшись, обернувшись на внешнего, сидящего в некой дальней чистой светлой чужой кухне наблюдателя, в невероятных усилиях догнать сестер делает неверное движение и падает в прозрачный поток. Страха не было. Не было даже удивления. Он моментально и покорно, без всякого вроде бы ожидаемого в подобном положении от живого существа сопротивления или просто судорожных подергиваний, вертикально пошел ко дну, отмечая проделанный путь, как на вертикальной временной координате, восходящих прихотливым узором испускаемых игривых пузыриков. Ренат наблюдал их. Они даже развлекли, если не развеселили его. Наблюдал себя с распростертыми руками и ногами, в окружении обматывающей колышущейся распахнувшейся сложной одежды, опускающегося в постепенно темнеющую глубину стремительного потока. Наблюдал женщин на мосту. Наблюдал их со спины, уходящих в самый край листа. Наблюдал сам этот острый, обрезающий край. Потом видел спутниц, обернувшихся в удивлении, с бледными испуганными лицами и расширившимися зрачками влажных глаз. И река, и женщины, и он сам покоились в неостановимом движении. Вода была прозрачна, так что виделось легко и далеко в обе стороны. В одну все просматривалось вплоть до незнаемого Ренатом тогда, тем более в детском японском обличье и существовании, дальнего западного города Парижа с его изощренными фасадами и размазанными желтыми огнями вольных бульваров. На Востоке же совсем недалеко взгляд упирался в непобедимую твердь, из-за которой медленно поднимался оранжевый круг неослепительного солнца. Женщины на мосту, обнаружив пропажу, стремительно, но и неодолимо медлительно бросились назад, навстречу ветру, тут же обнаружившему их ясно очерченные почти одной линией обнаженные тела.

– Скорее, скорее, – бормотала одна из них. Впрочем, по-японски. Но Ренату в ту пору, вернее, в том его японско-детском модусе все было вполне понятно.

– О, Господи! – опять по-японски.

– Сейчас, сейчас, – это Ренату, вряд ли могущему расслышать что-либо под синей толщей праздничной воды. Но тем не менее он все отчетливо и до конца слышал, понимал и созерцал без спешки и паники.

– Все будет в порядке, – это уже ему, Ренату, сидящему в чистой, почти стерильно-белой неведомо чьей кухне посреди серого смеркающегося позднеосеннего беляевского дня. И он, действительно, успокоился.

Одна из женщин добежала до середины моста, оставаясь в то же самое время в самом его конце, слева на рисунке, у обрезанного края. Почти даже заступая за обрез гравюры, исчезая за ним, она одновременно прыгнула вниз сомкнутыми ногами в воду и, полностью обнаженная, погрузилась с головой, оставляя на поверхности воды одежду, крепящуюся только у самой шеи и рукавами на запястьях. На небольшой глубине она достигла ребенка, обняла его белыми светящимися руками и вместе с ним поднялась наверх. Ребенок ничего не успел сообразить и даже заплакать. Он удивленно моргал глазами, заглатывая воздух. Женщины, примостившись перед ним на корточках, зажав мокрую, прозрачно свисающую одежду между ног, обтирали его волосами, гладили по всему телу, целовали выпуклый животик. От легкого и стремительного движения рук вздрагивали их небольшие закругленные груди с крохотными твердыми темно-коричневыми, как небольшие сучочки сакуры, сосками. Дитя припадало к ним и замирало, ручкой невольно касаясь упрятанного чернеющего паха. Тогда замирали все вместе. Потом, очнувшись, завершали процедуру возвращения его к жизни, набрасывали разнообразные цветные невесомые одежды и стремительной группкой удалялись прочь.

– Вот видишь, – одна из них с легкой моментально исчезающей, как бы даже оправдывающейся улыбкой обернулась на Рената. Он понимающе улыбнулся в ответ.

Вот и сейчас, пересекши по «японскому» мосту пруд в узком прошейке, словно перехваченном в самой его середине, Ренат оказался на невысоком холме. Сам холмик посередине пересекал некий заглубленный продольный шрам, шов, куда, несколько выворачиваясь, проваливалась нога, обутая в разношенную и грязноватую, бывшую белую, кроссовку. Трава не столько от дождя, сколько от общей обступающей осенней сырости случилась достаточно-таки скользковата. Стоять было не то чтобы трудно, но неловко. Казалось даже, что холм немного подрагивает, чем-то тревожимый изнутри.

Внимание Рената привлекла небольшая группа людей вдали у пруда. Склонившись, они внимательно рассматривали что-то лежащее перед ними на желтоватом берегу. Прямо возле воды. Человек было 5–6. Двое в темной милицейской форме. Единственная среди них женщина выделялась серовато-белым халатом, накинутым поверх плотного темно-синего демисезонного пальто. Было начало осени. Прохладно. Ренат, не приближаясь, стоял на вершине холма, поеживаясь. Нога опять провалилась в углубление почвы. Чуть отодвинувшись вбок, Ренат застывал в неподвижности. Засунув озябшие руки в карманы финской синтетической куртки, он внимательно разглядывал сцену у пруда. По мере его сосредоточивания картина стала проясняться, увеличиваясь в размере, наплывая и медленно приближаясь. Он различал крупные красноватые лица полупростуженных милиционеров, пупырчатую ворсистую поверхность пальто женщины-врача и ее странные, почти инопланетянские руки в желтоватых резиновых перчатках. Различал еще чье-то острое птичье лицо и смутные очертания двух остальных, прятавшихся за спины передних. Ренат напрягался, но прояснить их не мог. Во все время действия они маячили серым расплывающимся фоном, сливающимся со стальной поверхностью воды. Милиционеры и врач, наклонив окостеневшие лица, застыли на мгновение, словно яростно всматриваясь друг в друга. Затем начали медленно выпрямляться, освобождая пространство видимости для Рената, однако не поворачиваясь к нему и не замечая его.

В освобожденное милиционерами и врачом пространство медленно стало вплывать, подниматься белое, гладкое, резинообразное обнаженное тело молодой женщины-утопленницы.

По лету и вплоть до поздней осени здесь многие купальщики и любители водных процедур, не рассчитав сил и возможностей, стремительно уходили в глубину. В основном, ясно дело, по нашей главной, не скажу, что вине, но беде – по пьяни, конечно. Однако, сказывали, озеро и само полно коварства. Повествующие яростно подтверждали это энергическим рубленым жестом правой руки.

По рассказам выходило, что на глубине таились таинственные и опасные водовороты. Провалы. Даже неведомые глубинные ходы в какие-то иные пространства. Периодически они засасывали в себя все, вплоть до крупных медлительных колхозных коров, в жаркие дни привычно заходящих в воду по самую холку, погружая в нее длинно-рогатую голову прямо с ноздрями и шумно всасывая мутную зеленоватую влагу. Их дьявольские черепа висели над поверхностью воды, зловеще удваиваясь отражением, уж и вовсе теряя всяческую связь с собственным укутанным водой телесным обличьем и всем прочим окружением. И исчезали. Через какое-то время те же самые водовороты выбрасывали наружу черт-те что. Даже то, что вроде бы по всем понятиям не могло здесь никоим образом оказаться, – то таинственный кованый сундук, то исполинский эвкалиптовый ствол. А то неведомые останки цельных необглоданных чудовищноватых существ.

Подобное часто случается. И не только здесь. Просто народ ленив и нелюбопытен, чтобы присматриваться, вникать в суть и сам факт случившегося, попытавшись хоть как-то систематизировать и осмыслить это. Поглазеть – да. Посудачить – еще бы! И позабыть. Спросишь, бывало:

– А что по прошлой осени тут выплыло?

– Прошлой осенью? Так это Симоновская корова, то есть лошадь.

– Я не про корову! Про корову сам знаю. Она вовсе и не по осени выплыла. Она в мае, – пытается придать разговору хоть какую-то вразумительность и обстоятельность вопрошающий.

– И вправду, в мае, – смиряется и охотно соглашается свидетель, сплевывая в сторону большой желтоватый сгусток. – Помню, на девятое отдыхали. День победы, значит. Ивана гурьевского на танцах забили. Слегами. Человек восемь волуевских. Тащим его, а навстречу бабы бегут. Воют. Мы думаем об Иване, а оказывается, корова выплыла. Ну, мы Ивана оставили – а что ему теперь-то? – и к пруду, – заключает он и разводит руками в знак беспомощности. В смысле, что помочь было уже нечем. Ни Ивану, ни корове.

– А по осени-то что выплыло? Еще из органов из Москвы понаехало. Никого не пускали.

– Из органов, говоришь? Точно. В Видяевском лесу упало что-то. Вот и понаехали.

– В Видяевском лесу летом было, а я про осень спрашиваю.

– А что осенью? Грибы. Орех отошел. Что еще? Баба Клава, ну, колдунья, с посада, померла. Вредная. Знал ее?

Скорее всего, и вправду не помнит. Народ здесь непамятливый. Во сколько винный магазин открывается – помнят. Сколько стоит винная бутылка на сдаче стеклотары в отличие от пивной – знают. А евротару не берут. Это отлично знают. А так – нет. Не помнят.

К примеру, совсем недавно (в совсем других местах, правда) на полустанке подвалил маленький смуглый мужичонка. Улыбается – хитроватый.

– Ждешь? Откуда сам-то?

– Из Москвы мы, – отвечаю осторожно.

– Федьку косого – тоже из Москвы, прошлым летом приезжал сюда подрабатывать – знаешь? – и пытливо всматривается, пытаясь что-то там определить. Хитрый ведь.

– Да мало ли Федек в Москве. И косых тоже. Там миллионов десять таких.

– Значит, не знаешь, – медленно поворачивается и почти уже уходит. Потом останавливается. – Послушай, там у вас этот, ну, лысый такой, все кукурузу заставляет сеять. Что он сейчас?

Господи, понимаю я! Это он о Хрущеве, которого уже сорок лет как скинули. Уже тридцать лет как сгинул! Уже и череп его белый, очищенный от мяса, мозгов, забот и тревог, политических интриг и обид на предавших соратников и коварных как бы товарищей по борьбе за счастье всего мирового пролетариата, готов поместиться на столе любознательного философа в подтверждение краткосрочности мирской славы и земных утех. А у него он все лысый! Все кукурузу сеет! Нет, не прав я. Памятлив наш народ. Только как-то по-особенному, не по-временному, а по-вечностному.

Собравшиеся осторожно, с опаской окружали выброшенные зловещей водой зловонные останки, монструозные сочленения звериных и человеческих конечностей в размер крупного рогатого скота. Стояли, боясь приблизиться. Местные смельчаки, пьяницы-отморозки, повременив, начинали подбадривать себя смешками и прибаутками. Приближались к чудищу. Касались его веткой или железякой и тут же отпрыгивали прочь. Все с шумом втягивали ноздрями воздух и замирали. Но ничего. Разражались облегчающими смешками и шутками в адрес трусливого смельчака. И следом разом вздрагивали от раздававшегося за спиной пронзительного воя подоспевшей к месту происшествия милицейской машины. Оборачивались. Когда же возвращались взглядом к чудищу, то оказывалось, что того и нет. Ну, просто ничего нет. Или же оно мгновенно обращалось останками простой рогатой скотины. Милицейские чины медленно, лениво, почти по-балетному спускались вниз по песчаному, поросшему жухлой травой берегу. Беспрепятственно проходили сквозь расступившееся кольцо зевак. Равнодушно обходили лежащую скотину. Расспрашивали, чья будет. Узнавали, что колхозная, и на глазах суровели. О чем-то коротко переговаривались. Невидящим взглядом окидывали пространство, полуразложившуюся падаль, глупых, бессмысленных людей и покидали место происшествия. Собравшиеся недовольно и тупо вперялись в выкинутые на поверхность останки и направлялись к ближайшему магазину. Благо солнце на разъяснившемся небе миновало отметку одиннадцати часов дня.

Тело утопленницы, помедлив, спокойно и неумолимо стало выскальзывать из непрочно обнимавших ее рук врача и круга обступивших деловитых людей. Поколебавшись, по безошибочно прямой траектории направилось точно к Ренату, метя в область солнечного сплетения. Ренат даже прогнулся, вобрав живот, почувствовав там, в самом центре опережающий укол. Тело плыло ногами вперед. Поднимающееся из-за застывшей с торчащими сосками груди лицо закрытыми глазами смотрело в упор на Рената. Стоящие у озера как будто и не почувствовали исчезновения предмета своего наблюдения и обследования, продолжая сосредоточенно сгибаться над оставленным им пустующим местом. Тело достигло вершины холма. Словно ударившись о какую-то непреодолимую воздушную, вернее даже, стеклянную преграду, отплыло, возвратилось, снова ударилось. Несколько раз повторило свой маневр, пока не застыло покачиваясь.

Нечто подобное впервые Ренат наблюдал во время их совместной с Мартой поездки на север. Марта все дни просиживала либо дома над огромными, исчерканными всяческими линиями и пометками, загибавшимися по краям огромными рулонами толстого ватмана, либо в церкви, копируя почти неразличимые уже остатки непонятной, стершейся до состояния блеклого выцветшего ситцевого мерцания, настенной росписи. Дома переносила зарисовки на специально расчерченную, испещренную бледными, едва различимыми крестиками и штришочками схему реконструкции. Рулон все время закручивался, сбегаясь к центру, почти полностью укрывая изображение, да и саму склонившуюся Марту. Она резкими движениями рук отбрасывала его прочь. Свитки бумаги с треском и шумом разлетались вдаль, обнаруживая по своему центру слабые карандашные пометки и взлохмаченную голову сосредоточенной над ними Марты.

– Зачем это тебе? – безразлично спрашивал Ренат.

– Задание было такое. – До поступления в Литературный институт, – она успела окончить еще какие-то архитектурно-рисовальные курсы. – Решила доделать, – и склонялась над кропотливой, почти миниатюрной работой, испещренной странной системой штриховых, елочкоподобных отметин. Края твердой бумаги с шумом схлопывались.

Ренат уходил к воде. Благо она окружала по всему периметру небольшой островок, поросший густой хвойной растительностью и жестким кустарником. Подходил, заглядывал вниз. Все время под поверхностью воды, к которой он наклонялся, почти по-обезьяньи свисая с крутого берега, уцепившись длинными руками за тонкие, но гибкие и прочные ветки прибрежных кустов, промелькивало нечто вытянутое, бледное, с затемнениями в немногих местах. Иногда оно чуть поднималось к поверхности воды. Позволяло рассмотреть в себе явные черты антропоморфной женоподобности, напоминая огромную виниловую куклу. Механически застывшая, закостеневшая, она плыла на Рената ногами вперед. Останавливалась, словно перед некой преградой. Несколько раз ударялась о нее. Отплывала. Стояла покачиваясь и исчезала в глубине.

– Высмотрел? – отстраняя рукой край рулона и отрывая голову от бесконечной работы, Марта встречала его по возвращении мрачным вопросом. Матовый желтоватый круг света от настольной лампы образовывал странную конфигурацию, составленную из углового края бумаги, пальцев руки, части скулы и краешка Мартиного носа. Ренат присматривался, пытаясь снова разнести эти детали по их основной принадлежности. Ему удавалось это после определенного зрительно-волевого усилия.

Тело словно в сомнении и раздумье покачалось из стороны в сторону и начало удаляться. На обратном пути оно проходило стадии несоразмерного, относительно расстояния, уменьшения. Так что, заняв свое место в центре предшествующей, уже описываемой композиции, оно виднелось не более наперстка, но с удивительно подробной прорисовкой всех деталей. Собравшиеся же, застыв, напоминали Ренату картину поклонения волхвов в какой-нибудь провинциальной деревенской западно-католической кирхе, непритязательно составленную из нехитрых кукольных и манекенных персонажей местного магазина или собственного немудреного производства. Во всем царил, вполне неожиданно, дух смирения и умиления.

Посмотрим, что будет.

Е-2

Отрывок из второй половины какого-либо длинного повествования, могущий быть названным:

ПРОДОЛЖЕНИЕ ВИЗИТА К ПРОФЕССОРУ

Во мраке дальней двери, неявной посетителю, но памятной по собственному появлению здесь, как раз за спиной, раздался хрипловатый женский голос:

– Георгий, вам здесь подавать?

Хозяин передернулся. Застыл в гримасе. Помолчал. Потом с премногим оживлением обратился к собеседнику:

– Не будем нарушать ауру нашего тихого собеседования? Зинаида! – закричал он в глубину комнаты. – Наш гость предпочитает здесь.

Из мрака в лиловатый сумрак выступила суховатая решительная женщина с длиннющим черно-лаковым тонким мундштуком в левой руке. Сигарета испускала тоненькую струйку дыма, моментально растворявшуюся в окружающей синеве. Женщина неслышно проскользнула за спиной гостя. Обогнула письменный стол, мгновенно мелькнув темным хрупким силуэтом на фоне матовых окон. Подошла к хозяину и небрежно облокотилась о его плечо. Так они и застыли, как бы позируя для изображения в толстом журнале. В подобном же виде они и появлялись несколько раз в печати, вызывая неумеренный восторг безумных поклонников. Зинаида внимательно, но непретенциозно, скорее профессионально рассматривала юного гостя.

– Это вот, Зинаида, молодой человек, интересующийся вещами весьма непрактического свойства, – профессор хихикнул и поправил сползшую таки чуть-чуть набок ермолку. Гость почтительно наклонил голову. Зинаида, не шевелясь, сохраняла прежнюю несколько искусственную позу. – А это, молодой человек, – продолжал хозяин, легко поглаживая ее по руке, будто бы даже не касаясь, а повторяя в воздухе на неком отстоянии ее контур, – Зинаида. Да что я вам буду говорить! Вы наверняка и без меня о ней понаслышаны. – Она отняла руку, и он снова передернул лицом. Зинаида чуть заметным движением тонких вытянутых пальцев коснулась его левой щеки, и лицо профессора расправилось, даже помолодело. В другой руке, несколько искусственно, картинно изогнутой, отнесенной на достаточное расстояние, по-прежнему темнел длинный, коричневатый, по причине своей тонкости почти растворявшийся в комнатном сумраке, мундштук. Слабый истончавшийся сизоватый дымок уплывал чуть в сторону и вверх.

Конечно же, гость не мог не слышать про нее. Слыхал пересказы бесчисленных легенд и рассказов о ее таинственном облике, загадочном поведении и невероятных дарованиях. Даже о никогда, правда, и никем не виданном ребенке, прижитом ею в молодые годы от какого-то восточного факира или мистагога. Говорили, что встречали его позднее в образе молодого, смуглого, невероятной красоты юноши. В каком-то российском южно-азиатском городе. Красота и сила обаяния его были почти неодолимы. Но вид вызывал странное беспокойство, тревогу. Не жилец – говорили про него.

– У вас ведь ребенок? – случалось, оборачивался неожиданно к ней некий коварный посетитель. Его умысел был понятен.

– Ребенок? – она легко склонялась к нему, одной рукой едва заметно касаясь его плеча и тут же отдергивая.

– Мальчик или девочка? – быстро проговаривал тот и замирал в ожидании ответа.

– А… – на минуту задумывалась она.

– А был ли мальчик? – отвлекшись от своего собеседника, вмешивался профессор, внимательно следивший за разговором из дальнего угла.

Правда, гость, знавший это по рассказам и слухам, избороздившим весь город, честно признаться, никогда не рассчитывал лицезреть ее живьем. Он мог бы от того и совсем растеряться. Как-нибудь нелепо и неловко вскочить. Опрокинуть кресло. Весь пунцовый вылететь в коридор. Схватить на выходе у растерявшейся девушки-прислуги свое пальто и шляпу и в ответ на ее: «Вы не остаетесь?» – не отвечая, выбежать на пустынную, насквозь продуваемую предвечернюю улицу и только там опомниться. Но ведь после всех этих нелепостей не идти же назад. Оставалось уныло брести домой. Зайти в подвернувшуюся питейную и набраться там до такой степени, чтобы, уже только опомнившись поутру с тяжелой головой, вспоминать все это, пытаясь восстановить последовательность невосстановимых событий и слов. И припомнив до мельчайших деталей, только и воскликнуть:

– Господи! Неловко-то как!

Но нет. Как ни странно, гость чувствовал некую даже поддержку со стороны безмолвного, внезапно чем-то серьезно опечаленного профессора, почти растворяющегося в наплывающем сумраке. Некая, ему подвернулось для определения странное слово «сомнительная», своя, ничем не подтверждаемая и никак не проявляемая, связь с профессором. Гость исподлобья посматривал на хозяйку.

– Ладно, – она резко отняла пальцы от профессорской щеки, и того моментально сильно и весело передернуло.

Ровный тусклый свет заливал предстоящую визитеру картину. Словно само оно, это слабое томительное свечение, и породило, выткало ее из сумрака, снимая медленный и трудный отпечаток, оболочку, свертывая, преобразуя и мучительно вытягивая сию волокнообразную субстанцию в окно, унося, пронося вдоль длинных продуваемых каменных улиц сиреневого вечереющего города в сторону залива и тяжелой ртутной воды. От воды шел встречный темный вал сырого дыхания, который, перемешиваясь со светом и блеклыми образами тайно живущего города, создавал новую мерцающую смесь, оборачивая ее вспять, вновь пуская скользить по тем же длинным улицам, вызывая и увлекая за собой уж и вовсе непонятные образы то ли реального отошедшего прошлого, то ли, пуще того, никогда въяве не существовавшего. Волна достигла дома, где они сидели тихие и замершие, как перед длинным тубусом допотопного фотоаппарата. Вползла в окно и набросила на всех участников некую новую, легко чувствуемую оболочку.

– Прикажи сюда. И оставь свои чары, хе-хе! – шутливо рассердился профессор. – Она колдунья! Вы же видите. – Он заговорщицки наклонился к гостю, цепко сжал его руку и, чуть вывернув голову, подергиваясь, оборотился на Зинаиду. – У-уу, коварная! – произнес он с театральным пафосом, впрочем, легко прочитываемым, даже педалированно игривым. Зинаида, сощурив глаза, стояла напрягшаяся и неприветливая, резко отведя в сторону руку с мундштуком. – Видите! Видите! – возликовал профессор. – А? Зинаидушка?! – Она застыла, не сводя с гостя по-кошачьи сощуренных глаз.

Во все время нараставшего напряжения гость хранил приличествующее молчание. Ему припомнилась моментальная картина, вчера или позавчера промелькнувшая перед его глазами, исполненная чрезмерной выразительности и прямо-таки издевательской недостоверности. По дороге домой он заглянул не в самый дряной трактирчик, где питался в долг, как, впрочем, и многие его сотоварищи. Заглянул по поводу очередной временной отсрочки задолженности. Задолженность не ахти какая, но все-таки. Во время нелегкого разговора с хозяином он обернулся на шум за спиной и увидел сцену, неприятно его поразившую. Высокая, статная, недурно одетая, могущая сойти за местную красавицу народного склада, пьяная молодая баба вцепилась в волосы маленькому и бледному, щуплого обличья, однако не вызывавшему моментальной симпатии, детского вида существу, извивавшемуся, но сохранявшему при том гробовое молчание. Существо это, извернувшись всем телом, даже зависнув в воздухе, побалтывая тонкими ножками сантиметрах в 15 над полом, впилось зубами в крупную пухлую руку, видимо, прачки и, видимо, его матери. Рука моментально обагрилась бурными кровавыми потоками. Баба в удивлении, по-дурацки раскрыв рот и растопырив глаза, уставилась на свою окровавленную кисть. По-простонародному взвыв, искривила рот и подняла ее вверх, апеллируя к окружающим и взывая к их справедливости. Все это было крайне странно и неприятно. Наш приятель повернулся к хозяину, чтобы спросить о случившемся.

– Не бери в ум, – равнодушно отвечал трактирщик и отвлекся на свои рюмки, протирая их полотенцем и проглядывая на свет оставшиеся пятна и затемнения.

Когда студент обернулся, странной пары не было. Посетители по-прежнему сосредоточенно предавались своим питейным занятиям.

– Ладно, ладно, – профессор серьезно взглянул на Зинаиду. Потом обернулся к гостю. Тот так же серьезно подтвердил свое понимание ситуации кивком головы. – Любого заколдует, – он подхихикнул. Резко задрал голову вверх своей козлиной бородкой прямо ей в лицо и передернулся. Ермолка не пошевелилась. – Но на нас, злодейка, твои чары не действуют! – зло кричал он и брызгал слюной прямо ей в лицо. И на сей раз Зинаида спокойно восприняла все это. Не отерев лица от многочисленных капелек желтоватой профессорской слюны, только уклончиво повела в сторону подбородком.

– Не кричи, я отлично слышу, – и опустила руку на его плечо.

– Вот и замечательно. Вели сюда принести. – Зинаида бросила взгляд на молодого визитера. Профессор продолжал: – Я кое-что должен объяснить. Хотя, он уже все понимает, – опять доверительно наклонился к гостю и положил руку на его ладонь. – На самом деле все в ней. Хихикнул и быстро оглянулся на Зинаиду. Та стояла с плотно сомкнутыми губами. Он помолчал и почти с неприязнью сделал слабый женственный жест. – Ну, иди. Иди.

Она сняла руку с его плеча. Обогнула стол и прежним маршрутом, пройдя за спиной гостя, исчезла во мраке.

Гость все больше и больше приглядывался к темноте. Большие стеллажи были заставлены не только книгами, но и деревянными, бронзовыми и каменными фигурками каких-то неевропейского вида фантасмагорических существ. Размер наибольших, смутно темневших на полу по углам комнаты, достигал полутора метров. Поблескивали их инкрустированные глаза. Перламутрово светились гигантские молчаливые раковины. Висели запечатленные на потемневших тканях мандалы. Нигде не замечалось вещей западного изобразительного мастерства. Правда, когда гость мельком обернулся, за спиной его вспыхнула глубоким и даже ранящим золотым блеском огромная древняя икона. Он обернулся еще раз и заметил многолюдную композицию святых, предстоящих восседавшему в небесах Вседержителю, и над Ним огромный раскрытый и никогда, естественно, не закрывающийся глаз. Именно он все время так тревожил гостя, как явственное неотменяемое присутствие за спиной.

– Не вертитесь, – одернул его профессор суховатым голосом.

Приглядевшись, на дальней стене за спиной хозяина посетитель обнаружил длинный ряд оформленных в непритязательные рамочки графических изображений на сероватой бумаге. Обнаженные юноши вполне классического образца местной академической школы. Гость приглядывался. Ему показалось, что это не различные 17 юношей, а один и тот же в различных позах. И обнаружилось, что это вовсе не рисунки, за которые он их поначалу принял, а фотографии. Расстояние и тусклый свет не позволяли рассмотреть антураж, окружающий модель. Вроде бы все съемки были не студийные, а на фоне какого-то чарующего грекоподобного пейзажа и развалин. На одной из фотографий ему привиделись две молодые женщины, стоявшие вплотную друг к другу и пристально смотревшие в сторону наблюдателя. На их лицах покоились легкие обманчивые улыбки. Отдельные прозрачные пряди волос спадали на глаза. Девушки, смахивая их изящными движениями рук, обращались друг к другу. Улыбались. И снова оборачивались взглядом на залу.

Хозяин, не комментируя, следил за гостем. Снова протянул руку через стол, положив на покоившуюся руку гостя. Тот не отдернулся, чувствуя какую-то свою холодную и внимательную отстраненность от всего происходящего. Щуплая рука профессора была необыкновенно горяча. Словно в нее хлынуло все остатное тепло его медленно, годами остывавшего тела. А может, и как раз наоборот – на самом пике истончения в него хлынул уже нездешний и неградуируемый жар.

– В долгих разговорах одиноких спокойных мужчин, – продолжал профессор совсем уж тихо, наклоня изящную красивую седую голову и глядя прямо в глаза гостю, – много неизъяснимой прелести, – он не отнимал руки. Его завораживающий голос действовал на собеседника. Тот расслабился.

Легко высвободив руку, гость обернулся на окно и даже зажмурился от не такого уж и яркого света предвечереющего города. Опять повернулся к хозяину. Все помещение со стеллажами и изображениями снова погрузилось в неразличаемый мутный полумрак. Высветлялось только порозовевшее лицо улыбающегося сидящего за столом хозяина.

– Ну да вы все понимаете. Я вижу. Понимаете даже больше, чем можно было бы ожидать от человека вашего возраста и образования. – Хозяин снова коснулся его руки и крепче прижал ее к столу. – Главное – иерархия. Иерархия и аристократизм. Сейчас ведь цена в десять-одиннадцать человеческих жизней – почти общественная трагедия. А великие дела требуют великих жертв. – Гость не реагировал. – Быть аристократом – великое мужество и жестокое решение, – отнял руку и откинулся на высокую спинку готического кресла, легко скрипнувшего под его резким движением. – В больших, глобальных делах все должно подоспеть само. Как во всех великих битвах. И полководец, и полки, и враг, и местность, и сезон, и совпадение слухов, мнений, фактов, предположений, желаний и страстей, и положение звезд и планет – все должно сойтись, подготовить самих себя для трансгрессивного акта! А пока не сходится. Не сходится, еб твою мать! – он притворно поперхнулся и прикрыл рот ладонью, хитровато взглядывая на собеседника, проверяя, позволительны ли при нем такие фамильярные вольности. – Все должно быть выстроено в строгой иерархической последовательности, без эгалитаризма и пошлости, столь овладевшими нынешним сообществом. Без ненужных послаблений и жалости. Каждый должен понимать свою позицию на лестнице иерархии. Это есть миссия, долг, приятие и смирение.

Дверь отворилась. Появилась девушка с подносом. Гость сразу же узнал ее. Она тоже бросила быстрый взгляд и потупилась, упершись в поднос, на котором теснились чайник, прикрытый русской национальной ватной бабой, две розовые прозрачные натурального китайского фарфора чашки, молочник со сливками, вазочки с сахаром и вареньями. За полногрудой девушкой, чуть изгибаясь и выглядывая из-за ее спины, виднелась черная сухая Зинаида. По-прежнему в ее жестко отставленной руке покоился длинный мундштук. Во все время она ни разу не поднесла его ко рту. Неизменная тоненькая сизоватая прерывистая струйка дыма восходила вертикально из него. Профессор поднял глаза на девушку и заулыбался. Мягкой, даже сглаженной внешностью она моментально напомнила гостю сфинкса. Он бросил быстрый взгляд в его сторону. Потом на девушку. Удостоверился и успокоился. Хозяин, не отнимая руки от руки гостя и застыв в странной позе, навалившись на стол, почти перегнувшись через него, внимательно всматривался в его лицо.

– Поставь сюда, – бросил он девушке, не глядя. – Сюда, – повторил он несколько даже раздраженно и свободной рукой сдвинул в сторону груду каких-то бумажек. Книга в массивном переплете тяжело упала на пол. Гость вздрогнул.

Только когда величавая и равнодушная девушка (мимо которой – помните! – как бы промчался будто бы наш смущенный гость), ревниво сопровождаемая стремительной хозяйкой, наклонилась над столом, хозяин отдернул руку и отвалился на спинку кресла, дернувшись подбородком к плечу. Той же самой рукой он как-то ненатурально провел по прикрытым множеством складчатой одежды, трудно просматриваемым и прощупываемым ягодицам девушки. Та никак не среагировала. Зинаида беззлобно и рутинно отбросила его руку. Да он и не настаивал. Жест носил бессмысленно-воспоминательный либо бессознательно-ритуальный характер. Он продолжал:

– Тут уж ничего не минуешь. Ничего не подделаешь, не сымитируешь.

Женщины, совместными усилиями установив поднос, покидали сцену по разные стороны стола. Профессор легко склонил им вослед голову, благодаря обеих и словно провожая в дальний путь. Зинаида усмехнулась, проходя мимо визитера и глядя ему прямо в лицо. Тот смешался. Зачем-то развел в стороны руки. Но не широко, а от локтя, несколько смешновато, как у лакея на выходе из пьесы Островского. Сам это понял и улыбнулся. Лицо Зинаиды чуть потеплело. Профессор внимательно следил мизансцену. Зинаида резко обернулась на него и сделала удивленно-понимающее лицо.

– Ладно, ладно.

Гость заметил, как она легко обняла за плечи невозмутимую служанку, и та еле заметно подалась в ее сторону. Профессор даже щелкнул в воздухе тонкими пальчиками, чтобы привлечь внимание отвлекшегося гостя.

– А ведь в Греции, молодой человек, разнополая любовь как бы и не была любовью даже. Была если и не предосудительной, то просто так – техническая связь, рассчитанная на детопроизводство, – без всякого отношения к предыдущему вдруг заявил профессор. Он ласково взглядывал на юношу, разливая чай по фарфоровым сияющим чашечкам. Темно-коричневая тоненькая струйка, весело посверкивая, вырываясь из прихотливо изогнутого носика, еле слышно ударялась в тонкие стеночки полупрозрачной чашки и стекала вниз. Чайник был изрисован бледно-голубыми изображениями юношей, обнявшихся и склонившихся над водой возле дерева, на которое пыталась вскочить удлиненная грациозная собака, передними лапами упершись в ствол и задрав остренькую морду к страшноватой кошке, взобравшейся на упругую ветку, нависавшую прямо над кругами расходящейся воды, куда и заглядывали обнявшиеся юноши. Собака выглядела глуповато. Облик кошки же был невероятно выразителен. В этой своей преизбыточной выразительности она почти покидала контуры и реальность изображения существа из семейства кошачьих, обретая вид некоего чудища. Собака откидывалась назад, замирала и почти бросалась наутек. Но синеватый, холодный колорит фарфорового изображения удерживал все в рамках застылой длительности. Именно своей синеватостью, несмотря на точность и изящество прорисовки, вся эта изощренная картинка легко включалась в общее сумеречное состояние вечно вечереющей залы. Хозяин подравнял на блюдце чашечку и протянул ее гостю:

– Сахар? Вот варенье. Розеточка, – он протянул одну из них, поднял свою на уровень глаз, повертел ее и аккуратно, без звука опустил на рифленое по краям, как оборки летнего платья, блюдечко. – Да, когда существовали подобные юноши: А собственно, почему в прошедшем времени? А? – с деланным удивлением обратился он к собеседнику. – Так вот, когда существовали подобные юноши, только совсем в другом краю античного мира, выкладывались, выстраивались как бы определенные связующие цепи. Условно говоря, некие стабилизирующие основания. Как вам чай?

– Действительно необычный.

– Гордость Зинаиды, перл ее магических манипуляций. Хе-хе! Но все забыто и, по большей части, утеряно. Всё! Всё! Всё!

Профессор впервые за их продолжительную беседу вскочил и, беспрерывно подергивая козлиной головкой на тонкой яростно-жилистой шее, бросился прямо к гостю. Тот даже отшатнулся и вжался в мягкое, проминаемое, всепринимающее тело кожаного кресла. Фигурка профессора была маленькой и сухонькой. Его движения стремительны, но при том жестки до механичности. Каблуки четко и сухо стучали по паркетному полу. В какой-то момент он даже, по сухости и тонкости фигуры, просто выпал из окружающего пространства.

– Всё-о-о! Всё-о-о! Всё-о-о-о! – уже почти плакал профессор, промелькнул за спиной ошеломленного гостя и снова рухнул за стол в свое кресло. – Всё-о-о-о? – плачущий и повизгивающий голос заполнил пространство огромной залы, въедаясь в книги и предметы, застревая там, исчезая, отражаясь лишь от редких клочочков обнаженной стены и возвращаясь диким, скрипучим звучанием. Носился окрест головы не поспевающего за его модуляциями и перемещениями визитера. И умирал неким металлическим комочком прямо над поверхностью стола, сантиметрах в десяти от нее.

– Ввввссссё! – гость стал подпрыгивать в кресле. Его тоже мотало из стороны в сторону. Но, в отличие от профессора, мотало тяжело и вязко. Показалось на мгновение, что снаружи кто-то приблизил вплотную к оконному стеклу большое белое плоское лицо, расплющив нос и выворотив губы, пытаясь что-то произнести. Молодого человека трясло. Голова его беспрерывно вздергивалась, так что он не мог задержаться взглядом ни на чем сколько-нибудь продолжительное время. Но откуда взяться лицу на 3-м, последнем этаже достаточно высокого ложноготического сооружения. К тому же с наружной, сырой и продуваемой стороны. Мысль гостя в то же самое время, как вода в ватерпасе, сохраняла удивительное спокойствие и стабильность внутри бросаемого из стороны в сторону тела. Как раз этим вынесенным наружу, посторонним зрением он воспринимал все единым интегральным изображением с неким юношей в центре двух пересекающихся под углом квадратов и описывающей его, касаясь рук, ног и головы, окружности. В месте пересечения квадратов прорастали мохнатые паучиные ножки, тянущиеся к обнаженному юноше. Но натянутая окружность не пропускала их внутрь. Не давала коснуться нежного и вытянутого в напряжении тела. Девушки со своей фотографии внимательно взглядывали на юношу-страстотерпца, быстро пробегая глазами место, где помещался, или должен был помещаться, бесноватый профессор. За пределами квадратов и окружности, около точек, в которые с усилием, словно пытаясь разорвать, прорвать их, упирались руки юноши, овевая со всех сторон, мягко припадая и легко отлетая, носилось нечто прохладное, взволнованное и обещающее. Взгляд из-за окна внимательно и сочувственно следил за титаническими усилиями обнаженного юноши.

– Вииииижуууу! – зловеще вскрикнул профессор.

Гость вдруг подпрыгнул неимоверно высоко. Рукава пиджака и рубашки задрались, обнажив волосатую поверхность кожи. Простой крупный крест на длинной железной цепи, достигавший плоского живота, подпрыгивал от резких сокращений поясных мышц.

– Вииииижуууууу! – выл профессор.

– Рррр! Тттттт! Нннннн! Аааааа! – испустил из себя гость, грузно падая на пол прямо откуда-то из-под потолка.

Он лежал неподвижно, разбросав руки и довольно естественно, мягко и расслабленно раскинувшись на матово поблескивающих шашечках темного дубового паркета. Свет из окна плавно огибал его со всех сторон, придавая ровную освещенность, как если бы лежащий на полу был подсвечен и с теневой стороны рефлектирующими приспособлениями анатомического театра или же павильонной съемки. Профессор сник. Он уже не дергался. Только отвисшая нижняя челюсть открывала огромный, чернеющий вход во внутреннюю полость. Он был бледен. Липкая испарина покрывала сухую, шелушащуюся поверхность скул, носа, кончиков ушей и кожу лба, перебегаемую крупными жилами и многочисленными прожилками. Длинные волосы перепутались и закрывали лицо. Он с трудом очнулся. Откинул пряди, почти полностью перекрывавшие видимость. Огляделся, медленно соображая и прозревая картину случившегося. Вздрогнул. Взгляд его обрел полнейшую осмысленность. Стремительно бросился к книжной полке в глубине, почти пропав из видимости в поглощающем комнату мраке. Через некоторое время вынырнул в высветленном пятне с двумя бутылочками в крупно подрагивающих руках – валерьянка и нашатырь. С неимоверным трудом умудрился-таки выдрать пробочки из обеих, непредсказуемо подпрыгивающих в его скачущих руках, бутылок и поднести их к пожелтевшим ноздрям ничком раскинувшегося посетителя. Тот не реагировал. Дрожащими руками профессор попытался поставить открытые флаконы на стол рядом со спокойно взирающим на все это тускло поблескивающим сфинксом. Промахнулся. Флакончики опрокинулись, вылив на пол все содержимое, наполняя комнату отвратительным, резким, слезоточивым запахом. Глаза профессора моментально наполнились несильными слезами. Они текли по его неровному лицу, пропадая в глубоких рытвинах между носом и обнажившимися костями скул. Рыдая, сморкаясь и наподобие крыл нелепо взмахивая руками, пытаясь утереть мокрое лицо потертыми рукавами сюртука, он старался-таки влить в рот лежащего остатные капли жидкости из обеих бутылочек, но не смог разомкнуть зубов. Он судорожно копошился над телом, напоминая злосчастного Ивана Грозного над нелепо распростертым на полу сыном с картины великого Репина.

Профессора начало рвать, выворачивать. Словно что-то или кто-то из глубины его самого, схватив за чувствительную и подрагивающую плевру, всем своим невидным телом, впрочем, совпадающим по размеру и внутренней конфигурации с профессорским, старался вырваться наружу. Профессор извивался, капая на безжизненное тело юноши черно-желтой желчью и забрызгивая красноватой пеной. Его крутило и мотало достаточно долго, пока он, наконец, в изнеможении сам не слег рядом с неподвижным телом.

Глядя в окно снаружи, со стороны легкого обволакивающего незаинтересованного света, можно было бы заметить, как вся эта сцена, оставаясь неподвижной, в тот же миг словно стремительно уносилась вверх и во времени назад, почти в доисторический период ящеров или им подобных мощных неосмысленных существ. И пуще того – в шевелящиеся, медленно образовывающиеся титанические каменноугольные пласты.

Дверь растворилась, вбежала стремительная и собранная Зинаида, задев за притолоку двери своим неизменным мундштуком, издавшим глухой звук соударения дерева о дерево. Она обернулась на этот звук. Затем мгновенно перевела взгляд на залу. Профессор был в кресле. Он глядел на нее с неким петушиным задором. Ей хватило мгновенного, ко всему привыкшего и даже заранее, видимо, все подобное предугадывающего взгляда, чтобы вернуть происходящее и профессора в реальное время и русло реальных событий.

– Ты хотел, хотел этого! – выкрикнула она не то чтобы во гневе, но яростно-озабоченная. – Господи! – присела над юношей и повернула к себе его прохладное лицо. Если бы он мог, то заметил бы быструю набухшую на веках слезу, моментально, впрочем, исчезнувшую в глубине черных горячих зрачков. Она, как рысь, обернулась на профессора.

– Да, да! А как иначе? – вопрошал постепенно успокаивающийся профессор. С величавым достоинством и даже надменно он поудобнее устраивался в почти полностью поглощавшем его огромном кресле. – Не для того же он пришел, чтобы пить ваши с Дунькой приворожительные травки.

– Замолчи! – рявкнула Зинаида и обернулась на громкие отчетливые шаги, печатаемые по паркету соседних помещений сильными и решительными мужскими ногами.

В комнату быстро вошел, застегивая на ходу жилет и вынимая из малюсенького кармана огромные серебряные ручные часы на массивной серебряной же цепи, высокий худой человек с бородкой и пенсне. Это был доктор. Он, по случаю, оказался в соседних комнатах. Он там проводил время с женщинами дома. Он был несколько взволнован и пальцы на ходу путались в пуговицах жилетки. Он был артистичен и атеистичен. Даже изнеженно-артистичен и нецинично-атеистичен. Все его тело находилось в постоянном, не слишком шокирующем шевелении. Голова на шее легко склонялась в разные стороны, принимая скользящие негротесковые позы. Ноги все время переступали с места на место, поскрипывая подошвами красивых и модных штиблет. В то же самое время он слыл в обществе как вполне и наиболее естественная и непретенциозная личность. Да так оно, видимо, и было. Он легко и профессионально подхватил обессиленную руку юноши, пытаясь в запястье прощупать пульс. Голова его при этом чуть склонилась набок, а взгляд был устремлен в никуда. В окно. В этот полуобморочный петербуржский свет, чуть-чуть сконцентрировавшийся на время и внимательно разглядывавший доктора и лежащего перед ним молодого отяжелевшего человека. Доктор скосил глаза на часы и медлил. Опустил запястье, скользнул рукой к шее лежащего и застыл там. Длинный шнурок от пенсне, достигавший почти середины груди обладателя, обозначал постоянную и неменяющуюся вертикаль, отвес, в этом столь переменчивом и зыбком мире непредвиденных и опережающих нас обстоятельств. Так доктор простоял в молчании секунд двадцать, опустившись на одно колено. Снова, но как-то безразлично и даже, можно сказать, бесцельно взял запястье несчастного. Осторожно, без стука положил расслабленную руку рядом с неподвижным телом. Рука, все-таки коснувшись пола, произвела легкий, неприятно суховатый звук в пустынной зале с притихшими людьми. В щелке приоткрытых дверей белело просунувшееся лицо девушки.

Зинаида и профессор внимательно следили за всеми артистическими и, казалось, специально выверенными движениями и позами неподвижности доктора. Он не спешил успокоить их. И вообще не обращал внимания. Казалось, он был вполне занят собой и прихотливым положением своего тела в пространстве. Еще раз, подобно привередливой курице, склонил набок голову, прислушался к чему-то и пожевал губами.

– Ничего утешительного. Ни-че-го, – отчетливо произнес писатель-врач. Встал, поискал глазами свой сюртук, но снова вспомнил, что оставил его в соседних покоях. Обратил лицо к Зинаиде, словно не замечая подрагивающего профессора, и повторил:

– Ничего. Впрочем, когда-то это должно было произойти, – он был явно не в восторге от сей картины и всех прочих, подобных же, свидетелем которых, по-видимому, ему не раз доводилось случаться. Поморщился словно под их совокупной навалившейся массой. Обернулся к окну. Поморщился на неуместный свет. Еще раз поморщился, поправляя пенсне на носу, собравшемся моментальными толстыми складками. Шнурок затрепетал в воздухе, стараясь поймать положение стабильности и вертикальности.

– Надо позвать полицию. Думаю, это сердце, – он внимательно посмотрел на Зинаиду, хранившую молчание. Затем неприязненно на профессора.

– Да, да, видимо, сердце, – пробормотал профессор и вздернул подбородок. – Помню, в Киеве, во время этого процесса…

– Перестань! – прервала его Зинаида. Он без всякой обиды согласился. Тик на время оставил его. Он выглядел вполне даже умиротворенным.

– Мне пора. Вы уж сами как-нибудь. – Врач опять поискал сюртук. Не обнаружил. Потер лоб. – Впрочем, конечно, я останусь. Пошлите только поскорее. – Опять переменил опорную ногу и, легко покачнувшись, посмотрел на часы. Бессмысленно повертел их и закрыл. Снова открыл. Часы сыграли недолгий и приятный мотивчик. Посмотрел на неподвижное тело и потер лоб.

– Спасибо вам, Антон Антонович, – с выражением произнесла Зинаида и бросила быстрый взгляд на белевшее в приоткрытой створке двери лицо горничной. Та мгновенно исчезла, притворив дверь.

– Я пойду, одену это… – доктор сделал неопределенный жест рукой.

– Да, да, – пробормотал профессор. – Оденьте. Мы сейчас же пошлем за полицией.

Когда врач вышел, он вдруг неестественно выпрямился в кресле и надулся. Лицо приняло непривычно бурую окраску. Странным пугающе низким голосом, заполняющим все помещение и превращающим его в пустую резонирующую бочку, он завыл:

– Даааааааа! Даааааааааа!

Зинаида стояла за его спиной с каменным лицом.

Ну, достаточно.

Ж

Ближе к началу какого-нибудь повествования

Утро было отличное.

Преотличнейшее.

Он остановился и вздохнул. Рассуждая сам с собой, помотал из стороны в сторону седой взлохмаченной непокрытой головой. Поправил толстый сыромятный пояс и продолжил взбираться по крутой извивающейся каменистой тропе. Выбравшись на открытую площадку, тяжело дыша – возраст все-таки, – огляделся. Лучи, перебегая, вольно облегали привычное расположение холмов и ложбин. Вчерашний разговор был не то чтобы неприятен, но тревожен. Томителен. Он поморщился как от некой нерезкой, но неотпускающей, нудной боли. Скорее как от поламывания в негибких суставах, так часто его теперь по возрасту навещающего.

Вспоминалось, как старец, глядя лихорадочно пылающими глазами, протягивал дрожащую руку, которая с трудом отыскала его плечо и, подергиваясь, застыла на нем. Даже сквозь плотную холщину чувствовался жар сухой, широкой и цепкой пясти.

– Спеши, спеши! – старец все более и более возбуждался, обретая уж и вовсе не достоверный вид одержимого.

Он обращался к нему как знающему и имеющему силу и власть употреблять свое знание. Внимающий чуть откидывал голову, пытаясь оберечься от нестерпимого жара приближенного прямо к нему сухого обжигающего лица. Старец сникал. Убирал руку. Отворачивался и бормотал что-то вроде:

– Да, да. Конечно, – и отходил в сторону. В углу становился на колени и, уже не обращая никакого внимания на присутствующих, бормотал слова каких-то заклинаний. Все некоторое время стояли в смущении за его спиной. Потом медленно затылок в затылок покидали помещение.

Он был из тех древних сильных старцев, живших лет по 200–300. А то и поболе. Он был из последних и, конечно, вряд ли уже дотягивал до 300-летнего возраста. Но сколько помнили его послушники со своих юных, мальчишеских лет, старец, как и его учитель, Марий, всегда был древним старцем. Сейчас, когда его собеседник сам переступил порог преклонных лет, старец был в той же поре неопределенно глубокой старости.

Путник внимательнее пригляделся к склону давно знакомого и привычного холма. Ему почудились какие-то явные, но малозаметные невнимательному взгляду изменения. Пригляделся попристальней – ничего необычного. Окинул однообразный пологий пейзаж. Повсюду остро воткнутые в землю, окружаемые однообразными домишками и садами, значились выделяющиеся строения церквей. Боковым зрением снова зафиксировал что-то странное в области обозначенного холма. Будто бы тот мягко и ритмично пульсировал. Резко оборотился на него и заметил не наблюдаемую досель продольную трещину. Или ложбинку. Ровно посередине. Шедшую от самой вершины к подножью, но не достигавшую его. Пригляделся – да, действительно, трещина. Может, кто прорыл для каких хозяйственных нужд? Маловероятно. Пригляделся – нет трещины. Только вдали открылась никогда не видимая отсюда блеклая полоска синеющих неведомых гор. Ровно посередине, на невысоком ее взлете что-то ослепительно взблеснуло, как выхваченное острым указательным жестом с небес.

Странник озирался вокруг. Ветер, развевавший седую бороду и тяжелые пропотевшие одежды, летел как раз от Севера. Со стороны холма. Донося поверх обычного своего звучания какой-то смутно-возникающий, но ясно вычленяемый, волнующий, будоражащий специфический слабый шум. Словно начальный, еще неяркий звук осторожной, медлительной, огромной металлической цикады. Будто она так легко-легко, еще лениво, спросонья потирала друг о друга гигантские, прихотливо изрезанные похотливые лапки, касаясь многочисленных острых взблескивающих выступов и волосков другими такими же заостренными. Звук был слабый, но чистый. Не сбивающийся ни в своей высоте, ни в громкости. Постоянен и ненавязчив. Он тонул в остальной массе лиственных и человеческих звучаний, так что был вполне неразличим без специальной на нем сосредоточенности.

– Что-то напоминает, – невнятно и еле слышно пробормотал странник.

И вправду, все выходило по рассказу старца. Но стоявшие вокруг недоверчиво вслушивались в его странное повествование, списывая все на возраст и болезненную воспаленность воображения, обостренного долгими годами изоляции и затворничества. В другие бы времена это послужило пущему вниманию и доверию к его словам. Но нынче дух скептицизма и рационализма настолько овладел всеми, что любое обращение к духовному и визионерскому опыту вызывало разве что не смех. Ну, конечно, до смеха не доходило. Однако же кривые улыбки и поморщивания выдавали всю степень недоверия и даже раздражения окружающих.

Старец же поведывал, что каждый из нас по нескольку раз возвращается на землю в различном обличье. Некоторые же, наделенные специальной неопознаваемой миссией, – так и вовсе не покидают этот мир. В поведении и жестах старца вдруг проявлялось нечто неопределенно женственное. В том, как он подбирал полы длинного одеяния и обмахивал рукой лицо в душной и сыроватой атмосфере подвальных помещений. Окружавшие отмечали это про себя. С недоверчивой усмешкой, утомленные рассказом и поздним часом, вставали. Что-то бормоча себе под нос или друг другу на ухо, медленно покидали слабо и неверно освещаемое факелами смутное пространство. И пропадали невидные, неслышимые, сливаясь темным одеянием с окружающей тьмой.

– А как же воскрешение из мертвых?

– Так ведь тела-то будут хоть и не умопостигаемые, но сверхтелесные. А душа есть сборщик и стол для собирания.

– Что-то такого в писаниях я не встречал, – замечает кто-то тихим голосом из-за спин ближних и приближенных.

– А и не все пишется, – вглядывается старец в колеблющуюся полутьму. – Дабы неразумные во вред себе и другим не употребили, – предупреждая и одновременно пристыжая, ласково выговаривает старец.

Когда последний из скептиков, темнея в сумрачном проеме двери, скрылся, временно застыв в невысоком арочном вырезе, старец положил руку на плечо оставшегося. Тяжело помолчал. Поднял глаза, блеснувшие неожиданным пронзительным светом. Несколько раз дернул губами, но не произнес ни слова, ожидая, видимо, что собеседник заговорит сам. Но тот хранил молчание. Достаточно повременив, старец проговорил:

– А ты, милый, сам, верно, знаешь.

– Ну да, – пробормотал тот, мгновенно почувствовав неимоверную усталость.

Пришедший присматривался и все не мог распознать, что же там такое происходит. Приложил тяжелую ладонь ко лбу, вглядываясь в земляное сооружение, до сего момента мало чем отличавшееся от всех остальных. И тут неимоверным усилием зрительной, даже сверхзрительной концентрации и внимания он смог различить, как из холма, раскачиваясь из стороны в сторону, расширяя трещину, словно разрывая ею весь взбудораженный холм, объявилось нечто мохнатое. Он сузил глаза до едва заметной щелки, куда почти не проникал свет, но только лишь флюиды откровенного видения. И в тонком, почти бритвенном разрезе холма разглядел не то насекомоподобную клешню, не то лапу, обросшую ясно различаемыми редкими, поблескивающими, как иссиня-металлическими волосами. Быстро прикинув размер, съедаемый двумя-тремя километрами расстояния, аж отшатнулся в ужасе – выходило, что лапа размером достигала середины старинной замковой башни, высившейся как раз за спиной, к крупным камням нижней кладки которой его как раз и отбросило.

И мы поразимся вослед пораженному.

З

Ближе к началу какого-нибудь другого повествования

– Машенька, Машенька, ты меня слышишь? – единственное окно в небольшой комнатке тесной коммунальной квартиры, забитой такими же небольшими комнатами, забитыми таким же и даже большим количеством таких же, а и не таких же людишек, а и совсем-совсем других, уже было залито ровным мягким утренним светом. Ренат приподнялся на локте. Шумно втянул в себя воздух. Оглядел раскиданные по подушке черные локоны, высовывавшиеся из-под пододеяльника, усеянного глупыми мелкими розовыми и серенькими цветочками. Неяркими такими цветиками нашей неяркой среднерусской природы. Эти простыни и пододеяльники жили-служили Ренату достаточно долгое время его холостяцкой жизни. Достались они от сестры, вышедшей замуж за престижного в годы позднего социалистического царства венгра, уехавшей в Будапешт и сбагрившей Ренату ненужное уже для тамошней полубуржуазной жизни, нищенское, но чистенькое и аккуратное, многоштопаное, студенческое барахло. Сестра изредка наезжала эдакой богатенькой родственницей, навозя несметное количество невиданных подарков. Мрачно оглядывала братьев, косневших в удручающем, на ее взгляд, социалистическом бытии. Повторяла к месту и не к месту:

– Свирепое татарское мясо!

Ренат и старший брат Чингиз смеялись. Сестра, через силу улыбаясь, с неодобрением поглядывала на них. Она знала, чем это кончается. У Чингиза чернел рот, и он застывал в смехе. Сначала его всего несколько раз тяжело и отвратительно передергивало. Потом он замирал в каких-то гротесковых позах нелепой репликой грубых средневековых картинок Пляски смерти. Крупные капли слюны вздувались пузырями на его синеватых губах. Близкие давно уже привыкли. Но на посторонних это производило тяжелое и неприятное впечатление. У него была странная болезнь, определяемая врачами как чернотка. Что за такая чернотка? Из каких таких врачебных энциклопедий, учебников или словарей взялась она? Никто не пояснял. Чернотка и чернотка. Для самих врачей она была загадкой. Но никакого иного слова для ее определения и никаких способов лечения они не ведали. Родственников же, особенно близких, это, естественно, удручало, но давно уже не удивляло. В роду их подобное было не в новинку. Ренат просто отворачивался к окну и терпеливо пережидал. Сестра пристально и внимательно, не отрываясь, следила брата до той поры, пока его не отпускало. Смотрела, случалось, и десять минут. И двадцать. Позднее и часами. Сколько надо, столько и смотрела.

– Это генетическое, что-то из разряда наследуемых непредсказуемостей, – объяснял один, неплохо проплаченный сестрой-богатейкой, специалист в неведомого рода областях оккультных и иноприродных знаний. Он внимательно и задушевно всматривался в глаза встревоженно обступивших его несведущих родственников. – Открылся ген недетерминированных преобразований, – диковинными терминами определял он состояние Чингиза и снова многозначительно оглядывал окружающих. Сестра и Ренат молчали. Сестра сама все знала. Для очистки совести по настоянию близких соглашалась она на приглашение подобного рода специалистов, не веря им заранее и почти полностью предвидя конечный результат.

– Детерминированных, детерминированных, – мрачно бросала она. Специалист пожимал плечами, брал свой немалый гонорар, вежливо раскланивался и уходил. Все с осуждением смотрели на нее и со вздохом расходились. Хотя деньги были именно сестры.

Однажды она, еще задолго до всякого визита к врачам и такого рода знатокам, проговорилась братьям, что это родовая болезнь, застигающая и поражающая каждого старшего мужчину рода. Сестре о том поведала бабушка, уверявшая, что в том особый высший шаманский знак перехода из одного состояния в другое.

– Какое другое состояние? – спрашивала продвинутая внучка, комсомолка-общественница и диалектическая материалистка.

– Ну, как, к примеру, белка становится вороном, – поясняла бабушка. В ее ответе, кстати, был тоже элемент какой-никакой диалектики. Все-таки белка превращалась в ворона.

– Ну, бабушка, этого же не бывает! Это все выдумки, – взвивалась прогрессивная внучка, по тем временам активистка и борец с темными пережитками и предрассудками прошлого. – Конечно, человек образовался от всего остального звериного мира. Факт достоверный и научно доказанный. И последняя стадия его преобразования – обезьяна. Сейчас процесс эволюции завершен. Только социокультурные перемены и революции возможны. А все эти белки и вороны – от темных тотемических времен остались, когда человек, не умея объяснить явления природы, обращался вот к таким художественным образам.

– И то возможно, и это, – невозмутимо отвечала темная, даже просто черная старуха. – Много чего бывает, – продолжала она, не обращая внимания на научно-прогрессивные объяснения любимой внучки. – Отец прямо при мне обращался. Первый раз, когда мне и пяти лет не было. А потом уже просто и не глядя, есть я тут или нет. Когда надо – тогда и обращался.

– Ну, бабушка, как же можно? Это просто феномен массового гипноза. Такое на эстрадах теперь показывают и подробно объясняют неправдоподобность всей подобной мистики. Просто прадедушка темнел от напряжения, – не менее странно объяснила она. – А тебе казалось, что он в ворона превратился. Он, видимо, действительно мог воздействовать на сознание окружающих таким вот энергетическим способом, – не терпящим возражений пропагандистским голосом заключала внучка и отворачивалась, дабы окончить этот нелепый разговор. Но, не будучи уверена в полнейшей убедительности своих доводов, снова оборачивалась на старушку и пытливо вглядывалась в нее.

– Поначалу он, конечно, почернел. А потом как ворон метнулся, чуть меня не зашиб. Вот здесь крыло пронес, – бабушка ребром ладони изобразила пролет его иссине-черного крыла. – И осталось. – Она показала старый шрам у основания шеи. Иногда он розовел от напряжения, наливался сизоватой кровью, а потом чернел. В детстве внучка с удивлением наблюдала его метаморфозы и постепенное прохождение всех цветов побежалости. Со временем привыкла и только бросала быстрые взгляды на посторонних, случавшихся при подобных эксцессах. – Все равно вам не миновать, – заключила упрямая и непросвещаемая бабушка.

И оказалась права.

– Машенька, ты что? – Ренат наклонился к ней. – Я тебя обидел? – Она не отвечала.

Ренат под одеялом коснулся ее упругой, почти скользкой спины. Опустился до ягодиц и просунул руку между ног. Она не реагировала. Ренат заколебался. Он вдруг не к месту вспомнил, что руки у него несоразмерно длинные. Позвоночник же выдавался прямо как спинной гребень ящера. Вспомнил, как сестры, касаясь его обнаженной спины, всякий раз чуть не вскрикивали:

– Ренатка, ты прямо как чудище из Холли Лоха, – и заливались смехом. Но рук не отнимали. Скользили вдоль тела, прямо стукаясь ладошками о мощные костяные выступы его позвоночника. И замирали внизу. Ренат опускал голову и молчал.

Он вынул руку из-под одеяла. Повернул голову и посмотрел на часы, примостившиеся на старомодной расшатанной тумбочке. Пять утра. Уже рассвело. Со двора в узкое открытое окно доносилось пенье пробудившихся птиц. Старые высокие разросшиеся деревья достигали их четвертого этажа, так что певчие твари по утрам разве что не заходили в комнату, нагло рассматривая все там происходившее. Хотя, что такого особенного они могли углядеть? Обычный нехитрый быт маленькой коммунальной комнатки в коммунальной квартирке. Дощатый потрескавшийся платяной шкаф с потемневшим по углам и пустившим огромные черные пятна по всей поверхности зеркалом. При разглядывании себя Ренат всякий раз утыкался в эти черные провалы, уводившие вовсе в иные пространства за пределом и самой-то виртуальной недостоверности зазеркальной жизни. Что еще могли рассмотреть незадачливые наблюдатели, взобравшиеся на уровень этого, не такого уж и высокого этажа? Стол и кое-какие стулья. Ну, репродукцию на стене с изображением некоего, свергшегося с неимоверных высот и почти полностью погрузившегося в воду. Только мелко-мелко перебирал он над водяной поверхностью единственно оставшимися видимыми лодыжками ног. На невысоко вознесенном берегу другой, пробегая, спокойно, даже равнодушно следил за свершающимся. Просто повернул голову в том направлении, задержался на мгновение и снова пустился в свой бессмысленный бег по прихотливой кромке холмов вдоль обозначенного озера с незадачливым плывуном или летуном.

Ничего более интересного и привлекательного в комнате не наблюдалось. Ну, еще две лежащие фигуры, прикрытые наброшенной простыней на огромной расшатанной постели.

Птицы заглядывали в окно. Ренат прислушался, бросил взгляд в их сторону и сделал легкое движение головой. Птицы смолкли. Вобрал голову в плечи – птицы снова защебетали. Ренат несколько раз повторил эти маневры с тем же самым результатом. Улыбнулся. Он давно уже привык.

Кстати, это первыми обнаружили, и достаточно давно, опять-таки сестры. Как-то поутру в их деревянном домике, непривычном для обычного московского бетонно-каменного городского житья-бытья, окруженном зацветающим весенним садом, они проснулись разнеженные и розовые, едва прикрытые легкими простынями. Не открывая глаз, улыбаясь еще чему-то туманному, своему, сонному, легко пошевеливались, овладеваемые предутренней дремой и негой. Прозрачные простыни легко принимали очертания их сложнопрофилированных скользящих тел, напоминавших прихотливый пейзаж перебегавших друг друга многочисленных холмов. Лежали и нежились. За открытыми окнами в саду заливались безмятежные птицы. Сестры разом приоткрыли веки и, не поворачивая голов, только скосив глаза, огляделись. Все трое блаженствовали, раскинувшись на просторной, почти в размер немалой комнаты, кровати. Сестры, лукаво улыбаясь, поглядывали на совсем юного, но вполне оформившегося Рената, далекого уже от той подростковой неуклюжести, которая так приглянулась им еще со времен Тарусы. Голыми побежали в ванную под холодную, бросающую прямо в неостановимую дрожь, ледяную струю. Вернувшись, снова рухнули в постель. Уняв дрожь, все разом расхохотались. Ренат приподнялся на локте и резко повернул голову в сторону растворенного окна. Птичий гам умолк. Сестры недоуменно посмотрели в том направлении, поначалу нисколько не связав это с их милым дружком Ренатом. Ренат отвернулся и, что-то почувствовав, заподозрив, виновато улыбнулся. В этот момент он впервые и догадался. Эти периоды щебета и замолкания он сразу же связал с резкими поворотами своей головы и вообще со своей некой неординарной связью с заоконной жизнью. Птицы снова залились беспорядочными многочисленными безответственными песнопениями. Сестры посмотрели на Рената и переглянулись. Что мелькнуло в их голове – непонятно. Ренат снова резко оборотился на окно. И тут все стало ясно.

– Ну, Ренатка, ты даешь! – с непонятной интонацией произнесли обе разом и замерли.

С тех пор, кстати, сестры не то чтобы охладели к Ренату, но словно объявилась некая легкая завеса безразличия и недоверия. Правда, не думается, что именно случай с птицами послужил тому. Как-то так, само произошло. Жизнь катилась по своим раскатанным желобам, разводя их постепенно в разных направлениях. Почти незаметно для постороннего глаза. У Рената появились новые заботы, друзья и занятия. Он изредка навещал сестер, но был принимаем без прежней доверительности и особого отношения, а как обычный старый добрый знакомый. Справлялись, как дела. Угощали чаем и отпускали под вечер домой. Изредка случались рецидивы. Но это были уже случаи особенные. Уже не включавшиеся в постоянную и сладкую рутину близких, доверительных отношений. Его снова обильно кормили столь любимыми сестрами рыбопродуктами. Всем этим скользким и блестящим, обитающим на разных глубинах проносящихся мимо нас и вскипающих вод. Оно быстро и гладко проскальзывало в глубину желудка и, чудилось, некоторое время чуть щекотно пошевеливалось внутри.

– Учись глотать, Ренатушка, – в старые времена их удивительной доверительности и повязанности каким-то общим неоговариваемым знанием шутливо приговаривали сестры, нежно поглаживая его по ровному пружинистому животу, чуть опускаясь вниз, оттягивая резинку трусов и шутливо заглядывая туда. – О-о-о, уже наружу вышло! – и заливались смехом.

– Ннне нннадо, – Ренат смущенно заикался. Негрубо отводил сестринские руки, продолжая при том заглатывать скользких животных.

– Ты самых больших, и целиком, – упорно наставляли сестры. – Холодно? Скользко? А уж чему там другому, жгучему-горячему тебя другие научат. – Они переглядывались без всяких там улыбок и снова переводили взгляд на Рената. Так и застывали надолго.

Потом все вокруг стихало. Потом гасили свет и долго сидели, не произнося ни слова. Ни пальчиком не касаясь друг друга. Молча и медленно на небольшом расстоянии друг от друга через анфиладу многочисленных комнат направлялись в дальнюю, где их ждала огромная, застланная легко мерцающими в сумерках голубоватыми простынями кровать.

– Машенька! Машенька! – монотонно повторял Ренат. Она повернула к нему свои узкие глаза.

– Вот разоблачу! Разоблачу! – впадал в невеселую и почти рутинную ярость Ренат, пытаясь стащить с нее простыню. И безуспешно. Он был уже серьезно обескуражен неудачей своих попыток. Остановился. Удивленно поглядел на нее. Вернее, на щелочки глаз, мерцавшие в пространстве между натянутой простыней и черной копной волос.

– Ну что же, что же делать?! – Ренат прямо в стиле любимых чеховских героев своей литературной юности произнес полурыдающим голосом.

– Ты только послушай, – смеялась Машенька, приоткрывая лицо и поблескивая глазами. – Прямо как все три чеховских сестры. – И рассмеялась.

– А что? Я Чехова люблю, – не смутился Ренат. В свое время он просто подражал чеховской манере письма. Некоторые из его рассказов так и начинались с причитаний каких-либо злосчастных, тонко душевно организованных интеллигентов, бросавших в лицо власти и обществу горькие и бессильные упреки типа:

– Ну что же, ну что же это такое…?!

Или:

– Ну, почему это все мне…?!

Или:

– Нет, нет, я больше не могу, не могу! – причитали герои его ранних рассказов. Потом он стал писать какие-то полуфантастические сочинения. Его рефлектирующий, но уже совсем не слезливый герой приходил в гости к известному мыслителю тогдашних неимоверных времен, пытаясь вызнать некую тайну. Хозяин в изящной бородке и странноватой феске внимательно выслушивал его и отсылал в странный северный монастырь, где посредством истязаний плоти происходило преображение человеков. И через то – преображение всего света. В писаниях было полно всяких нездоровостей и патологии, прямо списанных с болезни Чингиза. На этих же страницах в качестве одного из персонажей, правда под несколько измененным именем, объявлялся и сам любимый писатель-врач. В конце же повествования Ренат собственной персоной в компании своих героев возлежал на пологом горном склоне спиной к буддийской ступе, светящейся на фоне густо-синего мерцающего неба. Все молчали. Молчание было необременительным. Первым поднимался бухгалтер. Бросал последний взгляд в постепенно темнеющее небо и произносил:

– Все, пролетели, – глядел на Рената. – Пустоты заполнены, – оборачивался в сторону недовольного, насупленного литератора и криво усмехался. Тот нервно передергивал плечами и поднимался.

– Я пошел. На поезд пора, – никто не отзывался. Литератор по узенькой тропинке начинал спускаться к уже поблескивающему огнями вечернего освещения небольшому городку, расположившемуся как раз у подножья горы, на которой и высился монастырь.

– Машенька, ты не слушаешь меня!

– Слушаю, слушаю, – неожиданно низким голосом отвечала Машенька, появляясь из-под одеяла почерневшим лицом, прямо вся обугленная до груди.

Да, много всего.

И

Еще ближе к началу повествования

Ренат откинулся на спинку подрагивающего, поскрипывающего, перекашивающегося пластмассового креслица в небольшом парковом кафе. Стояло мягкое позднее лето. Приятели сидели в открытом питательном заведении, которых с недавнего времени расплодилось по Москве видимо-невидимо. Количество их, действительно, неухватываемо не то что глазом, но и воображением. Скудным советским воображением, привыкшим к обозримому количеству предметов и институций, обслуживающих частную жизнь местного неприхотливого человека. Зато уж отыгрывавшимся на необозримости и неисчислимости предметов, знаков, символов, сил и явлений высокой государственности и неземного духа.

Ренат казался спокойным. Даже расслабленным. Все происходило задолго до того позднеосеннего безумства, истерики и горячки. Сейчас же он был спокоен. Даже несколько самоуверен.

Приятели покачивались в непрочных креслицах. Обоими владело меланхолическое состояние духа. Беседа текла медленно и прихотливо. С большими перерывами. Оба благодушно посматривали по сторонам. Была, как уже сказано, ранняя мягкая осень. Вернее, позднее благостное лето. Та незаметная грань перехода из, если можно так торжественно и высокопарно выразиться, расслабленного бытия в скованное почти что и небытие даже. Имеется в виду дальнейший стремительный пробег из поздней осени в необозримо-длительную, суровую, почти что губительную российскую зиму. Ну, естественно, губительную для непривычных. А привычным-то все привычно.

Приятели молчали.

За дальним столиком пустого кафе, под сенью огромного раскидистого дерева, странно полусгорбившись, сосредоточилась группка неряшливо одетых людей. Над чем может так уж особенно сосредоточиться группа наших дорогих сограждан? Ну, не знаю. Возможно, над чертежами космических кораблей и снарядов, предназначенных к завоеванию далеких галактик и томительно сжатых областей неведомого первичного вещества. Возможно, над чертежами. Или над планом преобразования действительности и звездного неба. Над диспозицией и расстановкой небесных сил в предпоследней мирозданческой битвы. Над простым бренным, смертным, расчлененным телом их недавнего собрата, раскинутого перед ними в своей последней наготе и непостигаемой неухватываемости. Может, кому придет в голову еще какая ослепительная, завораживающая и овладевающая идея. Но, скорее всего, в данном конкретном случае сгрудились и сосредоточились наши невинные соотечественники над неким количеством самого обыкновенного недовыпитого алкоголя. Что, впрочем, и незазорно.

Перед Ренатом матово светилась маленькая чашечка кофе. Приятель тоже потягивал из своей густо-коричневую жидкость. От дальнего стола им помахали грязноватыми руками. Ренат даже оглянулся – но за своей спиной не обнаружил никого, кому бы через его голову могло адресоваться их приветствие.

– Кто это? – спросил приятель, кивнув в сторону приветствующих.

– Понятия не имею, – пожал плечами Ренат. Еще сильнее откинулся на спинку кресла и положил скрещенные ноги на соседний шаткий пластмассовый же столик. Он придал креслу совсем уж опасный угол уклона. Однако ноги, прочно положенные на стол, удерживали от падения, неминуемого в противном случае.

– Месяц назад еду в метро, – рассказывал приятель. – От себя к центру. Между Академической и Ленинским ко мне с противоположной стороны так быстренько пересаживается, почти перепрыгивает внушительного размера тетка. Самого такого, знаешь, непрезентабельного вида. Вроде этих, – он сделал еле заметный кивок в сторону сидевших за их спиной. Там заметили. Повыпрямились, заулыбались, открывая глубокие черные провалы корявых ртов с выщербленными зубами. Закивали. Один из сидевших стал неуверенно приподниматься с прямым, вполне прочитываемым намерением направиться в сторону наших приятелей. Собутыльники удержали его. Он как-то даже игриво помахал ручкой и, немного завалившись, однако, поддерживаемый неверными, но многочисленными руками сотоварищей, снова рухнул на свое сиденье. Ренату и его собеседнику не очень пришлась по душе эта картина ничем не оправданного панибратства. Они отвернулись. – Так вот, пересаживается эта тетка и, не глядя на меня, почти не открывая рта, одними губами, но вполне внятно произносит: «Не оборачивайтесь на меня». Ну, естественно, обернулся. Такая простецкая баба с глупым лицом. Как говорится, морда сиськой. Прижимается всем своим немалым весом, обтянутым какой-то такой невзрачной шубейкой, и шепчет: «Не обращайте на меня внимания». Вроде бы так безразлично отворачивается совсем в другую сторону, а сама быстро-быстро продолжает: «Напротив вас сидит полковник, видите?» Действительно, напротив сидел, но не, как она утверждала, полковник, а подполковник. Такой кругленький и приятненький. Какой-нибудь хозяйственник из Генштаба. Миленький, аккуратненький. Прямо как, знаешь, наша соседка по коммуналке доверительно поведала моей маме: «Ой, встретила. Из себя полненький, глазки маленькие, подполковник!» – понимаешь, какая сила! На нее давит вся масса масс-медиа, кино и поп, предлагая ей в качестве идеала всяких там Ален Делонов, Марлонов Брандо! А она – полненький, глазки маленькие, подполковник! Прямо небольшой Будда такой! В общем, мощь природы и вечной женственности, как всегда, победили пошлый романтизм и лакированный пиар! Это так, к слову. А тетка в метро продолжает: «Это энергетический вурдалак. Он пьет вашу энергию. Только не смотрите на него. И на меня не оборачивайтесь. Рубите энергетические хвосты». Как? Что? – а она уже и выскочила на первой же остановке. Понимаешь! Рубить энергетические хвосты! А как их рубить-то? Топором, что ли? И в холодильник для сохранности положить, – и рассмеялся.

Замолчали надолго. Ренат, покачиваясь на задних ножках кресла, запрокинув голову, смотрел в смутное небо, ласково запеленутое маревом легких неразличимых облаков. Мимо кафе, захлебываясь почти беличьим смехом, пронеслись ребятишки. Двое. Мальчик и девочка. Следом донеслись женские голоса:

– Сеня, Сенечка!

– Юля, Юлечка, не убегайте далеко.

Прямо напротив наших приятелей, на расстоянии каких-нибудь полутора-двух метров остановились две солидные дамы в легких еще вполне по-летнему ярко расцвеченных длинных платьях.

– Ой, постойте, Валерия Григорьевна. Передохну. – Дама ростом пониже встала, уперлась полными обнаженными по локоть руками в бока и с астматическим присвистом принялась ловить ускользающий воздух. Стали видны ее потемневшие от пота подмышки. Постояла. Затем продолжила прерванную беседу:

– Нет, нет, я совсем не вас имею в виду. Вы же с Леонидом Ароновичем наши давние друзья. Но, сами понимаете, все порукой связаны…

– О чем вы? Семен Израилевич с кем и какой порукой связан? Он просто честный врач. – Она отвернула в сторону лицо, старательно разглядывая золотистые купы еще не облетевших деревьев. Залюбовалась. И вправду – чистое золотое кружево на фоне мягкой серой голубизны неяркого неба. Очарование!

– Не знаю, не знаю, – настойчиво продолжала собеседница. В этом «не знаю, не знаю» явно сквозило «знаю, знаю».

– Или Александр Семенович? Лев Матвеевич? Гита Абрамовна? Вы прямо как тогда про врачей-вредителей.

– Ну, за кого вы меня принимаете?! Даже странно, – в голосе ее прозвучала неложная обида. – Вы же знаете, мой отец тоже пострадал.

– Лев Ильич, что ли?

– А почему бы и нет? Но не в том смысле. Я же ничего такого не говорю, – уже и вовсе расстроенно произнесла низкая дама. – Ой, совсем воздуха нет. Сеня, Сенечка, к выходу.

В это время легко, совсем по-летнему одетые дамы, миновав наших приятелей, разом обернулись и стали вглядываться в лицо Рената. Чем оно привлекло их? Что они обе так внезапно и разом смогли углядеть в нем особенного? Ренат оглянулся. Женщины продолжали внимательно, почти в упор рассматривать его. Напомнил ли он им кого-либо? Может быть, у соседнего отделения милиции, которое они только что миновали, прямо у входа в Парк культуры и отдыха имени Алексея Максимовича Горького на стенде им бросился в глаза его портрет? Такое, знаете, запоминающееся лицо жестокой нечеловеческой выразительности. Портрет опасного преступника, бежавшего из Бутырки, Крестов или из Владимирского централа, сеющего на своем пути смерть, ужас и небытие. Мало ли их сейчас бродит по просторам необъятной родины с ножами, топорами, пистолетами, автоматами и бомбами в руках и за пазухой, распространяя хаос, разрушения и небытие по всей нашей бедной, взбаламученной и неприбранной стране?! Какое такое примечательное лицо у Рената? Ничего особенного. Широкое, смугловатое, с достаточно низким лбом и крупными губами. Ну, скулы отмечены. Редкие оспины. Легкий шрам над правой бровью. Это же еще не причина, чтобы подозревать его в чем-то диком и преступном. Скромного размера приплюснутый нос. Чуть-чуть раскосые, но круглые глаза с большими набухшими в самое последнее время мешками под ними. От усталости, видимо, и недосыпания. А кто сейчас не усталый и не с воспаленными от недосыпания глазами? Ничего запоминающегося. У кого из наших современников и соплеменников лицо эдакой уж неопалимой чистоты да неоспоримой опрятности, что и заподозрить его владельца решительно не в чем? Нет таких. Если один на тысячу, на две такой и попадется – ваше неземное везение. Кстати, именно они, эти обладатели ангельской внешности, и суть самые опасные авантюристы и звероподобные душегубы. Всей историей человечества доказано. А бывает наоборот, проходит мимо ваших окон какой-нибудь с перекошенным ртом, глубоко запрятанными медвежьими глазами, с отсутствующим лбом, с переломанным, почти напрочь свороченным носом и порванной губой, так что ставни стремительно захлопываются и все затаиваются в глубине своих хрупких жилищ. Ан нет. На поверку выходит, что он из добрейших душ – и старушке поможет, и дитятю приласкает. А то и с риском для собственной жизни утопающего в самый последний момент в ледяной воде подхватит, на берег вытащит, сделает искусственное дыхание, а сам тихо и бесследно исчезнет – безвестный и беззаветный герой! А у этих-то дам, которые вылупились на Рената, у самих рожи, извините за выражение, бурятско-татарско-коряцко-еврейско-угро-финские – чем особенно гордиться-то? Нечем. Так что же остановило их? Поди теперь разыщи и расспроси их. Куда там!

– Эй, бабоньки! – донесся хриплый голос от дальнего стола. Они обернулись и увидели в глубине плохо различаемую, но весьма неприятную физиономию. Весь вид этой труднопрочитываемой человекоподобной фигуры был невнятен, но угрожающ. Да и конфигурация его компании не предвещала ничего хорошего. Дамы встревоженно дернулись и заспешили вослед своим умчавшимся и почти уже неразличаемым чадам.

– Юля! Сеня! – встревоженно пели женские голоса.

Приятель Рената сидел боком к удаленной группе людей. Он мелкими глотками допивал кофе, изредка оборачиваясь на их голоса, но тут же обращался взглядом опять на Рената. Эти резкие повороты головы и возвращение опять в центральную позицию порождали в его зрительной памяти какие-то странные виртуальные конструкции. Скорее даже некие пространственные светящиеся траектории, направленные от того стола в их сторону. Он снова оборачивался в глубину кафе. Все обычно, даже обыденно – тупое пьяное сидение неопрятных асоциальных личностей. Все в пределах нормы. Но только переводил глаза на Рената, опять боковым зрением замечал некие мерцающие образования, неестественно, даже непомерно вытянутые параллельно земле в их направлении.

Оба не сговариваясь обернулись на неприятно тревожившую их группу. Показалось, что фигуры там непомерно удлинены и покачиваются над столом в виде эдаких вытянутых к небесам столбиков дыма. Совсем как в фосфоресцирующих картинах Эль Греко. Видение было впечатляющим, но кратким. Однако же обоюдным.

Что могла ему напомнить эта странная картина дальнего стола открытого кафе в самом начале теплой московской осени? Ну, может быть, некое трансфигурированное отображение ее на высокогорный склон Альпийского хребта в виде такой же немногочисленной группки. Ну, естественно, не совсем такой. Даже и не могущей быть сравнимой ни по каким параметрам. И расположилась она на ярко-рыжей траве высокогорного склона в Центральной Австрии. Близ городка Кирхендорф. Так что, какое могло быть сходство? Никакого. Здесь – полусумрак и смутность всех переплывающих друг в друга очертаний. А там – яркое беспримесное солнце, заливающее все окрестности и не оставляющее ни малейшей возможности какого-либо рода неясным образованиям овладеть хотя бы малой толикой разреженного пространства. Друзья лежали поодаль небольшого альпийско-тибетского монастыря. За их спиной ослепительно сияла высокая белая ступа. От нее вертикально всходил расширяющийся конусом кверху столп неяркого свечения. Там он упирался в некое многоступенчатое парящее образование. На каждом уровне этой зависшей в высоте конструкции различались многочисленные фигуры. Они восседали, едва касаясь основания, легко отклоняясь в сторону от медленного монотонного вращения всего сооружения вокруг своей вертикальной оси. Свисавшие одежды чуть отставали от скорости вращения, отлетали назад, придавая композиции умеренную, но легко схватываемую глазом динамику. Плавные и значительные жесты восседавших выражали какие-то важные идеи и несли в себе неотложные сообщения миру, которые считывались понимающими и предназначенными к тому.

Лежащие на склоне молча созерцали видение, пока их глаза не стали слезиться от яркого слепящего сияния. Йинегве Воопоп в оранжевом хитоне с круглой наголо бритой головой и с маленькой щербинкой под правым прищуренным глазом смахнул сбегавшие по смуглым щекам мелкие слезки. Улыбнулся. Ласково оглядел приятелей.

– А ведь ты мне тогда ничего не объяснил, – укоризненно произнес один из возлежащих, пожилой интеллигентный человек в затемненных очках и с маленькой бородкой. Он бросил взгляд на третьего, лежащего рядом с ними, тоже облаченного в оранжевый балахон, совсем ему незнакомого господина. Отвернулся. Поправил свободной рукой короткие седоватые волосы и снова уставился в небо.

– Да, да, – улыбался Йинегве Воопоп. – Однако же произошло.

На месте исчезнувшего видения теперь высоко над ними парили медленные осторожные птицы, траекторией своих скольжений почти повторяя контуры предыдущей воздушной конструкции. По взблескиванию их крыльев можно было бы предположить, что они стальные. Да, видимо, и были таковыми. Внизу у реки утопал в зелени маленький уютный малознакомый среднеевропейский городок. На краю его в окружении старинного парка красовалось старое мрачноватое здание местной гимназии, куда фантазия некоего мощного немецкого писателя последних дней величия немецкой литературы отправила на несколько детских лет одного из главных героев одного из главных своих сочинений. Именно в этих окрестностях с отсутствующим еще по тем временам монастырем ему, герою, неожиданно открылось все на тысячи километров во все стороны. Открылось видение дальних полого вздымающихся холмов на ровных просторах неведомой ему страны. Холмы были расставлены сразу схватываемым взглядом шахматным порядком на всю исчезающую глубину немалого пространства. По своей середине они одинаково были прорезаны жесткой черной линией провала. Временами оттуда вырывались слабые языки пламени, покачивавшиеся прозрачными голубоватыми фантомами в ярком ослепительном воздухе, залитом не терпящим ничьего соперничества солнцем. Изредка из какого-либо холма высовывалось что-то невообразимо насекомообразное. Потом вслед сему видению в противоположной стороне просматриваемого бескачественного пространства возникло нечто иное, более смутное и умиротворяющее. Белесые бесконечные дали с неясно вздымающимися вдали очертаниями полуразрушенного кирпично-красноватого, но смутного размытого цвета монастыря иной, непривычной местным обитателям, почти нераспознаваемой архитектуры. Невнятные и нелепые обитатели. Два путешественника, застывшие посреди огромного пустого помещения. Проносящиеся и застывающие над ними тени в виде тяжелых лошадей и сонно покачивающихся всадников. И вдруг яркий свет! Такое вот видение.

Да кто же вспомнит сейчас этого героя и этого писателя? Но наши друзья с их немалым литературным прошлым помнили и принимали во внимание.

– Да, – прокомментировал небрежного, даже неряшливого вида собеседник. – День провести в том пансионате – не меньше чем сто нынешних долларов. Не знаю, уж сколько им это тогдашних шиллингов стоило. А? Тогда шиллинги были при их Леопольде? – обратился он к Воопопу. Воопоп только улыбнулся в ответ.

– Не Леопольде, а Франце-Иосифе, – непонятно зачем встрял интеллигентного вида человек все с той же полубрезгливой гримасой на лице. А что взять с литератора?

– Неважно, – бросил в ответ необаятельного вида человек, производивший бессмысленные подсчеты в несуществующей валюте. Помолчал, отвернувшись. – Отсюда ему все было видно. До самых холмов.

– Кому – ему? – недоверчиво переспросил литератор и, не дождавшись ответа, спросил снова: – Каких холмов? – Он-то знал, какие холмы.

– Так какая у них валюта была?

– Бухгалтерская точность, – ласково улыбнулся Воопоп. – Я тебе разве не говорил? Помнишь, история с топором? Как раз перед моим отъездом.

– Как бухгалтер какой-то свою жену и ее любовника топором зарубил, расчленил и в холодильник засунул? – моментально припомнил литератор все странные обстоятельства давнего времени.

– Холодильник, конечно, прилепилось из всяких там детских ужастиков. А так – все правильно. Прошу любить и жаловать. – Он широким жестом указал на третьего собеседника. Улыбась, помолчал. – А все-таки ты зря выпустил эти три главы.

– Ануфриев бы не выпустил, – заметил бухгалтер и снова обратил свой взгляд вверх, где как раз в это время и парили оперенные синеватой сталью птицы. – Где-то здесь, в Европе. Ребят своих бросил и денежки растрачивает.

Одна из птиц сложила крылья и с легким вибрирующим стоном, словно подрагивающая стрела, ринулась вниз и исчезла за деревьями старинного парка.

– Не по моей вине, – заметил литератор, неприязненно покосившись на бухгалтера.

– Ладно, хватит дуться, – примиряюще произнес Воопоп и положил одну тяжелую ладонь на плечо бухгалтера, другую на плечо литератора.

– Одна затерялась, другую редакция не пропустила. Третью, действительно, не решился поставить.

– Вот, вот, – заметил бухгалтер. – Ануфриев бы не выкинул.

– Ага, не выкинул. Ребятишки бы его выкинули. Пренепременно. Вместе с вами со всеми. Не в этот, а в тот самый ваш любимый монастырь, – резко ответил литератор.

– Ну, ну, – примирительно произнес Воопоп. – Ничего ведь и не произошло. Как говорится, жизнь победила никому не известным способом. – Он приобнял обоих и придвинул к себе, посмотрел по очереди на обоих и нравоучительно добавил: – У Ануфриева своя миссия. А с этим он и не справился бы. Неказистый он писака. – Литератору понравилась подобная характеристика – неказистый. Хотя от себя прибавил бы что-нибудь и порезче.

– Опубликованы они. В отдельном издании, – покосившись на бухгалтера, произнес литератор.

– Помнишь Малинина? – спросил Ренат. – Ну, который как раз защитился, когда мы только поступили.

– А-ааа. Он с Машкой Семеновой ходил, из васильевского семинара. У меня с ней на втором курсе было дело, – вдохновился воспоминанием приятель. – Октябрь как раз или начало ноября. Забежали в какой-то подъезд. Тогда все подъезды открыты были, без нынешних идиотских кодов и домофонов. Взобрались на третий этаж. Вернее, на промежуточный марш между третьим и четвертым. – Ренат глядел в сторону. У окна она наклоняется, я стаскиваю с нее из-под всего вороха теплых одежд трусы. Сам спускаю штаны. Тут слышу, с верхней площадки спускается кто-то. Не успеваю натянуть штаны, как появляется тетка. Вроде тех, что сейчас мимо проползли. – Он, выворачивая шею, поглядел в том направлении, куда прошествовали пугливые дамы с детишками. Но их след давно уже простыл. Он ненадолго задержался взглядом на пустынной, присыпанной желтыми листами аллее, быстро оглянулся в сторону подозрительной компании и опять обратился к Ренату: – Обычная советская бабка. Идет и на нас смотрит. Идиотка, не отворачивается. Машка быстренько заправляет свои бебехи – успела-таки! Прямо невиданный профессионализм! А я просто застыл от неожиданности. Бабка проходит мимо, испуганно косит глазом на мой стоящий член и уже с нижнего марша оборачивается и нервно кричит: «Развелось тут насильников всяких!» – а меня дикий смех разобрал. Прямо чуть не по полу катаюсь со спущенными штанами. Машка посмотрела на меня, подождала, пока за бабкой дверь подъездная хлопнула, и бросилась вниз. Так наша любовь и разошлась по швам. Смешно?

Ренат разглядывал компанию в глубине кафе. Она оказалась неожиданно близко. Почти за соседним столиком. Или просто почудилось. Можно было рассмотреть серые невыразительные лица, напоминающие фотопортреты расстрелянных людей из книги одного серьезного английского специалиста по сталинским репрессиям. Вернее – портреты не расстрелянных, а живших. Порушенных прямо в середине, самом акме своих неведомых нам жизней. Хотя, конечно, прожили бы еще 20–30 лишних унылых размеренных лет. Разница-то по сравнению с мировыми сроками! Динозавры, к примеру, обитали на земле 350 миллионов лет, пока окончательно не вымерли. И ничего – не жалуются. Но нет, нет. Конечно же нет. Двадцать лет человеческой жизни насыщены таким немыслимым количеством упакованного содержания, смысла и информации, что по значению равны твоим двадцати миллионам, если не большим, динозавровых идиотских лет. А двадцать миллионов лет чего-нибудь да стоят!

От группы отделился маленький сухой человечек и не то что издевательской, но странно подпрыгивающей несерьезной походкой направился к приятелям. Когда он приблизился, от него мощно пахнуло алкоголем и сухостью.

– Встречались? – прокашлял он, наклоняясь к Ренату. Тот инстинктивно отклонился. Пригляделся. Нет, не припоминал. – Встречались, встречались, – не угрожающе, а как-то назидательно произнес он. Выпрямился и застыл, легко покачиваясь. От него веяло сухим, перегретым пустынным жаром.

Прямо как тогда, в молодости, в памятное лето его, Рената, странствия с приятелями по пустынным горам советского еще Узбекистана и Киргизстана. По вечерам подобные твари, сухие, горячие и тощие, выползали наружу из неведомых укрытий на прохладный освежающий воздух. Блестящими страждущими глазами уставлялись на наших путешественников. Все, буквально жизнь зависела от того, выдержишь ли ты их взгляд. Один из троих путешествующих был местный и отлично знал правила поведения в подобных ситуациях. Замирали по его знаку. Он еле слышимо шелестел губами:

– Не шевелись и не отводи взгляда.

– Мне тяжело, – шептал Ренат.

– Терпи. Им тоже нелегко. Молчи.

На его институтского приятеля Александра они, казалось, не обращали никакого внимания. Тот расслабленно стоял в сторонке, склонив голову и выжидательно поглядывая на Рената. Могло показаться, с некой долей соучастия даже к этим тварям. Но это все пустое – мимолетные видения, призраки и подозрения.

Ренат со страшной силой, почти до скрипа, стискивал зубы. Твари, пятясь, отступали. Уползали в свои норы. День спокойствия был обеспечен.

– Курить есть? – прохрипел мужичонка. Грудь его клокотала никотинными, предтуберкулезными всхлипами и хрипами.

– Не курю, – отвечал Ренат, пристально глядя на незнакомца. Собеседник Рената протянул ему пачку. Тот, не отводя взгляда от Рената, корявыми пальцами ползал по воздуху, пытаясь на ощупь отыскать ее. Приятель прямо ткнул ему сигарету в блуждающую руку. Тот подержал, помял ее. Ренат помнил, что взгляда отводить нельзя. И не отводил. Мужичонка застыл на некоторое время и отвернулся.

– Ишь какой, – проговорил он уважительно, глядя в сторону. Усмехнулся и, не прикурив полученной сигареты, чуть подпрыгивая, направился к своим.

– Что-то он против тебя имеет, – заметил приятель.

– Кто их, пьянь, разберет? Так про Малинина. Я в общежитии жил. Засиделся раз ночью. Вышел в коридор. Ну, чтобы ребятам в комнате не мешать. А коридор там длинный такой, и одна лампочка ночью. Мне как раз свет нужен был, чтобы в комнате не зажигать, ребят не будить.

– Это на Моховой? Там же невиданное количество клопов было, – воодушевился приятель. – Помню, ночью тоже сидел в коридоре, чего-то там перед экзаменами зазубривал. Боковым зрением замечаю некое плавное движение, словно медленное речное течение. Оборачиваюсь – ничего. Совершенно пустой коридор. Снова к своим лекциям. И опять боковым зрением замечаю то же самое. Опять оборачиваюсь и обнаруживаю – прямо из-под двери недальней третьей от меня комнаты течет какой-то бурый поток. Приглядываюсь и, представляешь, вижу переползающую коридор широченную полосу клопов. У дальней стены поток разделяется надвое, один подползает под дверь противоположной комнаты, а другой резко уходит вверх по стене и исчезает в вентиляционной вытяжке. Прямо поход Чингисхана на Русь. Помнишь, один поток пошел на юг, в Среднюю Азию, а другой – в Европу. Меня всего прямо передернуло. Можно себе представить, какой ужас тогда обуял жителей Древней Руси.

Ренат рассматривал плохо различимую группку людей, низко пригнувшихся к столу, почти слипшись головами, как бы сжавшихся, сосредоточившихся в некие серые подрагивающие комочки, прислушивающихся к слабо доносившимся словам. Хотя, что такого особенного можно было расслышать и понять из нехитрого разговора наших собеседников.

Помолчав, Ренат продолжал:

– Так вот, вышел я тогда в коридор с книгой. Стул вынес и сижу, поскрипывая, под лампой. А они чуть поодаль стоят – Малинин с Машкой. Но словно слепые. Меня будто для них не существует. Я их вижу, а они меня – нет. Стоят вплотную друг к другу, а меня не замечают.

Из-за дальнего стола погрозили пальцем. То есть главный мужичонка поднял вверх правую руку и так странно зашевелил указательным пальцем. Показалось, что палец движется абсолютно свободно и самоотдельно, обладая всеми шестью степенями свободы, вплоть до полнейшего пропадания. А и, вправду, пропал. И даже больше, когда приятель, не заметивший укоризненного покачивания пальцем, мгновением позже оборотился на группу, она вся стремительно исчезла. Удалось ухватить только некие последние легко ускользающие, испаряющиеся вверх сероватые дымки. Ренат вопросительно посмотрел на собеседника.

– За бутылкой, наверное, – поглядев в сторону пустующего стола, заметил приятель. – Кстати, по поводу бутылки. В институте тоже. Зимой. Холодно было. Купили три бутылки портвешка и забежали в один подъезд. Поднялись этаж на третий. Открыли бутылки. А тут этажом выше: Постой, я же все перепутал. Это в тот раз с выпивкой тетка сказала про убийц и насильников. А тогда, с Машкой, она сказала: «Вот, засрали весь подъезд». – «Нет, мамаша, вы ошибаетесь. Мы не посрать, а поебаться зашли!» Тут-то меня и разобрал дикий смех, – и приятель, действительно, залился тихим заразительным смехом.

Ренат его не поддержал. Приятель смахнул с белых фланелевых брюк сонную настойчивую муху. Она вяло взлетела и примостилась на столе. Приятель смахнул ее оттуда. Она переместилась на колено Рената. Приятель легко ударил салфеткой по его колену. Муха настойчиво меняла места. Приятель под недоуменным взглядом Рената с нудным упорством преследовал ее, пока не смахнул на пол и не раздавил кроссовкой. Приподнял ногу, удостоверившись в содеянном. Старательно обтер подошву о шероховатый пол террасы летнего паркового заведения и демонстративно поудобнее устроился в кресле, на Ренатов манер закинув ноги на соседний стол.

Ренат потер глаза, сильно надавив на глазные яблоки. Перед ним заплясали разноцветные вспышки и блики. Затем из этого вырисовалось что-то грандиозное, вознесенное прямо в небеса на тоненьких редковолосатых ножках. Ног было огромное количество, так что, несмотря на свою явную хлипкость, покачиваясь, им удавалось удерживать в высоте тяжелое гигантское хитиновое тело. Было непонятно, что делать. Из-за спины Рената (он почувствовал это по стремительному обжигающему скольжению по самой кромке ушей) чей-то взгляд уперся в центр этого вознесенного в небеса туловища. Оно заколебалось, вспыхнуло и разбегающимися бенгальскими огнями осыпалось на землю. Ровно вокруг того места, где на яркой сочной траве альпийского склона в виду монастыря и белеющей ступы расположилась наша компания.

– Не обижай нашего бухгалтера, – нежно дотронулся Йинегве Воопоп до литераторского плеча и с ласковой улыбкой уставился в чистые небеса, где только легкая отлетающая дымка могла напомнить о случившемся.

– Едем дас зайне, как говаривали в этих местах в недавние времена, но совсем в другом смысле, – бухгалтер легко потянулся.

Вверху парила ослепительно белая птица. Она что-то выглядывала внизу. Сложив крылья, каплей рухнула вниз и на значительном расстоянии от компании подхватила что-то с земли – волокнистое, мелкое, едва заметное волосатоподобное. Поднялась в высоту, постояла и снова упала. Она проделала этот маневр многократно, своими падениями описав вокруг приятелей достаточно широкую окружность.

Литератор перевернулся на спину и уставился в ослепительное, но не обжигающее глаза тибетское небо.

– Понимаешь, Ренат, – шептала сестра, приблизив к нему свое широкое в небольших оспинках лицо и уставясь прямо в глаза. – У нас у всех, особенно по мужской линии, слабые сосуды. Энергия впитывается в кровь и несется с диким ускорением. Она прямо как наждаком срезает тонкие внутренние слои. Хочет освободиться, стать чистым вороном. Но тогда не будет шамана. Тогда она будет гулять сама по себе и от нее никакой пользы. Даже вред и губительный разрешительный эффект. Наш род шаманов сдерживает ее, преобразуя в антропоморфную целительную транспортную силу. Оттого и разрушаются сосуды. Так что поосторожнее, – она говорила каким-то полунаучным, полуэзотерическим языком.

– Послушай, – утомленно отвечал Ренат. – Ты же умная: – он хотел сказать «немолодая», но удержался, – опытная, образованная, интеллигентная, европейская женщина. Университет кончила. Защитилась. Живешь в осмысленной западной стране.

Сестра чуть отодвигалась от него. Ее глаза по-прежнему горели неугасимым огнем.

– При чем тут образование? Я тебе говорю о подлинной реальности. Ее не подделать и не сымитировать. Следи за собой. Это дело опасное.

И уезжала назад в недальнюю Венгрию к мужу и детям, совсем не ведавшим про подобного рода нелепости и мистические российско-татарские неуловимости. Хотя, отчего же нелепости?

За дальним столом опять образовалась та же самая компания и снова вопросительно уставилась на наших приятелей.

– Вернулись, – невозмутимо прокомментировал приятель.

– Так вот, я их вижу до малейшей подробности. И слышу. Он прямо остолбенел и потемнел. Вернее, вокруг них обоих яркость убрали. Как будто даже некий черный мерцающий контур обведен. То исчезает, то возникает снова. С периодичностью где-то в полторы секунды – ну, та генеральная периодичность. Они меня не видят, а я прямо вывернул шею, уставясь на них.

Смеркалось. От близкой реки донеслось сыроватое дуновение. Очевидно, вода значительно поднялась. Порывы ветра сдували верхнюю пленку и, смешав с прохладным воздухом в виде туманных обрывков и густой взвеси мелких водяных капель, доносили до кафе. Ренат поежился. Туман, пролетая над соседними людишками, как бы облепил их контуры.

– Он бормочет: – Сейчас, подожди. – Не напрягайся, – тихо отвечает она и странно утончается. – Нельзя форсировать. Все само должно, – можно подумать, какой-то там эротический лепет. Ничего подобного. Стоят как застывшие. Только чуть подрагивают. Он отвечает: – Только одно преобразование, понимаешь, ему осталось только одно преобразование! – Я же тогда ничего не понимал. Присмотрелся, а у них у обоих руки до локтей почернели. В это время он так быстро оглянулся на меня. Мне стало неудобно, и я ушел в комнату.

Ренат развел руками.

За дальним столом этот жест восприняли почему-то с энтузиазмом. Откинулись на спинки кресел, заулыбались, замахали руками.

– Ишь какие, – усмехнулся собеседник, подбородком поведя в сторону странной компании. – Мой сосед, такой же алкаш. С Демоном общается. Перепил и общался. Говорит, сидел на кухне, поднял глаза, а напротив – Демон. Серый весь, лицо помято, и несет от него перегретой гнилостью. Хотя, конечно, с перепою во рту такая пакость, что никакой Демон с этим не сравнится. Сосед, значит, смотрел, смотрел, да и креститься с перепуга начал. Так-то он, конечно, ни в какой религии ни уха ни рыла. Но инстинкт! Историческая память! Демон спрашивает: – Ты что? – Крещусь. – Зачем? – Хуй его знает? – Прошу тебя, не надо, – и в голосе какая-то беспомощность даже. Сосед это отметил. Пьян, пьян, а соображает. А чего? Просто, блядь, крещусь. – Не надо, – и сам руку даже тянет остановить. Но тот уже оторвался пальцами от правого плеча и ведет к левому. Демон и говорит: – Вот, не могу. Уже третий уровень! – и ручка его такая серенькая, уменьшающаяся, жалобно так по-старчески подрагивает. Потом глядит, а Демона и нет.

– Третий уровень, говоришь? – произнес Ренат. Неожиданно резко скинул ноги с соседнего стола, встал и решительно направился к тревожащей его группе трудно определяемых людей. Приятель не успел удержать его и теперь встревоженно следил за ним. Хотя, по сравнению с тощими, испитыми и неуверенными в своих движениях обитателями дальнего стола, Ренат выглядел могучим, прямо неодолимым. Его невысокая квадратная фигура на кривоватых мощных ногах почти полностью заслоняла их.

За Рената беспокоиться вроде бы не приходилось. Хотя, кто их знает. Так вот выхватят из рукава небольшую узкую заточку да всадят в бок – вполне достаточно. Никакое здоровье и мышечная масса не помогут. А то достанут каждый по пистолету и стрелять примутся, укладывая всех случайно попавшихся и проходящих – тех же теток с детишками. Только:

– Сеня! Сеня!

– Юля! Юлечка! – и валяются в пыли, перемешанной с густыми потоками вытекшей из их невинных тел немалой крови. А что? Сейчас это просто. Чуть чего – из автомата. Или даже из гранатомета. Не то чтобы народ нервнее стал, хотя и не без этого, – да всегда был предельно нервнен, до истеричности прямо – а безответственнее, что ли. Дозволять стали многое. Раньше на кондуктора в автобусе огрызнешься – сразу в кутузку. И правильно – что на власть огрызаешься? Нельзя на власть огрызаться. А теперь ничего святого! Безжалостно губят депутатов, тех же губернаторов, замминистров. Бывает, и министров. На меньшее нынче даже и замахиваться как-то неприлично. Так что в этом деле мощная фигура Рената – не помеха. Что она – 95 килограммов легко поразимых мяса и костей.

Приятель с явным беспокойством следил за сценой в отдалении. Хотя, следить он мог только за переминанием с ноги на ногу, наклонами, взмахиваниями рук самого Рената, так как за ним остальные почти не проглядывались. Да и расслышать на расстоянии ничего практически было невозможно. Временами приятелю казалось, что вообще Ренат стоит там в полнейшем одиночестве.

Со стороны беседа выглядела вполне мирной. Ну, сидит на улице за столиком непринужденная компания. Выпивают. Проходит мимо молодой человек. Один из сидящих замечает его и машет рукой:

– Эй, Ренат!

Ренат останавливается. Присматривается. Узнает. Улыбаясь, подходит.

– Привет. Какая встреча. Вот, сижу с приятелями. Отдыхаем. А ты как здесь оказался?

– Институт недалеко. В перерыве прогуляться решил.

– Понятно. Познакомься. Серега, Костя, Вадим. А это наша знаменитость. Ты в какой области-то сейчас знаменитость? – с непонятной интонацией произносит приятель. Ренат улыбается и вежливо пожимает всем троим руки. – Мы вместе в Литературном учились, – поясняет приятелям. Те согласно кивают.

– Наших встречаешь?

– Гоша уехал. Иван, слыхал, премию получил.

– Ты где?

– На телевидении. Пятая или какая там власть? – обращается он к приятелям. Те усмехаются. – Анонсы к фильмам пишу: Если хотите узнать потаенные прелести жизни, насладиться видом шикарных мест и коварной непостоянностью прекрасных женщин, смотрите: Вот, с ребятами сижу, – широким жестом обводит компанию. Ренат окинул их взглядом. Во всем их сборище виделось и чувствовалось нечто странное. – Про Андрея слышал? – быстро взглядывает на Рената. – Он вроде бы с ануфриевскими ребятами сошелся. Марши разные, демонстрации. Россия от Атлантики до Курил. Какое-то там евразийство. Он у них даже за идеолога был. Ну, а потом: – вся компания взглядывает на Рената. – А Александр Константинович, по-моему, еще при тебе:? – и смотрит на Рената еще пристальнее.

– При мне, при мне, – поспешно отвечает Ренат. – Ну, я пошел. У меня там эксперимент, – и уходит. Компания долго смотрит ему вослед. Как только он исчезат за густой зеленью парковой растительности, тут же встают и уходят.

Ренат повернулся и пошел к своему столику. В целости и полнейшей невредимости.

– Что там? – поинтересовался приятель у подошедшего Рената.

– Знакомый. По Тарусе. Он у сестер дачу починял.

Сразу представилось, как белокожие молчаливые улыбающиеся сестры прислоняются к разгоряченной буддийской ступе на альпийском склоне, принимая весь ее избыточный жар своими прохладными обнаженными телами. Застывают, словно ящерки на солнечном припеке, жмурят глаза. Ступа меняет свой оранжевый оттенок на слабо-бежевый, потом бледно-голубой, отчего тела сестер почти неразличимы на ее фоне. Сестры отлипают от нее и направляются к приятелям. Легко расталкивая их, ложатся между ними и замирают.

– Никак не согреются, – комментирует улыбающийся Воопоп.

– Вы знакомы? – удивляется литератор. Быстро взглядывает на Воопопа. Затем на бухгалтера. Затем на обеих сестер.

– Не напрягайся. – Сестры с двух сторон прижимаются к разогретому литераторскому телу. Он постепенно остывает.

Вот сколько всего.

Й

Из самой что ни есть середины самого основного повествования

Его искали долго. Очень долго. Грешили на соседних деревенских, у которых только-только отобрали права на свободное рыбаченье в местной глубокой извилистой реке и охоту в ближайших лесах. Озлоблены были. Оно и понятно. Могли отомстить. Отыграться на ком угодно. На любом проезжем или приезжем. Как раз в месте былого постоянного их рыбачьего промысла вскорости нашли утопленника, но настолько изуродованного, изъеденного, видимо, какими-то непомерного размера рыбами, что никто просто не решился идентифицировать его. Какие тогда экспертизы?! Какой генетический или тот же углеводородный анализ? К нему страшновато и подойти было. Кто знает, какой зверь, потешаясь, испробовал на нем свои инфернальные зубы? Так и схоронили. Замок не вникал в подробности. Права владения не были четко прописаны. Традиции, конечно, существовали. Ну, так ведь когда-то они и утверждались эти самые традиции? Естественно, сильный всегда прав.

Думали даже, не местные ли какие бабы завлекли его и, коварные, не отпускают. Но подобное на ум приходило очень немногим. Уж и вовсе шутникам и охальникам. Да и баб таких поблизости не водилось. Были, конечно, как и везде, обольстительные, забористые и вольные. Но все же не настолько. И на виду ведь все – куда здесь скрыться-то? Подобные предположения сразу отвергались по причине полнейшей их нелепости. Но факт оставался фактом – исчез. Посылали конных в разных направлениях. Расспрашивали всех попадавшихся на пути – нет не видели, не слыхали. А если бы видели, пренепременно сообщили бы. И испуганно втянув голову, пережидали до времени отбытия и полнейшего исчезновения вооруженных конников. Встречали других. Сгоняли воронов с некоего найденного в дальней лощине трупа. И росту был подходящего, и одеяние сходное. Но лицо, даже поклеванное, не напоминало сухое и вытянутое лицо покинувшего замок. Стражник из утреннего караула сказывал, что открыл ему дверцу и тот, почти пополам согнувшись в низком проеме, вышел наружу. Выпрямился. Внимательно уставившись на что-то дальнее, застыл. Постоял, прислушиваясь.

– Пошел и пошел. Значит, знает, куда. Нам не сообщают, – резонно и равнодушно заключил он.

– Мудак! – презрительно бросали расспрашивающие, отворачивались и спешили в другую сторону. Тот только пожимал плечами и с досадой плевал им в спину, естественно, когда те уже были на достаточном расстоянии.

– Сами мудаки. – На последних его словах отошедшие неожиданно оборачивались. Он опять вжимал голову в плечи и вроде бы безразлично взглядывал в небеса. Они смотрели на него с некой небезопасной подозрительностью.

Когда почти уже совсем потеряли всякую надежду, вдруг стали различать странный звук со стороны Сандорского леса. Сначала не придали ему никакого значения. Может, зверь голодный воет. Птица тянет испуганную ноту. Насекомые ли собрались огромным коммунальным комом и в унисон оплакивают ушедшее лето. Деревья ли постанывают под мощными порывами ветра? Мало ли чего в лесу случается. Но звук не походил ни на что привычное и знакомое. Лес, во всяком случае в близких его пределах, радиусом километров в 50–60, был достаточно знаком и исхожен местными охотниками, ягодниками и грибниками, да просто местными жителями, чтобы могло бы там завестись нечто уж и вовсе никогда никем не встречаемое и неведомое. Конечно, странности встречались. Попадались твари неправдоподобные. Но они были известны и подробно описаны. Знали и способы самообороны. В основном – магической. В общем, никто ничего не мог предположить по поводу этого нового и неведомого. Насторожились.

Звук поначалу был слаб. Но постоянен и заставлял к себе прислушиваться. Он летел метрах в двух над землей, почти касаясь голов, ровно поверху огибая их. Он точно очерчивал все мелкие подробности, детали поверхности и попавшие на пути препятствия, все время оставляя между собой и огибаемыми предметами те самые неизменяемые два метра. Как крылатая ракета, если бы подобные существовали в ту пору. А так – чрезвычайно похоже. Звучание, как все сразу отметили, было женское. Однако же оно не было ни пением сирен, ни каких иных подобных же соблазнительных птиц, никогда здесь, впрочем, не видываемых, но знаемых по многочисленным описаниям знатоков и экспертов. Знали их силу и точные параметры. И почти математически точно просчитанную мощь неодолимой завлекательности. Нет, это были не сирены. Но и не то обольстительное пение, жаркое и зовущее, какое иногда доносится из верхних окон светелок и прочих унесенных ввысь девических жилищ. Не походило оно также и на придыхание, преддверие слов, которое производит высокая и пышная женская грудь в соседстве с обтянутым плотной тканью или упрятанным вглубь жесткой металлической кирасы, мощным терпко пахнущим мужским торсом. Нет, это был голос воздушный. Невесомый. Голос эфирной женственности, легко пропадавший и опять без видимых усилий объявлявшийся тут же, в той же самой точке, где любой и каждый, после ослабления внимания, снова сразу же обращал к нему внутренний, не обремененный глупой тяжестью взор и слух. Странный был звук. Томительный.

– Утопленница какая, – говорили глухие и нечуткие.

– Сам ты утопленница, – раздраженно возражали ему. – Не слышал, что ли, как утопленники воют?

– А я что? Я ничего, – оправдывался оплошавший, по тем славным и благостным временам еще смущавшийся и испытывавший почтение и уважение к возрасту и сединам.

– Помню, как старшая сестра графа, Антуанетта, утопилась. Жених ее тогда в Ерусалиме погиб. Года через два наши вернулись и привели его коня. Она обезумела прямо. Бросилась к скотине – страшно смотреть было. А потом к реке и туда головой. Вот она выла так уж выла! Густо, темно. Всякий раз в день смерти жениха, на Пасху, в солнцестояние и в день своего утопления. В те дни к реке никто не ходил, – рассказчика обступали группки молодых и неведающих местных поселенцев. Действительно, из вновь народившихся никто утопленницы уже и не слыхал. Все застыли в настороженном внимании. У некоторых, особенно юных существ женского полу, глаза расширены и рты полураскрыты. – Потом стало известно, что жених ее и не погиб вовсе, а просто остался в стороне сарацинской. На какой-то персиянке женился. Богатым стал. Большие земли ему отошли. Она и исчезла. Мы уж знаем, как утопленники воют. Тут другое. Тут высокое какое-то. От этого голова кружится. А от того – холод и дрожь.

Попытались определить точную локацию звука. Пошли на него. Он то усиливался, то пропадал. Снова возникал, явно нарастая по мере углубления в лес. Потом уже шли как по ровно натянутой струне. Даже головы иногда отстраняли, боясь порезаться или обжечься – такая сверкающая кристаллическая чистота и нарастающая прожигающая острота была в звучании. А потом разом пропало. Все беспомощно начали оглядываться. Осматриваться. Как щенки тыкаться в разные стороны, потеряв ориентацию.

Потом залаяли сопровождавшие умные собаки. Все оборотились в их сторону. Подошли. Отогнули жесткие упругие нижние ветки деревьев. На маленькой полянке, укрытой, окруженной невысоким, но густым кустарником, таким густым, что пришлось просто продираться сквозь него, отводя от лиц острые шипы, он лежал на траве странный, почти неузнаваемый, но, естественно, моментально узнанный. Он был недвижим, но не истомлен. Дышал спокойно и ровно. При появлении людей какая-то небольшая тварь прыснула в лес от его ног. Она скрылась так быстро, что никто не смог даже углядеть ее, а собаки прижались к ногам хозяев и не последовали за ней. Хотя тварь и была мелкой, однако очень уж как-то чрезмерно черной. Даже светилась как будто. Но подробности углядеть не удалось никому.

Пришедшие на значительном расстоянии обступили тело, образовав достаточно просторный круг. Не бросились к нему сразу, чего естественно было бы ожидать. Нет. Не припали головой к груди, прослушивая слабое биение сердца. Не забормотали сдавленно и поспешно:

– Давай, поднимай! Да подхвати же! Распусти, распусти шнурки. Воды, воды! Что? Нету? Так пошли, твою мать, кого-нибудь!

Нет. Стояли и молча смотрели на его спокойное, ровно окрашенное лицо, чуть-чуть придерживая друг друга раскинутыми руками – мол, не подходи близко. В небольшой высоте над ним сложностроенной конструкцией висел рой сероватых мух. Легко покачивающееся, словно носимое ветром в разных направлениях, прозрачное сооружение это представляло собой многоярусное подобие карусели, на каждом уровне которого вертелись и вращались мелковолосатые насекомые. Видны были их многократные, правда, ни к чему не приводившие попытки всем своим густым темным сборищем опуститься пониже. Затем существа попытались спутать уровни орбит и собраться вместе одной неразличимой плотной жужжащей неимоверной тяжести коллапсирующей массой. Это им почти удалось. Но неведомая структурирующая сила снова разогнала их по ярусам. Окружавшие поляну с удивлением наблюдали странно-осмысленные перемещения мельчайших тварей.

– Чтой-то они? – шепотом спросил кто-то. Ему никто не отвечал.

Рой, стремительно собравшись, исчез куда-то влево и вверх. Как не был.

Лежащий открыл глаза. Осмотрелся. Сел. Опустил низко голову, словно задумавшись о чем-то уж очень обременительном и ответственном, о чем не стыдно сокрушаться и суровому победительному мужчине в присутствии всегда готовых на шутку боевых товарищей. Поднял голову и посмотрел вверх. Над ним было пустынно, вплоть до прохладно-голубого вечереющего небесного купола. Он бросил взгляд чуть-чуть влево, прослеживая запечатленный в воздухе след отлетевшего роя. Ненадолго замер, в раздумье покачал головой. Затем придирчиво и внимательно осмотрел предстоящих ему. Ничего не объясняя, встал. Странно, но никто не потребовал, вернее, не попросил у него хоть каких-либо вразумительных объяснений по поводу столь внезапного его исчезновения и нынешней сосредоточенности. Все приняли это как должное, поняв и объяснив себе в необходимых для спокойствия души подробностях и терминах.

– Пошли, – произнес он как-то уж очень буднично, будто только что завершил с ними ничего не значащий обыденный разговор.

Все тронулись в обратный путь.

Рассказано, как было.

К

Уже под конец какого-либо длинного повествования

Молча сидели за низеньким стеклянным журнальным столиком, прозрачно и призрачно отражаясь в его поверхности. За окном, как и тогда, медленно смеркалось.

– Надеюсь, все понятно, – устало произнес Иван Петрович, окинув всех вопросительно-утверждающим взглядом, наклонив лицо к столику, снизу искоса всматриваясь в лица собеседников, словно изучая изменения, произошедшие с ними за последние несколько дней. А таковые были. Во всяком случае, прослеживались при внимательном наблюдении. – Времена, так сказать, иных деяний, – издал неловкий смешок.

Повисло молчание. Впрочем, не тягостное.

Сидящий глубоко в единственном просторном кресле Георгий глянул на него исподлобья. Он молчал все время разговора. В общем, как и все последнее время.

– Всему свое время, – интонации Ивана Петровича были вполне жесткими, но усталость чувствовалась в замедленных движениях и взгляде чуть прищуренных глаз с набухшими мешками под ними. Помолчал. Помедлил. Поднял глаза и начал как бы с самого начала. Сделал разъясняющий жест руками. – Если в нужной точке не накапливается критическая масса, ничего не происходит, – и стал изображать некую диспозицию из пачки сигарет, зажигалки и пепельницы, с резким стуком устанавливая каждый объект на стеклянную поверхность стола. – Вот, зажигаю спичку. – Зажег спичку. – Вынимаю сигарету. – Вынул сигарету. – Вынул. Закуриваю. – Закурил и затянулся. – Выкуриваю, – быстрыми затяжками на глазах у молча и внимательно наблюдавших за ним выкурил сигарету. Огляделся. Замер. Иронически улыбнулся. – Что это вы на меня так уставились? – Он сидел, скрестив не умещавшиеся под низеньким журнальным столиком крупные ноги в пошедших многочисленными складками от натуги темно-синих шерстяных брюках. Его крупное лицо функционера несколько порозовело от напряжения. – Выкурил. В пепельницу ссыпаю пепел. Уж извините за столь примитивный пример. – Иван Петрович стряхнул пепел и затушил сигарету. Несколько раз эдаким пластичным движением правой руки провел по воздуху, разгоняя дым. – Вот, сигарета, зажигалка, пепельница, дым. Все сложилось, состоялось.

Семеон откинулся на спинку поскрипывающего стула:

– Ну что тут непостижимого? Чапаева смотрел? – он криво усмехнулся, взглянув на Георгия. – Нелегко, конечно, сразу так отказаться, отучиться от приобретенного, так сказать, метафизического профессионализма. От командного профессионализма. Ведь мы команда? – он посмотрел на Машеньку. – А для чего он, этот, с позволения сказать, профессионализм, собственно, дан?

– Ты что, Георгий, не понимаешь? – заговорил уже Федор Петрович. – Однообразно побеждать и побеждать, что ли? Все – стоп! Поменялось. С момента твоей отмены, как к этому ни относись, роли распределены по-другому. А там, в глубине нужно исправлять, – несколько потух к концу своей эмоциональной тирады Федор Петрович.

Георгий почти яростно взглянул на него.

– Все надо точно и процедурно завершить. Посмотри, почернел весь! – Иван Петрович смотрел на Георгия в упор. Из окна наплывала густая полутьма, смазывая лица и не позволяя точно разглядеть их выражения. Окна были покрыты плотной патиной собравшейся на них влаги. За ней можно было бы предположить массу подглядывающих, подсматривающих, подхихикивающих юных лиц. Хотя, что они могли просмотреть сквозь непроглядную мутную пленку сырости? Да и их наличие там было вполне предположительно. Но нет, не так уж и предположительно.

Все предыдущие дни кто-то явно и назойливо обращал на себя внимание своим присутствием, правда, не могущим быть обнаруженным простым и прямым взглядыванием, разглядыванием окна. Но что-то поднималось и проплывало за стеклами. То припадая к ним, то удаляясь. Сливаясь с окрестными домами и домишками, мелко теснившимися внизу. Звон ближайшей церкви отгонял их. Но не надолго. Полуголые, они высовывались из окон противоположного дома. Переваливались через подоконник, приближали два веселых и смеющихся, удивительно похожих друг на друга молодых женских лица ровно к стеклам кабинета. Прямо-таки расплющивая о стекло носы, замирали в ожидании. Слышались легкие серебристые, правда очень уж приглушенные, звуки чьего-то подхихикивания. Вид подглядывающих был комический и ужасающий одновременно, если бы кто мог внимательно и в деталях разглядеть.

– Обрати внимание на уши. – Иван Петрович скучным процедурным голосом перечислял необходимое. Все бросили быстрый взгляд на его уши.

– Ты, Георгий, прямо как ребенок, – заскрипел стулом Федор Петрович. – Вон, кончики ушей, даже уже и не черные. – И не ошибся – кончики ушей, самые их кромки, разгоревшись, слабым красноватым свечением подрагивали в полутьме, как раскалившаяся тоненькая нить в лампочке накаливания.

Все молчали, только Машенька хихикнула под черным, покрывавшим ее до пояса, полупрозрачным покрывалом.

Иван Петрович с трудом приподнялся и выпрямился, загораживая окно своей крупной фигурой, отчего в комнате вообще ничего не стало видно. Его контур обрисовывался некой слабой аурой. За окном валил густой снег. В промежутках между снежными потоками покачивались какие-то неясные, но и неагрессивные человекоподобные крохотные образования. Иван Петрович потянулся рукой к простенку слева за спиной. Послышался щелчок выключателя. Ровный и неяркий свет нескольких встроенных в потолок ламп залил комнату голубоватым ненасильственным светом. Все обрело объемность и обыденность. Окно обратилось в черный провал. Свет струился с потолка и мягко растекался по всему помещению, отбрасывая легкие нефиксированные живые тени. В шкафах поблескивали золотым тиснением книжные корешки. Одна книга внезапно, как шумная птица, выпала из шкафа и, быстро пролистав страницы, упала на пол. Все вздрогнули. Иван Петрович, опережая сделавшего подобное же движение Семеона, подошел и поднял ее. Семеон понимающе улыбнулся. Иван Петрович посмотрел на открывшуюся страницу.

– Ну, вот, все сходится. Видишь? – не выпуская из рук, он протянул книгу Машеньке, пальцем отмечая какую-то строку.

Она, нелепо вытянув шею и странно вывернув голову, отчего сама стала походить на неведомую птицу, прочла. Молча оглядела всех.

– Теперь, – Иван Петрович с шумом захлопнул книгу, – твое время. Раньше, как заметил Федор Петрович, мы были командой. Теперь тебе одной. Ну, мы, конечно, пособим в чем можно. В чем дозволено, – усмехнулся он, задержавшись взглядом на ее чадре. – Мы, сама знаешь, мало что можем, – в голосе прозвучало несколько деланное самоуничижение.

– Вы мне еще понадобитесь, – не приняла его тона Машенька, под упорным взглядом Ивана Петровича быстро поправив сползавшую накидку. Иван Петрович неопределенно хмыкнул. Машенька быстро взглянула на него и перевела взгляд. – Про Семеона я уж и не говорю. Федор сам знает. – Семеон тихо кивнул. Федор не посчитал нужным подтвердить согласия. – Георгий, постарайся побыстрее разобраться со своими делами. Ты нужен будешь для небольшого инструктажа одного человека оглядела всех ровным и немного усталым взглядом. – Я буду держать вас в курсе дела и в случае необходимости потре:, попрошу вас исполнить кое-какие свои еще не завершенные дела и функции, – отсутствием ответа она, видимо, осталась вполне удовлетворена. В голосе звучала начальственная требовательность. Все молчали. Машенька откинула накидку и предстала перед ними своим почерневшим, но правильным, почти античным лицом. Портрет некоего черного паросского мрамора. Только на лице одного Георгия отразилось что-то. Он потрогал болезненные кончики потемневших ушей и поморщился.

– Понятно, – проворчал Федор Петрович и неожиданно зло почесал левую коленку, с трудом добираясь сквозь жесткую ткань темно-синих поношенных джинсов до зудящего места. Иван Петрович усмехнулся, как уходящий в отставку начальник, передающий дела молодому, но уже проявившему себя преемнику.

– С помещением я распоряжусь, – заключил он. – Просьба ко всем, без экстраординарных поступков. За вами много чего тянется. Рубите хвосты, так сказать. Внешние валентности убирайте медленно и не забывайте об экранировании. Оставляете только необходимые. Знаете, чем грозит форсирование, – перевел дыхание и оглядел сидящих. – Семеон, останься. Мы должны просчитать остатное и его покрытие.

Федор Иванович первым направился к выходу, резко припадая на левую ногу, обутую в огромный блестящий ортопедический ботинок. По ходу, проходя мимо Машеньки, фамильярно приобнял ее за плечи. Она, легко и чуть посмеиваясь, отстранила его и, опережая, первой успела выскользнуть из комнаты.

Этого достаточно.

Л

Действительно середина какого-либо повествования

– Да! Да! – бормотал он, пробегая вдоль глухих закрытых дверей, ворот, темных окон учреждений и контор в нижних этажах огромных, уже неразличаемых, наплывавших, как фантомы из сновидений, серых массивов зданий. Кое-где желтели, как подсвеченные аквариумы, отдельные, правильно-квадратно вырезанные в объемной темноте кубы маслянистого текучего света, внутри которых лениво, почти уже на остатней энергии бродили, вернее, плавали между столами редкие безразличные женщины. Они и сами почти светились этим ровным желтоватым светом. Как-то уж слишком замедленно открывали ящики. Переворачивали папки с бумагами. Замирали, вглядываясь. Исчезая из поля зрения, покидали комнату, задевая плечом раздутые черные пальто на вешалке, примощенной прямо у двери. Возвращались. Застывали, что-то припоминая. Недовольным лицом оборачивались на другую такую же тамошнюю обитательницу. Неслышно, но серьезно и даже несколько возмущенно отвечали, облитые все той же маслянистой светящейся консистенцией. Лица принимали напряженные малоприятные выражения. Следовал обмен неслышимыми, впрочем, легко угадываемыми репликами. Успокаивались. Во всяком случае, вид их становился умиротворенным. Долго молча сидели, вперив рассеянный взгляд в некую точку средостения стены и потолка. Неслышно вздыхали. Потом взор обеих разом обращался в сторону боковой, еще более залитой светом двери, откуда прямо вырывался сноп оживляющего сияния, как будто оттуда следовало ожидать пришествия Мессии. По крайней мере, новой спасительной идеи. Выгнув головы и даже немного привстав, заглядывали туда в неком, не угадываемом наружным наблюдателем, ожидании и напряжении. Хотя, естественно, все объяснялось весьма обыденно и прозаично – запоздалый телефонный звонок из соседнего помещения привлек их внимание или окликала задержавшаяся коллега:

– Я пошла, девочки. – Она просовывала голову в дверной проем и кивала сидевшим подругам. – Валька что-то кашляет, – говорила светловолосая голова, усеянная мелкими рыжеватыми кудряшками. – Опять садик на неделю пропустит. А вы что? Ключ не забудьте сдать. А то позавчера Наталья утащила, целый переполох был. Вскрывать хотели. Николай Николаевич весь день был как зверь.

– Она всегда что-нибудь такое выкинет. – Все трое понимающе фыркнули. – Помнишь, как годовые расчеты в Собез услала. Шуму было.

– А кто отыскал? – она выползала из-за двери всей своей крупной, недурно обрисованной фигурой. – Я как раз последней тогда к ней заходила и вспомнила, что она что-то там про путевки в Плес выясняла. Плясать бы нам на итоговом. Пока.

Уходит. Некоторое время пустота, образованная ее исчезновением, затягивалась мягким маслянистым светом.

А то местная вечерняя уборщица Марья Ивановна, гораздо большая специалистка по всякому высокому, нравственному и социально-идейному, чем по своей основной необязательной профессии, вплывает из той же соседней комнаты, пришаркивая шлепанцами и бренча выщипанной и расплющенной от долгого несменяемого употребления щеткой о ведро, откуда свисает неопределяемого, так называемого немаркого цвета тряпка – бывшая юбка. Или, скорее, огромные бледно-лиловые панталоны.

– Что, трясогузки, трепетесь? – ворчливо, почти изысканно-полушутливо обращается она к ним хрипловатым голосом, не поднимая глаз, пристраивая тряпку к щетке и опуская в ведро, полное мутной черной взбаламученной воды. – Мужики дома голодные сидят.

– Они в командировке, – отшучиваются моложавые женщины.

Искушенная Марья Ивановна недоверчиво поднимает на них глаза. Она слишком переполнена жизненным опытом, чтобы доверять подобным легкомысленным словам.

– Небось, ебутся всю ночь где-нибудь по баням, а вам мозги парят – командировки! Они все нынче по баням с ихним главным прокурором. – Голос Марии Ивановны обретает пророческую силу и убедительность. Действительно, Мария Ивановна следит за текущими политическими событиями. И делает соответствующие выводы. Женщины переглядываются на эту ее ничем не спровоцированную грубость. Мощные локти ее рук с закатанными почти до плечей рукавами халата, поддетой кофты и какой-то исподней рубашки прямо пылают от красноты. От всей ее фигуры при малейшем движении стремительно растекается волна жара. Женщины даже инстинктивно отклоняются, поглядывая друг на друга. Они пытаются загладить неприятную ситуацию, оставляя ее как бы незамеченной.

– Не видала мою пудреницу? – вроде бы небрежно обращается одна к другой.

– Ишь, мужики нонча с работы и на работу парами, – ворчит, сбавляя тон, Мария Ивановна. – А бабы брюки нацепили. Жопами толстыми вертят, – обе интеллигентные женщины снова напрягаются при слове «жопа». – Не разберешь, где баба, где мужик. Лижутся, как кобели крашеные. Особенно этот, как его:?

Женщины сразу понимают, кого она имеет в виду. Они тоже по вечерам и в воскресные дни смотрят телевизор. Целуется, ну и что? Телевизионных передач море. Бывают разные – интересные, не очень интересные и вовсе не удачные. Многое им самим не нравится. Например, как совсем уж исхалтурился Якубович. Или, наоборот, какой вчера симпатичный и, главное, умный был Парфенов. Но чего требовать от простой, хоть и искренней, непродвинутой старой женщины? Так-то она добрая, незлобивая. Она ворочается огромным неповоротливым телом. Гигантскими красноватыми пальцами выжимает в ведро половую тряпку. Со стороны может даже показаться, что душит там кого-то. Перекручивает тоненькие, беззащитные, нежные шейки. Но нет, нет, о чем вы, бабоньки?! Это совсем не журчание вытекающей тоненькой струйкой крови, а звуки выжимаемой из тряпки мутной, перемешанной с мелкими щепками, песком и крошками, грязной воды. Мария Ивановна же продолжает:

– Где ни попадя ебутся.

Женщины не выдерживают и улыбаются. Тоже ведь – русские бабы, с детства привычные ко всему такому.

– Сама-то, небось, Марья Ивановна, по молодости, ой, гуляла, поди.

– Гуляла, гуляла: Нигде не гуляла. Вот внук мой серьгу в ухо, как девка какая, нацепил и бегает. – Это она про внучатого племянника, внука своей сестры. Сама она бездетная и незамужняя. Не случилось. Может, оттого и несколько неадекватна в оценке самых простых жизненных ситуаций. Чересчур уж сурова в суждениях. – Чего скажешь, отвечает: – Все так! – А если все мордой о стенку колотиться начнут, тоже будешь? – А зачем им колотиться-то? – отвечает. – Тьфу, – качает головой. В каком-то смысле и она права.

У нее есть сестра. Изредка она подменяет Марию Ивановну. Она такого же роста и телесного склада. Такого же костистого покроя, но более веселого нрава. Всегда что-нибудь приятное скажет, не то что суровая Марья Ивановна. Иногда прикрикнет на сестру. Та покорно сносит – младшая все-таки.

Когда они рядом, то можно представить, как в молодости, красивые, зубастые, полногрудые, стояли на крыльце сельского бревенчатого родительского дома, залитые желтоватым светом заходящего солнца. Они прижимаются друг к другу и молча улыбаются, не отвечая на грубые шутки проходящих мимо парней. А шутки у наших парней известно какие – похабные. Но шутки. Смешно. И они смеются. Прикрывают тыльной стороной ладони рты, даже отворачиваются, вроде как шокированные и смущенные, но смеются. А потому что смешно. И парни. И лето. И молодые ведь. Тонкие крепдешиновые цветастые платья легко облегают их под нежным налетающим с близких полей пахнущим сеном и поздними цветами ветром. В Звенигороде. На Посад. В виду дальнего краснеющего на противоположном берегу монастыря. И вроде бы звон доносится. Нет, нет, это только кажется. Звоны давно отменили. Запретили. Там нынче никакой не монастырь, а собраны всякие инвалиды-калеки. Что-то с ними делают, перевоспитывают, преобразуют. Кто знает? Сестрам до этого дела нет. Они молодые. Они стоят на крыльце родительского дома и щурятся на заходящее слоящееся местное негубительное солнце. Изредка оборачиваются друг к другу и надолго замирают, всматриваясь в глубину такого похожего, почти своего, соседнего сестринского лица. Потом снова оборачиваются в сторону низкого слоящегося солнца. Щурятся улыбаясь.

– Я и говорю, – вздыхает Мария Ивановна. Поправляет косынку на голове. Без всякой связи с предыдущим, обращается к подружкам: – Коли такое дело, и вы гуляйте, – разрешает она им. Хочет добавить что-то простое и прямое, грубоватое. Но удерживается, поджимает губы, качает головой.

Женщины озабоченно копаются в своих изящных сумочках, выгребая на стол весь известный нехитрый женский скарб – пудреницы, губные помады, зеркальца, тушь, гребенки, – пытаясь что-то отыскать там. Длинными пальцами с ярким маникюром осторожно разгребают высыпанную кучу. Отыскивают и беспорядочно отправляют все вываленное обратно в сумочку. Что с них взять – женщины!

Одна из них покачивающейся походкой подходит к окну, застланному для нее наружной непроглядной тьмой, как серебряной амальгамой задней стороны таинственного зеркала, скрывающего все отошедшее. А также и то, что буквально через минуту может явиться, ворваться, проломив тонкую охранительную стенку экранирующего серебра. Беззвучно вторгнуться! Обхватить неоформленными, похлюпывающими, растекающимися щупальцами и липкими присосками! Приклеиться! Присосаться! И начать вытягивать так необходимую для собственного пополнения и бытия человеческую слякоть, муть и тьму.

Женщина подошла к окну. Она поежилась от озноба:

– Что-то дует.

Помедлила, всматриваясь в отражающую темень. Дальним серым фантомом перед ее глазами Марья Ивановна, бренча ведром и щеткой, покидает помещение. Отметив это про себя, женщина вынула из сумочки губную помаду и почти прижимается к стеклу. Подбирая пухлые губы и пожевывая ими, начала жирно раскрашивать, подправляя рисунок оттопыренным средним пальцем правой руки. Пробегающий застыл снаружи, глядя на это чудо.

– Я сам виноват! – продолжает он вести мучительные переговоры с самим собой. – Ну, виноват – значит, виноват. Чего уж тут?

Женщина за окном, чуть склонив набок голову, сдвинула брови и внимательно сузила глаза, заподозрив что-то. Она внимательно вглядывается в темноту. Так обычно снизу, из наполненной ванны, оперевшись двумя напрягшимися руками об ее скользкие края и высунувшись наполовину из воды, вглядываются в маленькое, узкое, чернеющее под потолком окошечко, где мелькает испуганное лицо подростка, взобравшегося на сложное сооружение из стола, стула и табурета, с риском для жизни и для своей и общесемейной коммунальной репутации, дабы подглядеть не очень-то и сокровенную, уже немало потраченную годами женскую наготу. Но нагота! Женская! А может, это и старикан из дальней комнаты, упрятанной за кухней у самого черного хода. Старый-старый, а шустрый! Знаем мы этих якобы старикашечек! Только слышно, как с грохотом сыпется гора табуреток, наставленных пирамидой на кухонный стол прямо под окошком. Так и инвалидом недолго остаться! И в тот самый монастырь отправиться. И быть там избиваемым с нечеловеческой силой до состояния полнейшего преображения плоти в дух и чистое свечение.

Вот и сейчас, исполнившись некоторой озабоченности, она вглядывается в непроглядную наружную тьму. Отпрянула от окна и что-то испуганное, правда, неслышимое отсюда, проговорила подруге. Та, оторвавшись от бумаг, на расстоянии эдак строго, даже грозно взглядывает в сторону окна. Прохожий замечает и отскакивает в темноту.

– Корреляция, корреляция! – делает шаг вперед. Шаг назад. На улице холодно. Мерзнут руки, ноги, уши. Но мерзнут как бы отдельно, телесно. Сознание этого не фиксирует.

– Собственно, это как эффект симпатической магии, – бормочет он пространно и назидательно, как в долгом и нудном разговоре. И убегает куда-то со словами: – Не магия, не магия, не магия!

Редкий, случайно попавшийся в это позднее время прохожий метнулся в сторону:

– При чем тут я?

Женщина все приглядывается к окну. Непонятно, есть там кто-нибудь? Или причудилось? Просто привиделось в черной амальгаме естественно-природного зеркала. И в домашнем-то, бывает, вдруг мелькнет нечто за спиной недолжное, необусловленное, неоговоренное. Оглянешься – нет никого. Смотришь снова в зеркало – вот оно, стоит с серым бескачественным лицом и шепчет пепельными губами:

– Не надо! Прошу тебя, – но уже рука оторвалась от правого плеча и движется по направлению к левому.

Женщина почти носом утыкается в стекло и говорит дрогнувшим голосом:

– Там кто-то есть.

Подруга несколько утомленно вздыхает на привычные почти инфантильные фантазии и капризы подруги. Лениво подходит к окну, утыкается в него носом.

– Там был мужчина.

– Что-то тебе мужчины стали мерещиться, – в голосе ее промелькивает интонация снисходительного и даже несколько, можно сказать, глумливого превосходства. Но подруге не до различения подобных тонкостей, которые в другое время стали бы непременным предметом ее переживаний и обдумывания достойных ответных маневров.

– Был! Лицо бледное.

– Ну да. Изо рта такие вот клыки торчат и пламень вырывается.

– Ты не веришь, не веришь! – почти сразу же привычно впадая в отчаяние, переходя на истерический тон в невозможности что-либо кому-либо объяснить и доказать, произносит бедная женщина. – По телевизору вчера рассказывали про одного из какой-то секты. Он всю семью зарезал, расчленил и в морозильник засунул. У них ритуалы какие-то мистические. По ОРТ показывали. Про какой-то монастырь. Там при коммунистах калек собирали и избивали до полусмерти. Электричество из них хотели получить.

– А атомную энергию не хотели? Из них ничего, кроме говна советского, не получишь и не выбьешь, – цинично и даже зло замечает собеседница. – И то в ограниченном количестве. Больше килограмма в одни руки не давать. При чем тут секты? Это же вечно у нас. Страна такая. Народ такой. Вроде бы вот всякий раз начинается культура, западная мода, цивилизация: И опять все проваливается в местную жуть и дикость. Вот у одного моего знакомого брат-шизофреник. Сестра ему все про каких-то шаманов, воронов да про чернотку твердила. Нет чтобы цивилизованно лечить в онкологическом или психиатрическом центре. Естественно, помер. Господи! Это все для Марьи Ивановны. Какой все-таки дикий у нас народ!

– Не знаю, не знаю, – обиженно замолкает собеседница.

– А чего тут не знать-то? Пойди на улицу да проверь. Может, увидишь, что рога отпали. Сувенир будет. Мужу подаришь, – иронизирует она. Подруга нехотя улыбается. Смешно ведь все-таки – рога мужу подарить.

На этой двусмысленной шутке и заканчивается глава.

М

Главная часть какого-либо повествования

– Так все и было, – подтвердил Иван Петрович. Чуть сдвинул в сторону мощный канделябр, слепивший его и погружавший во тьму собравшихся за длинным тяжелым деревянным столом в низком сводчатом помещении. Размер помещения, почти полностью погруженного во мрак, только угадывался. Что-то просторное, гулкое, каменное. Подвальное.

Иван Петрович огляделся. Хотя что было разглядывать-то – все знакомые. С некоторыми бок о бок, не останавливаясь, не задерживаясь ни ни миг, и состарились. В их памяти он жил многослойным наложением образов юноши с вьющимися сильными львиными локонами и серьезного мужа со шрамом через всю левую часть черепа, давно заросшим теми же самыми, но чуть поблекшими, посеревшими волосами, и вот уже: Они взглядывали на него и усмехались, отгоняя от себя ненужные, но все еще будоражащие видения молодости. Ну и, конечно, конечно, помнили друг друга мальцами, подростками. Хотя уже так невнятно, недостоверно. Вроде бы не они ночью, скованные страхом, группкой пацанов с собакой, путавшейся под ногами, пробирались к реке выглядывать возле крайнего Симоновского сарая утопленницу и русалок. И выглядели. Те выходили из воды скользкие, струящиеся, все время оглядывающиеся с непонятной улыбкой и поблескивающей влагой несфокусированных глаз. Склоняя голову, отжимали на темную траву длинные льняные прямые волосы. Еще пристальней приглядывались к удаленному сараю. Прямо как местные ядреные купальщицы вослед убегающим по высокому речному склону молодым деревенским шутникам либо шустрым и ехидным старичкам.

Онемевшие мальчишки в сарае, подрагивая, жались друг к другу. В то же самое время и удерживая друг друга, преодолевая некое непонятное влечение прямо сейчас броситься в толпу этих уклончивых дев, неразличимых как сестры. Двое из них отделялись от толпы и, покачиваясь, совсем близко подплывали к сараю. Светящиеся, или легко подсвеченные, они плыли поверх невидимой травы, наклонив вперед головы, вглядываясь во тьму. Обнимая друг друга, легко посмеивались. Тельца ребятишек холодели, опускаясь до температуры этих обманчивых дев. Никто из мальчишек, но и никто со стороны не мог даже точно определить тот самый момент, когда встречное желание броситься в губительные объятия обольстительных скользких обнаженных женских тел овладевало всем существом. Некоторые и бросались. Что с ними сталось? Кто уж теперь упомнит тонкие подростковые фигурки, истончавшиеся до простого скромного темного вертикального надреза в сумеречном синеватом воздухе. Все остальное как-то поблекло, истаяло в памяти. Но сама река тогдашнее смутное вскипание ее поверхности ровно посередине, как раз напротив замка, сбоку от главного холма – помнится во всех деталях.

Изредка открывавшаяся дальняя боковая низкая дверка впускала стремительную струю сквозняка, прохладно, почти не касаясь лиц, обегавшего присутствующих и колебавшего пламя свечей, выхватывая из темноты блики металлического одеяния. Было мрачновато и в то же время празднично как-то. Исполнено ожидания некоего. Кого-то вызывали. Тот либо шел, либо отнекивался. Дверь снова захлопывалась. И все опять погружалось в спокойное, даже торжественное рядом-стояние, если можно так выразиться, мощной тьмы и легкого света. Стояние лицом к лицу. Снова отворялась дверь. И все опять приходило в неясное движение и шевеление. Казалось, огромная стремительная и упорная черная кошка вцепилась в страдающего, истекающего пурпурной кровью золотого оленя. Волочится за ним, медленными усилиями мощных перебираемых лап подбираясь к горлу. Он тащит ее и свое слабеющее прекрасное тело на передних стройных подрагивающих ногах в последних предсмертных попытках вырваться из мягких обнимающих и нежно усыпляющих лап. Задние же ноги страдающего чистого белоснежного существа уже безвольные и парализованные, словно их уговорили, тяжело тащатся по земле, прибавляя свой тяжкий мертвый вес к невесомости кошачьего упругого тела. Дикость! Ужас!

– Семеон был из тех старцев. Из первых, – Иван Петрович окинул всех медленным взглядом, замечая постаревшие лица своих одногодок и останавливаясь на молодых, возбужденных, благодарных. Благодарных ли? – Мне мой учитель Марий рассказывал. Тоже из сильных старцев. Я тогда совсем юный был. В те времена молодым гораздо меньше позволялось, – он взглянул, не как ожидалось бы, в сторону молодых и порицаемых, но в сторону старых и понимающих. Те склонили согласные головы. – О Семеоне все знали. Сейчас столько не живут. – Он помолчал. – За неделю до того, как отойти, отец Кирилл, мир праху его, – Иван Петрович перекрестился, все последовали его примеру, – назвал имя. Присутствовали только старцы. Молодым тогда подобного не позволялось, – повторился он, покачав головой. – Мне все пересказал отец Марий, тоже давно отошедший, мир праху его. – Иван Петрович снова несколько раз перекрестился и пробормотал какие-то неясные слова. На сей раз лишь некоторые последовали его примеру. – Он был молодой. Ну, по нынешним понятиям молодой. Его, естественно, не допустили. Он все потом узнал. Он был моим духовником. Как-то отозвал меня и сказал: – Помнишь отца Кирилла? Перед тем как отойти – Господь, упокой его душу! – он назвал имя Семеона и вызвал к себе. Что там говорилось, я не знаю. – Иван Петрович замялся, огляделся.

– Иван Петрович, а правда, сказывают: – раздался из темноты почти девический голос. Иван Петрович вздрогнул, мгновенно узнав его. Опустил голову, переждал. Пригляделся. Рассмотрел маленькое узкое овальное лицо с большими черными глазами, фронтально освещенное, словно вырезанное по краям из общего мрака не столько светом, сколько его собственным пристальным вниманием.

– Что сказывают? – наклонился Иван Петрович в сторону вопрошавшего. Волосы того сбегали блестящими водяными струями на широкие плечи, покрытые тяжелыми металлическими накладками. И волосы и металл взблескивали одинаковыми маслянистыми мерцающими бликами.

– Сказывают, что Этого, сторожившего каждое слово, обманули. Отец Кирилл уже не должен был называть ничье имя, но он назвал заранее и упредил? – что-то вполне невнятное произнес рослый юноша.

– Раз сказывают, значит, сказывают, – неопределенно ответил Иван Петрович. Никто так и не смог понять реальности описываемых юношей событий. Но и не посмел вмешаться в его смутный разговор со старшим.

– Значит, все могло быть по-другому? – настаивал молодой человек, для пущей убедительности своих юных неубедительных слов встряхивая гривой вспыхивающих волос.

– Не знаю, не знаю, – уклонялся от ответа Иван Петрович. Да и вообще, непонятно, что можно было ответить на подобное маловразумительное поминание возможности неких неидентифицируемых событий.

– А еще: – начал было юноша, но Иван Петрович, подняв руку, остановил его. Огромная тень от руки покрыла почти весь потолок низкого помещения, попутно затемнив и лицо юноши.

Собственно, и основательно напрягши память, он вряд ли мог ответить что-либо более конкретное и внятное. До него самого подробности доходили боковыми слухами, недомолвками и молчаливыми жестами разведенных в недоумении рук. Хотя, конечно, все было всем известно.

Таких мощных старцев, как Кирилл и Семеон, нынче уже не существовало. И не существовало вовсе не по причине измельчания человеческой натуры. Просто иное назначение времен и людей. Сохраняемая старцами ничем не обеспокаиваемая цельность должна была уступить место внешним борениям и многочисленным противостояниям.

Семеон последний, кому было дано и предназначено удерживать внутри. Кирилл перед смертью, явно слабея и не имея уже сил, призвал к себе Семеона. Сказал всем выйти, оставить их одних и рот в рот передал на хранение. Никого при том не присутствовало, но отец Марий знал все в подробностях и пересказал Ивану Петровичу.

Мощь старцев была такова, что они могли удерживать Это внутри себя в соразмерном себе весе и длине. Оно по своей ярости и непредсказуемости доставляло немало беспокойства старцам, постепенно подтачивая их на удивление крепкий, сопротивляющийся долголетний организм. Так что процесс передачи рот в рот происходил достаточно часто (ну, часто относительно непостигаемой, непредставимой ныне длины их земной жизни) и задействовал бесчисленный ряд соучастников. И вот обрывался на Семеоне. Семеон не посвящал Мария в подробности гигиенических, медитативных и молитвенных процедур, так как подобное уже было никому не дано, несмотря на немалый, примерно такой же, как и у самого Семеона, срок отпущенной ему жизни. Некоторые же гигиенические процедуры вообще не имели в дальнейшем никакого смысла, так как на Семеоне обрывался и ряд сложных гендерных телесных воплощений. Семеона до самой кончины это существо изводило чрезмерно. Гораздо дольше, мучительнее и отвратительнее, чем его более приспособленных предшественников. Времена истончались. С ними истончался и человек, даже к тому приспособленный и предопределенный.

Из келии Семеона доносилось нечто невероятное – рев и рык. Вопли и взвизгивания. Все боялись приблизиться, так как были предупреждены о недопустимости подобного. Но по ночам всякий замечал обок себя многочисленные покачивающиеся фигуры в серых балахонах – насельники монастыря молча, в нарушение запрета, распластываясь по стенке, как тати некие, крались к келье старца. Но лишь приближались, дикие звуки смолкали, и слышался спокойный, чуть потухший и устало-женственный голос Семеона:

– Идите по кельям.

Все неслышно, как летучие мыши, разлетались по своим маленьким помещениям, чтобы опять, при первых же неисповедимых звуках, медленно двинуться в сторону кельи старца.

Да, чудище премного мучило Семеона. Премного. То шевелило мощным когтистым хвостом в заду, в прямой кишке старца, и тот вскидывался от мгновенных прободений, прожигавших все тело наподобие электричества. То пыталось просунуть свою мерзкую голову в горло Семеона, и тот в припадке удушья, весь покрасневший, с выпученными глазами, как мучительный царь Иван на картине неведомого старцу Репина, валился на пол, сам уже выкликивая что-то невнятное и почти бесподобное. То продавливало изнутри с двух сторон грудь, и когти натягивали кожу в виде огромных набухших сосцов. А то переворачивалось внутри старца, заставляя его прямо-таки разрываться от боли. И следом уже пыталось протиснуть тонкую вытянутую птичью морду сквозь узкий морщинистый зад страдальца. Высовывало жесткий костяной клюв и два острых черноугольных глаза. Сквозь завесу грубых, но обветшавших почти до прозрачности одежд быстро окидывало хищным взглядом нехитрое, тесное и высокое каменное помещение многолетней обители Семеона. На мгновение высовывалось из-под слабых монашеских одеяний и быстро скрывалось назад. Покачнувшееся от воздушного порыва пламя свечи взблескивало в его глазах и на острой кромке клюва. Да, раньше ему подобного не позволялось. Теперь, видимо, ему тоже надо было подготовиться к новому модусу своего бытия. Старец это понимал. То есть он страдал, в отличие от своих предшественников, не только телесно, но и в предчувствии необъяснимого и неугадываемого будущего. Мощная тварь остро оглядывала все вокруг. Скрывалась и следом гибким и острым хвостом уже разрывала горло Семеону. Тот валился на пол, заливая хитон и пол обильной внутренней кровью, и кричал диким голосом:

– Не подходите. Идите по своим кельям! – и все опять неслышно разлетались.

Иногда видели старца, покидающего стены своей кельи, высокого, худого, покачивающегося, с темными запекшимися пятнами на ветхой, служившей ему почти от самых его юных дней, сутане. Он брел, не видя никого, по направлению к большому камню, поместившемуся в центре невеликого, огражденного высокими кирпичными стенами монастырского садика. Брел медленно и покачиваясь. Добредал. Высоко задрав сутану, ложился на него горячим, прямо пылающим телом и долго отдавал ему свой жар, впитывая от черного камня вечернюю прохладу и успокоение. Во всех движениях его истончившейся и истомленной фигуры было что-то прямо-таки девически изящное.

На том же камне и находили его спящим. Оставляли на несколько дней, не решаясь потревожить. Просыпался он сам, остывший и расслабленный. Прислушивался к себе. Там было тихо и безлюдно. Как-то необъяснимо прохладно, без всяких явных признаков посторонней жизни. Это его беспокоило. Он быстро оглядывался, успокаивался, положив сухую руку на опавший живот. Долго сидел на камне, не находя сил подняться. Щурился на солнце и ласково кивал как бы случайно проскальзывающим мимо монахам. Стоял ясный тихий солнечный день. В колодце сада пели птицы и шевелились многочисленные существа. Старец поворачивал голову, и птицы смолкали. Он ласково улыбался, кивал им головой, и они снова заливались невыносимо звонкими голосами. К ногам старца прибивалась мелкая и трудно углядываемая тварь. Во всяком случае, поукрывшиеся за внутренней колоннадой не могли точно рассмотреть ее. Семеон, с трудом наклонившись, гладил ее и что-то наговаривал на ухо. Она исчезала. Семеон поднимал голову, птицы снова замолкали. Стояла звенящая тишина, давившая уши почище беспрерывного многочисленного беспорядочного птичьего гомона и металлического звона насекомых. Семеон согласно кивал головой, птицы и насекомые снова принимались за свое. Он поднимался, уходил к себе и запирался там на месяцы.

Как рассказывал Марий, перед смертью Семеон позвал его и сказал, что отныне начинаются новые времена, в которых он уже не жилец. Что сейчас выпустит это существо на волю. Что так велено ему и попущено тому. И самое странное, поведал Семеон, существо разделится на некую женскую сущность и на Дракона, неким образом (он никак это не пояснил) воспроизводя как бы раздвоенность организма самого старца, всех предыдущих старцев и вообще несовершенство человеческой натуры. Подобного и вовсе уж было не понять. Конечно, само несовершенство человеческой натуры очевидно и неотрицаемо. Все прочее же звучало вполне невразумительно. Однако Марий и не пытался что-либо пояснить.

Поскольку Марию было лет, как мог предположить Иван Петрович, 200–250, то выпустили существо наружу где-то лет 180 назад. Мало кто ведал про странную и путаную взаимосвязь событий, вовлекших, связавших в одну проектную последовательность сильных старцев и это существо. Однако завершающие события виделись старцу в иных пределах, в окружении совсем других строений – огромных и почти мегаллических, заселенных огромным количеством народу. Марий повествовал весьма смутными словами, сам, видимо, не до конца понимая смысл ему примерещившегося. Вернее, явленного. И не понимал не по причине слабости разумения, но по причине непрозрачности, даже почти тотальной отъединенности удаленного временного эона.

Так вот, Семеон призвал Ивана Петровича, пересказав, как знал и как было. Внимательно поглядел на озабоченного ученика:

– Не поймут. Или поймут превратно. Во зло и собственное удручение. Важно не впасть в ожесточение, ярость исполнения долга и не форсировать. Терпи и будь внимателен, – перекрестил Ивана Петровича, ушел к себе и больше не выходил. Там и нашли его остывшее, худенькое, невесомое и не тронутое порчей тело.

– Не знаю, не знаю, – повторил Иван Петрович и быстро взглянул на юношу, явно если не обо всем, то о чем-то важном и неотвратимом догадывавшегося. – Я был молод. А тогда молодым немногое дозволялось, – ничего не объясняя, объяснил он и оглядел окружавших, останавливаясь взглядом на своих старинных приятелях. – Холмы, вы сами знаете, здесь какие. Мало ли чего я могу сейчас уже, постфактум, надумать. Феодор не даст мне соврать. – Иван Петрович обратился в сторону пожилого сумрачного мужчины, который, в отличие от многих, не блистал металлически-облегающими облачениями. Его худощавое тело было помещено внутрь грубого просторного холщового одеяния. Молчание восприняли как подтверждение. – Бродили мы по ночам на речку. Дело понятное. Тут из нас немногие остались. – Иван Петрович огляделся, пытаясь выявить еще кого-либо, кроме Феодора. Но в окружающей обманчивой полутьме никого обнаружить и не смог. – Феодор, что, никого и нет? – Тот по-прежнему молчал. Зала полнилась пожилыми и просто старыми людьми вперемешку с молодыми и совсем юными, плотно обсевшими длинный стол.

– Так что вам-то лично было, Иван Петрович? – настаивал юноша.

– Я и говорю, бродили мы ночами к реке. Холм тогда только-только снова ожил. У него периоды, с небольшими там смещениями, связанными с некоторым запаздыванием, в 30–35 лет. По длительности жизни старцев – пустяк, не время. А для нас – целая жизнь. Вот и суди, что можно углядеть в пределах одной жизни.

– А правда ли, что там нечто женское:? – снова объявился юноша.

– Это известно, – резко оборвал его Иван Петрович

– Я имею в виду нечто изначально-женское.

– Ладно, поговорили, – возвысил голос Феодор.

Иван Петрович проговорил что-то негромкое, что расслышать мог только Федор. Ну, еще разве двое-трое по соседству.

Иван Петрович и Феодор разом огляделись, но ничего не смогли обнаружить в обволакивающей тьме. Повисло долгое молчание.

Дверца опять отворилась, оттуда потянуло тяжелой сыростью и раздался странный, даже зловещий вой. Никто не шевельнулся. Только зашатались тени. Забликовало редкое металлическое убранство, да легкое воздушное дыхание стремительно обежало все лица. Дверь снова затворилась. Двое, помедлив, приподнялись, придерживая длинные мечи, застучали по ступенькам коваными подошвами и полурастворились в сумраке. Не покидая зала, приоткрыли дверь и просунули наружу круглые головы. Как обезглавленные. Осторожно вышли во двор. На улице стояла глухая осенняя пора. Дождя не было. Но воздух был засеян крупными висящими каплями. Вышедшие, не очень-то удаляясь от двери, постояли, повертелись, пуская пар изо рта в холодный, сырой, зависший воздух. Перекинулись парой слов. Повернулись и, наклонившись перед низкой притолокой, вернулись обратно в помещение, возвратясь в хранящую полнейшее молчание и тревожно ожидающую аудиторию. С грохотом захлопнули дверь.

– Там вдалеке что-то, в холмах. Ветер, наверное.

Все переглянулись. Опять замолчали.

– Так и было, – твердо, даже резко завершил Иван Петрович. – Холмы, вы сами знаете, здесь какие. – Феодор на этих словах утверждающе кивнул головой, наклонился и что-то прошептал Ивану Петровичу. Тот поднялся и, инстинктивно пригибаясь под нависавшими сводами, достаточно все-таки высокими, направился к выходу и первым вышел из помещения.

Так окончилась глава.

Н

Какая-нибудь вставная часть какого-нибудь повествования

– С Марией что-то? – Федор Михайлович один из немногих знал про Марию. Истинную суть и смысл ее присутствия здесь. Так-то ее знали многие.

Он встал из-за стола. Побарахтавшись в рукавах, надел серый в мелкую полосочку легкий летний пиджак, висевший на спинке стула. Постоял, поводя покрасневшей шеей, оправляя тесно затянутый темно-синий галстук и жесткий воротник светлой рубашки. Подошел к окну

Он был старомодной советско-антисоветско-либерально-демократической закваски. Любитель литературы и литераторов. До недавнего времени – исключительно неофициальных, андерграундных. Во времена самиздата прочитал практически все, вышедшее из-под печатной машинки в виде малоразличаемых экземпляров, или слепых коробящихся фотокопий, проносившееся мимо стремительным нескончаемым потоком. Сам способствовал распространению и пропаганде свободомыслящих взглядов и идей, оставаясь по вечерам в институте, тайком, посредством институтской печатной машинки копируя какие-то малоразличимые письмена на ветхой папиросной бумаге. Был он молод. Романтичен. Был антисоветчиком. Был аспирантом. Затем и МНСом. В том же самом институте, уже в нынешние времена, благосклонные к бывшим протестантам и оппозиционерам, объявился руководителем.

А тогда по причине помянутого беспрерывного и бессистемного потайного чтения у него были неприятности В 68-м чуть не вышибли из аспирантуры за некорректные высказывания по поводу чешских событий. Потом уже вызвали в малолубянский кабинет и подробно расспрашивали про подоспевший о ту пору «Архипелаг ГУЛАГ»:

– Вы видели книгу?

– Какую книгу?

Расспрашивающий с внешностью положительного усталого героя древнесоветских фильмов досадливо морщился, внимательно всматриваясь в лицо перед ним сидевшего. Не отрывая взгляда от моложавого еще тогда Федора Михайловича, левой рукой открыл невидимый Федору Михайловичу ящик стола. Склонившись, покопался. Достал и выложил на стол толстенную книгу. Федор Михайлович моментально узнал ее.

– Теперь, когда вы мне ее показали, – сделав упор на «вы», легко и честно, хотя и не без ехидства, ответил он. И вправду, у него была машинопись.

– А машинописную копию? – словно читая мысли, спросил допрашивающий.

Федор Михайлович судорожно начал перебирать в уме ответы, что отразилось на его лице неестественной застылостью.

– А по какому делу меня вызвали?

– Брошюру Альбрехта прочли? – спокойно парировал усмехнувшийся следователь. – Федор Михайлович, мы же с вами немолодые, серьезные люди. А? – дружественно улыбнулся, прямо поглядев в лицо Федору Михайловичу. Он был прав – Федор Михайлович уже немолод, хоть и выглядит чрезвычайно моложаво. Естественно, можно было бы предположить, что серьезен. – Мы ведь не враги. У нас с вами одна страна, одно место жительства. – Помедлив, более вкрадчиво добавил: – Одни идеалы и цели. – Вгляделся в лживое и нервное лицо Федора Михайловича, устало опустил голову и замолчал.

Видно было, что разговор ему досаден. Явно не доставляет удовольствия. Хотя, кто знает причины и поводы для удовольствий и неудовольствий непростой, неоднозначной человеческой натуры. Одному доставляет ни с чем не сравнимое наслаждение спасать некую, совсем ему даже чужую девочку от, казалось, неодолимой болезни. Она выздоравливает, и оба радуются. Он дарит ей много игрушек и среди них огромного, несоизмеримого с ростом самой девочки, плюшевого медведя. Девочка замирает от счастья под умиленными взглядами небогатых родственников, окружающих ее и благодетеля. И в довершение невероятно счастливой истории она получает от незнакомца все его несметное состояние, отписанное по смерти.

А кому-то ни с чем не соизмеримое наслаждение есть в выкручивании суставов и выдергивании мелких мышечных волокон из всевозможных болезненных точек человеческого тела. Той же самой девочки, к примеру. А заодно и ее доброжелателя. А что? Подобное описано во всех подробностях и с многообразными восторгами во многих книгах. Это уже их отдельное удовольствие, описателей. И таких немало. А некоторых хлебом не корми, но дай им медленно, часами, днями, месяцами, нудно кружить, незаметно снижаясь над завороженной, почти уже загипнотизированной этой медленностью и рутинной неумолимостью жертвой. Вот она уже сама почти в улыбке подается чуть-чуть вперед, навстречу распахнутой, мерцающей яркими лакированными присосками полости. Наклоняется, наклоняется в пурпурно-малиновую, пылающую, переливающуюся всеми оттенками от ярко-оранжевого до глубоко-фиолетового: Ну, это чересчур уж красочно. Все проще. Обыденнее. Серее. Рутиннее, что ли.

– Федор Михайлович, я же задаю вам нехитрый вопрос: видели ли вы, именно, просто – видели ли машинописный вариант «Архипелага ГУЛАГа»? – следователь, болезненно морщась, потирает двумя пальцами левый висок. Видимо, мгновенный болевой укол или прострел. Чуть даже бледнеет.

– Как-то раз, давно, – мямлит Федор Михайлович, чувствуя одновременно и облегчение. И в то же самое время отвращение к самому себе. Но никакого заготовленного спасительного ответа не было. А на: – Нет! – он не мог решиться просто по мучительной внутренней неловкости при малейшей необходимости даже во вполне невинной лжи. Такой вот нелепый характер. На гордый же ответ: – Да, видел и читал! – не было сил. Он продолжал бормотать. – Может, не видел. Может, что-то другое было, – жалко и неубедительно лепетал он. То есть, как говорится, поплыл.

– Видели, видели, – допрашивающий поднял голову и с прищуром Марка Бернеса закурил сигарету. – Курите?

– Нет, нет, – поспешил ответить Федор Михайлович. Он действительно не курил, но не хотел, чтобы это выглядело неким вызывающим жестом. – Никогда не курил, – суетливо объяснял он с оправдывающейся интонацией.

– И правильно. Сам вот все не могу избавиться, – доверительно делится он с Федором Михайловичем своими нелегкими проблемами. – Так читали?

– Я же сказал, что не помню, эту ли рукопись видел или другую.

– Помните, помните. К чему эти глупые игры? – следователь нагнулся над столом, и сигаретный дым почти коснулся Федора Михайловича. Глаза защипало. Он откинулся на спинку стула. Следователь деликатно разогнал дым рукой прямо перед носом Федора Михайловича. Улыбнулся, рассчитывая на понимание, и продолжил: – Извините. Так кто дал или показал вам эту рукопись?

– А вот этого я вам не скажу! – неожиданно решительно и почти весело отвечал воспрянувший Федор Михайлович. Следователь медленно выпрямился, вынул изо рта сигарету, положил ее дымящуюся в пепельницу и скорбно посмотрел на Федора Михайловича.

– Да, дело дурно пахнет, дорогой мой Семен, то есть Федор Михайлович. Пахнет, замечу вам, сроком. И немалым, – тон его по-прежнему участливый и даже несколько скорбный. То есть он, следователь, скорбит по поводу неутешительного ближайшего будущего Федора Михайловича. – И что же вы дальше делали с этой рукописью? – следователь внимателен, вежлив, серьезен и осторожен. Почти печален. Он милостиво не замечает резкого, почти оскорбительного выпада Федора Михайловича. Стряхивает пепел в пепельницу. Скрещивает пальцы, положив руки на стол и упершись в него локтями. Сам он нестарый, бледноватый и худой, переутомленный.

– Уж теперь и не помню, – сникает и погружается в трясину Федор Михайлович. Все просто отвратительно. Ему так неловко. Лукавить, изворачиваться! Врать в лицо живому ненаглому человеку, который ведь сам-то спокоен, прям и честен. Он ничего не скрывает и не требует ничего запредельного. Несмотря на не такую уж большую разницу возрастов, в облике и манерах этого человека есть что-то отеческое, наставительное и даже прощающее. Заранее прощающее всю его, Федора Михайловича, настоящую и будущую бессмысленную ложь и изворотливость. Все равно ведь, после неловких детских ухищрений, согласится. Сдастся. Скажет все как было. И расплачется в сильных и добрых руках вопрошающего. И вправду, Федору Михайловичу не то чтобы хочется припасть в слезах к лацканам его пиджака, но он чувствует огромное утомление и даже жалость к себе.

– Семен, то есть извините, Федор Михайлович, это несерьезно. По-детски как-то. Вы же ученый, у вас должна быть отличная память. Это мы, так сказать, люди среднего и нетренированного интеллекта:! – почти кокетливо улыбается он серым пепельным лицом. Тянется к невидимому Федору Михайловичу ящику стола, откуда только что достал книгу.

И внезапно Семен, который, извините, Федор, Федор Михайлович, ясно себе представляет, что там, в ящике, у него спрятан пистолет. Огромный вороненый полнозаряженный пистолет. Федор Михайлович видал подобные в фильмах. И вот следователь стремительно выхватывает его, в офицерской выправке выпрямляет жесткую спину и с несколько искаженным от стремительности лицом стреляет прямо в голову Семена Михайловича. Федора Михайловича. Пуля мгновенно проходит непрочную академическую голову, страшной инерцией мощного взрыва унося с собой наружу мелкие частицы и капельки скользкого серого мозгового вещества и маленькие остренькие осколочки черепной кости. Все это невидимым Федору Михайловичу оплывающим пятном прилепляется к дальней стенке гулкого кабинета и медленными тяжелыми потоками стекает вниз. Последнее, что он замечает – надвигающуюся, наплывающую на него, вырастающую в огромную, почти уже неантропоморфно-инфернальную тень на фоне дневного сияющего окна. Фигура некоего гротескно-утрированного гигантского существа с разбросанными в сторону непомерными пупырчатыми щупальцами, которое меркнущее сознание Федора Михайловича обзывает про себя КеГеБезавр.

– Федор Михайлович? – выводит его из ступора мягкий голос следователя. – Это ведь ребячество, – снова потирает левый, видимо регулярно болезненный, висок. Лицо опять стремительно перебегает мгновенная уродующая его гримаса.

Федор Михайлович выпрямляется и ясно понимает разницу между собой, слабым, уклоняющимся, изворачивающимся, наивно ищущим обтекаемые ответы, и этим, прямым и откровенным человеком, с пистолетом в руке. То есть даже и не человеком, а антропоморфной функцией бездушного механизма – так определяет Федор Михайлович своего официального оппонента. Чувствует облегчение и отвечает:

– Нет, не припомню. – Потом эдак вальяжно и непринужденно, даже снисходительно и по-дружески: – Понимаете ли, память человеческая, даже ученого, столь избирательна. К тому же, по данным науки, – и вовсе по-хлестаковски уже завирается Федор Михайлович, – мозг человека задействован всего процентов на пять-семь, – и замолкает. Сам не понимая, к чему это.

Следователь моментально догадывается о метаморфозе, произошедшей с Федором Михайловичем. Он далеко не новичок в своем деле.

– Мы с вами не можем полностью и до конца, – все с тем же наигранным вдохновением продолжает Федор Михайлович, – не то что контролировать, но даже понимать сложные механизмы человеческой памяти. У меня от стольких листов замеров, статистики, графиков всевозможных и прочего прямо в глазах рябит. Давайте, прямо сейчас проведем эксперимент. Возьмем, к примеру:

– Федор Михайлович! Вы находитесь в следственном управлении, – уже теряя всякую надежду или, скорее, терпение, напоминает допрашивающий. Прямо-таки взывает к нему.

– Да, да, – соглашается и несколько смиряет свой пыл Федор Михайлович. – Вообще-то ученые не столь уж внимательны и памятливы, как это порой кажется несведущим. Это миф, – легко смеется и переменяет позу, закидывая ногу на ногу. Изящно отряхивает стрелочку брюк. Приглядывается, словно замечая там что-то неладное, опять отряхивает легким движением пальцев и поднимает лицо на следователя. Удивительная, знаете ли, метаморфоза.

Следователь молчит. Молчит. Пауза длится долго. Оба выдерживают ее. Следователь первым прерывает молчание:

– Ладно, сегодня разговор не получился.

– Как же, как же не получился? – искренне, вернее, полуискренне, вернее, деланно-искренне удивляется Федор Михайлович. – Ой, мне на совещание, – смотрит на часы и с огорчением произносит: – Опоздал. Ладно, без меня там как-нибудь. Ведь правда? – обращается к следователю с нелепым вопросом. Тот мельком взглядывает на него, подписывает какую-то бумажку и прячет ручку во внутренний карман строгого, хотя и достаточно поношенного пиджака. Прячет бумаги в нижний ящик стола и, позвякивая ключами, запирает его. Встает. Обходит стол с правой стороны. Вместе с поднявшимся и несколько суетливым Федором Михайловичем выходит в коридор. Доводит до проходной. Берет пропуск из рук Федора Михайловича. Отдает его равнодушному и прямоглядящему подтянутому солдату. Выпускает наружу и еще некоторое время смотрит вослед Федору Михайловичу.

– Ты давно не отчитывался, – говорит Федор Михайлович, стоя лицом к окну и разглядывая какое-то странное происшествие внизу, на улице, прямо под ним. Что там происходит, он схватить не может по причине сугубой сосредоточенности на разговоре. Ясно, что что-то странное. – Это мое попустительство. Завтра положишь на стол полный отчет и по времени, и по динамике. Завтра же.

Внимание Федора Михайловича привлекла женская фигура, странными образом прямо-таки перелетающая через капоты стремительно проносящихся машин. Она пересекает улицу поперек движения в самом напряженном месте. Сверху видно, как она накидывается быстрой яростной тенью на очередную машину и опускается в короткий промежуток между ней и следующей. Зрелище какой-то не то скользящей птицы, не то черного ныряющего и стремительно выпрыгивающего дельфина. Федор Михайлович повел подбородком, отмечая про себя это странное зрелище.

– Иван Сергеевич из третьей лаборатории, сам знаешь, как настроен. А он лицо влиятельное. Вли-я-тель-но-е, – с особым нажимом и расстановкой произнес Федор Михайлович, все еще следя за последними оленьими прыжками стремительной молодой женской фигуры. Бросил взгляд на руки Рената. – Ты что, руками, что ли?

– А как же иначе, Федор Михайлович? Ничего более чувствительного пока не изобретено, – он усмехнулся и посмотрел в лицо Федора Михайловича.

Федор Михайлович поморщился. Выпрямился. Снова посмотрел вниз в окно, где, как стадо уткнувшихся друг в друга в летнюю жару овец, скопилось огромное количество автомобилей. Помедлил, неловко вывернул шею, повернулся к Ренату.

– Больно?

Со времен военного и послевоенного детства, прямо-таки до позорных (для всякого взрослого и мужественного мужчины, за какового себя он все-таки держал), до обескураживающих его самого и всех окружающих обмороков, он боялся и ненавидел всяческие уколы и вроде бы неимоверно полезные прививки и спасительные инъекции. Их сгоняли неловкой толпой худеньких недокормленных зверьков к медицинскому кабинету в самом дальнем углу школьного коридора на первом этаже. Входили поодиночке. Он ждал до последнего. Проскальзывал в дверь и почти сразу утыкался в высокого и строгого врача. Старая морщинистая сестра в белом халате разворачивала его худенькой спинкой к окну и подавала врачу невидимый, но знаемый до мельчайшей своей губительной жалящей детальки и подробности шприц. Он сжимался, костенел. Бледный, с огромными слезами, нависшими на невинных серых глазах, ожидал неотвратимого. Следовал укол. Это было ужасно. Но и, как ни странно, вполне переносимо. Ничего страшного. Чуть пошатываясь и как-то криво улыбаясь, словно свалилась с плеч неимоверная глыба, выходил в уже полностью опустевший коридор. Поеживаясь на январском морозце, в одиночестве брел домой, освещаемый ярким ничего не различающим солнцем.

После процедуры неделю нельзя было пошевелиться. Если кто-либо из домашних или знакомых по незнанию или же в переполненном троллейбусе касался его худенькой лопатки, неведомой прожигающей силой он был прямо подбрасываем вверх. Рот наполнялся металлической и казавшейся на вкус почти лилово-чернильной слюной. Отвратительно было.

– Привык, – пожал плечами Ренат.

– Забинтовал бы. Рубашку с длинными рукавами одень. А то по институту ходишь в таком виде… Люди начнут черт-те что говорить.

– Да, да, – сразу же согласился Ренат.

– Так, значит: Да, Ренат, нельзя форсировать. Что ты знаешь про следующие уровни? Откуда у тебя уверенность?

– Нет у меня никакой уверенности.

– Что, совсем не болит? Все-таки смазывай чем-нибудь, – он опять поморщился. – Забинтуй. Или лучше длинные рукава. А то бинты тоже всех тут перебудоражат. И осторожнее. Сколько у тебя времени? А если не по прямому, а по пустотному?

– Федор Михайлович! Федор Михайлович! – Ренат вскочил и как безумный ринулся из кабинета.

Федор Михайлович покачал головой, глядя ему вслед. Убрал все со стола, просто сгребая кучей в какие-то ящики какие-то бумаги и записи, закрывая их и бренча ключами. Оглянулся на окно и направился вослед Ренату, прямо у порога своего кабинета столкнувшись с серьезным и недовольным Иваном Сергеевичем. Тот мрачно поглядел вослед Ренату:

– Уже принято сшибать с ног. В наши времена разве ж подобное было бы позволительно? А? Я бы, например, Льва Давидовича сшиб прямо у его кабинета, а? Где бы я был теперь?

– Не настраивайтесь, Иван Сергеевич. Он просто несколько неординарный экспансивный юноша.

– Вот, вот, по поводу его неординарности. Знаете, что им уже интересуются.

– Кто интересуется? – Федор Михайлович нахмурил лоб в действительном непониманиии.

– Федор Михайлович, мы же с вами не первый год живем.

– Иван Сергеевич, мы живем в другие времена. О чем вы?

– Другие, не другие, а вот во Владивостоке, например, процесс уже идет. В Калининграде. Нас этот безудержный либерализм:

– Извините, Иван Сергеевич, у меня встреча. Заходите завтра с утречка. Да, Нине Васильевне скажите, чтобы готовила бумаги на всех, – и, не выслушивая дополнительных замечаний Ивана Сергеевича, поспешил вниз по лестнице к поджидающей у главного подъезда черной блестящей машине.

Вот что достоверного на данный момент.

О

Из какого-нибудь повествования

– Машенька? Машеньку не видели? – машинально произносил Ренат. У него был жар. Лицо пылало. На губах стремительно образовался коричневый застывающий налет, который он постоянно облизывал или обкусывал желтоватыми острыми зубами. Глаза фарфорово блестели. Тыльной стороной ладони он провел по лбу. Николай заметил чернеющие пятна на его запястьях.

– Э-ээээ, Ренат! – Николай наклонился и несильно сжал его руку, пытаясь поднести к глазам и рассмотреть.

– Оставь! – Ренат резко отдернул ее. – Не то, что ты думаешь.

– Что не то? Что я думаю? – тряхнул головой Николай.

– Мне приходится сводить руками. Дикое татарское мясо, – морщился Ренат. – Машеньку не видел?

– Наше тело – один из высших результатов перегрева и постепенного последующего охлаждения вселенной! – говорил Александр Константинович. – Вон, ходят, – он кивнул седоватой головой в сторону притворенной двери, при этом не отводя внимательного взгляда от Рената, – самплы. Продукт, как бы выразиться поделикатнее, перепроизводства, – доверительность их отношений к тому времени достигла той степени, что Александр Константинович, стоя в аудитории наиидеологичнейшего советского вуза, будучи сотрудником его самой идеологической кафедры, мог себе позволить такие откровенные разговоры со своим юным собеседником. – Не надо имитировать перегрев собственными малоэнергетическими способами. Оттого и сбои – все эти хваленые революции и эгалитарные идеи на чуть-чуть подогретой поверхности. Будоражащая подвижность поверхностной пленки. Нужна стабильность, выстроенность, иерархия, низкоэнергетийные переходы и взаимодействия. Понятно? – Александр Константинович подбадривающе улыбнулся. Честно говоря, Ренату по молодости и по естественному тогдашнему неразумению мало что было понятно. Показалось, что Александра Константиновича всего быстро передернуло с головы до ног. Но нет, он стоял, по-прежнему странно улыбаясь, легко поправляя изящной рукой хорошо уложенную пышноватую копну седоватых волос, и продолжал:

– Есть чистые тела. Они и производят всю мировую работу. Они мощнее разума. Да и многократно превосходят его своей пространственной воплощенностью. Разум, собственно – это выдавленный остаток чистого тела у самплов. Ну, выражаясь языком философов, эпифеномен. Потому-то он столь яростен в своей жажде, стремлении отделаться от погруженности в нечистую плоть и зависимости от нее. Найти гармоническое состояние. Ему являются идеи заключенности в темном и непросветленном теле. Возникает идея рабства духа. В простой экстраполяции на социальные отношения все это обретает вид утопических освободительных идей. – Слова звучали весьма странно. – Но поскольку разум мало что может разглядеть, то есть зона и уровень обитания и проявления чистой телесности ему не даны в конкретном, так сказать, непосредственном восприятии, то он, естественно, трансцендирует себя в некое абстрактное состояние Высшего или Мирового разума как собственное представление о чистоте и преодолении ограниченности. Чистые же тела могут существовать в реальном формате и даже в привычном агрегатном состоянии, как частный случай своего проявления. Но поскольку они суть чистота и свобода, они не ведают разделенности времени и пространств. – Александр Константинович улыбнулся и осторожно, мягко, почти кошачьей лапкой дотронулся до Рената. Действительно, рука была абсолютно невесома, даже будто отсутствовала, хотя реально лежала на руке Рената и поглаживала ее. Ренат скосил глаза, следя эти поглаживания. Александр Константинович заметил его взгляд, но не отнял руки.

– Видишь? – слышался откуда-то издалека голос Александра Константиновича. Он указал на маленькое пятнышко на запястье правой руки Рената. Повернул к себе запястье его левой руки, где Ренат неожиданно для себя обнаружил ровно такое же пятнышко.

С застывшей улыбкой профессор поглаживал обратную нежную сторону запястья Ренатовой руки, постепенно поднимаясь выше, к трогательной, почти ранимой локтевой впадине. Касания были легки и завораживающи. Ренату почудилось прохладное набегание летней прозрачной влаги. Лежит он на мелкой отмели у Оки, по горло погрузившись в теплую прибрежную воду. Сквозь поблескивающие блики проглядывается мелкая глубинная рябь подводного желтоватого песка. Ренат погружает голову прямо по самые ноздри и пофыркивает, поглядывая вокруг. Вдали виднеются красноватые, поблекшие, не ранящие интенсивным кирпичным цветом, стены полуразрушенного монастыря. Тихо. Тепло. Прохладно. Неярко. И четыре легких, прохладных, обволакивающих, нигде не задерживающихся девических руки скользят от груди ниже к животу и, уже невидимые, но почти болезненно чувствуемые, пропадают там. Все вокруг легко и необременительно. И в то же самое время как-то томяще нечетко и ускользающе.

Лежа на полу, он оглядывался, пытаясь припомнить. Что же было? Вспомнил. Приоткрылась дверь, и заглянула Люба, крупная грудастая громогласная лаборантка из соседней лаборатории.

– Ренат, что с тобой? – подбежала и наклонилась к нему, обнажив из-под юбки огромные бледные бедра, почти касаясь его лица своей грудью. – Вижу, Машка не в себе выбегает и пулей по коридору. Обернулась, прямо страшно стало. Странная какая-то. Она что, колется? – строго, почти как пионервожатая старых добрых времен, выпрямляясь и оправляя сбившиеся кофту и юбку, спросила Люба. – Ой, Ренатик, что это? – вскрикнула, заметив огромные язвы на его запястьях.

Ренат поморщился. При взгляде на них снова почувствовал нестерпимую боль.

– Это она, Ренат! Она! – в голосе Любы почувствовались слезы.

– Да, да, она, – машинально соглашался Ренат, превозмогая жжение.

– Как же ты, бедненький! – всхлипнула Люба.

– Больноооо! – подвывал Ренат. Но негромко. Негромко. Почти про себя.

– Она же, она же, это: садистка, – испуганно выпалила Люба и оглянулась на дверь.

– Люба, ты не понимаешь. Ну, просто решительно ничего не понимаешь, – взвился Ренат.

– Хорошо, я ничего не понимаю, – сухо отвечала Люба. – Но у нормальных людей это называется садизмом, – произнесла уже открыто и почти с вызовом, почти гордясь смелости и открытости своего заявления. Лицо ее порозовело, грудь задышала прерывистей. В ее словах проглядывало нечто большее, чем просто естественная мгновенная женская жалостливая реакция и желание помочь пострадавшему и несчастному. И вправду, они были знакомы давно. И она имела определенные права на подобные как бы даже попреки. – Не знаю, – надула полные, посверкивающие в электрическом свете густо накрашенные губы, повернулась и направилась к двери. – Может, тебе это нужно, не знаю, – и вышла в коридор.

Ренат сокрушенно и как-то безвольно посмотрел ей вослед.

– Видишь эти знаки? – спрашивал Александр Константинович, наклоняясь прямо к лицу Рената, обдавая его горячим, без всякого запаха дыханием. Он приблизился настолько, что Ренат смог наблюдать свое маленькое отражение в блестящей синеватой роговице его фосфоресцирующих глаз. Отражение было странным, невероятно отчетливым, хотя чудовищно мелким, микроскопическим, искаженным структурой тамошнего ирреального пространства. Ренат надолго задержался на рассматривании своего фантомного изображения. Александр Константинович не мешал, застыв в молчаливой мизансцене.

– Вижу, – почти заговорщицки прошептал Ренат. Было непонятно, к чему это относится – к маленьким, почти незаметным знакам на тыльной стороне руки или к собственному отражению в роговице предстоящего ему вкрадчивого учителя. Александр Константинович удовлетворенно и подтверждающе кивнул.

– Чистые тела бывают от природы саморожденные, как самородки, скажем, золота, а бывают как россыпи мелких золотых крупинок. Их наращивают промыванием, – Александр Константинович маленькими точными руками взял Ренатовы ладони. Держал их, легко сжимая. Почти касаясь щеками лица Рената, глядел ему в глаза своими прозрачными и немигающими. Какая-то точная мера влечения и самосохранения удерживала Рената на минимальном, неясно прослеживаемом по контуру всего тела, но явно ощущаемом расстоянии от Александра Константиновича. Спасительная, оберегающая мера. Или просто мера корректности, непонятно кем выверенная и спущенная ему, тогда еще вполне невежественному и наивному.

– Конечно, условно, – усмехнулся Александр Константинович, отпуская Рената и отстраняясь от него. Ренат посмотрел на Александра Константиновича. Того опять легко и стремительно передернуло. И опять это было секундным видением или миражом. Скорее всего, овеществленная, визуализированная экстраполяция и перенесение собственного внутреннего и телесно-мышечного перенапряжения на собеседника.

Александр Константинович стоял рядом тихий, серьезный, элегантный и спокойный, в темно-сером костюме из поблескивающего лавсана и в серой рубашке. Чистое выбритое лицо было словно обтянуто неким матовым голубоватым маревом. Он по-прежнему улыбался.

Александр Константинович снова приблизил лицо, и теперь Ренат увидел его странно горящие глаза, в которых ничего не отражалось, но которые излучали необыкновенного рода тяжеловатую энергию. Ренат заметил также быстро-быстро подрагивающие губы и вослед им дрожание всех черт лица. В какой-то момент дрожание достигло такого предела, что Ренат почти не узнал знакомого Александра Константиновича. Перед ним был саморазмывающийся, самодробящийся и самоотменяющийся, будто вызываемый из отсутствия, из пустоты, из небытия напряженными усилиями самого Рената облик профессора. Во всяком случае, Ренату так показалось.

– Так бывает, – произнес Александр Константинович. – От самого индивидуума в данном случае мало что зависит. Только интуиция. – Отошел к доске и влажной тряпкой смахнул с нее мелом начертанную схему каких-то непропорционально развивающихся производительных сил и производственных отношений при капитализме. – Хотя все же нельзя утверждать, что от личности абсолютно ничего не зависит. Не зависит от волевой составляющей. Приходится изъясняться метафорами. Собственно, любой нематериальный недетерминированный опыт по-иному излагать невозможно, – Александр Константинович несколько даже по-шутовски развел руки и чуть-чуть изогнулся в иронической позе. Его прекрасный светлый костюм в нескольких местах был испачкан мелом. Но в соседстве со светло-серым эти пробелы придавали костюму вид какого-то почти космического одеяния, сквозь которое прорываются вспышки дальнего спрятанного свечения. – Тут бывают и всякого рода прелести, соблазны. – Александр Константинович замолчал, протирая перемазанные мелом руки, временами засовывая их в карманы. Молчал, словно соображая, каким более понятным и вразумительным способом продолжить рассуждения. – Я все время употребляю это проклятое «как бы». Но оно, собственно, и есть ключевое слово. Единственное, имеющееся в распоряжении крупноагрегатных и неповоротливых образований, вроде человека, обладающих малой частью чистоты и подвижности в виде головного мозга. Так вот, нужно рукоположение перворожденного чистого тела, – рука Александра Константиновича, державшая Рената, буквально налилась жаром и раскалилась, так что Ренат чуть было не отдернул свою, но удержался. Александр Константинович ослабил хватку и улыбнулся одними губами, прямо поднесенными вплотную к его лицу. – Но встречи с ними трудны, редки и маловероятны, – прошелестел он. Отклонился. Выпрямился. Посмотрел на Рената прямо-таки из невероятного далека. – Ты слыхал о кальвинистской идее предопределения, идущей еще от Августина? Божественного предопределения. То есть все изначала предопределено, и сделать уже ничего невозможно. Только смирение. Великая идея. Ну, да это другое. Хотя, конечно, то же самое, просто в другом модусе рассмотрения. Опять отошел вглубь аудитории к доске. – Смотри, – на очищенном черном пространстве доски нарисовал мелом большую окружность. – Это – универсум чистых тел. Они, относительно друг друга, практически – ну, с нетвердыми нашими знаниями об их природе трудно сказать что-либо более определенное – статичны и параллельны. То есть у них свои изменения вдоль оси, идущей вглубь, которые и которую нам наблюдать не дано и соответственно не подлежащие нашему суждению. Можно, конечно, и многие пытаются умозрительно приписать им некоторые значения и направления вектора или векторов. Но все подобное чудовищно недостоверно и, по сути, неверифицируемо. Однако у данных неухватываемых феноменов присутствует мобильность также и в обратном направлении вдоль той же оси к нам. – Александр Константинович нарисовал другую окружность. – Это мы. Любой из нас, предопределенный, сподобившийся накоплению чистоты, начавший процесс, вернее, тот, в котором этот процесс начался. – Он жирно обозначил на доске центры обеих окружностей и жестом подозвал Рената подойти поближе. Ренат приблизился. Испачканной мелом рукой Александр Константинович приобнял его за плечи, оставляя и на его одежде меловые следы пробивающегося, проявляющегося свечения. – У нас это ось времени, а у них – нарастание массы. Мы вдоль нашей движемся необратимо. – Перехватив мел в левую руку, поставил стрелочку, пристально глядя в лицо Рената и даже не оборачиваясь на доску. – А они, хоть и нарастают в одном направлении, но имеют мобильность возврата и сбрасывания массы посредством кванторов пересчета! – Александр Константинович ласково улыбнулся.

– А зачем им вступать в контакт с нами?

– Не знаю. Может, и незачем. Может, им так положено. Может, у них единственное удовольствие такое. Прямо сладострастие! – Александр Константинович несколько разгорячился. Раскраснелся. Голос приобрел высокое металлическое звучание. Потом, словно опомнившись, снова перешел на приглушенные ласковые тона. Чересчур даже приглушенные. – Они тоже не предел самим себе, – и сухой тряпкой, вызывающей прямо-таки першение во рту при одном взгляде на нее, размазал изображение на доске в белое мутное пятно. Присмотревшись, подтер какие-то остававшиеся неразличимые малые детальки. – Чтобы никто не соблазнился, – и улыбнулся.

В дверь заглянули. Это были Андрей и Алексей. Соученики Рената. Уважительно поприветствовали Александра Константиновича и подмигнули Ренату. Тут же дверь и затворили.

– Потом договорим, – Александр Константинович помедлил и направился к двери. – Приходи на кафедру. Через неделю.

Он вдруг представился Ренату пепельно-бледным и отсутствующим. Его голос звучал как бы отдельно от него и чуть-чуть сверху. Собственно, он и повыше был Рената на голову-полторы.

Но следующей недели не было. В смысле, неделя-то была. Разговора не состоялось. Александр Константинович буквально через день после той беседы погиб наинелепейшим образом. Было много разговоров в литературных кругах. Сам Ренат узнал о том только через три дня в пересказе Андрея, все время подозрительно взглядывавшего на Рената и время от времени переспрашивавшего.

– Что, действительно, ничего не слыхал? – повторял Андрей, с высоты своего роста пристально всматриваясь в поднятое к нему широкое и вполне невинное лицо Рената.

Случилось же вот что. После разговора с Ренатом, буквально в тот же вечер, в каких-то интеллигентных гостях Александр Константинович вышел на балкон покурить. Или с рюмкой чего-то там спиртного. Или же с рюмкой в одной руке и сигаретой в другой. Никто не предупредил его, что ограда в средней части балкона сломана и прилажена на скорую руку. Александр Константинович, не ведая того, спокойно глядя вдаль, присматривался, словно заметил и различал что-то там. Словно некая плотная фигура шла, даже плыла по воздуху навстречу ему метрах в пяти над землей, прямо на уровне третьего этажа, вглядывась пристально в Александра Константиновича. Впрочем, его это нисколько не удивило. Хотя, кто знает? Кто был там? Кому он успел поведать о смятении, которое, возможно, его внезапно охватило? Александр Константинович подался вперед, пристально всматриваясь в это нечто, привлекшее его внимание или даже поманившее его специальным неслышимым голосом или никем, кроме него, не опознаваемым знаком. Облокотился о центральную неверную часть балконной ограды и рухнул вниз.

Так кончается глава.

П

Начало или, скорее, ближе к середине какого-нибудь уж совсем-совсем другого повествования

Было не разобрать – то ли безумно тесно, тол и необыкновенно просторно. Такое бывает. Но спокойно и ясно. Вдали вздымались, вырываясь, вываливаясь откуда-то снизу, огромные неухватываемые тела. Вернее, клубы пара. Какие-то мощные облакоподобные образования. Но это вдали. Они двигались резкими рывками сразу во всех направлениях, перемешиваясь и снова выделяясь друг из друга. Однако сюда не приближались. У них там было мрачновато. Здесь, на небольшом выделенном месте, все светилось ровным немигающим светом, словно озаряемое сразу со всех сторон, как перебираемое, поворачиваемое и рассматриваемое осторожными пальцами пристального и любовного внимания. Было понятно, что там, вдали, у тех, все тяжко и нечленораздельно. Но сюда доносилось уже в преобразованном виде легкого звона или зудения мелких срединно-июльских мохнатых черно-желтоватых насекомых. Наподобие каких-нибудь медно-металлических непроминаемых цикад. Если бы, конечно, подобные могли здесь завестись, причем в безумном количестве, для производства такого вечно-длящегося и всепространственного мощного, ошеломляющего звучания. Но в местном смягченном виде все выходило ласкающе и легко, как будто несколько даже маслянисто-обволакивающе.

– Ив! – раздался гулкий, всепокрывающий голос, и затем: – Ан! – от него легко вздрогнули окрестности и мелкие предметы, отбрасывавшие мгновенные коротенькие тени, моментально перемешавшиеся, как мелкие мохнатенькие зверьки. Но буквально через мгновение все снова успокоилось. Опять засветилось мягким светом, который изредка перебегали, разрывали, переламывали фосфоресцирующие искорки, излучаемые мелкими изломами крохотных, не ухватываемых глазом в их конкретности и определенности, невинных вещиц.

– Тебе отпускается.

Отвечать было необязательно. Да и вроде бы некому. Да и убедиться в том или подтвердить тоже было некому. Свет пронизывал безвоздушное пространство ровно во всех направлениях, не оставляя в описанных границах ни единого даже потенциального местечка затемнения или сгущения крупной массы.

Среди же монстрообразных облаковидных образований можно было заметить, как некто проходит, ступая невидимой ногой, проминая их, оттесняя или же раздувая, как паруса. Было ясно, хотя и неслышно, что там поднимался дикий вой и скрежетание, досюда, как и раньше, доносившиеся только тонким дребезжащим позвякиванием, обретавшим вид простого однообразного звучания. Так сказать, ровно звучащий фон всеобщего бытия. Под поверхностью, на которой все это происходило и имевшей вид полуската земного закругления, чувствовались силы постоянного роста и прорастания, происходивших как бы самих в себе. Но и превосходивших самих себя.

На границе обитаний почудились две медленно проплывающие фигурки

– Ее не было, – говорил проплывавший пониже и все время задиравший голову к верхнему.

– Была.

– Но я ее не знаю.

– Знаешь.

Все это можно было обнаружить лишь на коротком временном промежутке совсем уже отвлеченным и отпущенным на покой глазом и зрением. Вроде бы пустыня вокруг. Вроде бы желто-серые каменистые пространства. А так-то – все ровно заполнено некими общими, всеобщими вскипаниями и перемещениями.

– Ма, – прозвучал голос. Все затихло. Хотя и затихать-то было нечему и некому. Но затихло. Затихло пуще того. – Шень! – голос окутал всю местность, убавив силу свечения, придав ему мягкость и некие переливчатые оттенки. – Ка!

Было – как бы любовь. Так чувствовалось, и ничего нельзя было возразить или противопоставить. Но это были смягченные, обволакивающие, с гораздо большими упованиями, чем можно было бы нам предположить, забота и тревога одновременно. Снова представилось что-то в виде бесчисленного количества тихих и улыбчатых лиц, выглядывающих из-за окаймляющего края, мелькающих там и здесь и тут же, как в легкой детской игре, скрывающихся из вида, опять объявляющихся в сплетениях некоего кустарника или же в высоких зарослях некошеной травы, если бы подобное, опять-таки, здесь случилось. Да, да, даже вроде бы можно было различить тоненький заливчатый смех, как неких, стремительно исчезающих из виду, веселых ящериц. Они совсем уж расшалились. Прямо зашлись в своей не обремененной никакими заботами и огорчениями беззлобной игре.

– Тихо! – произнес несуровый голос. Дальние облака, приняв слонообразный вид, с шипением надвинулись и обложили со всех сторон. Быстро брошенный круговой озирающий взгляд – и монстры опять отодвинулись на расстояние точного и проникающего обозрения. Даже умозрения.

Издали трудно было разобрать, но как будто бы в достаточной близости от легко закругляющейся поверхности образовалось нечто со спокойно свисающими и касающимися ее складками, обнаруживая под ними лишь тонкие и узкие стопы, слегка дотрагивающиеся до скользящей внешней дуги большой узорчатой радуги. То, что можно было бы назвать волосами, отдельными локонами, покорными движению едва ощущаемого воздуха, золотыми струями мягко спадало на плечи, временами отлетая назад, обозначая вполне определенное движение по направлению к центру. Тонкие гибкие руки застыли в округленном жесте. Маленькие луноподобные пальцы почти касались обнаруживающейся в легком колебании, вздыхании груди. Вдали облака взметнулись несообразными клубами, приняв вид бородатых мускулистых гигантов с козлиными и лошадиными торсами, с огромными мягкими копытами, с искривляющимися в гримасах несоразмерных телу жесткими и крупноморщинистыми лицами на круглых, обмотанных спутанными волосами, головах. Их пылающие неугасимым пламенем глаза были обращены в сторону легкого воздушного движения. Жар был настолько силен, что доносился и досюда. Но, понятно, допустимым, дозволенным слабым, почти ласкающим дуновением.

Опять брошенный в том направлении взгляд утихомирил их и еще более истончил местное видение.

– Иди! Теперь твое!

Еле заметно, почти неопределяемо, не замечаемо глазом, но лишь всем существом и существованием, исполненным мириадами мелких самостоятельных обитателей, освободившимися для новой жизни, свет стал слабеть, слабеть, пока окончательно не истончился. Осталось лишь просматриваемое во все стороны сумрачное пустое пространство.

Больше сказать нечего.

И-2

Еще один какой-нибудь отрывок из какого-нибудь повествования

Они по-прежнему сидели на открытой веранде. Смеркалось. Никого не было. Изредка в отдалении промелькивали спешащие к выходу посетители. Редкие из них останавливались и издали пытались рассмотреть две неподвижные фигуры под легкими зонтиками летнего кафе. Постояв, спокойно удалялись. Исчезали из виду.

– Как-то, помню, летом все разъехались. Один мой сокурсник, отдаленно приятельствовавший с нами: Ну, мы его не очень привечали. Как бы по уровню гениальности до нашего круга не дотягивал. – Ренат усмехнулся. – Да, тогдашние приколы. Этот – гений. Тот не тянет на гения. Третий и еще чего-нибудь там. Многое, как ни странно, оправдалось. Реализовалось. А про того малого попросту ничего не говорили. Кстати, именно с ним и с его ташкентским приятелем я позднее путешествовал по Средней Азии. Помнишь, рассказывал про всяких там скорпионов и прочую пакость? Так вот он имел почему-то особую склонность ко мне. Всякий раз, встречая в институтском коридоре, цепко хватал своей сухонькой ручонкой и, взблескивая снизу огромными притененными очками, как-то по-китайски улыбался. Ходил на эдаких тоненьких полусогнутых ножках, тесно обтянутых жесткими джинсами. Модник был. Значит, встречает меня в совершенно опустевшем институтском коридоре и приглашает съездить на дачу к своим родственникам. Недалеко. Под Москвой. Не помню, какая-то небольшая платформа. Отправились. Пока ехали, стояли в тамбуре и курили. А он все время пытался подъебать меня. Говорил, что ходят слухи, будто я работаю на КГБ. Я никак не реагировал. – Вот, Рокмер говорит, на ГБ работаешь. А? – и так вплотную приближается к моему лицу. А губки, знаешь, я рассмотрел, у него такие тоненькие красненькие. И полоска усиков над ними. Тогда была всеобщая паранойя, отыскивать стукачей среди своих. А я, вместо того чтобы, например, полезть в драку или расплакаться: – Да! Да! Такая вот я сволочь! Вот, вот, бейте меня, плюйте мне в лицо! – подсмеиваюсь просто. Он хочет достать меня разговорами про ГБ, а мне хоть бы что. Все теснее прижимается – народу-то полно, весь тамбур забит. Чувствую, прямо жар от него идет… Ну, человек все-таки из Средней Азии. Перегретость там всеобщая.

– Ага, а у нас на Севере всеобщая переохлажденность. Что-то прохладно становится. Не перебраться ли внутрь?

Взяв кружки, они перешли в укрытое, неярко освещенное внутреннее помещение кафе. Тоже пустынное. Оглядевшись, заняли столик у окна. Пока еще не стемнело, можно было различать наружные фигурки прохожих. Но скоро в больших блестящих стеклах заведения разглядывали уже только самих себя. В заоконных сумерках где-то посередине угадывающейся аллеи висели отражения больших круглых плафонов матового внутренного освещения. В непонятном внешнем пространстве были подвешены столики, и за ближайшим из них восседали достаточно молодых человека. Беседовали. Видимо, беседовали. Что обсуждали эти виртуально помещенные посреди заоконных кущей темные собеседники? О каких таких тайнах и неведомых мирах, возникающих в любой точке окружающего пространства, беседовали они? Только однажды одинокий прохожий прошел сквозь них, приблизился к окну, приложил ладонь к стеклу и стал всматриваться из темноты в глубину освещенного кафе. Постоял, отшатнулся, помотал головой и, сделав неопределенный жест рукой, отчалил в невидимость парка.

– Знаешь, кого он напоминает? Малинина. Я догоню его. – Приятель уже приподнялся, но Ренат удержал его.

Помолчали. Поглядели по сторонам. Приятель все вглядывался в большие, как черные провалы, окна кафе, никого там больше не обнаруживая, кроме висящих в ирреальном пространстве себя и Рената.

– Ну, потом он стал говорить про Александра Константиновича. Я тебе про него не рассказывал? Была такая знаменательная фигура у нас в Литинституте. Преподаватель. Кумир студентов. Апологет аристократизма, избранности и предопределения.

– Аристократизм? Это подходит. Тут ведь, – приятель кивнул головой во внешнее пространство парка, – особенно в выходные дни, столько народу бессмысленного вокруг, – он брезгливо поморщился и потер маленькие и изящные ручки. Впервые за все время их знакомства Ренат заметил, что у приятеля аккуратный маникюр.

– Ты на пианино играешь? – неожиданно спросил Ренат.

– Учился. Так вот, пьют, пуза отращивают. Детишек бесчисленных бессмысленных плодят. Из них потом вот эти ублюдки и душегубы вырастают, – он снова кивнул головой в сторону темного окна, за которым можно было предположить миллионы лиц, с воспаленными глазами и расплющенными носами прильнувших к стеклу, вслушивающихся в их разговор и с тревогой ожидающих разрешения своего ближайшего незавидного будущего. Но собеседники не обращали на них внимания. Приятель ровно, почти скучно продолжал: – Их бы на какое-нибудь осмысленное дело бросить, – за окном послышался если не ропот, то шевеления и вздохи. До слез и возгласов отчаяния еще не доходило. – Пирамиду какую сооружать. Каналы великие рыть. Плотины километровые воздвигать. Песок из одной пустыни в другую перетаскивать. Другие страны, населенные таким же бессмысленным быдлом, завоевывать. Не знаю, чего еще. Можно придумать. Детишек и так достаточно наплодилось. Ну а аристократии каких-нибудь сто тысяч на весь белый свет хватит, чтобы осмысленным делом заниматься.

– Да, милый, в тебе умер великий демократ. Народолюб и литератор. – Ренат снова бросил взгляд на руки собеседника, затем на гладкое лицо, которого, казалось, никогда не касалось насильственное и жестокое лезвие бритвы. Оглянулся на окно.

– Именно что умер, – голос рассказчика приобрел несколько женские и капризные интонации.

– А кто эту самую аристократию отбирать-то будет, пока она потом сама наследственно воспроизводиться не станет? – серьезно вопрошал Ренат.

– Я и буду. Ну, тебя еще, может, приглашу. Если, конечно, приглянешься мне. Это ответственное дело в чужие руки отдавать нельзя. А то будет, как сейчас, – всякое быдло наверху и козлы.

– Понятно. Тебе эти козлы быстро покажут, где твой аристократизм обитать должен. Около параши.

– Оно и обидно, – сокрушенно вздохнул все понимавший приятель. – Может, твой Александр Константинович, коли он уж такой проникновенный и посвященный, укажет крутой путь на небо? – процитировал:

– Господа, если к правде святой

Мир дорогу найти не умеет,

Честь безумцу, который навеет

Человечеству сон золотой! —

– Не навеет. Умер. С балкона свалился.

– Пьяный?

– Да не пил он. Не пил!

– Скинули?

– Не скидывали его! Не скидывали! – завелся Ренат. – И не пил. И не скидывали.

– Ну, тогда ладно, – приятель встал и направился в туалет. Ренат отвернулся и стал всматриваться в темные окна, населенные прохладной нешевелящейся отраженной жизнью. В детстве ему чудилось, что его собственные отражения в зеркале не исчезают, а остаются там жить. И каждый раз появляется новый отдельный экземпляр, полностью (до самых глупых подробностей, вроде маленького шрама над правой бровью) повторяя не только его, но и своих предшественников. Сколько их могло там скопиться с этими самыми крохотными шрамами? Ренат боялся даже подходить к зеркалам и всякого рода отражающим поверхностям, опасаясь, что количество его порождений в том мире превысит некую критическую массу и хлынет сюда, облепив со всех сторон, прижавшись к нему, наподобие прохладных вурдалаков выпивая всю энергию и силу. А повыпив, выбросят как ненужную плоскую шкурку. И пойдут гулять по миру или иным мирам с другими именами, но как бы от его имени.

– Слушай, так это был Малинин или нет? – произнес прямо за спиной сидящего Рената возвратившийся приятель.

– Малинин, – обернувшись к нему, подтвердил Ренат и, встав, подошел к окну. Почти носом уперся в прохладное стекло. Его учащенное дыхание тут же образовало большое матовое пятно на прохладной стеклянной поверхности, сквозь которое уж ничего нельзя было просмотреть. Он и не стрался высмотреть что-либо. Постояв, направился по периметру помещения, обогнул столик и сел в свое кресло. Вынул сигарету и закурил, выпуская дым прямо в направлении своего собеседника. В этом было что-то вызывающее. Приятель с легкой гримасой откинулся назад, маленькой ручкой отгоняя от себя легкое облако сигаретного дыма, повисшее над столом и прозрачной кисейной завесой разделявшее приятелей.

– Александр, Александр! – вскинулся в тамбуре какой-то субъект по соседству сбоку. За грохотом встряхиваемой на стыках скрежещущей железом электрички трудно было разбирать слова. Собеседник придвинулся к Ренату вплотную, прижавшись сухим, перенапряженным, мелко подрагивающим телом, и почти кричал на ухо:

– Говорят, Александр Константинович прямо перед смертью все повторял твое имя.

– Александр! Александр! – вот тут и всунулся полупьяный субъект. Знакомый Рената напрягся. Все мясо его сухонькой плоти прилипло к костяку, выдаваясь наружу только мелкими жесткими желваками, наростами и сгустками. Этот процесс сжатия выделил ощутимую дополнительную энергию, добавив жара его и так перегретому телу. Прижатый, притиснутый к нему толпой в тамбуре Ренат ощутил мгновенный, катастрофический скачок почти обжигающей температуры. Ренат попытался отодвинуться – но куда отодвинешься! Куда денешься в этой постоянно обступающей, облегающей, облепляющей тебя со всех сторон жизни коммунальной массы? Бывает, только выйдешь из дома, а за тобой уже пристроился ряд таких же, норовящих попасть с тобой в ногу. Осмотришься – а ты и сам уже давно третий в середине десятой шеренги двадцать первого отряда пятидесятого подразделения одиннадцатой колонны. А тут тамбур – и вовсе не пошевелишься. А что тебе шевелиться? Терпи. Сам влез. Никто насильно не запихивал.

Сконцентрированный, почти огненный выброс ударил незадачливо встрявшего субъекта прямо в область солнечного сплетения. Тот дернулся и перегнулся бы пополам, если бы ему позволила местная тамбурная демографическая ситуация. Только смог плотнее прижаться к прохладному металлу вагонной стены. Тут его густо и мутно вырвало прямо на рядом стоящих. Соседи в омерзении, ругаясь и матерясь, пытаясь стряхнуть с себя сгустки всякого желтого и зеленоватого содержания, отпрянули назад в вагон, опять-таки насколько позволила ситуация. Хотя, что тут особенного? Ну, вырвало человека. Ну, выпил и его вырвало. С вами, что ли, подобного не случалось? Блевали, блевали! В вагонах метро, поезда, троллейбусах и автобусах – бывало! Случалось, в подъезде знакомых и незнакомых вам домов. В двориках и на детских площадках. В фойе театров и концертных залов. С 15-го этажа нового дома на головы ничего не подозревающих, почти неразличимых вами с такой страшной высоты, спешащих ночных прохожих. Попросту в ванной и туалете своей знакомой, приглашенные туда вовсе не за тем, но неизбежно совершающие сей почти ритуальный обряд. В отделениях милиции под сопровождение увесистых ударов в область паха, живота, печени, почек и головы. Где еще? Ах да, конечно, за собственным обеденным столом. И, что намного неприятнее, неожиданно, со многими последующими унижениями и извинениями – в офисе. Стремительно раздвинув деловые бумаги, дернув в сторону галстук и почти переломившись пополам, чтобы не запачкать единственный приличный официальный темный костюм. Еще где? В аэропортах. В ресторанах. В ресторанах аэропортов, вокзалов, клубов и в простых закусочных. Да просто на улице. Это самое простое, что даже не стоит поминания в данном тяжелом и многозначительном ряду. На глазах у любимой девушки или принимающей все близко к сердцу родимой матери. Но не нужно, не нужно так уж близко принимать это к сердцу. Ну вырвало. Ну на глазах жены, отвернувшейся в сторону, не в силах взглянуть в лицо соседям по квартире, по вагону метро, отдыхающим воскресным днем в парке. А что отворачивать глаза-то? Будто они сами не такие. Будто их самих на ваших глазах не выворотит тут же в тот же воскресный, субботний, праздничный и просто любой другой подвернувшийся день. Как будто: Однако, достаточно.

Вышли и отправились к даче. Шли долго. Шли по заросшей с обеих сторон почти дикой растительностью лощине. Не то чтобы смеркалось, однако день перевалил за середину. В воздухе висела еще не растворившаяся, но собранная уже где-то отдельно и готовая все залить собой сумеречная обволакивающая расслабленная пустота.

Шли молча. Изредка приятель взглядывал на Рената. Ренат же посматривал по сторонам. Там слышалось невидимое шуршание и шебаршание. Именно так. Не сначала шуршание и шебаршание, а потом уже пристальное взглядывание в ту сторону. Нет, сначала он бросал взгляд в неком направлении, и потом уже оттуда доносился шорох и легко различаемое перебирание многочисленными ножками бесчисленных мелких и даже микроскопических тварей. Приятель, поотстав, чуть склонив голову набок, чтобы не нарушить, так сказать, чистоту эксперимента, молча следовал сзади, со спины прослеживая направление взглядов Рената и последующие шорохи и шелесты – следы быстрого испуганного движения потревоженных тварей.

За этим занятием незаметно достигли дачи. Обычной дачи. Ну, не совсем обычной. Обычной для тогдашней художественно-научной элиты, пригретой властью и услаждающей, анестезирующей болезненность своего сомнительного положения и репутации подобными дачами. Естественно, болезненное для совестливых, для кого это было явно и ощутимо болезненно. Те же совестливые и бессовестные, для которых: В общем, понятно. А услаждали и анестезировали ясно чем – домами так называемого творчества, санаториями и персональными дачами. Днями культуры народов СССР. Слетами, съездами, юбилеями, изданиями к юбилеям, тиражами и пр., и пр., и пр. Много всего. Не нам, питавшимся крохами с этого обильного государственного стола, отворачиваться теперь от них с гримасой некоего омерзения и превосходства. И что за превосходство такое?! Ладно, ладно, не будем углубляться в мучительные экзистенциальные проблемы того, самого по себе далеко не однозначного времени.

На открытом пространстве достаточно большого участка стояло старое, дореволюционное еще, темное несуразно-прихотливое бревенчато-дощатое сооружение. В подступавших сумерках светились многочисленные, обнаруживавшиеся в самых неожиданных местах и на разных уровнях строения окна. Открыли калитку и вошли на участок. Слева, на длинной белой, провисавшей до самой травы веревке, примотанной к колышку, спиной, верней, хвостом к вошедшим, склонив голову, стояла коза.

– Коза, – обрадовался Ренат.

– Зинаида, – равнодушно подтвердил спутник. – Хозяйка тоже Зинаида Аристарховна.

Коза обернулась на них удлиненным иконописным, почти трагическим лицом. Сдвинув брови, подняла красивые ресницы и внимательно посмотрела на Рената. Так, во всяком случае, тому показалось. Хотя со значительного расстояния, на котором она находилась, весьма трудно было точно определить направление ее взгляда.

– Изучает, – покачал с одобрением головой Александр. – Странная. Свое собственное молоко пьет. Доят и ей тут же дают.

– Поздно. Сейчас, видимо, попросят, – приятель оглянулся куда-то в желтоватую глубину зала. И вправду, словно вызванная его провоцирующим взглядом, от дальней стены пустынного помещения объявилась и направилась к ним женская фигура в белом фартуке.

– Мальчики, – привычно игриво, но не впадая ни в какое особенное панибратство, обратилась она. – Платить будем?

– А может, не будем? – пошутил приятель.

Ренат молча взял зависший в ее руке счет. Вынул из кармана свалявшиеся бумажки и положил на стол. Официантка не считая взяла. Повернулась и направилась назад в глубину, в сторону подсобки. Приятели проводили ее взглядом.

– Как думаешь, сколько ей лет? – спросил приятель. – Судя по манерам – старой, доброй, советской, семейной формации.

– Да уж, – усмехнулся Ренат. – Может, пойдем тут недалеко. Напротив, через Кольцо. Дом художников. Там допоздна.

Вышли в сгустившийся сумрак. Однако направились прямо перпендикулярно нужному направлению, к гранитному парапету спокойной широкой реки. Подошли. Молча облокотились, наклонившись к воде.

Река, не покачиваясь, стояла высоко налитая между двух прочных сдерживающих гранитных ограждений. Ее перебегали многочисленные змеящиеся подергивающиеся и резко прерывающиеся дорожки от фонарей на противоположном берегу. Ренат окинул взором знакомую диспозицию – сгущающаяся тьма за спиной, пустота, мрачное стояние здания Генштаба на противоположной стороне и единственно светящееся окно на последнем этаже соседнего с ним дома. Пригляделся. Из двух ожидаемых женских фигур в окне маячила одна. Специфическим способом перефокусировки зрения Ренат приблизил ее на расстояние вполне подробного рассмотрения. Вернее, не выделяя из всего окружения ни масштабно, ни пространственно, он сконцентрировал ее саму до такой степени отчетливости и подробности, что мог разглядеть мельчайшие детали, но в мельчайшем же и размере. Заметил слезы. Невозможно! Женщина в окне прямо и пристально глядела на Рената, не подавая ни малейшего знака к возможному прояснению ситуации.

– Что? – прошептал Ренат.

– Что? – переспросил приятель.

– Да так, – отвечали ему.

– Нужно ждать. Извини, – и отпустил изображение обратно в его естественное визуально-топографическое состояние. В прохладу сырого вечереющего пространства.

– Поговорил? – приятель обернул к нему лицо.

Ренат взглянул на него. На его губах застыла несколько нелепая улыбка удовлетворенности всем происходящим. Ренат быстро окинул взглядом парк, отмечая возможные места, чреватые точки пространства. Таких было не больше пяти-шести. Оттуда появились вполне человекообразные фигуры, направляясь к выходу. Их подлинную суть на таком расстоянии определить было трудно. Иногда контуры отдельных из них начинали принимать странные очертания, отекая, расплываясь, неожиданно выбрасывая в сторону некий саможивущий сгусток чернильной темноты.

– Что это мы застряли? – проговорил приятель, выпрямляясь и отрываясь от парапета.

Они решительно направились к выходу, уже не оставляя за спиной ни единого посетителя. Только словно приклеившаяся к их спинам тьма как длинным упаковывающим полотном покрывала вослед их движению все исчезавшее за ними пространство. Как говорил поэт: Простор Вселенной был необитаем, и только сад был местом бытия.

И завершается глава.

И-3

Немалый отрывок, расположенный где-то по соседству с предыдущим

Они стояли у высокого, как театральные подмостки, деревянного крыльца дачи и взглядывали наверх. Приятель громко окликнул:

– Зина! Зинаида!

Тут же отворилась, словно только и ожидавшая этих позывных, дверь. На крыльце показалась высокая худая женщина в длинном черном платье, перехваченном в узкой талии широким, почти армейским кожаным ремнем. Снизу, как на авансцене, фигура смотрелась монументальной и несколько даже устрашающей.

– А, Сашок, – протянула она низким хрипловатым голосом. – Думали, уже и не приедешь.

– Как же, как же. Я человек слова, – с несколько ернической интонацией отвечал снизу маленький, немного суетливый Сашок. – Вот. Привез, кого обещал.

Ренат отметил про себя это «кого обещал».

Минуя пропустившую их вперед хозяйку, прошествовали внутрь. Проходя, Ренат отметил ее блестящие, прямо пылающие черные глаза. Зинаида понимающе-сдержанно улыбнулась. Сопровождаемые постоянным легким, слегка разнящимся по степени щемительности и печальности скрипом многих половиц, проследовали в гостиную. Это была большая, просторная зала, возможно, служившая для сбора гостей, музыкальных и литературных вечеров местной элиты. А народ в этих местах отдыхал непростой. Знатный. Даже весьма и весьма знаменитый. Возможно, по вечерам именно здесь, или на подобной же соседней даче в собрании дам в открытых крепдешиновых сарафанах, отгоняющих назойливых комаров от полуоткрытой прекрасно обрисованной груди, излучающей накопленный жар изнуряющего летнего полудня, за столом, крытым простой бледно-узорчатой скатертью, Борис Леонидович Пастернак легко входил, внедрялся в обступающий сумрак своим чудным, как гудение бархатного шмеля, низким обвораживающим голосом. Это была чистая магия. Повернувшись к слушателям прекрасным и отчужденным профилем, читал последние стихи или переводы из Шекспира. Возможно, чтение сопровождал легкими деликатными касаниями старого фортепьяно Стасик Нейгауз. Возможно. Мы не настаиваем. Среди собравшихся, в глубине, у самой стены выделялась благородными чертами и сединам голова высокого и стройного патриарха Корнея Чуковского. Наверняка. У самого стола привлекали внимание ярким артистизмом и выразительностью лица грузинских гостей. Благоговейная, почти священная тишина повисала после завершения очередного опуса. Восхищенные дамы в присутствии литературных авторитетов и кумиров не смели выдохнуть в теплый летний вечерний обволакивающий воздух:

– Прекрасно!

– Это что-то неземное!

Все это само прочитывалось по учащенному всколыхиванию прекрасных женских тел, туго обтянутых плотной тканью вечерних платьев. По чуть увлажненным глазам. По выражению неописуемого блаженства, блуждавшему на лицах, перепрыгивающему на соседние, задерживающемуся там ровно настолько, чтобы полностью овладеть всеми чувствами и существом хозяйки. Это ощущение соседства, рядом-стояния, рядом-проживания с чем-то необыкновенным, таинственным, почти запредельным наполняло воздух. Распространялось на все прилегающие территории. И продолжало свое шествие дальше, дальше, пока окончательно не выплывало за внутреннее пространство дачи, мельком задевая настороженную и ко всему готовую козу. Минуя дачные загоны, уплывало в лесные и степные просторы великой многострадальной родины.

Мужчины оглядывались на дам и тоже озарялись улыбками, испытывая дополнительное восхищение от необыкновенной атмосферы этого вечера.

По соседним дачам, возможно, в то же самое время в подобном же порядке за подобными же большими круглыми столами, уставленными вечерними яствами и красочными напитками, вместе со своими многочисленными гостями, иногда и перепутывающимися с гостями нашей дачи, восседали и царили слабодушные, отступники или просто иные – Асеев, Тихонов, Сельвинский, Кирсанов. А зачастую прямые убийцы и злодеи – Первенцев, Сурков, Суров, Керженцев. Единый смягчающий и спутывающий вечерний воздух окутывал их всех, скрывая голоса, не давая одним или другим первенствовать или доминировать. Но это, конечно, только тут, в данных узких пределах и в данном узком смысле. В пределах же большой страны, истории или чистого духа все царили порознь, с немалым взаимным ущербом друг для друга. Однако здесь всем было дозволено явиться наряду и в соседстве во всей полноте и чистой достоверности. То есть абсолютно так, как и происходило. Как и описано. Как запечатлелось на невесомых, тонких и чувствительных воздушно-атмосферных носителях информации и передалось нам в своей первозданной невинности для дальнейшего репродуцирования и распространения. Но и для оценки, конечно. Не без этого.

– Ренатка! – раздалось за спиной.

Приятели подняли голову и увидели приближающуюся к ним из середины ресторанного зала Дома художника крупную бородатую фигуру в изящно-помятой фиолетовой рубашке, заправленной в такие же фиолетовые плотные бархатные брюки, в свою очередь заправленные в невысокие изящные сапожки. Фигура приближалась с воздетыми руками, покачиваясь в неком подобии грузинского танца. Чем-то отдаленно мужчина напоминал всем известного Никиту Михалкова. При легких наклонах его руки почти касались голов восседавших за столиками, которые он, впрочем, при всем при том огибал с грациозностью и даже изяществом. Лицо озаряла широкая улыбка.

– Ренатка! Еб твою мать! – беспрерывно повторял он, приближаясь. Подойдя, подхватил стул от соседнего столика, приставил к столу и плюхнулся на него. – Ну, как ты, блядь! Сколько не виделись! Ебитская сила!

– Алик, скульптор! – представил его Ренат своему собеседнику. – Дмитрий, научный работник!

– Научный работник! Это, блядь, здорово! – воскликнул скульптор, отвернувшись, отыскивая кого-то в зале. Помахал и снова обратился к приятелям.

– Скульптуришь? – поинтересовался Ренат.

– Да какая, блядь, на хуй, скульптура, Ренатик, мой дорогой, блядь! – воскликнул тот и снова озарился улыбкой. – Ебаться-колупаться. Бизнес, блядь. Но небольшой, небольшой. Мы же, блядь, не накопители какие-нибудь ебаные. Мы же растратчики. А? Патлач, блядь, на хуй, ха-ха! – откинулся и окинул взглядом соседние столики. – А Андрюха-то, того! – без всякого перехода перекинулся он на другую тему. – Спился, блядь. Скололся, на хуй.

– Я его давно не видел, – сухо отвечал Ренат.

– Ты чего, блядь? – воззрился на него скульпор. – Ближайший друг, ебить. – Вынул из кармана зазвонивший мобильник и стал оглушительно орать на весь зал. – Что? Да-да, блядь. Визу, на хуй, блядь, сделал. Еб твою мать, а я о чем? – спрятал мобильник в нагрудный карман рубашки. – Вот так вот. А ты что, старый хер?

На них оборачивались с явно недовольными лицами. Соседний столик был опасно заселен широкоспинными людьми. Один из них, с трудом повернув круглую голову на могучей шее, чуть-чуть разворачивая и весь циклопический торс, обратился в сторону нашего столика.

– Алик! – крикнул он, вскинув вверх короткую руку.

– Эдик! – ответно вскричал Алик, наклонился на стуле, приняв опасный угол наклона, дотянулся до Эдика, звонко хлопнул его по спине, оттолкнулся и опять принял вертикальное положение. Опять неслабо хлопнул его по гулкой спине и оборотился к Ренату: – Помнишь Ануфриева? Такой еще националист заебаный? Знаешь, где его встретил? Ни за что, блядь, не поверишь. В буддийском монастыре, на хуй. В Австрии, Фельденкирхе. Городок в Альпах, – опять оборотился на зал и помахал кому-то. – Там у меня сидит баба, блядь. Кстати, дочка этого самого Ануфриева. Машка. Классная девка. С сестрой, между прочим. Сейчас! – закричал он в сторону дальнего стола. – Ты их должен знать. Машка и Аня.

Ренат знал Ануфриева с детства. То есть не знал, но видел, как тот, моложавый, однако уже солидный и торжественный, с окладистой бородой, в вольготном белом чесучовом костюме и белой же широкополой шляпе выходил из своего дома в Тарусе и направлялся по ущелью в сторону Оки. Но это в давние-давние времена. Потом куда-то исчез. Потом и сам Ренат съехал. Ни жены, ни дочерей Ануфриева он не припоминал.

– Ну, Ануфриев, блядь! Русский, блядь, на хуй, радикал, – настаивал Алик.

Ренат пригляделся и увидел за дальним столиком двух молодых удивительно похожих друг на друга девиц. Они, склонив светлые головы и прижавшись обнаженными плечами, о чем-то переговариваясь, улыбались. Изредка разом вскидывали глаза и смотрели в сторону Рената. Именно в его сторону. Когда Алик шумно вскакивал и в очередной раз отбегал, они не следили глазами его перемещения по дымному прокуренному залу, но по-прежнему внимательно смотрели на Рената. И улыбались.

– Ануфриев там за своего, – снова раздалось за спиной. – Лысый, блядь, обритый, с пузом. В оранжевой тунике. Прямо хоть с его складок Лизиппа и Праксителя лепи. Слушай, это ведь ты мне тогда пиздил про разные там сущности и астральные тела? Ну я и начал монстров ебенить. Знаешь, блядь, старик, не поверишь! Я тебе должен! Сукой буду, должен. Когда я попал к этим буддистам ебаным, так они прямо зависли. Это, говорят, блядь, на хуй – аватары. Духи, значит, всякие перерождающиеся. А хуй их знает, может, и вправду. Ну, я им лапши на уши навесил. Понятно, постарался без мата. Ты знаешь, как мне это трудно. Практически, блядь, невозможно, – и рассмеялся.

– Так они, буддисты, все одно мата не поймут. Для них это как мантра, – насмешливо вставил приятель Рената.

– Мантра-хуянтра, – отпарировал Алик. – Там практически все наши. Этот бухгалтер – Кащей! Мудила. Лезет во все. И толстый, ну, главный. А Ануфриев, он, блядь, таким матом-перематом изъясняется. Даром что, блядь, националист. Национальные, на хуй, корни. Я им все как нужно изложил. Как ваш этот, Александр Константинович, помнишь? И что он с балкона-то ебанулся? Пьяный, что ли, был?

– Да не пил он. Не пил.

– И зря, блядь. Значит, накурился. Рассказывают, что он прямо руки так раскинул и шагнул. И все кричал: Иду! Иду, блядь! – и пизданулся. Я его несколько раз видел. Пидер откровенный. Он ведь к тебе, Ренатка, клеился, а? – Алик громко гоготнул и ткнул Рената в плечо. Ренат недовольно поморщился. – А чего мы так скучно сидим? – Алик обвел широкой ладонью действительно пустоватый стол Рената и его приятеля. Перед ними стояло только по кружке пива. – Давай-ка водочки-закусочки. Угощаю, я твой должник, Ренатка. Верочка! Верочка! – закричал он одной из официанток. Та за общим гулом на значительном удалении не расслышала его призыва. – Ладно, попозже сама подойдет. Так вот, я, блядь, оказался воплощением какого-то там их учителя XVII века. Небось, тоже, сука, блядь, матерился, а? – и он громко расхохотался. – Они все у меня рисунки скупили. Деньги у них, Ренатка, невъебенные! Обещали с Ламой познакомить, когда приедет. Он уж точно скажет, кто я такой, блядь. Лама тебе не Ануфриев, который такой же пиздорванец и проходимец, как мы! А? – Алик сильно толкнул Рената огромным кулаком в плечо, отчего неслабое тело Рената качнулось в сторону. – Его на кривой козе не объедешь, не объебешь. Как думаешь, Ренатка, кем я был? А? Тараканом каким-нибудь, хуем усатым! – и снова громко расхохотался, махая кому-то в середине зала своей длинной расслабленной рукой. – Вера! Верочка! Сейчас устроим. – Поднялся и исчез.

Ренат изредка поглядывал на склонившихся над дальним столом сестриц. Изредка, загораживаемые посетителями и официантами, они отвечали ему странными долгими улыбками. Затем встали и, одетые почти в одинаковые длинные легкие открытые сиреневые платья, стремительно скользя между столами, направились к выходу. Уже в самых дверях, разом наклонив головы, исподлобья бросили прощальный взгляд и исчезли.

– Кто это такой? – с несколько брезгливой гримасой спросил приятель, откидываясь на спинку стула.

– А? – отвлекся Ренат от созерцания девушек. – Алик. Старый знакомый. Вернее, знакомый моего приятеля по институту. – Он снова бросил взгляд в сторону выхода, но там уже никого не было.

Ренат оглядывался в большой гостиной. Прислушался.

Хозяев не было слышно. Не было слышно и многочисленных голосов ушедших поэтов.

В торце гостиной высился сводчатый фонарь-эркер с поблескивающими высокими, почти готическими окнами. Оттуда, наверное, и падала по утрам косая шафрановая полоса, достигая вот этого старого потертого дивана, – вспомнилось Ренату. Хотя, сколько их, таких окон, книжных полок и старых диванов, разбросано по дачам и квартирам вымерших или все еще обитающих наших старших соотечественников? Неведомо сколько. По стенам были развешаны многочисленные фотографии. Чаще всего попадалось изображение одного, судя по всему, родственного обитателям этой дачи дореволюционного профессорского вида старика с бородкой и некой странной ермолкой на голове. На всех фотографиях вид его был не то чтобы глумливый, но какой-то двусмысленный. На одной из них лицо профессора исказила странная мгновенная гримаса. Но ненадолго. Ненадолго. Рука придерживала шапочку.

Висели и различные рисунки с изображением стройных загадочных молодых людей с пронзительными, даже демоническими взглядами, устремленными прямо на зрителей. Вернее, в объектив аппарата. Из женских изображений – только на одной фотографии были запечатлены две бледные девушки, стоявшие посреди огромного песчаного пляжа в какой-то южной стороне, одетые в широкополые шляпы и длинные закрытые платья. Чуть-чуть изогнувшись, они легко касались друг друга и улыбались, прищурившись от яркого дневного света. Ренат медленно миновал их и опять остановился у портрета профессора со сползающей набок шапочкой.

– Известная до революции личность. Философ. Мистагог. Из блестящих. Поп-герой по тем временам, – произнес за спиной вошедший Александр.

– А юноши? – Ренат кивнул в сторону рисунков, серебрившихся по затененным стенам.

– Нравятся? Серафические существа. – Ренат с удивлением обнаруживал в его манерах и интонации серьезность и даже солидность. Это был совсем не тот Александр, которого привычно было видеть в коридорах Литинститута, шустро перемещавшегося и пристраивавшегося к различным компаниям, чуть ли не подпрыгивавшего, старавшегося из-за спины соучеников выглядеть, что же там происходит в центре скопления. Какой из местных гениев нынче имеет слово. – Моя бабка была знакома с ним. – Александр как-то по-панибратски кивнул в сторону профессорского портрета. – Он к ней все юношей своих приводил. Говорил, что не может позволить себе умереть, пока что-то там не разрешится. Уже перед самой смертью, как раз за день до начала войны, привел очередного. Через два дня и помер. Пришел весь напомаженный. В Ташкенте ведь жара дикая. Течет с него – весь этот грим и помада. Бабке мальчика показывает: «В нем, – говорит, – все спасение». Они тогда искали серафитов первой чистоты.

– Чего? – переспросил несведущий в подобном Ренат.

– Так называли полностью не отягощенных плотью, но и не лишенных ее и пола. А мальчик действительно был какого-то неземного прямо вида, бабка говорила: – и, быстро обернувшись, прервался.

В комнату вошла строгая хозяйка в сопровождении низкорослой полноватой, какой-то чуть ли не перепуганной женщины.

– Садитесь, – приказала Зинаида и сверкнула глазами.

Все тут же и весьма нелепо на огромном расстоянии друг от друга разместились за гигантским овальным столом. Сама Зинаида осталась стоять и с высоты своего роста внимательно оглядывала диспозицию. Посмотрела на боковую дверь. Оттуда выплыла молодая высокая, в рост самой Зинаиды, девушка с подносом в руках. Приблизилась к Зинаиде, сделала едва заметную паузу и, обогнув ее, поплыла к столу.

– Машенька, поставь на стол. И ты свободна. – Зинаида, немного отклонившись, разглядывала девушку, словно видела впервые.

Перед каждым была поставлена чашка с блюдцем. Посередине стола, на месте вроде бы ожидаемого в дачной обстановке роскошного узорчатого самовара, уместился невзрачный фарфоровый заварочный чайник и рядом большой металлический с кипятком. В маленькой вазочке оказалось не варенье, а какие-то небольшие малопривлекательные печеньица.

– Ну, иди, иди к себе.

Девушка привычным маневром, снова обогнув Зинаиду и почти коснувшись ее бедром, уплыла в боковую дверь. Зинаида проводила ее долгим взглядом. Подождала. Обернулась с улыбкой. Отодвинув стул, села во главе. Правда, трудно было сказать, где могла находиться глава овального стола. Зинаида села сбоку. Но стало ясно, что там и находится глава, центр.

– Вы когда родились? – без паузы обратилась она к Ренату.

– Не знаю точно, – не удивившись, отвечал он.

– Понятно, – отметила с удовлетворением Зинаида. Сбоку от нее, тяжело дыша, пофыркивала маленькая женщина. «Дышит как при тяжелой стенокарди», – подумалось Ренату. Зинаида косо посмотрела на нее. Та постаралась сдержать дыхание. – А родители?

– Тоже не могу точно сказать, – смутился Ренат. – Мать только. А отца не знаю.

– Понятно. Ни года, ни даты их рождения?

– Прямо сирота, – заметил Александр. Зинаида бросила быстрый жгучий взгляд в его сторону. Тот сделал изящный полушутливый жест руками: молчу, молчу!

Постепенно, слово за слово, Ренат как будто стал терять временную и пространственную ориентацию. Все расстояния между предметами меняли масштабные соотношения и приобретали вид и размеры выделенные, значимые. Портрет профессора, висевший на противоположной стене, приблизился к Ренату пылающими, прямо Зинаидиными глазами.

Зинаида закурила. Выпустила клуб дыма. Тот повис ровно посередине стола, пошевеливаясь и изменяя конфигурацию. Александр сохранял легкую нейтральную полуулыбку. Полноватая женщина напротив, надувшись как мышь, неявно просматриваемая сквозь дым в виде весьма прихотливого, размытого и разорванного образа, недовольно пыхтела над чашкой. Ренат с трудом различал какое-то ее невнятное бормотание.

– Вероника, – строго обратилась к ней Зинаида.

Та что-то проговорила, не отрываясь от чашки. За развеявшимся дымом Ренат заметил, как у нее подергивались маленькие мясистые щечки. Система мелких многочисленных морщинок забавно гуляла по всему лицу.

На лице Зинаиды застыло высокомерное выражение. Она затянулась и снова выпустила клуб дыма, уже прямо в направлении соседки. Та замахала рукой, отгоняя его от себя. Портрет профессора снова придвинулся к Ренату. Александр же отодвинулся на почти недосягаемое расстояние. Надувшаяся соседка сквозь голубоватую завесу стала маленькой, сжавшейся в комочек. Коротенькими лапками что-то ворошила там на скатерти около блюдечка. Взгляд Рената был прикован к ней. По мере шевеления своими лапками она начинала вдруг разрастаться, становиться чрезмерно объемной и даже устрашающей.

– Вероника, ты мне мешаешь! – резко прервала ее Зинаида. – Выйди.

Та покорно поднялась и, почти полностью укрытая новым клубом дыма, мелкой фигуркой проследовала к боковой двери и скрылась за ней.

– Так, молодой человек, – продолжила Зинаида. Черное платье, черные глаза, смуглое лицо – всем своим черным цветом она приблизилась к Ренату. – Дайте-ка руку. – Ренат без возражения протянул ей открытые ладони. Зинаида с какой-то горькой усмешкой, глядя прямо в глаза Рената, взяла его руки в свои сухие и горячие.

Зинаида легко держала на весу тяжелые мясистые ладони Рената, словно взвешивая их. Она удовлетворенно склонила голову набок. Струйка дыма от положенной в пепельницу сигареты попала ей в глаз. Она отняла руку, и одна тяжелая ладонь Рената плюхнулась на стол. Зинаида улыбнулась, протерла глаз и снова взяла в свои руки обе ладони молодого гостя. Она легко поглаживала их, пристально глядя ему в глаза. Ренат ничего не видел, кроме смуглого лица и черных впадин ее глаз. Ему показалось даже, что глаза просто вынуты и на их месте чернеют провалы. Выклеваны вороном. Выпиты медведем. Выковырены ложкой. Их просто не было. За достаточно узким входом в глазницы пространство сразу же стремительно расширялось во все стороны. Какая-то неподвижность и одновременно встревоженность царила там. По боковым, ускользающим силовым линиям все устремлялось вглубь и там пропадало.

Но вот снова Ренат увидел ее глаза, улыбку, смуглое напряженное лицо. Он даже как будто отодвинулся от нее на громадное расстояние, вместе с тем не приближаясь к стене. Его нечувствительные руки оставались у Вероники. Тьфу, он перепутал! Какой Вероники – Зинаиды! Конечно же Зинаиды. Руки его вдали были маленькие и точно очерченные. Ренат с трудом попробовал пальцы и наблюдал их удаленное шевеление. Они смотрелись отдельным элементом отлетевшей от него на значительное расстояние картинки, в пределах которой он мог уже наблюдать Зинаиду целиком, в длинном черном платье и в черных же сандалиях на босу ногу. Хотя, конечно, целиком наблюдать ее он никак не мог, так как стол обрезал ее ровно по пояс. Образ стал постепенно ослабевать.

– Вероника! – закричала Зинаида и обернулась на дверь. Дверь была затворена. – Вероника! – Зинаида быстро, но осторожно положила обе руки Рената на стол в том же состоянии, что и держала. То есть ладонями вверх. Стремительно отодвинула стул и резко встала. Быстро подошла к двери, рывком отворила и скрылась за ней.

Ренат потряс головой. Повернул лежащие на столе руки ладонями вниз и пошевелил пальцами. Он немного даже покривился от полуболезненного ощущения наплыва покалывающих мурашек в кончиках онемевших пальцев. Сидевший в конце стола Александр с улыбкой наблюдал за ним.

– Что там? – не поднимая рук со стола, поинтересовался Ренат, подбородком указывая в направлении двери.

– Женщины, – развел руками Александр. – Все поделить не могут. Я ведь тебя Зинаиде привез. Вот Вероника и ревнует.

– Меня? К Зинаиде?

– Ну да. Она никем из предыдущих не заинтересовалась. Я Андрея привозил. Ивана. Гоша вообще произвел на нее комическое впечатление.

Ренат был весьма удивлен. По его представлениям, все они весьма и весьма пренебрежительно относились к Александру. Даже в расчет не принимали при шутливом, но и одновременно нешуточно-пристрастном распределении будущих возможных ролей и наград. Не приглашали на чтения и выступления, не говоря уже о частных вечеринках и простых безудержных попойках. Изредка его лицо мелькало в толпе многочисленных соучастников.

– О тебе она от Александра Константиновича узнала. Как раз незадолго до смерти, – взгляд Александра стал пронзительным, почти как у Зинаиды.

– Александр Константинович тоже? – еще больше поразился Ренат.

– Ну да. Бывал здесь. Но в основном на соседней даче. Юноши разные, – Александр с легкой усмешкой кивнул в сторону развешанных фотографий.

В глубине дома слышались смутные неразличаемые голоса. Ренат подался чуть вперед, пытаясь хоть что-то разобрать. Александр по-прежнему улыбался. Ренат кивнул в сторону двери.

– Да покричат, поскандалят, Зинаида отправит Веронику погулять. Потом позовет назад. Помирятся. Они ведь друг без друга не могут. – Раздался звук входной двери. – Во, пошла гулять наша Вероника.

Вернулась Зинаида. Решительная и возбужденная. С шумом села на стул. Замерла на мгновение. Бросила значимый взгляд на Александра. Он ответил ей понимающим кивком. Следом неожиданно резко схватила руки Рената, так и лежавшие до сей поры на столе. Ренат почувствовал что-то вроде ожога и мгновенного онемения. Зинаида всматривалась в его глаза. Трудно сказать, сколько прошло времени, но когда Ренат оторвал взгляд от лица Зинаиды и обратил его на свои руки, то увидел, что они прямо почернели до локтей. Хотел отдернуть, но не смог. Они, его руки, своей чернотой включились во все черное, сливаясь с платьем, лицом и глазами Зинаиды. Она же медленно удалялась с его почерневшими и словно совсем отделившимися от него руками. Ренат дернулся. Все исчезло. Он потирал занемевшие ладони. Зинаида улыбалась и поправляла волосы. Александр тоже улыбался и внимательно разглаживал перед собой скатерть.

– А кто же был этот Александр? – поинтересовался приятель.

– До сих пор не понимаю. Помнишь, я рассказывал, мы позже путешествовали с ним по Средней Азии. Вел он себя так, словно ничего и не было. Как отрезало. Я несколько раз пытался расспросить про Зинаиду и Веронику. Он отшучивался: Какая Зинаида? Какая Вероника?

Публика в ресторане значительно поредела. Было за полночь. Компания внушительных и мрачноватых людей за соседним столом оставалась сидеть. Один из них обернулся к Ренату:

– Куда Алик делся? – Развернулся, приподнялся вместе со стулом, обозначая намерение присоединиться к их столику. – Ты в его деле?

– Что?

– В его деле, спрашиваю? – интонации незнакомца приобретали угрожающий характер. – Что, что! Ничего, блядь, не понимаешь?

– Он просто старый знакомый. По Литературному институту, – отозвался за Рената приятель, быстро оценивший ситуацию.

– Старый знакомый, – процедил с презрением огромный человек. Смерил неприятным взглядом обоих собеседников. Снова развернулся вместе со стулом и забыл про них.

– Атмосферка, – вздохнул приятель. – Пойдем, а то метро закроется.

Спустились с крыльца в вечереющий воздух. Ренат вышел первым. Остановился на предпоследней ступеньке и глубоко вдохнул. Затем сошел на влажноватую траву. Коза поворотилась к нему насмешливым лицом:

– Доволен?

Ренат пожал плечами и обернулся на спускающуюся с крыльца компанию. Александр спросил, кивнув в сторону козы:

– Поговорил с девицей? – засмеялся и вернулся назад ко всей компании. Ренат шел впереди. Обернувшись, видел, как сестры, подошедшие с соседней дачи, наклоняясь с двух сторон, щебетали около Александра. Тот поочередно что-то шептал им на ухо, приобняв и поглаживая по бедрам. На Рената это произвело неприятное впечатление. Он отвернулся и резко направился вперед. Отворил калитку, вышел в темноту.

Он шел вдоль глубокой ложбины, густо поросшей по бокам кустарником и деревьями. В глубине расселины была полнейшая темнота, заполненная только мелкими боковыми шуршаниями и шевелениями. Вдали виднелся просвет. Собственно, просвета не было. Все небо было затянуто тучами, изредка озаряясь нервными трепещущими зарницами. Звуков дальнего грома не долетало. «Надо бы успеть до дождя в Москву», – подумал Ренат. По бокам его движения были слышны не то смешки, не то приглушенные голоса. Наверное, особое акустическое устройство лощины доносило до него звуки шагов и разговора шедших сзади. Он остановился. Прохладные руки охватили его с двух сторон. Это были нагнавшие сестры.

– Ренатик! Ренатик! – они прижались к нему. – Как мы рады.

Они прижались еще теснее. Под легкими свободными платьями Ренат ощущал их прохладные тела. Они отталкивались от него, легко отплывая в сторону, смыкались за спиной, обнимали друг друга и снова прижимались к нему. От них пахло какими-то свежими ягодами.

– Что ели? – спросил Ренат.

– Ишь ты. Как зверь чувствительный. Ну, клубнику мы ели, клубнику. С молоком.

– Что, коза тоже с вами ела ягоды и пила молоко?

– Какой ты вредный, – они, отстранившись, укоризненно глядели на него и поглаживали по лицу тонкими гибкими пальцами. – А мы хотели тебе кое-что показать. Теперь не покажем. Не покажем. – Они посмеивались. – А ты понравился Зинаиде. Александр сказал, – разом обернулись, прижались щеками к Ренату, помахали рукой Александру. Тот отвечал им вальяжным жестом.

– Давно его знаете? – осторожно спросил Ренат.

Сестры улыбались. За спиной был слышен разговор двух женщин.

– Вы тут не понимаете ничего. И никогда не понимали. Ведь у нас, в Ташкенте, все места занимают эти, Мухамедычи. Безграмотные. От силы пять лет образования. Или диплом купят – все одно. Ничего не знают. Не умеют.

– Какие Мухамедычи?

– Мы так узбеков называем. Муж, например, был специалистом на весь Союз. Так работал даже не первым, а простым замом. Начальником же, естественно, Мухамедыч. Безграмотный, грубый, наглый. И первый зам такой же.

– И у нас все главные места заняты, – вступил голос Вероники.

– Ну да? Как же это? Мы сюда спасаемся? – искренне недоумевала Зинаида.

– Вы недавно, еще не знаете. Мы их здесь зовем Абрамычами да Соломонычами.

– Да? – в голосе Зинаиды звучало недоверие. – А наши в чайханах сидят. Ноги коротенькие под огромный живот подберут и плов руками хватают. Жир по рожам и по пальцам течет – противно! Жрут и водку пьют. И гогочут, как ненормальные.

– Везде одинаковые. Все захватили, – голос собеседницы был неожиданно жестким.

Впереди все озарилось подрагивающим светом. Сестры прижались к Ренату.

– Ой, как вспыхивает, – прошептали они.

Ренат высвободил руки и поднял вверх. Вспыхнуло еще ярче.

– Ой, Ренатка. Это ведь ты делаешь, – и сестры, как недавно это делала Зинаида, подхватили его руки и взбросили вверх. Вдали снова блеснуло пламя. Сестры весело рассмеялись и стали целовать Рената. – Ренатик, это ты, это ты! – щебетали они, поминутно вскидывая вверх его расслабленные руки. Вдали все небо озарялось мерным полыханием.

За спиной продолжался приглушенный монотонный разговор.

– У мужа покойного двадцать боевых наград. Несколько ранений. Контужен был, царство ему небесное. Вместо одной ноги протез. Левый глаз почти не видит. А все на вторых ролях, – голос Вероники поднялся на несколько тонов выше и был уже вполне различаем. Сестры оглянулись на нее с улыбкой и снова прижались к Ренату. Александр шел сзади сбоку, по обочине, ровно между передней группой и женщинами, не обращая внимания ни на кого, подбивая ногой листья

– А кто на первых ролях – они. Всю войну в тылу просидели, награбили. И теперь на деньгах сидят. Это их интернационализм такой.

– А у нас партийные должности, милиция, торговля – все Мухамедычи схватили. Только в КГБ и были русские. Это им не отдавали. И правильно. Там, единственно, был порядок. Не воровали, старались хоть что-то не для себя сделать, а для страны. Вы же понимаете, я совсем не в восторге от этой, так сказать, организации. Но приходится быть объективной. К тому же нынешние теперь из институтов там, интеллигентные, образованные. Наши с ними даже работали в одном северном монастыре.

– Вот-вот, и мой муж, Серафим Владимирович, по всяким там горкомам и обкомам ходил, медали показывал, ранения. Да все схвачено. Они же с этими, наверху, делятся. Начальник его, Исаак Львович, кого взял в заместители? Естественно – Лев Израилевич, Роман Абрамович и Семен Соломонович. Один муж русский. Нельзя было убрать. Человек заслуженный, известный в торговле еще с довоенных лет. Да и работать кто-то должен, не только с баз да магазинов себе домой таскать, – заключила она.

– А мы все перебрались кто в Москву, кто в Питер. Посмотрим, как они там сами что-нибудь сумеют. Только начальниками могут, да на базаре торговать. Каких-нибудь африканцев позовут работать, – и издала легкий смешок.

– Ну, Ренатик, ну, еще разок, – веселились и пели над его ухом сестры. Их голоса улетали, возвращались, опутывая Рената со всех сторон. Он испытывал род головокружения. – Давай, вместе, – и вскидывали его руки. Радовались. Снова вдали вспыхивали зарницы. Сестры заливались тихим сдержанным смехом. Ренат тоже не выдерживал и начинал улыбаться. Его руки постепенно наливались свинцом, и он переставал их чувствовать.

Вышли к станции. До электрички оставалось немного, минут пятнадцать. Остановились.

– Ренат, может, переночуете у нас. Места много. Вот и Александр остается, – предложила Зинаида. Александр стоял в стороне, посматривая на Рената.

– Человеку надо ехать, – встряла недовольная Вероника.

– Я не тебя спрашиваю, – отрезала Зинаида.

– Нет, нет. Спасибо. Действительно, надо ехать, – оглядывался Ренат на должную бы уже подойти электричку. Он отчетливо чувствовал, что оставаться ему не след.

Александр в стороне хранил молчание. Сестры в некотором отдалении, облокотившись о деревянную ограду, молча переглядывались.

– В другой раз обязательно. Спасибо. Было очень приятно, – бормотал он.

– Ждем. – Зинаида выразительно посмотрела на него, обернулась на Веронику, задержала на ней взгляд, затем быстро взглянула на Александра и снова оборотилась к Ренату.

Тут подошла электричка.

Приятели достигли середины Крымского моста. Остановились и, облокотившись на перила, стали рассматривать воду. Ничего интересного. Вдали, ровно по форватеру, светилось небольшое выделенное пространство. Оно уходило то вправо, то влево, то попросту исчезало из виду. Ренат напрягал зрение, пытаясь зафиксировать его. Приятель, откинувшись назад, с некоторым даже насмешливым выражением переводил взгляд с Рената на воду и обратно.

– Знаешь, – прервал он молчание, – со мной был случай. Пять лет назад. В Болгарии. В Созополе. Небольшое такое курортное место на море. Там по каменистому обрывистому берегу расположено огромное количество всяческих ресторанчиков и кафе. Готовят хорошо и недорого. Сижу, пью местное белое. Неплохое, кстати. Смотрю на море. Ничего особенного. Середина дня и дикая жара. Градусов 38, наверное, в тени. Вдруг вдали на абсолютно гладкой водяной поверхности без всякой на то причины – я же говорю, ни ветерка, ни облачка – начинает вспухать что-то. Холм такой встает водяной, и оттуда высовывается что-то. – Ренат был весь внимание. – Как здесь, – и указал на реку. Хотя ничего подобного тут и сейчас не происходило. Река была спокойна, темна и тяжела. Ренат, не оборачиваясь на нее, внимательно слушал. – Высовывается что-то непомерное. Если уж как-то попытаться определить, то зооморфное. Не подлодка. Какие там подлодки? Огромное к тому же. Постояло, пошевелилось и исчезло. Как не бывало. Я оглянулся. А никто за вином и всякими яствами даже и внимания не обратил. Понятно, море – купаться, загорать. Желания нехитрые. Вот, – приятель со значением поставил точку.

– Действительно? – с сомнением спросил Ренат.

– А что? Тебе можно, а мне нельзя? – разговор принимал немного ернический характер.

– Что мне можно? – несколько даже угрожающие произнес Ренат.

– Ладно, ладно. Пойдем, а то метро закроется.

Да, не очень-то и нужная глава.

Р

Ближе к концу какого-либо повествования

Тяжелые рыцари в клубах поднятой ими и неотступно преследующей пыли, спустившись и свернув с широкой дороги, по которой двигались попарно длинным извивающимся змееподобным телом, поблескивая подпрыгивающим и играющим на солнце металлическим чешуйчатым покрытием, направлялись напрямую к холму. Была самая середина дня. Середина июля. Солнце стояло высоко и прожигало сквозь оседавшую узорчатую пыль, раскаляя покачивающийся металл людской и конской амуниции. Слабый ветерок, добегавший досюда от спокойной реки, залегшей в глубокой ложбине, вряд ли мог освежить. Высоко в небе, раскинув темные крылья с подозрительно-безразличным видом, проделывая огромные медлительные круги, на разных высотах парили безмолвные птицы. Их разнообразные направления и уровни полета представлялись какой-то осмысленной, приведенной в движение рукой мощного и неумолимого механика, порождающей системой. Порождающей свое прошлое и обеспечение ближайшего будущего. При долгом рассматривании проглядывались прочерченные тоненькие линии сложнейшей пространственной конструкции, по граням которой и совершались эти сложностроенные передвижения. Снижавшиеся твари как будто случайно задевали черным крылом кого-либо из облитых металлом и нечувствительных всадников. Крайние перья крыльев были по-дьявольски вздернуты вверх. Их мрачный вид произвел бы впечатление, сумей кто-либо из людей заметить это. Правда, челядь, бегущая по бокам и вослед колонны, не обремененная спасительной и ненужной амуницией, временами бросалась врассыпную при подобного рода налетах. Но что она значит – челядь?! Пустой и бессмысленный народ. Да и не на них все это было рассчитано.

Всадники случаем, нехотя, в прорезь железных масок бросали взгляд на зловещих и осмысленных птиц и снова упирались глазами в цель, маячившую уже на вполне достижимом расстоянии. Среди разнесенного на многие километры во все стороны пространства глухие, утопающие в пыли, траве и мягкой податливой почве звуки копыт, позвякивание железяк, неразличимые голоса сплелись в один душноватый и мягкий ком, катившийся вдоль дороги к холму.

Дорога при таком медленном и словно неохотном движении заняла почти полдня. Изучаемый на все сокращающемся расстоянии пристрастными и недоверчивыми глазами опытных воинов и нетерпеливого молодняка холм равнодушно возвышался в постоянном, почти неприближающемся отдалении. К середине дня все-таки достигли. Солнце стояло вертикально, единственным мощным лучом упираясь в него. Либо, могло показаться, воздвигаясь прямо из самого его центра.

Рыцари утомительно долго выстраивали огромное, почти двухкилометровое кольцо окружения. Лошади были медлительны и неподатливы под тяжелой амуницией, отягощенные к тому же не менее тяжелыми всадниками. Впрочем, подобное было привычно. Слепни, мухи и прочие знойные насекомые залезали под упряжь и амуницию. Бесчинствовали, безумствовали и зверствовали там, приводя бедных животных в беспокойство и самопроизвольное яростное движение. Все построения с трудом представлялись результатом осмысленных маневров и перемещений посредством маленьких мускулистых живых, порой трогательно-тоненьких ног послушных животных. Казалось, невидимая рука огромными мягкими пальцами осторожно движет, направляет медленным потоком эти, каждый в отдельности жестко сконструированный и слаженный, предметики по назначенным местам. Иногда, представлялось, тихо и ласково берет их, поднимает на немалую высоту, недолго держит в горячем разреженном воздухе, отряхивая патину и придорожный прах, снова проявляя в первоначальной посверкивающей чистоте и металлическом блеске, и легко переносит в нужное, заранее оговоренное место. Кем оговоренное? Не нам с вами судить. Клубы неоседавшей пыли временами вообще придавали картине вид магического действа по порождению некой субстанции из полнейшей пустоты. Из ничто. Облакоподобные образования покрывали все непрозрачной пеленой, взаимоперемешивая внутри себя, образуя порой совершенно немыслимые сочетания и переплетения людских, животных и фантасмагорических тел. Доносились ржание и отдельные начальственные голоса. Потом все рассеивалось, и картина принимала более-менее отчетливые очертания. Снова заволакивалось. Затем проступало в почти стереоскопической отчетливости. Особенно если смотреть сверху, с огромного удаления.

Наконец расставились. Распределились. Замерли. Редкие лошади вскидывались и поматывали головами, внезапно схваченные за шею мощными клыками свирепого неотвязного слепня, вырывавшего крупные сочащиеся куски из шеи бедного животного. И отлетали. Лошади хрипели, вздымаясь на задние ноги. Но под крепкой и неумолимой рукой всадника утихали, поматывая головой. Все замирало. В полнейшей тишине звякали уздечки и раздавались жестяные ударения металла о металл. Ждали. Ждали долго. Главные подняли руки в знак хранения непременного и абсолютного молчания. И, колико возможно, неподвижности. Изредка раздавался вверху нетерпеливый раздраженный голос какой-либо птицы, справедливо не могущей уже больше ожидать. Ей делали знак. Она тоже стихала. Смирялась. Примерялась к общему порядку.

И вот из глубины, самой сердцевины холма послышался низкий устрашающий рев. Выйдя наружу сквозь узкую, обсаженную густой низкорослой растительностью, похожую на гигантское влагалище, щель холма, он замер на входе при виде так страстно ожидавших его. Затем, после минутного настороженного и удивленного стояния, просочился сквозь тесные промежутки между расставленными людьми и лошадьми и понесся вдаль на уровне низких вершин окружающих холмов. И исчез вдали. Из той же узкой щели, прорезавшей холм от вершины до основания с западной стороны, вырвался язык ослепительного красно-оранжевого пламени, слепящего даже посреди ясного сияющего дня. Стояние открытого солнца не укротило его ярости и блеска. Это еще более усугубило ощущение испепеляющего жара. Многими овладело паническое ощущение зажатости, запертости в тесных сдавливающих металлических оболочках. Прямо как в неожиданно, ни с того ни с сего остановившемся в межэтажном промежутке лифте. Его обитатели начинают беспорядочно нажимать на все бесполезные кнопки и судорожно колотить руками в гофрированные чуть-чуть проминающиеся стенки. В полнейшей темноте, в постепенно нарастающей духоте и смятении наиболее слабые и отчаявшиеся обессиленно сползают на пол, легко и неуправляемо подергивая всем телом и издавая странные хрипы. Ужели, ужели это и есть мучительная, окончательная, бесповоротная, обнаруживаемая только через два-три дня каким-либо полусонным вахтером или полупьяным слесарем смерть только что, совсем-совсем недавно бывших еще так озабоченными своими спешными повседневными делами, а ныне безразличных уже ко всему, мягких, живых существ?!

Хотелось прямо выскочить из раскаленного железа через удушающий, узкий и не пропускающий наружу ворот. Всадники заметались внутри своей жесткой, запершей их скорлупе непроминаемого стального яйца-оболочки. У многих были заметны инстинктивные, почти петушиные поворачивания непомерно удлинившихся шей. Иван Петрович пристально и усмиряюще обернулся на них. Вроде бы отлегло. Успокоилось. Но тут лошадь, стоявшая напротив черного глубокого разреза в холме, при новом порыве обжигающего дуновения рухнула на землю, всей своей тяжестью придавив тяжелого и неповоротливого всадника. Она нелепо дергалась, пока не подбежали стоявшие на достаточном удалении оруженосцы, человек пять-семь, и общими усилиями не оттащили в сторону обмякший круп уже бездыханного животного, мгновенно покрывшегося пористой пеной и прямо на глазах запекающейся коркой почти вскипающего верхнего слоя грубой кожи и крупными кристаллизующимися столбиками соли из многочисленных капель остывающего пота. Высвободили рыцаря. Кони пятясь отступили метра на два. Снова замерли под твердой рукой всадников. Ждали. Терпение было на пределе.

Один из спутников наклонился к Ивану Петровичу:

– Надо ждать!

– Да куда уж, Семеон!

Под забралом не было видно ни выражения лица, ни блеска глаз, ни шевеления губ. Голоса звучали измененными до неузнаваемости, что даже прислушивающиеся на близком расстоянии ничего не могли бы разобрать. Разве только странное металлическое гудение, как ветра в пустом помещении.

В это время холм снова содрогнулся, и в отверстие высунулось нечто огромное, многочленистое, блестящее. Лошади отпрянули назад, хрипя, натянув повода, воротя в сторону головы с расширенными глазами, раскидывая узорчатую пену и оседая на задние ноги.

– Надо терпеть, – прошелестел всадник, оборачиваясь на замок, поднимая вверх руку, обращенную к рыцарям и так надолго безмолвно замирая.

Вот и понимай их.

А, Б и С

Необходимое Предуведомление

Данное Предуведомление, судя по заглавию, буквам обозначения и непосредственному своему назначению, должно бы, естественно, появиться в самом начале до всякого возможного последующего повествования. Так и было задумано. Так и мыслилось поначалу. Но нахлынувшие дела, заботы, тревоги! Интриги врагов!

Настойчивые просьбы друзей: В общем, рукопись отодвинулась, задвинулась в долгий ящик.

Сразу, чтобы никого не интриговать и не вводить в заблуждение, спешу заявить, что сам я не могу полностью и до конца нести ответственность за данную рукопись. И объясню, почему. История сия началась давно. Даже очень давно. Еще в пору буйствования КГБ и укрытого озорства определенной, небольшой части лукавого населения. Как говорил один лектор в одном публичном заведении:

– Иностранная разведка делает ставку на молодежь и мыслящую часть советской интеллигенции. – Да, так оно и было на самом деле. Такие и были они – молодежь и мыслящая часть этой самой интеллигенции.

В один из мрачных периодов повальных обысков и арестов внутри нашего андерграундного круга, при перемещении самиздатских запрещенных текстов из одного якобы опасного и засвеченного места в другое якобы незасвеченное и безопасное, данная рукопись и попала ко мне. Очутилась в моих, вполне неприспособленных к подобного рода непростым делам и манипуляциям по сокрытию от властей всяческих улик, руках.

Смутным пасмурным зимним полднем один мой приятель, плотный, смуглый, черный и бородатый – «Цыган», как его мы называли, – без предупреждения и звонка, что, впрочем, было нормой тогдашних приятельских отношений, ввалился ко мне немного мрачноватый. Подозрительно огляделся:

– Никого?

– А кто должен быть?

– Да нынче и не разберешь, – угрюмо ответствовал он, криво усмехнувшись. Поуспокоившись, снял старый засаленный полушубок. Скинул лохматую непричесанную шапку с такой же черно-лохматой, но полулысой головы. Обтер пот со лба, глянул исподлобья, прошел в комнату и присел. – Слыхал, у Федота Федотыча гебуха все загребла, – и снова огляделся.

Я только развел руками. А что я мог сказать?

Я был не то чтобы совсем далек от этих кругов и подобных обстоятельств. Но все-таки и не то чтобы уж тесно и непосредственно связан с ними. Связан опосредованно. Благодаря общей для той поры страсти к писанию и читанию, а также всеобщей перепутанности и повязанности всех писавших и читавших. Естественно, приятельски общался с некоторыми.

О ту пору работал я тихим ночным сторожем. Эдакий удаленный от всех и вся уединенный ночной анахорет. Моей задачей в должности охранника многочисленных, уже и не припоминаемых ныне разнообразнейших объектов было в случае пожара и прочих неординарных происшествий вовремя нажать некую таинственную кнопку и стремительно спасаться самому. Дабы на начальстве не висели грех и ответственность за телесные повреждения или полную гибель подответственного им бессмысленного человеческого существа. Понятно, оружие не выдавалось. И правильно. Не дай Бог, нелепый и малоуправляемый подведомственный персонал начал бы отчаянное самоотверженное вооруженное сопротивление превосходящей по численности армии грабителей и убил бы там кого или сам пал смертью храбрых, охраняя государственное имущество от покусившихся на него злодеев. Этого только не хватало. Или того пуще – по пьяни бы покалечил кого и подстрелил сам себя. А что? Невозможно? Очень даже и возможно. Я часто представлял себе подобное. Меня всего передергивало от утренней картины обнаружения бездыханного и окровавленного тела, почти разорванного на части дробовиком страшной убойной силы, приставленного пьяной рукой ближайшего друга прямо к центру грудной клетки несчастного. Или же самого себя. И меня опять всего передергивало. Как в детстве перед медиумным видением безумного Репина с его ящеровидным, прорастающим в тьму или из тьмы Иваном Грозным.

Согласно устной инструкции я должен был затаиться и пережидать. По возможности незаметно проползти по полу, нажимая упомянутые спасительные кнопки. Таких возможностей, к счастью или к сожалению, в пределах моей немалой служебной карьеры так и не предоставилось.

Я приходил вечерами в тихую, опустевшую и обезлюдевшую, никому не ведомую да и ненужную полуразрушенную строительную контору. Садился за дощатый стол, зажигал лампу и в обступившей, надвинувшейся сугубо окрестной тьме начинал. На белом листе бумаги черной шариковой ручкой. Рисовал я, медленно и внимательно. Не торопясь. Сам себя удерживая от губительного форсирования. Окружающая тьма приближалась и плотно облегала все мое существо, правда, не пытаясь забежать спереди, чтобы глянуть прямо и открыто в глаза. Нет. От того оберегал меня яркий, почти небесный свет настольной лампы, придвинутой прямо к лицу и листу напрягшейся бумаги.

Я рисовал. Раздувал пузыри воображаемых пространств и существ. Всю ночь я их выращивал и наращивал в разных направлениях и мерностях, соотнося размеры, интенсивность прорастания и светотеневую проявленность. Прослеживал прихотливость контурных очертаний, то сливавшихся с фоном, то выходивших резкой выделенностью наружу. К пятому-шестому часу рисования изображения высвобождались и высовывали наружу свои пупырчатые насекомоподобные конечности. Они тянули к моему горлу мощные, ни с чем не сообразные когти, пальцы, наросты, волосатые щупальцы и присоски. Я начинал задыхаться. Впадал почти в анабиоз. На пределе сознания, опомнившись, смирял их. Вернее, смирял себя. Свою прыть антропозооморфного восуществления. В общем, обычная медитативно-магическая практика. Не мне вам рассказывать. Под утро, усталый и бледноватый, я сдувал эти разбухшие образования до мерности простого и плоского бумажного листа с запечатленным на них черно-белым рисунком. Укладывал тонкие листочки в папочку и зело подуставший, а иногда и просто опустошенный направлялся домой. Полдня отсыпался. Проснувшись, до вечера вел разнообразно-приятно-хлопотливо-беспорядочную жизнь полувольного духовно озабоченного, но и артистически-беспечного существа. А под вечер – снова к своим родным преантропо-юберморфным мучителям. В общем, обычное дело. Особенно по тем временам. Нынче же, конечно, все не так. Уже и подобных ласковых, почти утробно-укрывающих и оберегающих мест необременительной работы не существует. Нынче все открыто яростным дуновениям внешних обжигающих ветров.

Я вскипятил воду на шумной, почерневшей от многолетней бескорыстной службы газовой плите. Ополоснул кипятком покоричневевший изнутри до состояния древесной коры чайник. Насыпал полгорсти индийской заварки первого сорта. Заварил. Подождал минут пять, побалтывая чайником. Стал разливать в огромные толстые щербатые кружки с изображениями поленовской усадьбы на боках. Цыган молча наблюдал за моими манипуляциями, оценивая качество и профессионализм перформанса. Крякнул в знак одобрения и, не дожидаясь меня, быстро глянув на ностальгические усадебные изображения по бокам кружки, принялся шумно отхлебывать через край. Остановился. Поставил чашку. Поискал глазами сахарницу. Придвинул к себе, положил четыре куска, внимательно размешал и снова принялся прихлебывать, молча поглядывая исподлобья.

– Тут я принес тебе. Бумаги разные. Сохрани где-нибудь. А то, знаешь, я с Федотом Федотычем: – Снова шумно, как-то даже показательно и демонстративно отхлебнул из кружки и вздохнул. Выпрямился. Лицо его приняло благостное выражение. Мелкие капли пота покрыли огромный выпуклый лоб. Тыльной стороной ладони обтер его и через голову стянул старый толстый неопределенного цвета свитер, оказавшись под ним в такого же цвета, качества и состояния рубашке. Снова вытер лоб. – Заховай куда-нибудь. Я оставлю, ладно? Если, конечно, не возражаешь. – А как тут возразишь? Он протянул мне небольшой раздутый потертый портфельчик, уже не запирающийся на свой маленький, прямо-таки игрушечно-детский проржавевший замочек и посему по-простому перетянутый облохматившейся бечевкой. Я, не заглядывая (а зачем?), отложил его в сторону, быстро про себя просчитывая, куда отнести – в какой «холодильник»? Отправить ли на дачу или передать по цепочке другим, уж и вовсе удаленным от всего этого и ничего не ведающим знакомым. Конечно, это значило в какой-то мере подвести их, подставить.

Приятель повеселел. В полнейшем одиночестве выпил, так как я принципиально не пью и никогда не пил никакого алкоголя, нашедшиеся у меня, кем-то не доконченные, полбутылки водки и разговорился. Сочным, авторским языком мастеровитого писателя-сибиряка, чуть-чуть заикаясь, он поведал историю, только что приключившуюся с ним в метро. Естественно, стиль и колорит его рассказа я передать не в силах за давностью лет, слабостью памяти да и словесной малоталантливостью. Передаю смысл:

– Я уж перепугался, – начал он с лукаво изображаемым испугом. – Ну, думаю, тотальная слежка изощренных пинкертонов нашего советского периода российской истории. Сижу, как раз к Академической подъезжаю. Рядом со мной такой невидный мужичонка, попахивающий легкоузнаваемым диковатым спертым запашком с преобладанием чесночной составляющей. Ну, попахивает и попахивает. Что мне, впервой, что ли? И сам, бывало, попахивал, прости Господи, – он полуискренне перекрестился. – И вдруг он ко мне оборачивается: – Вы, небось, писатель? – Отчего же это? – Да вид у вас такой интеллигентный.

Я искоса взглянул на приятеля – ну, вид у него не то чтобы неинтеллигентный, но все же некий своеобразный.

– Писатель, – уже утвердительно произнес он. – Я совета хочу спросить. Я написал роман, а моя жена с любовником своим, бухгалтером из таксопарка, украли его, – и так, понимаешь, проникновенно смотрит на меня. Шум в метро. Ничего толком не расслышать. Он вонючий наклоняется прямо к моему лицу и кричит: – Я им спешно должен перекрыть каналы передачи. Хотел бы переслать рукопись на хранение. Куда я должен обратиться? – Откуда я знаю. Никакой я не писатель. – Да? – засомневался романист. – Что-то я вам не верю. Все вы такие. – Тут как раз Беляево. Я выскочил прямо в закрывающуюся дверь. А он, прижавшись носом к окну, долго и подозрительно смотрит мне вослед. Не понимаю, то ли у них там такая невозможно изящная, иезуитская прямо, тонкая комбинация. То ли просто совершенно божественный идиот попался? Не пойму. – Приятель заговорщицки наклонился прямо к моему уху, хотя на кухне нас было только двое. Однако он конечно же был прав, прав. Осторожность никогда не помешает. Но все гораздо сложнее. Прямо немыслимая барочная прихотливость какая-то. Чушь какая-то. У меня в конторе, где я значусь на государственной службе, всякие людишки работают. – Сделал паузу, выдохнул мягкий водочный дух и заранее улыбнулся моей возможной, и даже вполне вероятной предстоящей недоверчивости. – Так вот, приходит ко мне наш бухгалтер, костистый такой, как исчадие ада, и говорит: – Женя, вы известнейший литератор, прочтите, пожалуйста, мой роман, – а он всего месяц как перешел к нам из таксопарка. Протягивает мне этот самый портфельчик: – Прочитайте, пожалуйста. Только никому не давайте. Это очень опасно. Вы, Женя, даже не можете себе представить, до чего опасно, – и смотрит так выразительно. – Некоторые охотятся за ним! – шепчет прямо-таки злодейски. Понимаешь, некоторые охотятся! За романом! – и Цыган заливисто рассмеялся. – Кто же это? – спрашиваю. – Да некоторые, возомнившие, что они написали этот мой роман и что я у них мой собственный роман выкрал. Просто уголовники какие-то. Или того хуже, сами понимаете, кто, – и делает многозначительную мину. Ужас. И смех. – Вы знаете, я человек неженатый. Так по жизни случилось. Были, конечно, варианты, но всякий раз все оборачивалось простой корыстью. Сами знаете, какое это дело – быть писателем. Понятно, трудное, но и завидное. Любой пожелал бы, да не всем дано. Правда, немногие это понимают. – А я тут при чем? – я уже начал уставать и раздражаться. Он это почувствовал, но с упорством пропагандиста продолжал: – Потерпите, потерпите. Сейчас самое важное будет. У меня сложные и интересные отношения с одной знакомой замужней дамой. В общем, понимаете. С соседкой по лестничной площадке. – И начинает излагать чудовищно-банальную историю. – Понятно. – Нет, вам непонятно! Абсолютно ничего не понятно! Не притворяйтесь! – вдруг неожиданно так осерчал на меня. Весь покраснел, руки костистые сжал, лицо кровью налилось. Как бы кондрашка не хватила. Забыл про свою конспирацию и орет на все помещение: – Не притворяйтесь, как эти жалкие люди! Вы ничего не понимаете! – Что это вы на меня кричите? На меня не надо кричать. – Извините, Женя. Я просто с детстванервный. Я довоенного рождения. Голод там, понимаете, отсутствие витаминов, родительского внимания и все подобное. Но я хочу заметить, Женя, главное, ее муж очень опасный человек. Он из органов. Он в специальном отделе по работе с литераторами. А бухгалтером притворяется. Говорит, что вот он такой холодный и выдержанный, потому что бухгалтер. А холодный он и жестокий, Женя, совсем не потому, что бухгалтер. Вы сами понимаете, почему. – Я уж окончательно запутался во всех этих бухгалтерах и их любовницах. – Жестокий он, Женя, потому что из жестоких и безжалостных органов. А бухгалтеры, кстати, очень даже эмоциональны и тонко воспринимают жизнь, вроде меня. Вы уж извините, можете верить, а можете нет, знакомая говорила, он поминал и ваше имя. Он ведь работает с литераторами. Так вот, он охотится за моей рукописью. В романе я излагаю события и привожу некоторые данные, которые не всем приятны и желательны. Я описываю некий реально существовавший проект по преображению людей посредством буквального истязания их. У них специальный монастырь на то отряжен был. – И смотрит на меня так многозначительно. – Так что подержите мою рукопись, пока я ее обратно не спрошу. – Бросает этот портфельчик на мой стол и убегает. А что мне остается? Такой расклад. А тут еще у Федота Федотыча все замели, – заключил приятель.

– А тот в метро?

– Вот, поди пойми. То ли это водевиль, состроенный Господом Богом посредством трагических и комических совпадений, то ли действительно хитрейшая игра органов.

– А твой бухгалтер сам не из этих ли? – я кивнул в дальнюю предполагаемую сторону расположения всех этих таинственных органов и их агентов.

– Шут его знает. Вроде обычный псих. Хотя, кто знает, кого они теперь туда набирают. – Он провел крупной рукой по взъерошенной голове. Влажные волосы чуть пригладились. Но не очень.

– За тобой хвоста не было?

– Как будто не было. Несколько раз твой дом обходил, возвращался к метро.

Что мне оставалось делать?

На следующий же день, от греха подальше, я, со всяческими предосторожностями и проглядываниями своей недолжной и опасной литературы, наиболее неприятные книжечки и заодно этот портфельчик свез к дальнему родственнику. Сложил все у него на антресолях, в так называемый «холодильник».

– Ремонт, что ли? – поинтересовался опытный в житейских, но отнюдь не диссидентских делах родственник. – По зиме-то? Ну, ты мастак. Позвал бы весной, я тебе зараз все и бесплатно, – у нас давно установились с ним отношения нерадивого подростка и добродушно-поучающего, снисходительного и терпимого взрослого. Хотя он меня лет на пятнадцать помоложе. Хотя и на сантиметров десять и килограммов на сорок крупнее. Он все знал и умел. Я ни в чем подобном не ведал толка и внимал его наставлениям, впрочем без всякой последующей пользы для себя.

– Пусть полежит, – неумело и неубедительно изворачивался я.

– Может, отложишь? Хочешь чаю? Классная смесь. Прямо твой любимый Китай, – и добродушно расхихикался неожиданно тонким голосом.

Я прошел в кухню. Он, опередив меня, почти протискиваясь по стеночке узкой квартиры своим массивным телом, заспешил к плите, где уже услужливо пыхтел огромный алюминиевый чайник с крупными китайскими розами по бокам. На столе стоял почти такой же, но крутобокий и фарфоровый.

– Слыхал, – начал он, с шумом устраивая свое крупное тело на весьма изящненькую, по моде тех времен, кухонную табуреточку и начиная процедуру заварки, – какой-то мужик зарубил топором жену и ее любовника из-за романа.

– Из-за любови?

– Да нет – рукопись. Книга. Вот твои писатели! Инженеры, мать их, человеческих туш! – и незлобно рассмеялся своей почти детской шутке. – В газете пишут. Сейчас отыщу. – Поднялся и вышел в прихожую. Сквозь проем я видел, как он, склонившись, роется в стопке газет, аккуратно сложенных на маленьком столике возле входной двери. Не нашел. Вернулся к столу. – Жена, наверное, унесла на работу своим бабам показать. Этот писатель говорит, что жена с любовником за ним следили, хотели роман выкрасть, чтобы затем под своим именем опубликовать. А роман про тайны какие-то и про Тарусу. Говорят, он в ГБ служил в большом чине в особо секретном отделе. А притворялся бухгалтером. Ну, такая у него была гебешная легенда. Что-то там на службе не сложилось и его поперли. Следишь? – Впрочем я, как и Цыган, вполне уже запутался во всем этом. Мой простоватый же родственник на удивление легко ориентировался в хитросплетениях детективной истории. – Какие-то секретные данные из своей прошлой деятельности изложил. Высоких шишек на чистую воду вывел. А у них подобное не прощается.

Посапывая, я втягивал в себя нестерпимо горячий и пахучий «прямо твой Китай». И вправду, это был если и не Китай, то, во всяком случае, не Россия конца семидесятых XX века.

– И исчез. Скорее всего, свои сбагрили куда-нибудь или втихаря пришили, – добродушно завершил родственник и хлопнул меня по спине своей мощной дланью. Я поперхнулся. – Извини. Ты бы на дачу ко мне летом наведался. Покупаешься, отъешься, а то вон какой доходяга стал.

– Да, да. Непременно. Пусть у тебя полежит.

– Пусть, – легко согласился он, тут же на моих глазах примостив портфельчик на антресоли, расположенные прямо над невысоким входным коридорчиком. «Ну и ладненько», – с облегчением подумал я тогда про себя. – С ремонтом, может, до весны подождешь? Я быстро все обустрою. Кстати, тот, другой, тоже бухгалтером был.

– Кто – другой?

– Тот, который убил, и тот, которого убили, – оба были бухгалтерами.

Вернувшись домой, я позвонил Цыгану. Мне ответили, что он уехал в срочную командировку от своей липовой конторы.

– А когда будет? – не знали. Или не хотели говорить.

– Кто звонит?

– Приятель.

– Как зовут?

– Кого?

– Кого, кого! Приятеля. Вас как зовут? – настаивал осмысленный мужской голос. – Номер телефона не оставите?

– Зачем вам мой номер? – исполнился я пущей недоверчивости. – Он знает мой номер.

Года через два Цыган неожиданно звонит мне сам.

– Где пропадал?

– Долго рассказывать. Уезжаю.

– Да, – спохватываюсь я, – помнишь, ты мне давал маленький портфельчик? Ну, с рукописью этого бухгалтера. Его еще, кажется, зарубил муж любовницы. Тоже бухгалтер. Или он сам зарубил их – запутаешься. – В телефоне молчание. – Алло, алло! Может, заберешь?

– Да, да, – отвечал мне неуверенный голос Цыгана. Я даже засомневался, он ли? – Как-нибудь потом, – не выказал никакой заинтересованности голос. – Я про бухгалтера просто так наплел. Это моя рукопись.

– Твоя? – несколько опешил я, хотя подобного поворота событий и следовало бы ожидать. «Господи! – почти воскликнул я про себя. – Что же я за такой идиот доверчивый! Сколько жизнь ни учит, ни бьет – все наивным и доверчивым помру!»

– Ну, не совсем моя, – продолжал голос, видимо, догадываясь о степени смятения, овладевшего мной. – Про бухгалтера тоже отчасти правда, но в другом смысле. Его, действительно, зарубили топором. Кстати, зарубивший, действительно, тоже бухгалтер был. Это сложно. Я тебе потом расскажу. Сейчас весь в бегах. В голландском посольстве километровые очереди. Вещи нужно распродать, квартиру пристроить. У родителей истерика. Отец справку на отъезд не дает. Он ведь старый коммунист, к тому же ответственный пост занимает. Кричит: – Только через мой труп! – И вправду удар хватит. В общем, врагу не пожелаешь. Я тебе позвоню. – Какой отец старый коммунист? У Цыгана и мать и отец вроде бы давно померли.

И не позвонил.

Потом доносились вести о нем из Италии. Приходили невнятные открыточки из Америки. Опять из Европы. Потом из Индии, где он оказался в каком-то буддийском монастыре. В удаленном ашраме. Местные индусы именовали его на собственный индусско-буддийский лад. Недавно же от знакомого узнал я, что Цыган – настоятель буддийского монастыря, расположившегося высоко в горах в Австрии, в местечке Фельдкирхе. Принял имя Йинегве Воопоп. Встречает всех легкими поклонами, складывая руки на приятном для глаза обширном животе. С несмываемой плоской улыбкой трижды обводит вокруг небольшой ослепительно белой ступы. Ведет в храм, находящийся поблизости. Внутри просторно, пустынно, прохладно и освежающе пахнет восточными курениями. Встретился еще один высокий, тощий, с мизантропическим выражением черного, прорезанного глубокими морщинами лица. Он мрачно глянул на визитера. Наш общий с Цыганом знакомый по прежним временам героической и прекрасной поры андерграундной литературы спросил Воопопа:

– Что с рукописью-то делать?

Йинегве Воопоп улыбнулся бритым широким и плоским тибетским лицом.

– Пусть напечатают. Это поучительно.

– Вот именно, – встрял в разговор тот самый высокий худой и достаточно неприятный на вид человек в такой же, как и у Воопопа, оранжевой несколько женоподобной сутане. Приятель неприязненно обернулся на него, не удостоив ответа.

– Только ничего не выбрасывайте, – заметил Воопоп.

– Выбросят, выбросят, – с уверенностью заявил антипатичный незнакомец.

«Экий, право сказать, бухгалтер», – мелькнуло в голове.

– Почему бухгалтер? – приставал я к нему.

– Да так, показалось.

И вот, соответственно в свете нового времени и всем известных либеральных перемен, я вспомнил про пресловутый портфельчик. Достал его. Долго вертел разрозненные листки и главки, все не решаясь предпринять с ними что-то конкретное. Да и под чьим именем публиковать? Хотя ответ напрашивается единственный – под собственным.

Почему? Да потому, что все это написал я сам. А всяческие объяснения – так, дым литературный. Позднебарочные выдумки по поводу рукописи, затерянной в другой рукописи и найденной в третьей и т. д. Отжитые причуды и приколы сочинителей старых куртуазных времен, не имевших возможности или желания сказать все прямо, честно и в упор. Как, к примеру, в наше время:

– Пошли вы все на хуй!

– Пошел сам на хуй! – ясно, прямо и по сути дела. Ан нет, не могли.

Сочинил, естественно, я сам. Думаю, ни у кого ни на мгновение не возникло ни малейших сомнений по сему поводу. Сам же, понятно, составил рукопись отдельными кусками, главками в произвольном порядке. В той именно заданной последовательности, в которой все здесь как бы перепутано.

В общем-то я не люблю прозу. Какая разница, убьет ли там дяденька тетеньку или подвернувшуюся некстати под руку собачонку, воспитается ли Кристофер в гения, сколько денег добудет Раскольников. Достаточно одного начального:

В тот день произошли события, надолго оставшиеся в памяти обитателей маленького, но милого и уютного южного городка! С утра к небольшому аккуратному домику на окраине, утопавшему в зелени буйно цветущего сада, на взмыленном коне подскакал никем не замеченный человек в черном. Спешившись у низенького крыльца, он стремительно взбежал по ровненьким ступеням и, наклонив голову перед невысокой притолокой, исчез в кем-то услужливо распахнутой и сразу же за ним поспешно затворенной двери. Они удалились со старцем в дальние покои, и никто из насельников дома не смел их потревожить. О чем там секретничали? Что поведывали друг другу? Кто при том присутствовал? Через час появились вроде бы даже рассорившиеся. Разругавшиеся. Разошедшиеся. Лица были исполнены мрачности. Даже, скажем, черноты.

Человек, не попрощавшись, даже не обернувшись, так же стремительно сбежал с крыльца, вскочил на свою не успевшую еще остыть лошадь и ускакал без оглядки. Ссутулившийся старик медленно развернулся, постоял, глядя себе под ноги, и шаркая побрел вглубь покоев, повторяя:

– Точно. Точно. Как и говорили.

На следующий день слег, да так уже и не поднялся.

Неожиданно припомнилось, как на памятном торжестве-юбилее великого Пастернака после ряда известных мудрых выступлений на подиум поднялся красивый седеющий южно-корейский профессор. Улыбнулся. Аудитория благожелательно заулыбалась в ответ. Тихим умиротворяющим голосом через женского переводчика, звучавшего решительно и несколько резковато, он мило попросил прощения, что, увы, не говорит по-русски. Бывает. Все умилились его вежливости.

– К сожалению, – продолжал он, – я не знаю и английского. – Зал отметил про себя эту особенность южно-корейского высшего образования. Да ведь и профессором он оказался древнекорейской литературы. Тоже незазорно – великая, видимо, литература, правда не ведомая практически никому из сидевших в зале. Дальше следовало, что он вообще ничего не читал из русского, включая и нашего юбилейного Пастернака. Но он видел (естественно, не понимая английского, очевидно, в сопровождении корейских субтитров) фильм «Доктор Живаго» и был поражен мощью пастернаковского гения.

И я, и я тоже был поражен этой мощью, сумевшей, пройдя столько искривляющих линз неведения и непонимания, все-таки точно поразить в самое нежное сердце чувствительного южного корейца. И действительно, все слитое и отсеянное, отброшенное прозаическое сладострастие вряд ли могло бы поразить нашего корейца с большей силой. Я как раз об этом.

Воздержимся от каких-либо комментариев.

С-2

Маленький дополнительный кусочек

По прошествии некоторого времени я неожиданно вспомнил, что выпала одна существенная глава. Выпала не только из текста, но совершенно изгладилась из моей памяти. И вот вспомнилась.

Речь шла там о каких-то неведомых и непереносимых для человеков страшенных существах. Собственно, размера они были невеликого и вида неужасающего, как можно было бы себе, по привычке, представить. Так вспоминается. И вспоминается с моментальным содроганием спинной кожи вдоль всего позвоночника, стремительно промерзающего каждым своим отдельным костистым позвоночком. Как бывает при быстром оглядывании темной ночью за спину на звуки показавшихся шагов. Оглядываешься – никого. Отворачиваешься – опять шаги. Оборачиваешься – снова никого. Хоть погибай!

Так же и с этими ужасающими существами. Губительные действия и невозможность одолеть их или отвести в сторону последствия вмешательств в человеческую жизнь были просто непереносимы. Все, казалось, складывалось в пользу пришельцев. Правда, опять-таки с окончательной достоверностью, нельзя было назвать их пришельцами. Пришли ли они откуда-то издалека, из неведомых областей вселенной, из космических провалов, либо явились простым местным порождением? Следствием неведомых генетических сдвигов или мутаций – неизвестно. Неведомо. И было действительно страшно – почти полное истребление человеческого рода. Как всегда в подобных случаях, надвигающаяся погибель представлялась практически неизбежной. Это описывалось в опущенной главе с бесконечными подробностями и ужасающими деталями, не способными быть удержанными ничьей памятью буквально через три-четыре дня после прочтения. Вот и не удержалось.

Как обычно, спасение, способ избавления обнаружился неожиданно. В неожиданном месте и неожиданным образом. Данные существа, понятно, какими бы они ни представлялись невероятными и нечеловеческими, должны были как-то размножаться – двоиться, троиться, четвериться, возникать из воздуха, отслаивать от себя, вытряхивать из рукава, выдавливать по капле, выпускать изо рта или из заднего прохода, из какой-либо внутренней полости свои порождения. В общем, что-то в этом роде. Эти же, как обнаружилось позднее, достаточно мучительным образом производили из своих кожных пор некие квазибиологические порождения, откладывая их в темных прохладных и укрытых местах, где те медленно подрастали.

Группа оставшихся, спасшихся мужественных представителей рода человеческого, сложными путями уходя от преследования, попадает в некое просторное сельское помещение. В поисках чаемого отдыха после многодневных истомляющих переходов все поспешно забиваются в угол, закиданный старой, слежавшейся преющей соломой. Там тепло. Там и обнаруживают они странных, скользких, мелких, пищащих и ползающих созданий. Вид их мерзковатых тел, словно обмотанных сизоватой слюной, отталкивающ. Но по естественной для человека жалости ко всякого рода беспомощным детским существам люди пытаются как-то помочь им и приласкать. Те пищат наподобие котят и сами ласкаются. Что возьмешь с неразумных малышей? Да, пищат и ласкаются к людям, не предполагая своего будущего неимоверного предназначения. Их трогательный и беззащитный вид располагает к себе и даже забавляет. Особенно случившихся здесь детишек. Вернее, всего одной оставшейся девочки. Она под ласковые, утомленные, временно умиротворенные и даже умиленные взгляды взрослых начинает играть и забавляться с ними. Они охотно отвечают на ее предложение и, смешно переваливаясь с ноги на ногу, припадая всем животом к земляному полу сельского помещения, забавно попискивают и тянутся к девочке.

Я видел детенышей неведомых отвратительных и кровожадных существ. Все они в этой своей общемладенческой как бы невинности и неумышленности производили впечатление трогательных беззащитных порождений. Помещавшиеся в одной руке сразу трое крохотных аллигатеренков прямо умилительно до слез тянули свои длинненькие шейки, пытаясь вырваться неведомо куда. В общем-то ведомо. На простор, где они вырастут в страшных и отвратительных взрослых аллигаторов, пожирающих вокруг себя все что ни попадя! Но это потом. Как бы даже и в другой жизни, непомнящей, неведающей о чистом и невинном детстве. А и, к примеру, те же людские детки! Растишь их, растишь. Маленьких, мягеньких, трогательных. Тратишь на них дорогое невосполнимое время своей краткой жизни. А в результате вырастает неведомо что – убийцы! Губители человеческих душ! Истребители целых народов и цивилизаций! Гитлеры! Сталины! Берии! Нероны и Навуходоносоры! Атиллы! Дзержинские! Иди Амины! Чикатиллы! Карлосы Ильичи! Меркадоры, Пиночеты, Джеки Потрошители, Мосгазы, Судоплатовы, Бен Ладены! Я уж не поминаю всяких там управдомов, контролеров, инспекторов, руководителей администраций и министерств, начальников и столоначальников! Эх, да ладно. А жизнь между тем и прошла:

Описываемая же картина выглядела действительно умилительной. В открытую дверь просматривается глубокое спокойное пространство сельских пейзажей, украшенных заброшенными полями, пустынными и безлюдными по вышеуказанной причине нашествия губительных и безжалостных захватчиков. Вдали синеет тоненькая полоска леса.

Расслабились. Потянуло на сон. Только один, главный, харизматический лидер, выдвинутый на эту роль странными и невероятными событиями, не может себе позволить этого. Он полон ответственности, напряжения и готовности. Он исполнен тяжелых предчувствий. И он прав.

С шумом распахивается дверь. Прямо-таки слетает с петель. И в сарай или какое-то подобное же сельскохозяйственно-усадебное помещение, где все это происходит, вламывается преследующее беглецов чудище. Оно, как я уже говорил, на вид даже и не очень чудовищно. Даже человекоподобно во всех своих измерениях и размерах. Ну, может быть, чуть-чуть массивнее и угловатее. Но от всей его фигуры исходят немыслимые энергетические излучения. Извивающиеся молнии и электрические всплески. Облик его ужасен. Оно свирепо и торжествующе оглядывается. С неимоверным сопровождающим треском и прямо-таки вскипанием окружающей атмосферы делает шаг вперед. Два шага. Три. И замирает, обмирает, видя своих котят в руках жалких человеческих существ. Да, да, и ему не чужды, как оказывается, эти слабости всех чающих и страждущих продолжения своего недолговечного рода. Пусть и отвратительного. Отвратительного, понятно, на наш взгляд. Руки делают неожиданный для его мощи и всепобедимости слабый предостерегающий жест. Пальцы пошевеливаются вяло и как-то беспомощно. Чудище застывает. На лице появляется отвратительная гримаса непонятного, но ясно читаемого страдания. Оно, возможно, даже чуть-чуть бледнеет, если бы подобное можно было проглядеть человечьим взглядом сквозь жесткое, корявое, почти древесное покрытие всего лица и тела. Люди в ответ сбиваются в кучу в дальнем углу сарая и, подрагивая, прижимаются к хлипкой стенке. Подтаскивают к себе девочку с несколькими попискивающими скользкими существами. Чудище не движется, но уже как бы даже и в мольбе протягивает руки по направлению к группке испуганных беглецов. И тут лидер, мужественный, не теряющийся ни в какой катастрофической ситуации, сообразительный, быстро и многократно переводя взгляд с искаженного гримасой чудища на котят в руках девочки, догадывается.

– Постойте, постойте, – шепчет он, – кажется, догадываюсь.

– Бежим, бежим! – истерически вскрикивает нервная и чувственная женщина, мать девочки. Она делает попытку вскочить. Многие руки удерживают ее. – Бежим! Бежим! – бормочет бедная невменяемая женщина. Потом забивается в самый дальний угол сарая. – Не надо, не провоцируйте его! – и прижимает изящные пораненные руки к разорванной розовой блузке на полуобнажившейся груди.

– Тихо, – сурово произносит герой. Медленными, плавными движениями, чтобы не спугнуть злодея, протягивает руки к девочке и хочет забрать котят. Девочка, защищая, прижимает их к себе.

– Ну, милая, – шепчет герой, не отрывая пристального пытливого взгляда стальных глаз от чудища, – дай мне. – Мягко высвобождает детенышей из тонких безвольных девочкиных рук и, загораживая собой ребенка, по-прежнему не спускает взгляда с невероятного существа.

Чудище замирает. И тут всем становится ясно, что это грозное, беспощадное и безумное порождение обладает такой вот нехитрой, вполне, впрочем, оправданной и доступной человеческому пониманию слабостью. Однако слабость его, как и сила, превосходит возможности человеческой природы и человеческого разумения. Как становится ясно, его собственная жизнь впрямую зависит от жизни потомства, что и улавливает герой по странно бессильному и прямо-таки просительному поведению чудища. Герой берет одного из котят и сжимает в сильных, изрезанных руках. Дитя с писком, всхлипом и причмокиванием разрывается на части. Все вскрикивают. Добрая и чувствительная девочка в ужасе прикрывает глаза и худеньким дрожащим телом прижимается к полуобморочной матери. Из раздавленного детеныша медленно вытекает зеленый ядовитый сок, прямо-таки сверхконцентрированной кислотой мгновенно прожигающий солому, устилающую земляной пол этого сельскохозяйственного помещения. Едкий запах распространяется в воздухе, забиваясь в ноздри наподобие слезоточивого газа, вызывая неудержимые потоки чистой и легкой воды из глаз измученных людей. Герой отбрасывает в дальний угол опустевшую скользкую шкурку. Девочка громко всхлипывает, теснее прижимаясь к матери. Та уже полностью в бессознательном состоянии. Только приборматывает что-то вроде:

– Моя бедная! Мои бедные! – прямо-таки вминая в себя девочку, которая ничего уже не чувствует.

Чудище медленно опускается на одно колено. Герой проделывает то же самое и со вторым котенком. Чудище опускается на оба колена. Оно обессилено. Оно исполнено страдания и взывает к пощаде и милосердию. Но проявить их было бы непростительной слабостью перед лицом катастрофы и гибели всего человечества. Однако на подобный безрассудный поступок готовы некоторые сердобольные из спасшихся. Особенно женщина и девочка.

– Не надо! Не надо! – вскрикивают они хриплыми голосами.

Но герой тверд и непреклонен. Он не попускает ни малейшей попытки остановить себя. Постепенно у спасшихся ужас уступает место удивлению и прямо-таки восторгу. Кроме одной несчастной и глубоко сочувствующей девочки, которая, все еще закрыв глаза и уткнувшись лицом в прекрасное тело матери, безумно содрогается от сухих и гортанных всхлипов. Герой последовательно проделывает спасительные магические операции со всеми детенышами чудища, выпуская из них губительный сок их будущей ненависти и жестокости. Пустые тощие шкурки отбрасывает в тот же дальний угол сарая, где они со слабым заметным шуршанием испаряются под завороженными взглядами участников этой отвратительной сцены, одновременно исполненной мужества и героизма человеческого существа перед лицом страшного и неведомого.

Уничтожение мелких будущих губителей всего человеческого на нашей планете продолжается до тех пор, пока их взрослый породитель, окончательно повалившись на пол, сам не рассыпается под напором собственных, им уже неуправляемых энергий. Они разрывают его на части и с диким воем уходят вверх, в неведомый космос. В воздухе повисает мелкая взвесь частиц соломы, пыли и всего подобного, взметенного огромной дикой вертикальной тягой. И все стихает. Пыль медленно осаживается на положенные ей места по балкам, притолокам и слегам. Легкий остатный приторный запах исчезнувшего злодейского существования тянется вдоль земляного пола, задерживаясь сгустками тяжелого ядовитого испарения в углублениях и впадинах. Все выходят на чистый сельско-деревенский воздух и облегченно вздыхают. Сверкает ослепительно яркое небо. Даже девочка, оторвавшись от очнувшейся и порозовевшей матери, постепенно забывая все произошедшее и выздоравливая душой, просветленным лицом смотрит на расстилающиеся перед ней спокойные и много лет уже, по причине катастроф и всеобщей погибели, не ухоженные поля и луга.

Вот все, что запомнилось.

Действительно мучительно получилось.

Ы

2-е срединное уведомление

И опять требуется пояснение.

Как ясно, я ровным счетом ничего не знаю и не понимаю ни в рыцарях, ни в мистике. Ни тем более в науке. Да ведь и читатель малосведущ в подобном. Правда, разные многочисленные специфические специалисты пристрастны ко всякого рода своим неуловимым со стороны конкретностям и подробностям. Но для их развлечения и удовлетворения оскорбленного профессионализма есть разное научное – про лазеры, квазеры, про черные дыры и белых карликов. Про фьючерсы, наконец.

А я разбираюсь в Милицанере и Пожарном. Ну, в Пожарном не очень. То есть, конечно, разбираюсь, но не со всей полнотой знания предмета. Какой-нибудь пожилой умудренный пожарник взглянет пристальным профессиональным взглядом на мое писание, да и обнаружит дикие, ни с чем не сопоставимые несоответствия. Усмехнется в пышные седоватые усы. И что? Мне прямо тут же бросать все и начинать переделывать рукопись соответственно его производственным советам? Или стать отныне рабом этой его возможной очередной усмешки?

Про Милицанера же я знаю все. Я сам скорее усмехнусь его полнейшему непониманию своей высокой миссии и зиждительной функции в этом мире. Так что, мне теперь только и писать о Милицанере? Нет, я буду писать и поведывать обо всем! Буду писать о простых общечеловеческих и непростых нечеловеческих страстях.

Неужели заради разного рода рыцарских или каких-нибудь древнеегипетских благоглупостей, подробностей и правдоподобностей мы пишем и постигаем нечто непостижимое в нашем безграничном мире?! Ведь не ради же:

– Послушай, Клавдий, подошли-ка своего раба.

– Хорошо, Олимпий. Но, согласись, что-то совсем уж стала барахлить наша имперская система. Пошлешь тебе раба за той же охрой, а он и не вернется. Лови его. Либо и вовсе спросит нагло: «А зачем?» А то ускачет мрачный и вернется к следующему вечеру во главе банды таких же разбойников и негодяев, головорезов с мечами, факелами, со следами еще не остывшей крови на толстых губах и грубых руках. К тому же с уже почерневшими головами наших бедных честных сограждан, встреченных ими по дороге. Что же, прикажешь к каждому сопровождение приставлять? Нет, что-то неладно в нашем государстве. Так, значит. Сколько отпустишь?

– Горшочка два-три. Хватит?

– Да уж думаю.

Не в угоду же подобному. Не ради же этих якобы Клавдиев, и будто бы Олимпиев, и некой вроде бы римской как бы достоверности. То есть, конечно, немножко и ради того.

И ради этого другого:

– А что, Судзуки-сан, не прогуляться ли к подножью Фудзи. Сакура в полном цвету, и крик обезьян в полнолунье столь одинок и печален?

– Да, да, Ямомота-сан. Я как раз хотел вас ознакомить с последней танкой, если вы снизойдете до того.

Это чисто подростково-читательские страсти – представить все в неземной воображаемой достоверности. Тип ювенильного письма. То есть когда читатель пишет для себя. Вернее, когда читатель, притворившись или обратившись писателем, пишет будто бы для других, а по сути – для себя. Или, еще вернее, когда писатель думает, что он писатель, а на самом деле он читатель. Ну, и более простой случай – писатель, вполне понимающий, что ждет от него читатель в образе писателя, и пишет, как этот самый читатель-писатель. То есть вполне исполнен цинизма и предельно понятного и оправданного притворства, пишет в качестве писателя-читателя-писателя. Настоящий же писатель говорит:

– Этого не было. Все выдумки. Фантом! Оставь надежды всякий, за сие берущийся. Обретай другие надежды и упования. Свободу от всякой захватывающей и эксплуатирующей тебя иллюзии. Она пожрет! Погубит! Отдавайся всем предоставленным тебе иллюзиям и фантомам, только будучи обороненным принципиальным разоблачающим пониманием! – так говорит и поступает настоящий писатель перед лицом искреннего, доверившегося ему читателя.

Конечно, все не так просто. Не то чтобы на одном углу стояли читатели вместе с читателями-писателями и кричали:

– Это правда! Это существует! Гады! Сволочи! Бляди неверующие и бестактные! Изыдите! Это было! Головы поотрываем, суки оскорбительные! – и такое случалось прямо на моих глазах. И не единожды.

А на другом углу, скажем, мрачные и горделивые истинные писатели-писатели, скривив рты в сардонической мрачной усмешке, по-змеиному шелестят или же нагло так, вызывающе выкрикивают:

– Нет! Нет! Нет! Этого нет и не было никогда! И никогда не будет! Эй, вы, недоноски и недомерки, оглянитесь вокруг! Разуйте свои маленькие свинячьи глазки недоученных подполковников!

И опять-таки, все гораздо сложнее. Истинный писатель не тот, который слезами обливается над бедной Анной, Лизой или Екатериной. Или, скажем, так заворожен собственным описанием некой сумеречной прохладной обители неких завораживающих сестер, что уже почти входит к ним в комнату, обнимаем ими с обеих сторон. Мягкими, словно незаметными движениями они расстегивают четыре пуговки серой фланелевой рубашки на его груди. Четыре руки, как некие небесные мягкие шивоподобные кисточки, пробегают по его мгновенно ознобившейся коже. Они скидывают с себя легкие туникообразные наряды и легко влекут его на диван, где, почти не касаясь, удаляют нехитрую остатнюю одежду. И все трое на мгновение замирают в надвинувшихся сероватых сумерках тихого осеннего дня.

Идем дальше.

С-3

Еще один пропущенный кусочек

А вот еще один опущенный отрывок. Причина его отсутствия совсем иная, чем та, о которой упоминалось в связи с текстом С-2. Не моя забывчивость, а вполне понятные в те времена и нелегко объяснимые ныне так называемые цензурные соображения.

Объявился я в свое время в одной редакции по поводу счастливо близящейся, почти невероятной для меня о ту пору, романной публикации. Тамошняя интеллигентная женщина задумчиво и выжидательно глянула мне в лицо поверх дымчатых очков. Я молчал. Она молчала. Разговор начала все-таки она. Причем почему-то раздраженно и сразу на повышенных тонах.

– Вы же знаете, что данные вопросы сейчас очень болезненны, чтобы так неосторожно и, надо заметить, не вполне корректно касаться их, – слова были исполнены неложной и вполне искренней укоризны. – По поводу книги решение еще принимается. – Она со значением взглянула на меня и чуть повела головой вбок, немного вверх, указывая в направлении, где, по всей вероятности, располагался главный пункт принятия решений. Я сглотнул слюну. Она была, судя по интонации, все-таки моя сторонница. Даже радетельница. Если не меня, то текста. Даже больше, сторонница всего независимого, вольнолюбивого и, порой, рискованного. Даже социально острого. Но в меру возможного и допустимого. А кто ведает эту меру? Она ведала. Она знала неистового и правдолюбивого Твардовского. Еще совсем молодой и весьма, весьма привлекательной интеллигентной литсотрудницей работала с суровым и требовательным Кожевниковым. Разговаривала с самим Солженицыным. Пользовалась доверительной дружбой незабвенного Трифонова. К ней в редакцию захаживали Пастернак, Тарковский и Самойлов. Она почти полностью переписывала неловкие первые литературные опыты начинающих авторов, впоследствии классиков и мастеров нынешней русской литературы. Бывала на концертах Рихтера и Ростроповича. Ее знакомые навещали Сахарова. В ее дому по ночам со многими предосторожностями слушали «Голос Америки», Би-би-си и «Свободу». Однажды она побывала даже в опасном американском посольстве. За одну ночь ею прочитывались непомерного размера рукописи и невероятно запрещенные книги. Она обмирала от страха над подписными письмами, адресованными самому высокому руководству, прямо-таки застывая от ужаса и восхищения над невиданными по смелости словами обращения и великими фамилиями, стоявшими строгой и беспомощной колонкой внизу отчаянного послания. Были такие письма. И не все, кстати, доходили до руководящих верхов. Где-то спасительно стопорились на разных этапах сочинения и подписания. Она умела держать язык за зубами. Внешне сдержанно, но внутренне вся вскипая, тихо и нелицеприятно осуждала некоторые, как это она называла про себя, неадекватные выходки отдельных диссидентов и андерграундных людей, своими безответственными действиями и поступками прямо на глазах рушивших хрупкое здание скрытых и негласных договоренностей между властями и прогрессивными представителями интеллигенции внутри государственного аппарата, к которым относила и себя. И, несомненно, к ним принадлежала. Она вела беспрестанную тихую благородную борьбу за всякого рода уступки и допущения, все время раздвигая и корректируя рамки дозволенности и допустимости. Она знала и любила литературу. Действительно знала и действительно любила. Редактировала лучшие литературные произведения своего времени, достававшиеся лучшему литературному журналу своего времени, где она как раз и бессменно обитала. К ее замечаниям и поправкам с уважением относились Нагибин и Паустовский, Аксенов и Астафьев. Собственно, несколько высокопарно выражаясь, она и была – сама литература. Вот такая женщина!

Однако я все еще не понимал, по поводу какой главы возникли упомянутые проблемы, связанные к тому же с нелегкостью нынешней ситуации. Сразу припомнилось, как ровно в те же времена разговоры с государственными функционерами и сотрудниками КГБ сопровождались постоянным рефреном:

– Вы же понимаете, сейчас сложная международная и внутренняя обстановка.

– Понятно.

Мое «понятно» явно означало, что я не понимал. Вернее, делал вид, что не понимал. Они надолго замолкали, внимательно вглядываясь в мои как бы невинные глаза. Порою я выдерживал их взгляд. Согласно данной формулировке вроде бы предполагалось, что в случае решительного исправления этих самых – будь они неладны! – обстановок, внутренней и внешней, возможны станут отдельные послабления и изменения, о которых нас, когда и кого нужно, своевременно поставят в известность. Однако историческое время столь катастрофически не совпадает со временем единичной личной хрупкой человеческой жизни, что надеяться на возможность увидеть живьем те счастливые годины не представлялось реальным. Ан, ошиблись! Ошиблись! Ошиблись самым невероятным образом. Самые прозорливые и нетерпеливые. Наши умудренные и иноземные просвещенные и информированные! Как мы обмишурились! Господи, как мы все обмишурились! Позорно и непростительно. Буквально в одно мгновение, в единый миг, по историческим масштабам конечно, все вокруг переменилось. И кардинальным образом.

Разговор с редакторшей происходил в тот еще относительно неуверенный смутный период перехода от старого к новому. От старого, где ничего не дозволено, к новому, где будет дозволено практически все. И дальше, дальше, уже к тому совсем непроглядываемому, новейшему, когда снова будет все-таки кое-что не позволено.

– Главку придется опустить, – продолжала она. – В нашей конкретной ситуации она выглядела бы просто провокационной. Вы понимаете, какую ответственность берете на себя? – и строго посмотрела на меня из-под очков. Я, по привычке робко стоящий перед столом любого начальника, не то что столоначальника, застыл почти что с руками по швам. – К тому же написана она, надо заметить, не лучшим образом. – Все это строгим, не терпящим возражений официальным голосом.

– Да, собственно, книга не моя, – сразу же инстинктивно начал я оправдываться. Зачем мне было вдобавок к своим многочисленным проблемам брать на себя вышеупомянутую нешуточную ответственность за чужие писания и сомнительные откровения?

– Не знаю, вы там или не вы, но снимаем, – вполне безапелляционно заключила она. Я облегченно вздохнул, отдав ей на откуп принятие решения. – Тем более после того, как недавно Борис Николаевич принял в горкоме группу представителей известных патриотических движений, это может быть расценено как вызов. – Я ничего не слышал о подобном событии. – Она если не подозрительно, то с некоторым удивлением взглянула на меня. – Во главе с этим самым Ануфриевым. Фигура сомнительная, но: Вам понятно? – она протянула мне несколько страничек машинописного текста.

Я вышел в коридор. Длинные и достаточно унылые редакционные стены были окрашены в немаркий мышиный цвет. Я прислонился к стенке и начал перебирать листки. Текст был мне совсем незнаком.

Содержание помянутой главки вполне соответствовало теории одного известного российского академика, доказавшего, что наши соплеменники, русские, суть те самые знаменитые, великие и мистические древние арии. Помнится, когда главка только пришла мне на ум, сразу же всплыло имя этого академика, пользовавшегося, правда, неоднозначной репутацией в скучных научных кругах. Я достал его книги и перечитал. То есть в моей главе и не было ничего именно моего личного. Просто некое беллетризованное изложение неординарных академических идей.

По мнению академика, а потом уже и по моему собственному, именно в пределах русских земель, заросших непроходимыми лесами, покрытых бескрайними степями с отдельными, но высоко, непомерно высоко развитыми людскими поселениями, городами и даже своеобразными, если можно так выразиться, мегаполисами, возникали древнейшие мудрые книги Веды – от древнерусского корня ведать. (Сравните – ведьма, ведун, медведь, водить, овод, вода и т. д.) Отсюда они распространились по всему свету, дойдя со временем и до легендарных берегов Инда и Ганга. Тогда же, синхронно с ними, даже намного-намного раньше здесь, на русских землях, возникли и разного рода мистические практики, впоследствии нашедшие свое словесное воплощение и закрепление в священных Ведах. Одной из таких практик была мантрическая. Все давно и в подробностях описано, изучено и известно как практикующим, так и просто любопытствующим. Мантрическая практика была связана с многократным повторением небольшого священного текста или отрывка. Типа «лами, лами, самахвани» – одно из немногих, через многочисленные опосредования дошедшее до нас в священных писаниях христиан. И дело не столько в особом глубинном проникновении в значение сакральной формулы, сколько в телесной и дыхательной практике произнесения. То есть предполагается, что наиболее умудренные и изощренные после нескольких произнесений приходят в состояние специфического телесно-дыхательного восхищающего ритма, который, в свою очередь, попадает в резонанс со Вселенной. В зависимости от конкретной задачи и необходимости, резонирующий ритм совокупно с порождаемой им энергией способен не только обслуживать внутренние потребности посвященного, но и быть употребленным для общения с предстоящей медитирующему аудиторией, группой учеников, адептов или просто внимающих. То есть силой своего резонанса и подсоединения к ритмам Вселенной посвященный может включать и задействовать в них внимающих и предстоящих ему. Это известно. Это существует и до сих пор, но в местах, достаточно удаленных от центров нынешней цивилизации.

Возникнув в пределах Древней Руси, в ее пределах же сия практика развилась, разнообразилась и предельно утончилась, породив наиразличнейшие специфические секретные школы и отдельных сверхсильных адептов, которые могли впадать в ритмы Вселенной уже без всяких слов и мантр. Делали они это стремительно и мощно, моментально излучая наружу освобожденную и преображенную энергию космоса в неимоверных количествах и неописуемой силы. Ее доставало, чтобы производить многие чудеса во внешнем мире. В отдельных обителях и ашрамах посвящали себя и специализировались в разного рода профессиях и тайнах. Были отдельные ашрамы, фокусировавшиеся на левитации. То есть возлетании и вертикальном поднимании своего, моментально теряющего всяческие физические параметры, невесомого тела на непредставимые высоты, почти до полнейшего пропадания в неизвестных непроглядываемых окраинах Вселенной. Однако возвращались. И многие. В других ашрамах посвященные энергией расщепляли твердые горные породы и взглядом проникали в недоступные глубины земных укрытий. Вникали в тайны человеческого организма, направленным взглядом видоизменяя его в нужном и предопределенном направлении, ускоряя очищение и приуготовления к дальнейшим сокрытым модификациям и метаморфозам. Иные же исчезали в неведомых измерениях, проводя там длительное время среди своих и чужих предыдущих существований. Были специализировавшиеся на тонкой медицине и воскрешениях. Другие порождали свои подобия или аватары, странствуя по всем странам и пределам, общаясь там с немногими посвященными и предположенными к подобному неординарному общению, в то же самое время основным своим обличьем и телесной составляющей оставаясь на месте обитания, по-прежнему, как и обычно, адресуясь ученикам, ничего странного не обнаруживающим. Даже не подозревающим.

Наиболее же продвинутые представители подобного рода занятий назывались богатырями. То есть богатые энергией. Они становились прямо-таки предметами поклонения. Вокруг них возникали целые культы, в пределах которых их сокращенно (от богатырей) величали богами.

Отдельной была секта боевых богатырей, одолевавших противников, соперников, вооруженных захватчиков и налетчиков. Уничтожавших в несметном количестве врагов и недругов посредством особого богатырского храпа, который и являлся внешним выходом этой неземной энергии.

– Что же тут такого? – недоумевал я и определенно смелел в своих возражениях.

– Ну как что такого! Откуда вы только это взяли? – всплескивала руками элегантная редакторша и несколько даже смущенно улыбалась.

– Это не моя теория, но академика такого-то. – Я называл его имя.

– Ах, этот. Известный обскурант. Кстати, Степан Прокопьевич того же мнения. – По причине моего как бы притворного незнания имени Степана Прокопьевича она опять исполнялась сугубой подозрительности и опасения неких неадекватных оскорбительных или шутовских действий. Но я оставался вежливым и учтивым. Она успокаивалась. – Вы сами-то внимательно читали, что написали? Перечитывали? Или, как эти самые описанные богатыри, в трансе на свет Божий являли? – съязвила она.

Вся ритуальная и подготовительная часть сакральной практики передавалась устно от учителя к ученику. Какие-либо записи были запрещены, дабы тайное учение не попало в руки злонамеренных или просто неподготовленных, могущих употребить полузнания во вред себе и окружению. К нашему времени, увы, все почти полностью и безвозвратно утрачено и по мельчайшим оставшимся деталям, прямо-таки по, если можно так выразиться, исторической пыли с большим трудом реконструируемо неимоверными усилиями таких вот подвижников, как помянутый академик.

Известно, например, что за неделю или две до намечавшейся очередной серьезной битвы гуру с помощью учеников впадали в так называемое состояние самадхи. Круглосуточно без еды и питья они безмолвно сидели в позиции тотального сосредоточения посреди темных глубоких пещер под Киевом. Эти пещеры известны и поныне благодаря многочисленным последующим тамошним захоронениям христианских святых и послушников. Христианство счастливо и осмысленно заимствовало многие древнерусские традиции и обычаи. Тот же Новый год с его елочкой, яблочный Спас, богородичные праздники, тип церковной вознесенно-купольной архитектуры, позы смирения и благодати, словесные мантрические формулы вроде вышеупомянутой и т. д.

Так вот, не произнося ни слова, великие – единовременно не больше троих, – достигшие наивысших стадий в постижении тайн и ритмов космоса, сидели в темных пещерах. Кстати, половая принадлежность гигантов была весьма и весьма условна. Вернее, смутна. Будучи девственниками, многолетними усилиями и тренировками преображая свою плоть почти до неузнаваемости, они становились как бы обоего пола сразу. Или просто никакого. Они дошли до того уровня просветления и магической силы, что попадали в ритм Вселенной без помощи всяких облегчающих подготовительных мантр или сопутствующих процедур. Делали это сразу. В одно мгновение. Их дальнейшее сидение и медитация были посвящены мельчайшим корректациям телесности, веса, напряжения, пространственной и мегапространственной ориентации с целью накопления неимоверной и чистейшей энергии. Изредка с величайшими магическими предосторожностями их навещали наиболее приближенные ученики и тончайшими павлиньими перьями щекотали во глубине гигантской, раскрывшейся, как мягкое необозримое влагалище матки кита, богатырской гортани. В ответ раздавался краткий, приуготовительный, но внушительный рык. И все снова замирало. Снаружи настороженно и с благоговением прислушивались к звукам, доносившимся из темных глубин, ощущая легкое содрогание окружающей почвы.

– Все правильно, – констатировало про себя окружающее население, принимаясь за собственное, так называемое экзотерическое – обыденные, земные приготовления. В отличие от приуготовлений эзотерических, тайных и священных, которыми были заняты посвященные во глубине киевских пещер. По прошествии определенного времени их вытаскивали наружу. Неподвижных, окаменелых, с заметно пониженной температурой тела. Выносили со всеми предосторожностями ночью, в полнейшем безлюдье, с выставленным охранением, отгоняя любопытствующих и возможных злонамеренных. Переносили в специально отстроенное для того помещение-храм. Клали на темные кипарисовые столы и пережидали ночь-две. Срок определялся в зависимости от сакральных обстоятельств и особенностей звездного стояния. Допущенные входили в помещение и, соответственно утвердившимся в многовековой практике магическим процедурам, тесно перепеленывали гигантские неподвижные тела плотной тканью, пропитанной специальными маслами и лошадиной кровью. Лошадь была священным животным богатырей, сопровождая их всю жизнь. С особыми почестями и ритуалами, когда, случалось, она ложилась в могилу вместе с их смертными телами. Легкой женоподобной дымкой сопровождала бессмертную часть их существа в дальнейших странствованиях по иным мирам. Над захоронениями изношенной и уже ненужной плоти насыпали огромные холмы, чуть сглаженные вершины которых и доныне разнообразят унылые продольные пейзажи срединной России. Изредка холмы содрогались от непонятных событий, происходивших в их глубинах. По вершине пролегал черный глубокий разлом. Оттуда выходило прозрачное синеватое пламя, ровно стоявшее под ярким полуденным равнинным солнцем. Потом исчезало. Все снова надолго затихало и зарастало травой. Говорят, что астральные тела богатырей изредка навещают места своего прошлого плотского обитания.

Запеленывали богатырей перед отправлением на поле битвы плотно и многослойно, затыкая все пять отверстий человеческого тела, дабы до времени не расходовалась впустую столь нужная и драгоценная энергия. Затем каждого в отдельности располагали на огромных деревянных колесных платформах, впрягая по несколько восьмерок лошадей. Ритуальные животные были чудесно изукрашены яркими попонами, инкрустированными драгоценными камнями и лентами трех метафизических цветов. Черного, обозначавшего тайну. Белого – энергию. Красный, естественно, символизировал жизнь. Все вокруг застывало. После неких всеобщих молчаливых церемоний процессия направлялась к месту назначенной битвы. Надо заметить, что враги, заранее зная неминуемую губительную силу богатырей и собственную неизбегаемую смертную участь, все равно какой-то неведомой роковой силой влеклись к месту своей определенной, предопределенной, никакими личными и коллективными силами не отменяемой погибели. В стан же, ранг и статус врагов их назначала, ставила и поставляла та же неодолимая сила. Они сами рационально и просто всем жизненным опытом отлично понимали происходящее, неминуемо и погибельно предстоящее. Естественно, они желали бы быть в стане победителей – на стороне древних россов-ариев. Но не могли. Не умели и не смели. Не было попущено. Им определено, предопределено было быть врагами для разыгрывания сей величественной драмы противостояния сил добра и зла. И она разыгрывалась. Драма грандиозная, вселенская. Мощная.

– Вы серьезно? – с некоторым уже даже брезгливым подозрением расспрашивала меня образованная редакторша.

– Я же говорю, это не я. Мне просто досталась рукопись. Я такой же, как и вы, посторонний ее читатель.

– Но если честно, – она даже как-то озорно и удивительно милым помолодевшим взглядом всматривалась в меня, – в наши дни разве же это не реакционно? Разве же в такое сложное и неоднозначное время это не льет воду на мельницу товарища Лигачева в его борьбе против Горбачева?

– Как это может лить какую-либо воду на чью-либо мельницу? – я по-простецки не понимал.

– Вы меня поражаете. Вы что, действительно так наивны? – удивлялась, почти сокрушалась она моей социально-политической невинности.

Да, подумал я, если такие проблемы с этим, практически безобидным текстом, то что было бы с главой С-4, которую я сам вынул ради предосторожности, справедливо опасаясь неадекватной реакции. Было бы вот что:

– Молодой человек, вы понимаете, что ваш поступок почти провокация. Вы что, действительно предлагаете нам напечатать этот текст?

– А что? – отвечал бы я, далеко все-таки уже не молодой тогда человек.

– Неужели вы так наивны и безответственны? Или притворяетесь? – она пристально всматривалась бы в меня, пытаясь углядеть черты невероятной простоты или ловко скрываемого коварства. – Молодой человек, вы сами-то хоть внимательно читали? – она упорно называла меня молодым человеком, несмотря на мою, несомненно явно проявлявшуюся в морщинах и седых волосах, немолодость.

Возлежащие на альпийском склоне молча разглядывали в небе тонкие белые следы траекторий невидимых пролетаний. В центре геометрически очерченной зоны проявлялись некие пространственные структуры с явно прочитываемыми антропоморфными элементами. Все это, вместе взятое, наливалось тяжестью, зависало над местом возлежания и, преодолевая немалый приобретенный собственный вес, медленно уходило вверх. Полностью растворялось в голубом свечении дальних слоев высокогорного воздуха. В пространствах стратосферы и ее превышающих.

– Ну не мог я напечатать, – заключил литератор. – Слушатели неоднозначно восприняли рассказ. Приводимые аргументы мало убеждали. Если такие проблемы с невинным описанием богатырей, можно себе представить, что было бы с главой С-4? – обращался литератор к Воопопу. Тот улыбался.

– Так можно и все выкинуть. Оставить только комментарии, – съязвил бухгалтер. Понятно, чьи комментарии он имел в виду. Литератор демонстративно обращался только к Воопопу.

– Да и вообще, почему я должен заниматься этим? – он уже не на шутку начал раздражаться. – Что, у меня мало своих проблем? Вот сколько, – и он провел ребром ладони по резко выступающему кадыку. Проделал он это резко и ожесточенно даже. И несколько раз.

– Едем дас зайне, – продекламировал бухгалтер.

– Ладно, ладно. Все равно ведь опубликована. – Воопоп сильными мясистыми руками привлек к себе обоих собеседников. – Мы ведь про то же самое. Про одно. Просто по-разному и разными словами.

В комнату без стука вошел человек с низко пригнутой взлохмаченной седоватой головой. Прошествовал к своему столу и начал перебирать бумажки. Нашел. Просмотрел. Как-то неестественно вывернувшись, бросил острый взгляд в мою сторону. Потом глянул на редакторшу. Хмыкнул и спросил:

– Он самый? Ну, ну, каждому бухгалтеру по роману. – И вышел из комнаты. При чем тут бухгалтер?

– Действительно не понимаете, в чем дело? – Редакторша проводила взглядом мужчину и продолжала: – Ведь эта глава своей как бы насмешкой над национальными ценностями способствует ответной резкой реакции шовинистически настроенных элементов. Это, в свою очередь, дает возможность реакционным силам в партаппарате и КГБ под предлогом противодействия всякого рода экстремизму ввести жесткий режим. Просто повернуть все вспять, – торжествующе заключила она.

По прибытии на место битвы богатырей осторожно сгружали на землю и спеленутыми оставляли лежать целую ночь, не смея даже головы повернуть в их сторону, дабы, не дай Бог, каким неверным действием, взглядом, словом или непродуманным жестом откачать малую толику столь драгоценной энергии. Воинский стан разбивали в километре-двух. Всей дружиной, вернее, дружинами обращались лицом на Восток. Ночь проводили в бдении, магических ритуалах и изготовлении специальной смолы для затыкания ушей. Противник, при всем желании, не мог изготовить подобную же, так как для нее необходимы были мельчайшие капельки пота с тела находившихся в трансе богатырей, к которым они в священном ужасе не смели не только приблизиться, но даже взглянуть в ту сторону. Пот редкими крупными каплями пробивался сквозь плотную многослойную ткань пеленания. Под самое утро в сумеречном неясном свете верные и посвященные с превеликими осторожностями прокрадывались к недвижным гигантам. Распеленывали. Приуготовляя к последней стадии, легкими кисточками в каменные чашечки собирали этот темноватый пот-росу и несли в стан будущих победителей. С собой же приносили и обрывки богатырских пеленальных саванов, которые воины пристраивали на древки, и те служили знаменами в предстоящей битве. Белые знамена энергии, окаймленные по бокам черными полосами тайны, с огромным сияющим красным солнечным кругом жизни посредине.

За несколько часов до рассвета начинали выстраивать сложные строго исчисленные ряды-построения. Руководили посвященные ученики и высшие военные начальники. Точное построение в зависимости от местности и возможных эффектов эха и резонанса было весьма важно и порой даже решающе для исхода предстоящей битвы. Блестящие металлические воинские одеяния, шлемы, щиты, кованая защита конской амуниции, опрысканные мельчайшими капельками помянутой сакральной влаги, невероятно сверкали под первыми лучами восходящего солнца, как гигантская абсорбирующая и отражающая линза.

Рассветало. И тут начиналось.

Поначалу проносился легкий, освежающий ветерок. Новички подставляли ему свои молодые и взбудораженные лица. Опытные и умудренные, набирая воздух в непомерно развитые легкие, внутренне сосредотачивались. Они знали. Провидели наперед, прикрывая тяжелые веки. И тут, как из ничего, из пустоты, из провала некоего, внезапно вырывался страшный, губительный рык. Это был единовременный храп богатырей, расположенных, разложенных на поле перед рядами врагов в крестообразном порядке. Синхронность и единонаправленность храпа была просчитана до мельчайших секунд, градусов и скляр. Результат был невообразим. Все длилось какие-то секунды. И хотя подобное не единожды случалось в древнейшей русской истории, всякий раз это было непредставимо и поразительно. Если бы не спасительные тампоны в ушах и не до мельчайших деталей просчитанное расположение, уровень подъятия щитов и опускания забрал, русское войско полегло бы при первых сакральных львиных выдыханиях-руладах этого храпа. Специально выстроенной антропологической линзой оно фокусировало всю губительную энергию на враге, который тут же мгновенно падал пораженный. Смертельно и навеки усыпленный первыми же звуками мантрического храпа.

Я знаю всю невыносимость подобного. Ну, естественно, не в той мере и не в ту силу. А и то – уцелел бы! За прошествием многих тысячелетий и исчезновением подобных тайных учений, мы можем столкнуться разве что со слабой тенью древних сил и способностей. Они иногда, спонтанно, просто по непонятной органической одаренности отдельных людских особей, сами по себе возникают в некоторых местах и телах, весьма даже и не приспособленных к тому. Но повторюсь, слабо-слабой тенью. Воспоминанием тех древних сил. Однако, и того хватает.

Одно время за моей стенкой в хилом и тоненьком панельном доме проживала некая особа. Она была грандиозна и необъятна. Поперечный срез ее руки был равен полутора объемам моей грудной клетки. А я ведь вполне нормальный, среднеразвитый мужчина, хоть и немолодых лет. Со мной все нормально.

Однажды в жаркий изматывающий, почти невыносимый летний московский полдень по какой-то бытовой надобности – кажется, попросить щепоточку соли – я позвонил ей в дверь. Она явилась мне, облаченная в белый жесткий, металлической прочности бюстгальтер и огромные черные, пережимавшие, почти перерезавшие ее тесной резинкой пополам, сатиновые трусы. Вид ее подавляющей мощи был незабываем. Я замер. Она долго тяжело и мрачно смотрела на меня. Потом затворила дверь.

Между тем муж, некрупный и ласковый мужчина, нежно именовал ее Панночкой. Будучи портным, шил ей крохотные, изукрашенные якорьками и воланами, матросочки и коротенькие же плиссированные подростковые юбчонки. Он выходил на площадку, деликатно нажимал мой дверной звонок и, улыбаясь, приглашал поглядеть на Панночкины обновки. Я шел. Я был единственным зрителем этого уникального дефиле. Она выглядела, действительно, неподражаемо. Ни с чем не сравнимо. Впрочем, она была незабываема в любом виде. Муж пребывал в несказанном восторге от произведенного впечатления. Молча переносил свой очередной триумф, сглатывал слюну и делал кивок в мою сторону, как бы раскланиваясь. Потом обращался к ней с неизменным предложением:

– Пойдем, я сделаю тебе мясной укольчик.

Она оглядывалась на меня и величаво следовала в глубину их неглубокой двухкомнатной квартиры. Муж с ласковой и немного виноватой улыбкой поспешал за ней. Я тихонько и тоже умиротворенно притворял за собою дверь.

Так вот, восприняв в себя очередной «мясной укольчик», Панночка мирно засыпала. И тут начиналось. Весь дом содрогался от неистового и неостановимого храпа. Поначалу я по глупости принимался стучать в стенку и по батареям отопления. Натягивал тренировочный костюм, выскакивал на лестничную площадку и колотил ногами в ее дверь. Из нижних квартир тоже высыпали обитатели, вопрошая:

– Что случилось?

– Что случилось?

Я привыкнуть не мог. Я по-прежнему без всякого видимого эффекта колотил в их дверь. Ласковый муж, видимо, как те приближенные и благодарные ученики богатырей, был привычен, не ощущая никакого дискомфорта. Всякий раз поутру я наблюдал его бодрым и свежим, покидающим пределы своего невероятного рокочущего семейного гнезда для продолжения вполне обычной жизни и исполнения нехитрых профессиональных и социальных функций. Он был адепт. Посвященный и приближенный. Весьма даже близко приближенный. Со мной все было иначе, хотя я вовсе не походил, да и не хотел походить на врага. Да и какой я враг?! Но и на роль посвященного в своей бесполезной и беспомощной ярости не годился.

По всей вероятности, в отличие от древних и умудренных, умевших регулировать и управлять подобного рода энергиями, моя соседка, как всякий наивный природный феномен, не знала, не умела, да и не хотела учиться развивать свой дар и управлять им. Была ленива и нелюбопытна. Она просто расходовала его, не понимая ни всей исключительной ценности, ни губительности его неуправляемого исхода. Я съехал. Впоследствии до меня дошли слухи, что она неожиданно стала тончать, худеть. В результате буквально за какие-то если не дни, то недели сошла на нет. Это и было, на мой взгляд, губительным действием случайно и не по заслугам доставшейся ей неуправляемой силы, ее же саму и погубившей. А может, я не прав. Мало ли сейчас на белом свете хворей и недугов, могущих буквально за месяц свести абсолютно здорового человека в могилу. Мир тебе и с тобой, милая Панночка! Я помню тебя. А теперь вот благодаря сим строчкам небольшое количество из числа необъятного человечества тоже узнает про тебя. И, может, какой будущий ученый-академик по этим крохам в своих серьезных кропотливых исследованиях восстановит твой исчезнувший бесподобный телесно-магический феномен. Мир тебе!

Существуют и прочие отголоски древнего умения. Не столь, правда, гротесковые и невразумительные. Они вполне осмысленны. Вполне приспособлены к бытовой и практической пользе нашего меркантильного времени. Но уже полностью лишены тех древних смыслов и соответственно результатов. В выродившемся виде мы можем обнаружить их, например, в японской школе борьбы сумо. Многие, уже исполненные сугубо внешнего содержания и превратившиеся в пустой бессмысленный ритуал, детали подготовки и проведения соревнований берут начало в исконно русской сакральной традиции богатырей воинского храпа. Стремление к огромному весу, превратившееся в простое преклонение перед грубой физической силой, имеет корни в поминаемом непомерном размере и весе древнерусских воинов. Но в их случае размер был продиктован высшими и тончайшими соображениями и многовековой практикой улавливания колебаний Вселенной. Только этим и оправдывался конкретный, строго, вплоть до граммов, регулируемый особым питанием и физическими упражнениями, точный вес богатырей. Тем более что генетические свойства всякой нации и народа, да и просто отдельных личностей, отражающиеся в плотности, удельном весе плоти, диктуют, видимо, и совсем разные реально-физические параметры тел и методики похода к оперированию ими.

– У тебя дикое татарское мясо, – повторяла сестра Рената.

– Какое «дикое»? – отмахивался тот.

– Дикое и плотное. Твой кубический сантиметр равен многим русским кубометрам! – она суживала глаза, и вид ее становился пугающ.

– А твой? – пытался отшутиться Ренат.

– Неважно. Меня нет. Твой килограмм многого стоит, – и прикрывала глаза, чуть задрав подбородок к потолку.

И съезжала в свой уютный Будапешт к прагматику мужу-венгру. Там преспокойно вела домашнее хозяйство, воспитывала дочку, преподавала в университете безразличные ко всему подобному науки, вовсе не связанные с ее неординарным знанием. Изредка навещала Москву и Рената, с удовлетворением следя его трансформацию в неложном направлении. Она уже больше не приставала с назиданиями и уроками. Просто сидела. Смотрела. Суживала глаза и как бы пропадала на время.

– Ладно, – отнекивался Ренат, сам постепенно, с течением времени понимая справедливость ее утверждений. То есть ему при его малом объеме удавалось попадать в резонанс с определенным диапазоном волн, требовавших неимоверной массы в случае другой плотности живой плоти.

Много еще есть всякого, чего мы здесь не упомянули.

Ж-2

Некий отрывок, занимающий немалое пространство повествования

Стемнело. Парк опустел. Потухли огни последних аттракционов. Схлынула и публика. Отдельные пьяные личности, смешно и уродливо ведя друг друга под руки, пошатываясь, направлялись к выходу. Иногда в неверном свете их совместные фигуры принимали фантастические очертания, разрастаясь прямо-таки до небывалых размеров. В сторону выбрасывался огромный сгусток черной материи. Он самооживлялся, проявляя знаки самоотдельного существования. Шастал по сторонам гигантской, пластичной, глубоководной, матово поблескивающей черной мантой. Потом возвращался в породившее его мрачное средостение. А то вдруг вырастали подобия бугристых членов и красноватое свечение возникало внутри. Ренат следил за этими трансформациями. Он не пугался. Да и не очаровывался больше. Он привык. В последнее время подобное многократно являлось ему в различных местах через различные существа и даже неодушевленные предметы. Собственно, подобное случалось и раньше. Но он не относил это к себе лично – так, причуды прихотливой и неоднозначной природы и жизни, приключающиеся с любым смертным. Лешие там всякие. Водяные. Русалки. Что еще? Кикиморы, шишиги. Еще что? Домовые, рикшасы, демоны. Одно время подобное существо преследовало его в далекой и благостно припоминаемой Тарусе. Всякий раз оборачиваясь, Ренат успевал заметить только шевеление потревоженных листов и травы, а также предательский шорох и замирание. Однажды, показалось, увидел, ухватил взглядом ускользающий мохнатый хвостик и характерное такое помекивание. Послышалось полувнятное говорение и следом некие пепельные черты человекоподобного лица. Но смутно так. Смутно и призрачно. Скорее всего, это были медленно проползавшие клочья тумана, оседавшие во впадинах лощины и погруженные в какую-то свою, не ухватываемую внешним глазом, ватно-тяжеловатую жизнь. Потом голос:

– Не надо!

– Что – не надо? – откликнулся Ренат.

Но это только один раз, и весьма-весьма недостоверно. Он уж продумывал всяческие способы застигнуть злодея каким-либо неожиданным коварным маневром. Было неприятное чувство преследования. Ренат со всякого рода оговорками, смешками и нелепыми оправданиями просил своих приятельниц-сестер пойти вслед ему и выглядеть подсматривающего. Они отказываться не стали. Однако и их собственные передвижения и укрывания были так сомнительны и таинственны, что почти сливались с самим этим преследованием. Ренат подозрительно расспрашивал поутру.

– А что ты ожидал? – улыбались они, уклоняясь от ответа. Приближались к нему, клали легкие прохладные руки на его разгоряченную грудь.

– Видели кого-нибудь? – раздражался юный Ренат. Его лицо легко и приятно розовело.

– Ренатик, успокойся! – Сестры с двух сторон прижимали к нему свои маленькие головки. – Это мы и были. Мы за тобой и следили, – они разражались легким быстрым смехом, как если бы это были ящерки, именно и преследовавшие Рената. – Да, но хвост? – Это мы его прицепили. – Они откидывали полы легких утренних халатиков и, почти издеваясь, показывали прикрепленные к коротеньким шелковым трусикам беленькие лохматенькие хвостики. Со смехом приближали к его лицу. Ренат, задыхаясь, обиженно их отпихивал. Потом кормили его ягодой, нарочно раздавливая ее на губах Рената и размазывая по щекам. И смеялись еще пуще. Он спокойно, даже смиренно сносил все это.

Но последнее время, перейдя из области простых и неконкретных страшилок, преследующие существа стали являться ему как сугубо личное послание. Он сам вызывал это нечто из слабых и чреватых точек окружающего пространства. Вода или даже просто сырость премного способствовали тому. После памятного случая, когда деревенские ребята заманили его ночью к воде, он часто тайком приходил к ней в одиночестве. Подходил. Садился. Всматривался. Наклонялся. Касался подрагивающей рукой. Был моментально обволакиваем, уносим и возвращаем на прежнее место.

Ренат снова обернулся на странный перформанс неведомых существ. Двое или, скорее, трое пьяных, уже приняв вид некоего гигантского, вытянутого вдоль земли, перевивающегося своими гибкими и блестящими членами существа, изгалялись прямо перед ним. Вернее, на неком безопасном отдалении, чтобы, в случае чего, тут же обрести вполне безобидный вид куп деревьев или скопления пересекающихся теней. Что все это значило? Что изображало собой? Что навязывало? Что хотело сообщить такого мучительно-необходимого и прямо-таки насущного?

Когда он снова обернулся, все пространство темнеющего парка было абсолютно, почти проектно-геометрически чисто. От огней рекламы местами ярко вспыхивало мокрое маслянистое асфальтовое покрытие широкой площади. Блестящие яркие змееобразные вспышки проносились по влажной поверхности. Доносились глухие ритмы тяжелого рока из открытых окон проносившейся вдали машины. Маленькая фигурка Рената одиноко темнела возле парапета. Он ждал.

Он вспомнил, как однажды стремительный порыв ветра прямо на его глазах подхватил соседскую козу Машку, от ужаса выкликавшую какие-то странные заклинательные звуки, и стремительно понес вдоль легко и плавно извивающейся Долины Грез прямо к отхлынувшей вплоть до другого берега воде полноводной Оки. Козу несло легко. Даже празднично. Она, покачиваясь, плыла, изящно, по-балетному загодя огибая встречавшиеся на пути препятствия и выступы. Вернее, некий пластичный поток ею огибал эти препятствия. Коза поглядывала по сторонам. Изредка она вскидывала голову, суживала зеленые глаза и пристально взглядывала назад, в самое начало Долины, где нетронутый и нешелохнувшийся следил ее маленький Ренат. А может, это все Ренату рассказала Марфа. Да, скорее всего. Вечером перед сном с широко раскрытыми глазами он слушал эту непонятную сказку. Марфа твердила ее глухим, не поддающимся никаким интонациям голосом. Маленький Ренат отодвигался, отодвигался от нее и упирался голенькой спинкой в холодную дощатую стену их тогдашнего неказистого сельского жилища. Марфа сидела прямая, застывшая, даже и не пытаясь приблизиться к нему, отодвинувшемуся от нее на безопасное расстояние, прижатому остренькими болезненными детскими лопатками к влажноватой и колющейся стене.

Коза выкрикивала что-то гортанное. Воронье. Или древнеассирийское. Понять было невозможно из-за неистового древесного шума в неведомо откуда поднявшемся воздушном водовороте. Она же, оборачиваясь, уже и вовсе неестественно вывернув бородатую голову, взглядывала куда-то дальше, за его спину, высматривая там что-то иное.

Ренатка не оборачивался, не замечая никого и ничего, кроме парящей козы. Поток донес ее до небольшого песчаного пространства, мощным воздушным дуновением высушенного посередине русла реки, и поставил прямо на фоне вставшей почти вертикально у дальнего берега водяной стены. На самой ее вершине воздвигся знакомый всем местным старый монастырь, правда, отделенный от места нынешнего происшествия километрами двадцатью-двадцатью пятью. Он виднелся как маленький такой аккуратненько выпиленный настойчивым лобзиком макетик, просматриваемый до мельчайшей детальки. Его окружала светлая аура. Передние ворота отворились, и в глубине обнаружилась ярко светящаяся почти ацетиленовым светом фигура прямо по центру внутреннего пространства. Видневшиеся за ней остальные светились отраженным или индуцированным светом. В миниатюрном пространстве монастыря прямо над разбитым куполом центрального помещения стремительно проносились миниатюрные же облака, несомые, правда, далеко не шуточными порывами ветра, вполне сравнимого с тем, что сейчас обдувал Рената, низко склоняя слабые древесные верхушки. Облака принимали трогательные образы игрушечных, почти оловянных фигурок воинов и лошадей. Потом все рассеивалось и серой спутанной массой уносилось в одном направлении, гонимое единым стремительным потоком.

Видение постояло секунд двадцать и так же внезапно погасло. Монастырь исчез. Осталась только водяная стена и коза на ее темном, почти иссиня-черном фоне. На какое-то время все застыло. Теперь вид козы был не грозен, а ласков. Она пристально глядела в сторону Рената сияющими ослепительно синими глазами. Ренат от полнейшего непонимания всего происходящего даже помахал ей рукой, как отплывающему катеру. Коза понимающе склонила голову, направив на Рената небольшие изящные рожки. Следом стена воды рухнула, и отброшенная ею коза сразу оказалась рядом с Ренатом. Цельная и невредимая. Обычная соседская коза Машка. Она слабо и испуганно помекивала под ласковыми несильными поглаживаниями детской ладошки. Потом сказывали, что она сгорела в Долине Грез. Но это гораздо-гораздо позже. Да и совсем не она, а другая. Марфина коза Зинка. Правда, многие упорно именовали ее почему-то Машкой. Но сгорела она, испарилась чисто и немучительно, произнося какие-то важные и поучительные слова. Так перед сном рассказывала Ренатке Марфа. Она уходила. Ренатка с головой скрывался под одеялом и, поджав колени прямо к подбородку, сосредотачивался в один неимоверно плотный и непроминаемый телесный слиток. Не подверженный проникновению никакой внешней силы. Так и лежал, не шевелясь.

Ренат взглядывал на часы. Николай все не шел.

У

Почти в самой середине какого-нибудь повествования

– Отстань! Отстань! – бормотал небритый Андрей, прикасаясь вялым кулаком к грязному пластиковому столу просторной и шумной закусочной. Ренат тоже был пьян. Вернее, пьяноват. Но не настолько, чтобы ввязываться в эти мутные, бессмысленные, мучительные, неразрешимые, бесконечные, запредельные, опасно алкогольные, столь нам всем известные и давно набившие оскомину разговоры.

– Пойдем? – спросил он досадливо.

– Пойдем, пойдем, – неопределенно, даже несколько угрожающе отвечал Андрей.

Последнее время, давно уже покинув Литинститут, так и не защитившись (хотя для того нужны-то были всего незначительные завершающие усилия и совсем немного, с полгода, времени), Ренат плотно погрузился в «наученность», как, надсмехаясь над ним, именовали его новое пристрастие прежние друзья. Совмещать оба занятия можно было только в период лаборантства и первых курсов биологического факультета с их резаньем лягушек и распинанием щерившихся в неживой улыбке все еще живых кошек, напичканных красивыми блестящими электродами и опутанных множеством игривых цветных глянцевых проводков. То есть всего того, что ныне стало сугубым предметом ярости и самоотверженной спасительной борьбы зеленых, экологистов и защитников животных по всему земному шару. И мы, и мы на их стороне. И в наших домах бывали разнообразно любимые и обожаемые существа всевозможных видов и пород – нежные и ранимые кошки, умные собаки, трогательные сурки, морские свинки. Беленькие мышки и голо-длиннохвостые крыски. Лягушки. Ежики. Барсучки. Волосы дыбом встают при одной только мысли о возможности сотворения подобного с нашими любимцами. Нет и нет! Мы решительно против всевозможных издевательств над беззащитными существами во имя даже вроде бы гуманных целей. А кто их знает, эти гуманные цели? Может быть, вся сумма всех негуманных методов встанет перед лицом безумного человечества в самом его конце, несопоставимая по результатам и произведенным последствиям с мизерностью тех самых гуманных целей и их достижений.

– Мне в лабораторию надо, – ухватившись за расстегнутый рукав джинсовой куртки Андрея, Ренат попытался сдвинуть его с места. Тот сидел твердо и упорно. Даже как-то злобно, широко расставив большие крепкие ноги в сильно поношенных, бывших светлых кроссовках. Он был упрям и необорим.

Высокая и просторная пивная, где они располагались, производила впечатление некоего тоскливого вокзального помещения, с его неукрепленностью в приятной и успокаивающей рутине обыденной жизни. Какое-то беспокойство понуждало постоянно вскидывать голову, отыскивая кого-то или что-то вдали. Впрочем, вполне неуловимое и необязательное. Вроде бы надо было срываться с места, хватать многочисленные рассыпающиеся и вываливающиеся из рук вещи и спешить на какой-то отходящий неведомо куда неведомый же поезд. В общем, покоя не было.

– Отстань. – Андрей выдернул рукав из не очень настойчивых рук Рената. – А ведь Александр Константинович до того, как ты появился, со мной вот так же, – и резко придвинулся к Ренату. Лицо того не выражало никакой реакции. Никакого особенного понимания или удивления. – Со мной. Не знал? Знал, знал. Но разо-ча-ро-вал-ся, – выразительно произнес Андрей, вскинув при том вверх правую руку. Рукав джинсовой куртки сполз вниз, и Ренат заметил на ней мелкие шрамы-насечки. Андрей быстро опустил руку. Натянул рукав. Снова нагнул голову и уставился в свой наполовину выпитый или, вернее, недопитый стакан. – Да, разочаровался.

Впервые Ренат повстречал Александра Константиновича на одном странном мероприятии. Хотя, почему странном? По тем временам, вполне даже обычном и рутинном. Группа студентов во главе с преподавателем поехала в некий отдаленный провинциальный городок для смычки с простым трудовым народом. С коллективом трудящихся небольшого предприятия, выпускавшего, как помнится, цементные плиты. Лица рабочих, как и все ближайшее окружение завода, были покрыты мелкой сероватой пылью, придававшей окрестностям вид пепельной потусторонности.

Рената определили в группу в качестве представителя первокурсников, только что поступивших и еще не ведающих всех искусов и трагических необходимостей избранного ими высокого служения. Не подозревающих еще, что значит, когда строчки могут нахлынуть горлом и убить. Такое случается. Все любили повторять эти крылатые убедительные слова, стараясь подтвердить их на своем трагическом творческом и жизненном опыте. Иногда буквально не строчками, а каким-либо подсобным режущим инструментом. Резались. Топились. Вешались на связке серых застиранных общежитских простыней. Были удавливаемы прочными колготками случайных любовниц. Захлебывались в блевотине. Выбрасывались из окон и сваливались с балконов. Что поделаешь – такая профессия.

Кстати, вышеприведенные «нахлынут горлом и убьют» задолго до описываемых событий со странной прохладной интонацией и легким смешком любили цитировать Ренату сестры.

– О, если б знал, Ренатик, что так бывает! – начинали они нараспев несколько гнусавыми, тягучими и издевательскими голосами. Заливаясь неудержимым хохотом, падали ему на грудь. Расстегивали рубашку и уже заговорщицки, почти с дьявольскими интонациями, горячо шептали: – Когда пускался на дебююююют, – тянули манерно это самое «ю». – Ренатик, ты знаешь, что такое дебюююют? – и замирали. Ренат тогда еще не знал, что такое дебют. – С кровью, с кровью убивают! – переходили почти на патетические интонации. Ренат пытался сопротивляться, но безуспешно. Они шутливо вцеплялись белыми остренькими зубками в его заманчивую юношескую плоть, оставляя при том нешуточные точечные следы на шее, животе и бедрах.

– Я не знал. А что я должен был знать? – не так чтобы раздраженно, но с некой торопливостью произнес Ренат. – Ну, разговаривал со мной про всякие неординарные вещи, – развел руками в искреннем недоумении.

– Неординарные вещи, – передразнил Андрей с видом взрослого, не вполне удовлетворенного поведением и признаниями вверенного ему чужого ребенка. – А что его убили, тоже не знал?

– Да не убили. Он просто упал.

– Убили! Убили! – сделал ожидаемую паузу. – Ты и убил!

– Я? – удивление Рената было искренне и велико. – Меня там и не было даже. Я ведь от тебя все на следующий день и узнал только.

Андрей был здорово пьян, понимал это и воспринимал как некую индульгенцию в ситуации беспорядочного и опасного говорения.

– Он же провоцировал тебя. Прямо, нагло и в открытую. – Речь его действительно была мутна и тяжела. В обволакивающем густом табачном дыму и монотонном гуле она словно пыталась прорваться, прорезаться до острой ясности и все не могла. Ренат снова попытался взять его за руку и приподнять. Андрей резко выдернул рукав.

Кругом стоял ровный постоянный гул, но голос Андрея взвивался, вырываясь наружу из этого шума. Из дальнего угла к ним стал приближаться пожилой небритый человек с кривоватым лицом. Небольшого роста, неказистой фигуры, но непонятной, мгновенно угадывающейся в нем мрачной ядовитой силы. Подошел, молча посмотрел.

– Убивал, убиваааал, – пропел он козлиным подхихикивающим голосом.

– Пошел на хуй! – вскочил высокий мощный Андрей. Схватил мужичонку за горло. Вернее, за воротник толстой рубашки, то ли пытаясь душить, то ли просто поднести к лицу, приподнять на уровень своего роста, рассмотреть до мельчайших подробностей или сообщить нечто страшное, отвратительное, но абсолютно необходимое тому именно здесь и сейчас. Мужичок не сопротивлялся. Висел как тряпочка в руках Андрея и улыбался. Андрей и вовсе рассвирепел. Но мужичонка оказался не из робких и весело начал колотить кулачонками Андрея по пьяному бесчувственному лицу, что-то громко и невнятно выкрикивая или даже, скорее, напевая:

– Страна дала стальные руки-крылья и вместо сердца каменный мотор! – и дико развеселился, продолжая висеть в руках Андрея, по-детски болтая ничем не отягощенными ножками. Неожиданно резким и ловким ударом небольшой, крепкой, как орешек, головки ударил Андрея в лицо. Тот откинул голову, но не выпустил обидчика из рук. Ренат, вскочив, клещеобразными огромным руками растащил их. Из-за дальнего стола поднялась единообразно покачивающаяся компания собутыльников мужичка. Задевая углы столиков, плечи и головы не обращавших на них внимания увлеченных и осоловевших посетителей, опрокидывая пустые стулья, компания начала приближаться. Тут все знали всех. Все всех убеждали не ссориться. Заставляли мириться и по случаю били тяжелыми кулаками в знак той же самой всеобщей дружбы и умиротворения. Объятые этой самой всеобщностью, все через чьи-то плечи и головы подтаскивали к себе длинными могучими руками Андрея и мужичонку. Ренат какими-то неимоверными усилиями смог поделить всех на отдельные организмы, усадил Андрея, пытаясь успокоить прочих беспрерывными окриками и восклицаниями:

– Все, все! Поговорили и все! Хватит, мужики, хватит!

– А то смотрю, он Петеньку мучит.

– Помучай меня, помучай! – опять заерничал мужичонка и замахал тонкими паучьими ручками.

– Все, все, мужики. Поговорили и разошлись.

– А то быстро вас уговорим. – И опять тянулись огромные руки и мясистые волосатые кулаки. Ренат мягко отводил их в стороны. Кто-то кого-то схватывал за края одежды, за полы пиджака, за рукава и воротники, рвал пуговицы, пытался притянуть к себе и дыхнуть в лицо жарким перегаром. Руки тянулись и к Ренату, но он отводил их:

– Все, все, мужики, – и почему-то его слушались. Расходились по местам. Затихали. Только тут Ренат заметил, что бровь у Андрея рассечена, кровь редкими каплями падает на белую мутную пластиковую поверхность стола. Вынул платок, смочил его водкой и приложил к кровоточащей ране. Андрей отдернулся и покорно застыл, словно ко рту и ноздрям его приложили сладкий и успокаивающий эфир. Кровь успела запачкать его руки. Он обтирал их о полосатую рубашку, оставляя на ней поперечные разводы. Вид был скверный и неопрятный. Впрочем, не столь уж необычный для подобного рода заведений, компаний и сообществ. Мне ли вам объяснять.

Он больше не сопротивлялся. Размяк и даже вроде бы задремал. Ренат отошел к прилавку, вынул из кармана смятую бумажку, расправил ее, потом вторую, потом третью, протянул спокойной крупной красивой женщине. Та взяла купюры и лениво протянула:

– Нашумелись? Вчера двоих вот таких же здесь порезали. В углу. – Она повела подбородком в сторону мужичонки и его компании, не поворачивая к ним лица и не отводя глаз от Рената. – Кровищи! Как раз перед закрытием. Мне уже уходить, а тут пришлось до двух ночи сидеть. Милиция. Тебе чего?

– Два по двести.

– Бутерброды? Я без них не имею права. Вот, со шпротами. Свежие. Или неделю назад. Вроде тебя такой же, выпил и к ним привязался: «Ну, убей меня, убей», – орал, как мудак. – Она навалилась большой приятной мягкой грудью на прилавок. – Этот, маленький-то, его ножом и пырнул. Я сама не видела, мне мой Гиви рассказывал. – Теперь она уже вполне открыто кивнула в сторону двери в подсобку. – Он за прилавком был. – Она, не шелохнувшись, опять одними скошенными глазами указала на угол, где неделю назад все и приключилось. – Этот и порезал. Другие загородили да и на улицу выволокли. Подбросили к соседскому дому. – Она почти восторженно шептала в самое ухо Рената, обдавая горячим обворожительным дыханием.

– Людка! – вовремя окликнули ее из открытой двери служебного помещения.

– Чего тебе? – недовольно покосилась она, выпрямляясь, быстро оправляя волосы и юбку.

– Иди сюда, – угрожающе звучал хриплый, прокуренный, с неким общекавказским акцентом голос из открытой в неведомое, вернее в невидимое для Рената, двери.

– Ишь, расслышал, слухастый, – с неким удовлетворением еле слышно бросила она Ренату. – Клиента обслуживаю. Иди тогда сам за прилавок, – привычно крикнула она туда, в запредельное пространство.

– Я сейчас приду. Я сейчас тебе приду, – угрожающе обещал мужской голос.

– Сколько тебе бутербродов-то? – нарочито громко, всеми слышимо и даже грубо бросила она Ренату. – Ты, парень, поосторожнее, – опять чуть наклонившись, зашипела она Ренату на ухо.

– Людка! Иди, сука, сюда!

– Да сейчас я. Заладил, Людка да Людка? – откликнулась она в полный мощный голос. – Ты за своим поглядывай, – быстро и опасливо глянула в сторону компании у окна, потом на дверь. – Идуууу! – крикнула в направлении подсобки, заперла кассу, окинула взглядом подведомственное помещение и уплыла в боковую дверь.

Ренат сгруппировал стаканы и, положив поверху бутерброды, пробираясь между столиков, изредка бросая взгляд в тот самый угол, направился к своему месту. Андрей по-прежнему лежал головой на столе.

Ренат толкнул его, поставив стаканы на стол. Андрей как ни в чем не бывало выпрямился и поглядел на Рената. Бровь несколько раздулась. Чуть-чуть стал оплывать и весь левый глаз. Он поднял вялую руку и изобразил что-то вроде приветственного жеста. Все вокруг оживленно глядели на них. Андрей повернулся к Ренату.

– Видно, чем-то там – кожей или рожей – не вышел. А у тебя вон какая плотная, упругая, – и Андрей неожиданно зло ущипнул Рената за руку. Тот не вскрикнул, но резко отдернул руку. – Ладно, ладно, – правильно понял его Андрей. – И к лучшему, что у него ничего со мной не получилось, – заключил он вполне примирительно.

Во время той институтской поездки Ренат впервые и познакомился с Александром Константиновичем – моложавым, элегантным и мягким в обращении. Красавчик, как неодобрительно и недоброжелательно обзывала его Вера Васильевна, преподавательница научного коммунизма с той же кафедры. Всякий раз она неприязненно оглядывала его, когда он появлялся на пороге кафедры, изящно одетый и, как ей казалось, отвратительно надушенный. Она отворачивалась почти что с гримасой отвращения.

В концертной группе, в которую взяли юного Рената, оказался как раз и Андрей вместе со своими радикальными приятелями. Александр Константинович легко общался с ними, постоянно держа точную ироническую дистанцию. Его поведение было загадочно и обворожительно. Изредка он бросал как будто сообщнические взгляды на молчавшего и еще постороннего Рената, словно приглашая полюбоваться красотой и изяществом исполняемого им перформанса и неадекватностью не поспевавших за ним ни реакцией, ни мыслью, ни гибкостью речи строптивых поэтов. Впрочем, Александр Константинович был вполне деликатен, не ставя никого в неловкое положение. Все было мило, тонко и изящно.

Они обрушили на не повинных ни в чем, полузамученных производителей материальных ценностей небольшого городка свои запутанные и многозначительные творения. Правда, некоторые из них были не очень-то и невинны. Не очень и покорны. Вставали и с достаточной жесткостью в голосе и не предвещавшим ничего хорошего суровым выражением лица заявляли:

– Это что? Извращение какое-то, – в конце недлинной тирады сглатывали слюну, дабы вместе с нею спасительно сглотнуть коварное, пытающееся сорваться с языка, привычное, ничем не заменимое «бля». – На них тратят народные деньги… – и опять сглатывали. Имевшие претензии проявляли вполне незаурядную хватку социальных критиков принципов существования и функционирования культуры в социалистическом обществе.

Александр Константинович понимающе улыбался. Он понимал их. Он все понимал. Медленно вставал, пережидал. И начинал объяснение с того, что перед ними пока еще молодые дарования. Молодым же свойственны поиски и эксперименты. Что вот они, рабочие, работают на своих привычных станках. А потом привозят новое, скажем, оборудование. Аудитория замирала, не понимая, куда клонит интеллигентный профессор. Он же спокойно продолжал про новое оборудование, которое осваивать нелегко. Но оно абсолютно необходимо. Необходимо не только для повышения производительности труда. Новая техника принципиально меняет сознание работающих на ней, продвигая в сторону прогресса и интеллектуальной усложненности. Так и в культуре. Во всяком деле свое новое оборудование и медленно овладевающие им кадры, которые, кстати, могут и ошибаться. Александр Константинович легким жестом обозначил эти начинающие и, возможно, ошибающиеся кадры, восседавшие на сцене, как бы сразу отделяя себя в качестве неошибающегося оценщика. Литературная молодежь сдержанно улыбнулась.

– Во всяком случае, нечто весьма похожее происходит и в вашем славном коллективе? Не правда ли? – он обворожительно и снисходительно улыбался. Улыбка и какая-то непонятная убедительность всего его облика успокаивала возражавших. Поэты при том хранили почти высокомерное, вызывающе-ироническое спокойствие. Ренат, по неопытности, внутренне метался между закономерными претензиями простого читателя и убедительностью Александра Константиновича, который регулярно, словно бы для подтверждения своих мыслей, оборачивался на Рената и задерживал на нем черные, посверкивающие странным глубинным свечением глаза.

– Так ведь ничего не понять, – робко замечал женский голос из дальних рядов.

Александр Константинович сочувственно улыбался и начинал почти как сказочник:

– Вот вы сидите тут в рабочих робах. Да? – сделал долгую паузу, непременно дожидаясь ответа. В зале не выдержали и подтвердили. – Робу снимаете, а под ней чистая одежда, – опять пауза и почти лукавый взгляд в глубину аудитории, откуда донесся голос вопрошавшей женщины, впрочем, вполне неразличимой с ярко освещенной, вознесенной и выделенной сцены. – Приходите домой. Снимаете ее, остаетесь в белье. – В зале раздались неловкие смешки. Александр Константинович спокойно посмотрел в ту сторону, и все затихло. – Потом совсем раздеваетесь. – В задних рядах кто-то отпустил, видимо, скабрезную шутку по поводу обнажившихся половых органов. Или что-то в подобном роде. Молодые мужские голоса с радостью вскинулись в гоготе. Александр Константинович резко обернулся на них. В зале зашикали. Шутники унялись. Ренат не мог понять, куда это профессор так рискованно клонит в подобной аудитории. – Садитесь в теплую ванну. – Зал замер. Поэты тоже в удивлении повернули свои гордые головы в сторону говорящего. – Все хорошо. А вдруг чувствуете неладное что-то. Где-то там внутри. Что-то такое бередящее. А понять невозможно. Уже ничего содрать с себя нельзя, чтобы пробраться внутрь и посмотреть. – Голос Александра Константиновича достиг патетического звучания. – Болит где-то там, внутри. Бередит и беспокоит. Как с этим быть? Непонятно, – сделал паузу и оглядел притихший зал. – Вот эти молодые люди, – он сделал широкий жест раскрытой ладонью в сторону сидевших на сцене, в том числе и Рената, задержав на нем свое отвернутое от зала и странно улыбающееся лицо, – пытаются понять, что же там происходит. А какие у них, так сказать, средства производства? Только они сами. И еще наша слабая речь, которую нужно навострить таким образом, чтобы она смогла проникнуть туда, обозреть все и в какой-то степени сохранности и внятности вернуться к нам, – завершил он свое несколько рискованное и явно идеологически невыдержанное объяснение. Зал молчал. Раздались вялые аплодисменты. Все окончилось трогательным миром. Все-таки – гости из Москвы! Все-таки профессор! Все-таки официальный зал. Значит, разрешено. Значит, так надо. Значит, хорошо.

После выступления, отдав должное нехитрому угощению, сотворенному трогательными организаторами литературного вечера и невысокого ранга местными профсоюзными лидерами, веселой оживленной толпой возвращались в гостиницу, снисходительно вспоминая глупые и некультурные претензии местных непродвинутых жителей.

– А этот, лохматый! – и заливались смехом.

– А та, раскрашенная! – и снова взрыв всеобщего смеха.

Александр Константинович шел, молча улыбаясь. Чувствовалось, что все произносимое, обращенное вроде бы друзьям-собеседникам, адресовалось именно ему. Он молчал. Где-то на подходе к гостинице неожиданно приобнял Рената за плечи и спросил:

– А ты что думаешь?

Ренат даже вздрогнул от неожиданности:

– Я? По-моему, вы так все понятно объяснили.

– Да? Тебе кажется? – Ренат не понял, была ли в вопросе ирония.

Шумной толпой ввалились в холл гостиницы.

– Эй, тихо там, – строго одернула их пожилая грузная женщина за конторкой. – Расшумелись тут.

Ребята попытались затеять с ней шутливый панибратский разговор, что, мол, счастливые часов не замечают, что в Москве другое время, и т. п. Она не приняла предложенный тон и оставалась официально строга.

– В милицию позвоню, – неожиданно завершила она. – Тоже, из Москвы приехали, – в голосе прозвучала нескрываемая неприязнь ко всякого рода столичности.

Александр Константинович во все время перепалки хранил молчание, находясь в отдалении, склонив голову набок и с неким странным насмешливым выражением оглядывая участников.

Да и то сказать – поэты! Люди неожиданных сильных страстей и переживаний. Ну и соответственно порой очень уж неадекватного поведения. Известно, как один такой в припадке нежности ко всем живущим на земле тварям выпустил в дорогостоящий бассейн престижного московского ресторана шпроты из масляной банки и плавал рядом с ними, пытаясь накормить прямо изо рта, попутно неся им провозвестие о скоро ожидаемом конце света. Но то был поэт знаменитый, многочисленный лауреат. Не чета нашим. Ему многое прощалось. И это простилось. Даром что стоял тогда никому ничего не прощающий суровый и требовательный советский строй, исполненный уважения к деятелям культуры и носителям духовной истины. Наши друзья были хоть и шумливые, но еще не достигшие такой степени просветления и вседозволенности. Да и время было уже совсем, совсем другое.

Александр Константинович, положив руку на плечо Рената, с улыбкой поглядел на него. Никак не решив дела с начальственной женщиной, поутихнув, все отправились выпивать в комнату одного из них. Александр Константинович легко отклонил предложение присоединиться.

– Небось не начитались? – Он оглядел их. Они улыбались. – И гитару, видимо, прихватили.

– Есть гитара, – подтвердил простоватый компанейский гитарист Иван.

– Понятно. Значит, для начала про затопить баньку по-черному? А? Потом про коней привередливых? Потом про кроликов, в смысле карликов.

Александр Константинович безразличным голосом стал перечислять нехитрый известный репертуар интеллигентных туристических скитальцев и кухонных поседельцев тех лет. Про шизофреников и веники. По Ваньку Морозова. Про Петьку Королева и про муравья. Про волков и про строгий выговор с занесением. Бывали, бывали тогда такие выговоры, буквально корежившие всю судьбу невинно или заслуженно их получавших. Степень даже и случавшихся провинностей нисколько не соответствовала жестокости социального и политического остракизма. Жестокие, жестокие были времена. И это нашло достойное отражение в социально-критической бардовской классике тех лет. Все это знали.

Так что много чего можно петь и играть тихими добрыми вечерами в дружеской компании за потрескивающим костерком или за столом, уставленным всевозможными яствами, а вернее, бутылками. В этом смысле и в этой области возможности, прямо скажем, безграничные. И мы благоволим им:

– Вы правы в ваших достойных привязанностях. Желаем вам и вам подобным подобных же и даже лучших привязанностей и друзей!

– А вы не присоединитесь?

– Потом, потом. Попозже. Дела. Да и напелись мы всего подобного в свое время. – И уходим.

– Пройдемся? – обернулся к Ренату Александр Константинович. Тот молча кивнул. – Подожди, я схожу в номер, курточку накину, а то посвежело.

Было легкое ясное лето. Конец июля. В маленьком зеленом, легко обдуваемом свежими ветерками провинциальном городке это чувствовалось как странное время отпущенности и беззаботности. Добавочное, непонятно откуда взявшееся, не включенное в обычный поток жизненных обязательств и забот. Особенно для приезжих из крупных и вечно озабоченных мегаполисных образований. Будто бродил по округе некий дух обаятельной расслабленности, нашептывавший на ухо:

– Куда спешить? Там, в больших городах, безумие и нечеловеческая суета, бросающая к ногам неокупаемых забот, тревог, инфарктов и безумия, – и все соглашались. Ну, не все, но многие, временно впадая в некую прострацию:

– Может, и вправду бросить все, остаться здесь до конца своих уже недолгих дней?

– Оставайся, оставайся, – шепчет низкий женоподобный голос. Даже два, два женских нежных голоса. – Здесь у нас в районе девушки уж больно хороши, – и застенчиво хихикают, мелькая чем-то белым, полувоздушным меж высоких стволов местного шумнолиственного сада или парка.

– Да, да, остаться, остаться! – шепчет анестезированный приезжий. – И все позабыть. Все начать заново.

Но надзирающий беспокойный дух большого требовательного мегаполиса страстно и требовательно шепчет на ухо:

– Ты что, позабыл? Завтра у нас две бизнес-встречи и презентация. А послезавтра отлет в одну из значительных европейских стран.

– Ах да, да, – вскидывается забывчивый. – Извини, – виновато обращается к женственному, вернее, двум женственным духам, негрубо и с некоторым сожалением, тоской даже, отстраняя их нежно-прохладные виртуальные руки. – Извините. Дела. Я скоро вернусь. Пренепременно вернусь. Окончу все дела, расплачусь со всеми долгами и сразу же сюда! – бросается бежать и никогда не возвращается. Ну, иногда возвращается, но как заново. Беспамятно. Совершенно другой из других пространств, но все с теми же сомнениями и проблемами. Впрочем, вполне разрешимыми. Вполне.

– И тебе советую. Есть что-нибудь тепленькое поддеть? – как-то особенно мягко и заботливо спросил Александр Константинович. Ренат замялся. – Пойдем ко мне, найдем что-нибудь, – и легко, даже как-то воздушно взбежал по лестнице. Ренат тяжеловато последовал за ним. Женщина за конторкой проводила их недобрым взглядом. Оправила цветастую кофту. Поправила трубку на телефоне и демонстративно отвернулась.

Они подошли к двери комнаты.

– Он же приставал к тебе. Прямо с той самой нашей поездки. Не заметил? – Андрей приподнял от стола недоверчивое лицо. В глазах его стояли крупные непроливающиеся слезы. Ох, пьяные всегда легки на эти ничего не значащие крупные прозрачные и чувствительные слезы. Некоторые пьяные. А некоторые и наоборот – свирепеют. В момент свирепеют. Кстати, те же самые, чувствительные и слезоточивые, как раз и свирепеют. В момент. И уловить его невозможно. Только что был закадычным другом:

– Петька, знаешь, как я тебя люблю! Жену и детей так не люблю. Мать так не люблю, как тебя, подлеца, люблю! Дорогой ты мой! – степень возгонки чувств и чувствительности достигает опасного градуса.

– И я тебя, – с затруднением выговаривает Петька.

И вдруг как огромная мясная глыба вскидывается на тщедушного Петеньку:

– Ах ты, сука. Да я, блядь, тебя на хуй!

Но и Петенька, Петенька тоже хорош. Он так незаметненько, легким, почти муравьиным движеньицем комариной лапки вводит в лохматый обнажившийся, прямо-таки медвежий живот звероподобного приятеля острое и незатейливое лезвийце. Для верности поворачивает его несколько раз, прижимая к ране собственную же одежду пораненного, чтоб кровь особенно не подтекала. Сообразительный! А скорее всего, просто опытный. Профессионал, мать его! Вытаскивает дорогое сердцу лезвие из чужого мяса, обтирает об рубашку задохнувшегося приятеля и тут же прячет в рукавчик своего облезлого и неказистого пиджачишки. Огромный собутыльник, недавний соприятель, как-то странно взбулькивает и оседает. Компания окружает его, выносит и подбрасывает к соседним домам. Потом все возвращаются и кричат:

– Людка, Людка!

– Нет Людки, – отвечает не то что испуганным, но хрипловатым гортанным голосом из-за прилавка человек с усами. – Чего вам?

– Чего, чего?! Будто не знаешь, чего! – в голосах нарастает неоправданное и неприятное раздражение. Хотя, конечно, понятное и вполне оправданное всем только что произошедшим. Человек за прилавком тоже все понимает.

Ренат и Андрей надолго замолчали. Время позднее. Народ начал расходиться. Распахивали дверь в пустую вечереющую улицу. Издалека доносилось шипение проносившихся по мокрому асфальту машин. Мягкий нехолодный сырой воздух обдавал сидящих рядом с дверью, к дальним столам долетая редкими хлопьями, сгустками влаги и оживляющей прохлады. Андрей и Ренат периодически оборачивались на тяжелую открывающуюся и захлопывающуюся входную дверь. Молчали. Оба были напряжены до предела, напоминая набивших оскомину, не упоминающихся разве что в биржевых сводках малоазиатских рынков, эдаких русских рассуждающих мальчиков. Уж согбенных, покашливающих, обтянутых многочисленными свисающими складками и покрытых почти мышиного цвета сединой. С неразличимым и не поддающимся никакой дешифровке бормотанием. В общем, рассуждающих и все вокруг себя осуждающих как бы мальчиков. Потом вскакивающих, бьющих морды всем подряд. Выскакивающих на улицу в разодранной на груди рубахе. Орущих что-то невнятное, но страстное и заразительное. Бегущих к Кремлю, берущих его приступом, водружающих на его куполе знамя и, еще не остыв, бредущих в огромных понурых колоннах куда-то далеко на заснеженный Восток. В Сибирь. На Сахалин. И там пропадающих. Но это больше про старое время. Сейчас мальчики другие. Девочки другие. Кремли другие. И знамена, знамена другие. А все-таки немного жаль. Ну, не то чтобы до отчаяния и тоски, а так – совсем-совсем немного.

– Ты разве не знал склонностей Александра Константиновича? – голос Андрея был неожиданно низок и разве что не гудел по-колокольному.

– Ну, любил стихи. Алексея сначала. Потом твои.

– Да не стихи, не стихи! – почти выкрикнул Андрей. – А именно, что вот Алексея, Гошу, меня. Ты что, вправду ничего не замечал? – Ренат не ответил. – Он ведь, литературно изъясняясь, был нетрадиционной ориентации.

– Какой ориентации?

– Сексуальной. Сексуальной! Вот и тебя обхаживал.

– Да брось. – Ренат никак не мог уловить, ухватить сути настойчивости Андрея и прямо-таки внутренней его ярости. – Чушь какая-то, – по своей наивности и темности, а также по общей невинности и непродвинутости всего тогдашнего идеалистического времени Ренат все никак не мог соотнести свои невнятные знания об этом сомнительном предмете и отрывочные слухи с реальной окружающей его повседневной действительностью.

– Нет, не чушь. Не чушь! – лоб Андрея мгновенно покрылся непонятного свойства крупными красноватыми пятнами. В тонких трещинках проступали мелкие, мельчайшие прямо, как сыпь, пурпурные капельки. Они медленно высыхали, оставляя желтоватые выпуклые крапинки. Ренат внимательно следил процесс их образования. – Ох, бедный, бедный Александр Константинович. – Андрей вдруг радостно даже не засмеялся, а как-то так мелко и противно захихикал. Вскинул руку, задел поврежденную бровь, из нее снова хлынул поток ослепительно алой крови. Ренат поднялся, стремительно пересек полупустое помещение, подошел к стойке и, перегнувшись, стал выглядывать в приоткрытую дверь хоть кого-нибудь из обслуживающего персонала.

– Чего тебе? – подозрительно высунулось усатое лицо.

– Аптечка есть?

– Какая, на хуй, аптечка?

Отодвинув его крупным телом, появилась знакомая женщина.

– На, возьми салфетки, – вскинула она приятно округлую, обнаженную до плеча руку. – Аптечку ему! – адресовалась она за поддержкой укрывшемуся в подсобке компаньону. Взгляд Рената на момент застыл, словно прикованный к явленной исключительно ему округлой, как бы самоотдельной, женской руке. – Предупреждала ведь, не связывайся. – И бросила взгляд на веселящуюся компанию в углу у входа. Там все было спокойно и даже пристойно. – Иди. Чего уставился? – Ренат оторвался от видения ее обнаженной руки и перевел взгляд на правильное лицо, немного подпорченное постоянной жесткой гримасой полноватых губ. Стареющее лицо. Она заметила. Ей это не понравилось. Она недовольно сузила глаза.

Ренат взял ворох топорщившихся бумажных салфеток, новый стакан водки и, лавируя между столами, поспешил к Андрею. Тот, забывшись, лежал на столе в обширной, уже подзастывшей луже крови. Ренат тронул его за плечо. Тот не отозвался. Приподняв одной рукой безвольную, тяжелую, крупную голову Андрея и держа ее на весу, Ренат стал промывать водкой красный, широко разошедшийся шрам на брови, обнаживший какие-то внутренние сизые и слизистые непроглядываемые глубинные пространства. Края тонкой отогнутой кожи заворачивались внутрь. Одной рукой Ренату было трудно совладать с их как бы противостоянием. Кое-как справившись, промыв шрам, заклеил его тонкой полоской бумаги, оторванной от салфетки. Не опуская головы друга, выплеснул немного водки на пластмассовую поверхность и оставшимися салфетками попытался протереть окровавленный стол. Безуспешно. Только размазал кровь по всей мутной плоскости. Стало весьма неаппетитно. Ренат огляделся в поисках свободного стола, но все было занято, засижено однообразными, неразличаемыми серыми фигурками, вдвоем-втроем или в одиночестве склонившимися над стаканами или бокалами алкоголя. Это показалось странным. Действительно странно. По причине позднего времени многие уже покидали помещения. Но, видимо, их тут же замещали другие. Правда, проникавшие незамеченными. Тайком. Почти бойцами невидимого фронта. Некие фантомы. Тени. Ниндзя нашего северного мутного края. Они неслышно проскальзывали, быстро рассаживаясь по освободившимся местам, принимая вид вполне обычных, ничем не отличающихся посетителей. Но опытный и пристрастный взгляд тут же бы определил их злостно-притворную иноприродность. Хотя, зачем им было притворяться? И от кого хорониться? Тут полно своих подобных. Таких же немыслимых. Неописуемых и запредельных. Так что непонятно, кто из них перед кем притворялся.

Окружающий шум куда-то исчез. Остался только томительный звон, словно производимый мириадами мелких металлических насекомых. Он вплотную приблизился к ушам, отстранив, заглушив все прочие голоса и звучания. Ренат почувствовал тонкие покалывания в руках и ногах. Стало несколько томительно и тревожно. Крупное лицо очнувшегося Андрея приблизилось вплотную. Огромное, белое, ожесточенное и четкое до стереоскопической рези в глазах, превратившись через несколько секунд в мутное расплывающееся желтоватое пятно. И исчезло за спиной. Ренат только чувствовал скорость его исчезновения и странное свечение там, сзади. Стало пусто. И полнейшее отсутствие всяческих звуков. Это длилось какое-то неопределенное время. Постепенно опять вернулся шум обитаемого питейного заведения и многочисленные вялые и невыразительные лица. И лицо Андрея с теми же красноватыми пятнышками на лбу.

– Я тебе, сука, отстану! – Ренат обернулся. Мелкий мужичонка в дальнем углу зала с искривившимся от ярости черным лицом ногами добивал кого-то, тупо и слабо стонущего на полу. Обступившие склонились над ними, прямо пропадая туда, как в некую заманивающую черную дыру.

Ренат машинально, не отдавая себе отчета, пересек все помещение, прошел сквозь ближайшее окружение, моментально отпрянувшее перед его неожиданным неистовством. Безболезненно проник во внутреннее кольцо. Оттолкнул черного мужичонку. Тот, не сопротивляясь, даже с некой уважительной покорностью, улыбаясь, отступил назад. Ренат наклонился куда-то там в глубину, пропадая, исчезая из зрения внимательных заинтересованных наблюдателей, нисколько, видимо, не опасаясь коварных и вполне ожидаемых ударов в спину. Моментального и почти безболезненного тычка неким режущим инструментом. Нет, ничего подобного. Взял на руки крупного белого обвисшего парня, выпрямился и вышел с ним на улицу. В сидячем положении прислонил к столбу и, поправив сваливающуюся кепку на его мокрой окровавленной безвольной голове, вернулся в помещение. Там стояла наибольшая, какая возможна в подобном месте и обществе, тишина. Все глядели на Рената. Мужичонка тоже.

– Ну ты, парень, молодец. А я узнал тебя, – произнес он и с толпой громадных, полностью загораживающих его тел отправился за свой угловой столик. Ренат подошел к Андрею со спины. Тот, не видя его, почувствовал и, не оборачиваясь, словно продолжая непрерывавшийся разговор, произнес:

– А он ведь тебя спровоцировал-таки.

Рената стал уже утомлять этот длинный бессмысленный разговор, полный темных намеков и требовавший от него неимоверного напряжения. Сейчас бы очутиться лежащим на ярко-зеленой поляне в виду невысоких светящихся стен буддийского монастыря, бегущих вдоль высокогорных склонов, обрисовывая живописную прихотливость премногих изгибов, подъемов и провалов. Белая ступа заостренной вершиной впивается в ослепительно синее небо.

– Расслабься. Все уже свершилось. – Воопоп повернул к нему свое широкое улыбающееся лицо.

– Ох, кабы так, – вздохнул Ренат.

– А и не так? – вопросил бухгалтер. Ренат посмотрел на него, на лежащего и хранящего презрительное молчание литератора. Перевел взгляд на Воопопа. Тот опять отвечал ласковой улыбкой. Ренат помолчал и снова откинулся на жестковатый альпийский склон, покрытый плотной укрывающей травой.

Поднялись по лестнице. Александр Константинович быстро открыл дверь и пропустил вперед Рената. Номер был просторный. На одного. Остальные расположились по двое, по трое. Ренат делил комнату с румяным Гошей, самым младшим из компании гениев.

Маленький, плотный, розовощекий, он был преисполнен какого-то невероятного энтузиазма. Прямо-таки отчаянной экстатики и восторга. В первый же вечер поведал, как он, Гоша, талантлив. Как о нем высоко отзываются знаменитости и просто известности. Ренат покорно выслушал имена Евтушенко, Вознесенского, Коржавина, Самойлова,

Трифонова, Окуджавы, Межерова, Аксенова, Смелякова, Винокурова, Аксенова, Ахмадуллиной, Некрасова, Горбаневской, Синявского, Битова, Нагибина, Каверина, Катаева, Кузнецова, Бродского, Межелайтиса, Айтматова, Тарковского, Рейна. Потом, озорно глянув на Рената, сообщил, что родной отец заразил его гангреной, посему он питает неодолимую неприязнь к родителю.

– Гангрена вроде бы незаразная, – неуверенно предположил Ренат.

– Заразил, заразил, – весело посверкивая глазами, настаивал Гоша.

И стремительно уносился, оставляя Рената в полнейшем недоумении и неком уважительном молчании по причине всего ему поведанного. Возвращался и продолжал в том же темпе, перемежая рассказ строками своего письма, подтверждающими либо несомненные поэтические достоинства автора, либо несомненную истинность описываемой ситуации. Губительная для его семейства гангрена больше в разговоре не возникала. Ренат буквально ошалел, едва поспевая поворачивать голову в направлении очередного исчезновения Гоши.

Александр Константинович нашел плотную нижнюю рубашку, заставил Рената снять свою неказистую и аккуратно помог ему натянуть толстую облегающую майку с длинными рукавами на уже подрагивающее и поеживающееся обнаженное юношеское тело. Это что-то напомнило Ренату. Однако ни реальность времени, места, ни действующие лица никак не всплывали в сознании. Ренат даже поморщился.

– Что, неудобно? – забеспокоился Александр Константинович. Молча и оглядываясь постояли, оставшись вполне удовлетворены проведенной операцией. – Теперь что-нибудь себе, – порылся в вещах и достал небольшую, достаточно коротенькую, но красивую, изящного покроя легкую светлую замшевую курточку. На голову прикрепил какое-то странное сооружение – среднее между кепкой и тюбетейкой.

Вышли из гостиницы. Было достаточно поздно. Сумрачно и тихо. Ренат давно уже, со времени своего обитания в Тарусе, отвык от такой полнейшей обволакивающей и забивающейся в уши томительной тишины. Шли молча. Даже не взглядывая друг на друга. Александр Константинович уверенно вел какими-то вполне ему известными проулками в известном направлении. Время от времени отстраненно-резким движением поправлял на голове свое шляпное сооружение. Миновали центральный район с более-менее солидными двух-трехэтажными домами и теперь шли беспрерывным тоннелем, образуемым возвышающимися с обеих сторон высокими заборами многочисленных, упрятанных в глубине невидимых частных домиков. Доносились звуки наличествовавшей укрытой жизни. Видимо, там ставили на плиту какие-то кастрюли и сковородки с недурными кушаньями. Впрочем, вполне известными. Что могло быть там неожиданного и экзотического? Да ничего. Картошка, огурцы, помидоры. Какой-нибудь шмат какого-нибудь мяса. Если доставало денег на его покупку либо оставалось от продажи собственного. Доставали из холодильника щи. Тоже ставили на огонь. До наших странников доносился знакомый щекочущий ноздри запах этого повсеместноизвестного, всемирно-знаменитого блюда. Выставляли на стол огромную вязаную корзинку хлеба. Естественно, водочка. Может, вино, пиво, запивка какая-нибудь. Ренат припомнил, что приехали они в пятницу вечером. Хотя все это могло быть, было, подавалось и выпивалось в огромном количестве независимо от дней недели, месяца, года, погоды, сезона, власти и стояния планет. Это всякий знает. Разве что иностранцу в диковинку. Дополним ему, что, напившись, наевшись, покачиваясь, неверными шагами переступая невысокий стоптанный порожек, спускались по словно обгрызенным каким-то огромным местным не улавливаемым зверем четырем ступенькам сизоватого крыльца – помочиться. Да ведь и скотинку надо покормить на ночь. Дверцы проверить, чтобы ласка ночью курочкам слабую шейку не перекусила. Хоть и пьяненькие, а не забывали. Как подобное забудешь? Ученые отмечают, что профессиональные навыки и привычки отмирают последними. Исчезает память, рушится нравственная основа человека, рушится сам человек, а профессиональные навыки живут, как такие вот самоотдельные существа в руках и ногах разрушаемых индивидов.

Помню, во время недолгой работы на конвейере одного советского автогиганта я с неким восторгом и ужасом наблюдал подобное не единожды. Идет такой вот страдалец-победитель по гигантскому порталу цеха, шатаясь из одной его немалой стороны в другую. Ни ног, ни головы не держит. Не придает правильности и какой-либо осмысленности направлению своего движения. Подводят несчастного к станку. Берет он в руки всякие там рычаги-уключины и как ни в чем не бывало начинает производить сложнейшие манипуляции и тончайшие операции, требующие миллиметровых допусков и ограничений. Чудо, да и только!

Да, что еще надо сделать хозяевам, перед тем как окончательно отойти к тяжелому и неосвежающему сну? Собаку из дома во двор выгнать, чтобы свое дело знала. Да все одно – забьется в будку и проспит до утра. Тоже ведь – не дура. Детишек утихомирить, прикрикнуть, разогнать по койкам, потушить свет. Это уже дело женщин, по мере сил трезвых и ответственных. И самим на боковую.

– Я из здешних мест, – заметил Александр Константинович, поправляя шапочку. – Правда, жил недолго. Лет до пяти. Родителей перевели. Так и до Москвы добрался. В детстве на речку бегали. ПодИльино. Здесь у Ильиных дом стоял. – И снова поправил шапочку. Ренат внимательно посмотрел на нее. – Подарок, – пояснил Александр Константинович, снова на мгновение приложив к подарку резко вздернувшуюся руку. – Художницы подарили. Сестры.

Ренат ясно представил, как тихо улыбающиеся сестры приближаются к Александру Константиновичу. Огибают, легко касаясь своими пластичными, почти пластилиново-скользкими телами. Заходят сзади с двух сторон. Поднимают вверх лица и мягкими руками надевают это сооружение на его голову. Ренат почти до тактильной галлюцинации ясно и немного болезненно чувствует их касания своим обнаженным, чуть подрагивающим от прохлады телом. Пытаясь согреть его, они прижимаются к нему такими же прохладными, но спокойными, даже расслабленными телами. Александр Константинович легко выскальзывает из их объятий, подходит к зеркалу, рассматривает обнову, поворачиваясь из стороны в сторону. Остается довольным. Улыбается. Они тоже улыбаются.

– Холодно? – Александр Константинович наклонился к низкорослому Ренату, одной рукой придерживая кепку.

Вышли к реке. Смеркалось. Небо с утра было затянуто пеленой необременительных белесых облаков, так что весь день был неразличимо пасмурным. Посередине реки выделялась высветленная полоса. Течение по центру вроде бы застыло, и выделенная полоса несколько даже вспучивалась. Александр Константинович снова положил руку на плечо Рената и прижал к себе, согревая.

– Постой. – Ренат приподнял Андрея и повел длинным извилистым путем, огибая многочисленные полупустые столики. Почти понес его громадное тело к выходу. В дальнем углу с понимающими улыбками внимательно отслеживали их нелегкое продвижение. Облокотившись на прилавок, прекрасная барменша сочувственно наблюдала за ними. Прислоненный к притолоке двери, полувысунувшись из подсобки, стоял и без всякого выражения на лице провожал их взглядом черных пылающих глаз усатый кавказский человек. Юркий мужичонка помахал вослед рукой.

«Как лапкой!» – мелькнуло в голове Рената.

На улице было сыро и ветрено. Оба с развевающимися волосами в обнимку брели к реке, оказавшейся совсем неподалеку. Добредши, тяжело облокотились о сглаженный гранит парапета. Внимательно вглядывались в воду. Так простояли полчаса, не проронив ни слова. От долгого, тяжелого и пристального вглядывания, по другой ли какой причине, где-то ровно посередине, в самом центре медленного течения стали проявляться вроде бы некие мелкие и почти не замечаемые посторонним взглядом завихрения. Ренат и Андрей следили их внимательным, почти полностью протрезвевшим взглядом. Там, куда они взглядывали, обнаруживалась заметная медлительная воронка уходящего внутрь тяжелого маслянистого текучего вещества. И словно обратным движением выталкиваемое оттуда, появлялось что-то. Сначала объявилось просто нарастающее свечение, сконцентрированное в один нешироко рассеивающийся трогательный лучик. Потом стало затвердевать и можно было заметить легкие боковые шевеления на острие выходившего объекта. В это время Андрей неловко развернулся к Ренату всем торсом и размахнулся длинной неверной рукой. Ренат уклонился. Андрей, увлекаемый тяжестью своей тяжелой руки и инерцией сильного взмаха, сделал штопорообразное закручивающееся движение и рухнул в большую лужу прямо у ног Рената, ударившись головой о парапет. И затих. Через некоторое время поднял голову. Старая рана на рассеченной брови вновь открылась и кровоточила, пуская кровь тоненькими изящными потоками, избиравшими весьма прихотливые изломанные пути на перепачканном лице Андрея. Он вытер грязь, мешая ее с кровью и размазывая по щекам и лбу. Неловко попытался встать, упираясь спиной в холодный гранит парапета, к которому был прислонен заботливым Ренатом. Вялые ноги недолгое время подержали его в полусогнутом состоянии и снова мягко опустили на асфальт.

– Не могу, – констатировал он.

– Не можешь, – подтвердил Ренат.

– Все хорошо. Вот я и утих, краб. Понимаешь, Ренатка, я утих! – и тихо, почти аккуратно опустил голову на грудь. Потом снова поднял ее и с какой-то вовсе не шутливой гримасой повторил: – Утих.

Вот так и кончается.

С-4

Третий пропущенный отрывок

Солнце закатывалось за сияющую вершину. Вернее, вершины, многими уступами перекрывавшие друг друга. Оттуда веяло временно отложенной на период дневного отдохновения ощутимой прохладой. Даже холодом. Возлежащие на пологом альпийском склоне спиной к невысокой, но толстоватой ступе молча поглядывали на раскрытые в глубину прозрачные небеса. Ни облачка. Но в сугубом сгущении синевы и в местах ее тайного расслабления прочитывалось некое напряжение. Однако для рассмотрения, улавливания всего, там происходившего, нужна была особая оптика.

– Затягивается, – бросил в сторону Воопоп.

– Что затягивается? – спросил литератор. Ренат и бухгалтер усмехнулись.

– То и затягивается, – пробурчал бухгалтер.

– Это вот Ренату виднее. А, Ренатушка? – Воопоп с улыбкой оборотился к Ренату. Тот тоже отвечал улыбкой. Но и только.

– Да пятьдесят на пятьдесят. Фифти-фифти, – отвечал за него бухгалтер.

– В подсчетах-то он у нас силен, – Воопоп с неким даже умилением поглядел на бухгалтера. Литератор промолчал и уставился в небо. Синева сгустилась до лиловой черноты. Литератор зажмурил глаза и потряс головой. И опять голубизна залила все пространство.

– Как говорится, не терпит пустоты, – мрачно заметил бухгалтер и потянулся. Раздался резкий и сухой хруст потревоженных суставов.

– Вот, видишь? – Воопоп обратил к литератору улыбающееся лицо. – Так что ты зря выпустил главу.

– Я же объяснял, – болезненно сморщился литератор. – Вы здесь, а там ситуация специфическая. Сложная.

– Везде специфическая, – опять вмешался бухгалтер. – И всегда, – и выплюнул какую-то травинку, которую мял между крупных желтоватых зубов. Литератор не отвечал на его несколько, если можно так выразиться, полковничьи замашки. Но никого другого из беседующих они не покоробили.

А обстановка, действительно, была очень неоднозначная. Публиковать эту главу в атмосфере нарастающего экстремизма и фашизации определенной части местной молодежи мне показалось тогда не совсем правильным жестом со стороны либерально и реформистски настроенного интеллигента, каким я себя по тем временам воспринимал и каковым, по всей видимости, и являлся. Несвоевременный был бы жест. О том я и сказал Воопопу.

– Кто знает истинные времена? – отреагировал он.

– Чушь, – желчно заметил бухгалтер.

– Понятно, бухгалтерам виднее, – сделал ударение на последнем «а» литератор и болезненно дернулся. Воопоп улыбнулся.

– Бухгалтерам виднее, – повторил бухгалтер безо всякой иронии.

– Судя по поведению некоторых, именно так и есть, – оживился литератор.

– Не литераторам же, – поставил все на свои места бухгалтер.

Впрочем, по поводу чего сыр-бор? Стоило бы того.

Пара молодых швейцарцев, членов какого-то старинного общества или, скорее, ордена Духовного Преображения Человечества, приехала в Россию в поисках некой необыкновенной практики российских адептов той же идеи. Практики духовного преображения человечества. В России с этим всегда было небедно. С чем другим – бедно, а с этим вот – нет. О том и прослышали они в своей родной Швейцарии в районе базельского Гетеанума. Наши швейцарцы, как и всякий западный левый интеллектуал того времени, были увлечены советским проектом спасения загнивающего меркантильного человечества. По сей вдохновляющей причине поступили на славистский факультет древнего университета города Цюриха и счастливо окончили его под руководством престарелого профессора Бранта.

Я знал его, но уже в преклонные пенсионные годы, оставившего свои университетские штудии и обитавшего в небольшом домике на альпийском склоне, неподалеку от города Лугано. Я его посетил. Мы поговорили. Его русский был по-прежнему безупречен.

– Да, – произнес он на прощание. – Кто знает истинные времена. – Я не понял, к чему относится его замечание, последовавшее после долгого разговора об университете, учениках и эвритмике, которой занималась его духовно продвинутая дочь. Профессор помнил своих учеников.

Так вот, соединив свои русские привязанности и левые пристрастия со склонностью ко всякого рода эзотеризму, они прямо-таки трепетали при упоминании обо всем необыкновенном и таинственном, исходившем как из пределов самой России, так и от всего русского, рассеянного по дальним окраинам обитаемого света в виде эксклюзивных носителей так называемой загадочной русской души. Ну, это понятно. В смысле – непонятно.

Так вот и дошли до наших героев первые сведения о некоем скрытом мистическом проекте под названием, естественно, Китеж. И, естественно, осуществлявшемся под эгидой наиболее секретного 66-го отдела КГБ, его 6-го сектора.

Я знаю. Я встречал некоторых якобы бывших сотрудников того отдела. В миру они представлялись разными там коммерческими директорами или бухгалтерами каких-то невинных производств и торговых организаций. Но все было ясно с первого же взгляда. Выпивши или доверившись, они становились разговорчивыми. Их рассказы были интригующи, но весьма сомнительны. Однако не более сомнительны, чем все реальное и обыденное, окружавшее обитателей шестой части планеты в повседневной жизни.

– Все крайне недостоверно, – посетовал литератор умиротворенному Воопопу.

– А Ренат? – отвечал тот, кивая в сторону молчаливого Рената, развалившегося на траве и уставившегося в вечереющее небо. И вправду.

Солнце почти закатилось за горы. Холодало. Поеживаясь, медленно и вразнобой поднялись с травы и направились в сторону слабо светящегося монастыря. Вошли во внутреннее пространство и проследовали в пустынное просторное помещение центральной постройки. Разместились за маленькими столиками на крохотных подушечках вдоль одной из стен. Вдали мерцал алтарь с сизоватыми курениями, сливавшимися с голубыми сумерками, лившимися через узкие окна, растянутые почти по всему периметру вверху, под самым потолком строения.

Воопоп с улыбкой устраивался на голубой атласной подушечке, поправляя желтый просторный хитон. Толстые розоватые ступни с аккуратными округлыми, еле заметно пошевеливающимися пальцами высовывались из-под мягкоподвернутого одеяния.

– Достоверность, достоверность, – ворчливо бормотал литератор. – Черт со ступой. – Голос его звучал искренне и горько. Он тоже попытался устроиться в позе лотоса, но достаточно неловко. Было видно, что это ему непривычно и неудобно.

– Ну зачем ты так? – несколько укоризненно произнес Воопоп. Литератору стало несколько неудобно. Но он промолчал.

Остальные тоже молчали.

От швейцарцев услышал я и более полную, но столь же сомнительную версию всего, происходившего на неком удаленном северном российском островке, ставшем местом осуществления названного преображенческого проекта.

Приехала, значит, эта парочка в Россию. В новую, распущенную и вседоступную. В самый пик перестроечного развала всякой государственности и институциональности. Быстро сориентировалась. Раздобыть любые сведения не составляло труда. Тем более что масштабы швейцарских и российских денежных доходов были несопоставимы. Ну, вы же помните? Заплатив кому нужно необременительные для своего бюджета швейцарские франки (правда, в долларовом эквиваленте), они легко добыли адрес этого самого поселения, где, по их рассказам, и происходил секретный эксперимент тайных российских служб.

– Ты знаешь все эти поезда с пересадками и стоянками, – говорил худой и выдержанный Христиан.

Я сидел, развалившись на прогибавшемся во все стороны белом пластмассовом кресле открытой веранды новооткрытого кафе окраинной Москвы. Был летний благостный день срединной России. Вокруг еще пылали остатним пламенем отцветавшие яблоневые сады блаженного Беляева. Бывали вы в Беляеве? Не бывали? Неважно. Но мало где отыщется такой свежести и нетронутости прозрачный воздух. Синее небо. Остатний, слабый яблоневый запах, словно доносящийся уж и вовсе из райских, но не очень удаленных, неведомо-благостных мест. Крупные овальные облака, медленно проплывающие на Восток. Что уж там они нашли или ищут? Хотя, может быть, именно там и расположены эти яблочно-райские обитания. А здесь густые и высокие снега по зиме, заваливающие своей легкой почти невесомой многотонной тяжестью все, поднимающееся над поверхностью земли на метр-полтора. А то и больше. Занося все по самые крыши. Почти отрезая местных обитателей от внешнего мира. Снежные здесь, но в основном не убийственные зимы. И почти чистое золото листьев по поздней осени в милой, практически безлюдной зоне отдыха.

Я смотрел в далекое незаселенное небо. Ничто и никто не тревожили мой покой. Кафе было необитаемо. Окрестности безлюдны. Христиан молчал.

Надо заметить, что смягчившиеся нравы и эти раскиданные повсюду кафе и рестораны нового времени вызывают во мне смешанные чувства. В былые советские времена вид безмятежности и естественности людского проявления во всевозможных западных заведениях подобного рода (виденных, естественно, только в кино) вызывал легкое чувство зависти, восторга, но и необъяснимой тревоги. Рассказы редких друзей, посетивших эти запредельные пространства и поведавшие об учтивости манер тамошних официантов и многообразии выбора блюд и напитков, порождали странное, ничем не оправданное ощущение сопричастности. Первые собственные визиты в разные страны и в подобные заведения тамошнего общепита при сопутствующей почти полнейшей разрухе собственной страны и все заполняющем в преизбыточности дефиците порождали ощущение некого превосходства, избранности и даже аристократизма по сравнению со всем остальным незадачливым населением советского ареала обитания, оставшимся там, за пределами досягаемости этой неземной легкости и благодати. Да, такие неблагостные, но и сладкие ощущения заполняли невинные души. Но прошло. Прошло. В наступившей же ныне вседоступности есть легкий горький привкус и аромат утраты сей редкой возможности быть причастным избранности и исключительности. Именно что утраты и горечи. Да ладно, о том ли сокрушаться теперь?!

Никто нас не тревожил. Правда, в непосредственной близости, почти за нашей спиной неожиданно оказалась группа на удивление молчаливых субъектов. В России ведь всегда непьющий и молчаливый подозрителен. Чего это он не пьет? И молчит. С какой стати? С какой такой задней мыслью? Уж не в укор ли нам? Мы, значит, идиоты и сволочи, открываемся ему во всей свой щедрости, незащищенности и искренности, во всей своей простоте. Все пропиваем, пускаем по ветру, а он сидит и на ус мотает! И денежки копит для последующей безмятежной и пакостно-благостной жизни. Значит, он умненький и осмысленный, а мы дураки и слезливые гадины, выходит?! И какой из этого вывод? Да никакого. Глупости все это и метания убогой и закомплексованной души. Пей, коли хочешь, но никому ни в укор, ни в поучение. А не хочешь – так честно и не пей. Сам выбирай без оглядки на кого-либо или страха перед глупым, унижающим и нагло претендующим на тебя общественным мнением. Так вот мне представляется.

Сильвия уже отбыла в родную Швейцарию, а Христиан задержался по каким-то своим неясным неоговариваемым делам. Хотя дела могли быть и более, так сказать, легкомысленного и вполне объяснимого свойства. По всему свету в любом мало-мальски крупном городке, да и в мелких поселениях и деревушках у него имелось по подруге. Посему он изумительно знал географию отдельно взятых мест почти всей Европы. Не знаю, как там обстояли дела с другими континентами, а с Европой – все в порядке. Обычно проезжаем или проходим каким-либо населенным пунктом, он указывает на окно второго или третьего этажа:

– Здесь у меня подружка жила. И здесь. И здесь. – В общем, известный вариант половой распущенности или легкой возбудимости творческой натуры. Да ладно. Мы не старомодные ригористы какие-нибудь. И мы не без греха. И немалого. Порой отвратительного и не смываемого никакими душевными усилиями и последующими заслугами.

Сидели мы среди мирного, раскинувшегося на многие километры, цветущего остатними яблоневыми садами Беляева, докуда не достигало холодное дыхание швейцарских и иных горных отрогов. Христиан рассказывал, а я с недоверием слушал. Хотя спокойствие и неаффектированность жителей маленькой горной страны, откуда он был родом, вроде бы не давали повода усомниться в достоверности изложенного.

– Ты знаешь, что такое добраться дотуда, – действительно, всякий знает, что такое поездка в удаленные уголки нашей не ухватываемой глазом и не охваченной средствами сообщения страны. Христиан сделал выразительное лицо. Он был одет опрятно, но не вызывающе. Единственно, выделялись огромные горно-туристические ботинки с крупно-рифленой подошвой и сложнейшей системой шнурков.

И через год Христиана не стало. Он потерялся в горах своей альпийской родины. Его не нашли. Вернее, нашли, но гораздо позднее. Когда уже ничего нельзя было поправить. Кто-то вроде бы видел, как он шагнул в пропасть. Хотя зачем ему было туда шагать? Тем более что он был профессиональным инструктором этих самых неимоверных альпийских дел. Водил группы. Неизменно и неоднократно возвращал их к отправной, начальной точке путешествия. И всегда возвращался сам. А тут – шагнул! Да и кто видел? Если видел, почему не остановил?

– Ты знал Христиана? – обратился литератор к Ренату.

– Знал, – отвечал Ренат. – Еще до перестройки. Его с нами познакомил Александр Константинович. Ты же встречал Александра Константиновича? – литератор сделал удивленное лицо на утвердительный кивок бухгалтера.

Наступило молчание. Достаточно долгое. Все сидели опустив голову, и только Воопоп улыбался. Снаружи послышались легкие удары-постукивания о черепичную крышу храма, словно некие птицы пытались пробиться внутрь или склевывали редкие зерна с черепицы. Но не очень настойчиво. Никто не поднял голову, кроме литератора.

– По поводу Федорова консультировался, – добавил Ренат. Литератор в подтверждение согласно кивнул головой. – Он погиб где-то здесь, в этих горах. – Литератор окинул взглядом белые, легко светящиеся в полусумраке стены, будто сквозь них воочию проглядывались снежные светящиеся вершины. Но понять, где именно здесь Христиан шагнул в неведомую пропасть, не представлялось возможным. За стенами монастыря было спокойно и величественно. Внутри было спокойно и благостно.

– Пропасть в пропасти, – скаламбурил бухгалтер, впрочем сам того не заметив. Или не подал виду. Вполне буднично оглядел сквозь стену неимоверный швейцарский пейзаж. – Хотя, конечно, исчезнуть можно где угодно. И как угодно. Это я вам точно говорю. – И отвернулся. Он не знал Христина. Ему легко было говорить. Хотя кто знает, может, тоже встречал. Литератор с подозрением покосился на бухгалтера. Тот полувозлежал, облокотившись на подушки, безмятежно уставившись в белесый потолок.

Внутреннее пространство, где они сидели, заливал слабый свет кратких стремительных горных сумерек. По центру зала перед сидящими стал образовываться покачивающийся вертикальный светящийся столб. Внутри его вырисовались несколько ясных светловолосых и голубоглазых лиц на вершине трудноразличимых, уходящих вверх стройных покачивающихся туловищ. Находившихся в столбе окружало некое мерцание. Оно не прорывалось сквозь стенки светового столба, внутри которого все и происходило. Картина почти райская, если бы не была подсвечена с боков смутными мрачноватыми переливающимися красноватыми отсветами, постепенно съедавшими радужную идиллию, высвечивающуюся по центру. Наконец и съели.

– Это что было? – спросил, оглядываясь, литератор после продолжительного общего молчания.

– Практически то, что видел, – почти смущенно пожал плечами Воопоп и ласково взглянул на литератора.

– 66-й отдел, – уточнил бухгалтер. – И все-таки, батюшка, не ясно, кто это все сейчас финансирует? – поинтересовался он у Воопопа. Тот пожал плечами. Литератор неприязненно поморщился.

На следующее утро после прибытия в некое неведомое поселение заспанные швейцарцы выползли на вполне просохшую корявую улицу небольшой деревушки. Июль, самая середина лета превращали на время и эти мрачные уголки малозаселенной российской земли в слабый, низко висящий над сыроватой почвой неверный призрак летней ускользающей идиллии. Ощущение хрупкости, кратковременности и недостоверности прибавляло местному очарованию привкус горечи и принципиальной невозможности ухватить, задержать, даже коснуться дрожащими пальцами сего, порхающего бледной бабочкой, северного, вечно умирающего лета. Да, примерно так. Господи, именно, именно что так! Только подобными неточными и слабомощными словами и можно описать сие странное незатухающее и необжигающее краткосрочное северное цветение природы.

Я бывал там. Ну, не совсем там. Близко. Местные окрестности открывались мне почти как своему, привычному неразличимому обитателю. Да. Все по лету зеленело. Наполнялось немыслимой мошкарой, для которой краткие времена летнего послабления тоже ведь – недолговременная и благостная идиллия. Я был предоставляем в распоряжение тамошним яростным насекомым. Но тем же самым провидением я был поставлен их не менее, если не более яростным, беспощадным губителем. Они, в отличие от меня, не жаловались. Во всяком случае, я не обнаружил никаких внешних признаков их стенаний, жалоб или каких-либо возбуждений сочувствующих окрестностей, являвших бы внешнему наблюдателю эти невидимые миру слезы. Мошкара без всякого сострадания губила меня и сама без малейшего сожаления гибла на месте. Ее можно было понять. Я, во всяком случае, пытался. Правда, и поняв, не исполнялся умилением или благосклонностью к ней. Напротив – почти ненавистью. В ярости я уничтожал ее по всей поверхности своего искусанного, изуродованного тела. Но, по сути, просто освобождал завидное место для несметных полчищ других подобных же. Бессмысленная борьба. Глубоко бесплодная и безнадежная. Как и со всем, порождаемым этим чреватым пространством. Легкими вздохами, всколыхиваниями его сырых затхлых застоявшихся складок. Но картина ярко-изумрудного травяного покрова, на краткое время изукрашивавшего промерзшую на многие метры вглубь землю, почти примиряла с неистовством микроскопических тварей. Слабым белым цветом заливало низкорослые сады за сизоватыми покосившимися деревянными оградами. Словно являло видение далекого, родственного, но истончавшегося до состояния полнейшей беспамятности, моего дорогого Беляева.

Я бродил по берегу вдоль окаймляющей воды, вглядываясь в прозрачные, просматриваемые почти до глубины воды.

– Выглядываешь? – оборачивался и замечал над собой прямо-таки касающееся меня черное лицо высокого и костистого Георгиевича, одетого в странное подобие длиннополой кавалерийской шинели. Он отклонялся и статуарно застывал на фоне белесого невысокого неба. Затем складывался странным способом, наклоняясь, порождая на шинели невыразимое количество мощных и прихотливых складок, наподобие глубоко прорезанных средневековых деревянных скульптур. Дотягивался правой рукой до голенища. Я напрягался. Он, улыбаясь, вытаскивал большой нож с почерневшей деревянной ручкой, трогал большим корявым коричневатым нечувствительным пальцем лезвие и прятал обратно. – Нету тут ничего. Один тоже бродил. А потом его кондрашка хватила. Знаешь его? Еле оклемался, – непонятно зачем излагал он мне подробности чужой жизни.

Изба, в которой они провели ночь, при утреннем свете оказалась покосившимся и непонятно каким образом удерживающимся в полувертикальном положении сизоватым сооружением о двух окнах. Постояли, посматривая поочередно то на свое ночное прибежище, то на уходящее в далекую сероватую сыроватую перспективу и размывающееся прямо на расстоянии полукилометра плоское пространство.

– Никого. И к вечеру никого, – склонив голову к плечу, задумчиво произнес Христиан. Обернулся на группу людей за нашей спиной. Их молчание было гнетущим.

– Знаешь? – Христиан кивнул в их сторону.

– Откуда мне знать?

– Ну, ты же местный. Так сказать, простой беляевский паренек, – блеснул он легкостью и непринужденностью своей русской речи.

– Да в Беляеве народу что во всей твоей Швейцарии. Всех не узнаешь.

Христиан и его спутница постояли и направились в единственном направлении, куда вела единственная дорога. Через некоторое время из тотальной окружающей белизны проступили чуть-чуть краснеющие кирпичные стены монастыря. Бывшего монастыря. Некие полуразрушенные останки.

Тут их путь пересекла легкая стайка неведомо откуда вынырнувших и незнамо кому принадлежавших коз. Они обернулись на наших путников необыкновенно серьезными лицами. Застыли на мгновение. И следом бросились к пролому в стене. Швейцарцы тоже приблизились к огромному пролому, который, по всей видимости, служил въездом в монастырь. Если кому было туда въезжать. Вошли. Огляделись. Еще более нежилой вид немногих сохранившихся кирпичных строений не обнадеживал. Постояв, направились к центральной постройке, напоминавшей ангар.

И тут непонятно откуда появилась, объявилась, выскочила небольшого роста шустрая фигурка в невероятном нагромождении валенок, тулупов, шапок-ушанок и брезентового плаща поверх всего. Приблизившись к нему, вернее, когда он приблизился к нашим путешественникам, они смогли различить мелкого орущего мужичонку. Раскрыв чернеющий от отсутствия каких-либо признаков зубов рот, он выкрикивал некие, трудно распознаваемые слова. Ну, слова-то простые. На непривычный зарубежный слух, правда, поначалу нераспознаваемые. Однако наши иностранцы были весьма изощрены в русском и во всех его, даже самых экзотических и табуированных, разделах. Вот они и различили.

– Куда, блядь, на хуй, прете?!

Швейцарцы заулыбались, закивали. Мужичонка продолжал размахивать руками. Из него вылетали все те же заветные слова:

– Блядь! На хуй! На хуй! Блядь!

Христиану он удивительно напомнил почти такого же мужичонку на другом краю земли. В их родном швейцарском селении, где Христиан провел свое милое малолетство в семье огромного отца-кузнеца. И дед его был кузнец. И прадед был кузнецом. А вот прапрадед или прапрапрадед были уже, естественно, пресловутыми швейцарскими стрелками. Из тех, которые славились по всей Европе своей продажностью, жестокостью и несгибаемостью и чьи жалкие реликтовые остатки до сих пор делают вид, что охраняют папскую резиденцию в Ватикане. Мужичонку звали Адольф. Ничего не напоминает? Носил он всем известную маленькую щеточку усов под носом. По тогдашней моде. Я имею в виду еще довоенную, распространявшуюся на весь континент и на многих его, ни о чем исключительном или же специфическом и не помышлявших, особей мужского рода и пола. Да и имя Адольф ничем таким особенным до поры до времени, то есть до времени рождения главного Адольфа, не было отмечено. А потом: Ну, да тому он не виновник. Так вот, мужичонка, счастливо и неведомо как обойденный даже малыми крохами информации обо всяких этих европейских неимоверностях, сохранил всеми узнаваемые и вызывающие чувство моментального отвращения у любого мало-мальски прогрессивного и осмысленного индивида усы. А если к тому присовокупить, что и фамилия у него была на удивление соответствующая – Фюрер, то: Но так было. Среди всего местного населения, уже обзаведшегося в пору появления на свет малолетнего Христиана новейшей техникой – тракторами и разного рода самоходными сеялками-веялкими, бедный Фюрер по-прежнему волочил под уздцы к дому Христианова отца свою лошаденку на поковку. Бедный, бедный Фюрер! Ну, да ладно, не беднее любого иного фюрера. На всякого бедного другой еще беднее найдется. Именно этого Фюрера и напомнил Христиану встречавший их на совсем другом крае земли, на совсем других путях представитель местной если не власти, то диаспоры.

Гости с неким даже энтомологическим интересом, что ли, приблизились к единственному обнаружившемуся местному обитателю. Понаблюдали его. Затем стали протягивать ему какие-то ненужные бумаги и произносить магические, но не производившие на него никакого впечатления имена высоких начальников и поручителей. Мужичонка не обращал на все это никакого внимания. К тому же он вряд ли мог что-либо рассмотреть или расслышать из-за своего беспрерывного крика и постоянного нервного подергивания. Однако и наши друзья были не дураки. Даже весьма опытны в своем уже многолетнем и плодотворном опыте общения с обитателями различных регионов российской земли. Христиан опустил тяжелый рюкзак на землю. Развязал и, нагнувшись, запустил туда руку. Мужичонка замер, внимательно следя за маневрами иноземца. И вот Христиан достает бутылку. Затем вторую. Затем третью. Протягивает их охранителю этих диких мест. Тот берет. Не произнося ни слова, пропускает визитеров вперед себя и следует за ними по направлению к кирпичному сооружению. Выдержав недолгую паузу, снова принимается причитать:

– Туда, туда! Да не туда, не туда! Блядь, на хуй! На хуй, блядь! Не туда, еб вашу мать. Вот туда, блядь, на хуй.

Путешественники, поминутно оглядываясь на него, пригнувшись у низкой входной притолоки, вступили в холодное пустое гулкое каменное помещение. Голос мужичонки скакал, напрыгивая на них со всех сторон, отражаясь от голых стен. Оказавшись в центре гигантского пустого пространства в самом пересечении столбов света, льющегося из верхних окон, посетители поначалу ничего не могли разглядеть. Мужичонка не переставая рутинно матерился, совершая какие-то почти ритуальные круги вокруг пришельцев, взглядывая на них снизу. Было непонятно, чего он хочет или ожидает от них. Бутылок, правда, наши швейцарцы обнаружить уже не могли. Это была хорошая примета.

Приглядевшись и несколько отступив из центрального покачивающегося светового столба, прищурившийся Христиан первым обнаружил по стенам продуваемого помещения какое-то копошение. Самоотдельную жизнь, пропадавшую в голубоватом мареве, отделявшую центральную часть от затененной, заглубленной.

– Жизнь, жизнь! – проговорил Воопоп.

– Всюду жизнь, – мрачно процитировал бухгалтер. – У нас в детстве, в коммуналке, все было переполнено детьми, клопами, тараканами и крысами. С ними боролись самыми неимоверными способами, разве что не поджогами. Хотя и это случалось.

– С детьми? – съязвил литератор.

– И с ними, – невозмутимо отвечал тот. Помолчал. Затем равнодушно продолжил: – А то вот в другой раз, в деревне. Был там пруд. Рыбу разводили, – и уставился куда-то в центр, в сторону сидящего и улыбающегося Будды. Впрочем, взгляд его не достигал покоящегося в голубоватой глубине Просветленного Учителя, а концентрировался где-то в середине помещения, в точке абсолютной пустоты. Все молча ждали продолжения. – Водяные крысы завелись. Расплодились в диком количестве. Гнезда по берегам устраивать принялись – жить где-то нужно. Все где-то живут. Крыса – домовитое существо. Детей надо выводить, мужа обедом кормить, – и ухмыльнулся. – Любовниц куда-то водить. И всякое такое. А гнезда, понятно, берега разрушают. Пруд портят. Они еще и рыбу стали потреблять в не сообразном ни с чем количестве. Прямо на них всей деревней и работай! Ну, один местный соорудил какое-то специальное приспособление, вроде клетки. Погрузили в воду. Туда немедленно и угодил вожак всей этой орды, – бухгалтер обвел медленным взором сидящих – улыбающегося Воопопа, спокойного Рената и напряженного литератора. Снова оборотил свой взгляд на пустоту. Помолчал и продолжал: – Вожак, естественно, по определению, по предопределению даже, первым должен все это проверить и опробовать. А как же иначе? Иначе нельзя. Вот и опробовал. Начал биться и орать. Орал так пронзительно, так душераздирающе, что у меня до сих пор в ушах стоит его вопль, – бухгалтер потряс головой. В первый раз литератор глянул на него если не с состраданием, то как-то примиренно и сочувствующе. – Непереносимо. Прямо губительно для слуха и нервов. – Он вдруг издал страшный крик на какой-то невообразимо высокой ноте. Литератор отпрянул. Все остальные, на удивление, хранили спокойствие. Даже улыбались. – Вот так, – удовлетворенно подтвердил бухгалтер и утер рот, мгновенно покрывшийся несметным количеством мелких капелек слюны, забрызгавших все губы и даже щеки. – В деревне уже многие не выдерживали, хотели отпустить его. Душевная слабость овладела. Прямо хоть убегай, оставляй все нажитое тяжкими трудами этому вопиющему монстру с его бандой. Он бился несколько дней. Покою на деревне не было. Все стали нервными, агрессивными. Кого-то палками забили. Ну, это бывало и без всяких крыс, конечно. Вещь обычная. Забивали палками и вилами. Да и просто кулаками. А что? – почему-то обратился он с этим вопросом к литератору. Тот ничего не ответил, но отодвинулся на безопасное расстояние. Бухгалтер усмехнулся. – А потом от поруганной чести и гордости, унижения и безысходности этот Великий Крыс и помер. Прямо, понимаешь, батюшка, – глянул он на Воопопа, – как в неволе гордые и свободолюбивые вожди краснокожих. Великая тайна человеческой натуры. Хотя, конечно, и крыса.

(Не чужд, видимо, изысканной словесности. Пописывает, наверно, или пописывал. Небось, романы какие-нибудь о необыкновенных событиях и ярких личностях. Одно слово – бухгалтер, – отметил с внутренней улыбкой про себя литератор.)

– Удивительно. А крысы подождали несколько дней, потом снялись и до единой ушли. Все. До единой, – заключил бухгалтер и оглядел всех значащим взглядом.

Собравшиеся молчали. Несколько подождав, литератор снова обратился к Воопопу:

– Вот ты в претензии ко мне. А у меня своих дел тогда невпроворот было. Светка серьезно заболела. – Все с некоторым недоумением посмотрели на литератора – чего это он вдруг?

– Знаю, знаю. Так ведь выздоровела.

– Вот, вот, – вмешался бухгалтер, вызвав в писателе опять неприязненное чувство. – Крыса-то существо живучее. А детишки – слабые. Хрупкие. Послевоенные. Считай, я один и остался в живых. Повымерли все уже, поди. Давно что-то никого не встречал.

– А кого тут встретишь? – улыбнулся Воопоп и оглядел полупустынное внутреннее пространство монастыря. Бухгалтер тоже осмотрелся и изобразил кривую улыбку.

В помещении заметно темнело. Все погружалось в неразличимую полутьму. Сияла одна фигура Будды под падающим на нее из самого верхнего окошка последним лучом заходящего солнца. Хотя откуда это в горах в такое время да лучу еще оказаться?

Христиан пригляделся. Сделав шаг назад, Сильвия тоже обнаружила многочисленное копошение вдоль стен. Какие-то существа. Их было огромное количество. Различались некие калечные тела – одноногие, безногие, безрукие, непонятно какие. Свезенные сюда со всех концов России, чтобы своим увечным и убогим, прямо-таки нечеловеческим видом не порочить ясную и светлую картину и без них с трудом гармонизируемой жизни.

«Обычный приют для убогих», – подумал тогда Христиан, снова обернувшись на соседний столик. Сидящие там склонились над центром своего скопления, словно в какой-то молитве или замышляя что-то таинственное и коварное. Или же пытаясь разрешить нечто мучительное.

– Ой, поздно! – спохватился Христиан. Достал мобильный телефон и набрал номер, все время оглядываясь на соседний стол. Дозвонился. Перебросился парой слов. – Идти надо, – произнес он, не сделав даже малой попытки встать. Снова бросил взгляд в сторону соседнего стола. Там сидели не оглядываясь.

– Это кто? – спросил Христиан начальствующего мужичонку, кивнув головой в сторону разнообразного, с трудом различимого копошения по всему периметру отсыревших стен немалого помещения бывшей монастырской трапезной.

– Кто, блядь, кто!? Избранные, на хуй. Рабочий материал, – откликнулся тот.

Ну да – избранные! Ведь и ехали-то они не в какой-либо там любой монастырь или приют-приемник. Ехали по наводке и рекомендациям.

– А что значит – избранные? – робко спросила Сильвия.

– А то, блядь, и значит, что избранные. Избранные, на хуй, не понимаешь, что ли, блядь? – резонно отвечал командир. Сильвия смолчала. В голосе начальника появились жесткие нотки и решительная интонация. Он полувыпрямился и росту оказался немалого. Повыше рослого Христиана. А если полностью выпрямится – мелькнуло у того в голове – эдак ведь под все два метра.

Шевелящиеся же по дальним углам, сидящие, лежащие и странно передвигающиеся на ловких и быстрых оставшихся конечностях, либо вовсе без них, человеческие существа были одеты престранным, предиковиннейшим образом. Впрочем, весьма привычным для подобных мест и по тем временам. Какие-то зековские ватники, сторожецкие валенки, кучерские огромные варежки, солдатские жесткие, стоящие колом шинели, шпанистые засаленные шапки-ушанки, конармейские синие галифе. Заводские затертые и немыслимо замызганные штаны. Клетчатые мальчишеские рубашечки. Азиатские полубывшие халаты. На некоторых угадывались ботинки каких-то первопроходцев, впрочем без никому не нужных, вечно путающихся под ногами шнурков. Комсомольские кепки и почти богемные шарфы. Изящные меховые, правда немало потраченные молью, временем и неимоверностью бытия, муфты. На одном откуда-то и почему-то пестрые носки, бывшие в пору своей свежести, видимо, по-пижонски невыразимо и обворожительно яркими. Бухгалтерские круглые очки и нарукавники, к примеру. Или же вдруг неуместный в данной ситуации галстук. Или шляпа. Или шляпка. Или же на дамах туфли с каблуками. Прически с заколками. Парусиновый агрономский пиджак и серые парусиновые же ботинки. Китайское манто двадцатилетней импортной давности. Эмиграционное, видимо, или еще дореволюционное. Что-то из вязаного и плетеного. Хотя, конечно, рассмотреть все в подробностях не было никаких возможностей, да и времени.

Присмотревшись, Христиан заметил и кучи засохшего, полузасохшего и совсем еще свежего кала. Огромные затеки мочи достигали места нынешнего их стояния. Но запаха не было. Не было.

– Видимо, тяга. Сквозняк, – сообразил Христиан, оглядев огромные дыры и пробоины в стенах и крыше. Затем он смог уже различить и отдельных, тут же присевших, неуединившихся, поблескивающих из-под вороха одежд небольшими оголенными поверхностями тела испражняющихся личностей. Запаха, как поминалось, не было. Никто не обращал на них внимания.

Выпрямившись, начальник гордо и сурово оглядел раскинувшийся перед ним невзрачный людской пейзаж. Хотя, ясное дело, обозреваем он им был далеко не в первый раз и, понятно, знаком до мельчайших подробностей. Подчиненный люд не обратил внимания на вошедшую троицу.

– Знаешь, я был в полной уверенности, что попал не совсем туда. Вернее, совсем не туда, – объяснял Христиан, потягивая уже второй бокал нашего замечательного российского пива. Я обычно выбираю «Балтику-3». Или «Балтику-5». Хотя и другие тоже неплохи.

Я не ведал еще, в какую сторону повернет его повествование. Такого рода западные полуэтнографические, хотя вполне и сочувственные описания дикого советского быта уже не возбуждали меня. Не бросали в пучину пущих подтверждений несообразности советской человеческой неисправимой натуры. Раньше бы я тут же поведал о том, как в яме одного крупного племсовхоза, заполненной многолетно не откачиваемым навозом, затонул дорогущий импортный племенной бык. Его обнаружили поздно. Тащили всем совхозом. Трактором. Двумя тракторами. Звали на помощь соседей – бесполезно. Затонул.

Как сгорели детишки, запертые родителями в чуланчике, чтобы не приставали и не требовали еды во время славных совместных родительских дневных, вечерних и ночных распитий славных алкогольных напитков. Загорелось. Родители, как были в нижнем застиранном белье, выскочили на мороз. Впрочем, под смиряющим действием алкоголя, в вялой полупанике, с блуждающими улыбками полупонимания всего происходящего на мягких и безвольных губах. Про детишек забыли. А и, действительно, всего не упомнишь, особенно в таких экстремальных ситуациях.

Как колченогий и кривоватый сосед нашей коммуналки влезал в кровать по очереди к матери, жене и тринадцатилетней дочери, впрочем, тоже далеко не трезвым, включая и девочку-подростка. Да и кровать-то в их убогой маленькой коммунальной комнатенке в восемь квадратных метров умещалась одна. Зато большая. Так что несложно было и промахнуться. Даже и не было никакой возможности не попасть ко всем трем в одну кровать одновременно. Так что и не было никакого «по очереди». Все было сразу.

Но и в то же самое время не стал, наоборот, в отчаянии доказывать несообразность западной оптики и зрения, не способных углядеть тонкую и своеобразную специфику местного величия, не могущую быть замеченной слепым западным партикулярным зрением за подобными ничего не значащими мелочами.

И вот один их этих неразличимых существ, медленно приподнявшись, не скажу что на четвереньках, но как-то приниженно и скособоченно, на какой-то диковатый насекомообразный манер бочком, бочком стал приближаться к центральной группе. Когда он выполз на свет, на нем можно было различить шапку-ушанку со вскидывающимися при каждом неловком движении, как собачьими, ушами. Также углядывались прорезиненные тапочки и лиловые подштанники. Сильвия и Христиан с интересом взглянули на начальника. Тот ничем не выдавал своего отношения к происходящему, храня полнейшее, почти ледяное спокойствие, сразу же показавшееся швейцарцам значимым и отмеченным неким знаком неординарности совершающегося. Они замерли в ожидании. Начальник тоже казался застывшим в длиннополой кавалерийской шинели, неожиданно оказавшейся на его стройной, упругой, высокой фигуре. Или она просто доселе была незамечаемой посреди ужимок и пригибаний. Каким-то образом успел он избавиться и от облачавшего его до сей поры огромного вороха иных одежд. Возможно, все это привиделось нашим путешественникам в неверном северном свете. Трудно сказать. Во всяком случае, сейчас он предстал им ладным и подтянутым, наподобие строгих юношей в виде бронзовых статуй, возвышавшихся над любым значимым населенным пунктом нашей страны в совсем еще недавние времена. Взгляд его был устремлен поверх происходящего. Подползавший не издавал ни звука. Его движения были исполнены неведомой пока прагматики и внутреннего смысла. Так медленно и расчетливо подают многотонный грузовик к какому-нибудь подиуму или платформе. Швейцарцы переводили глаза с одного на другого, изредка обмениваясь взглядами. Остальные насельники пристенных лавок и околостенных пространств замерли.

И когда подползавший совсем уже близко и удобно подал себя, начальник неожиданно мощно ударил его жестким носком твердого кавалерийского сапога куда-то в область сращения шеи и ключиц. Несчастный вскрикнул. Гости вздрогнули. Начальник принялся яростно, безостановочно и методично наносить удары попеременно обеими ногами, не без изящества меняя опорную, перенося на нее тяжесть, при том как-то даже мягко откидывая торс и вскидывая руки. Удары приходились на все части туловища, не исключая и головы.

Иностранцы в изумлении отступили назад, не смея выдавить из себя ни звука, ни замолвить слово за унижаемое, истязаемое и прямо уничтожаемое на их глазах человеческое существо. Происходило нечто несообразное. И не только по их понятиям и европейским представлениям о правах человека, но и вообще принципиально не совместимое ни с какими человеческими понятиями. Только раздавались глухие удары от проскакивания, проникновения внешнего твердого предмета в мягкую человеческую плоть. Редкие брызги и капли всяческих выдавливаемых и выбиваемых человеческих жидкостей разлетались в стороны и оседали на полу, быстро обертываясь в крохотные мохнатенькие коконы немногой пылью, тонким слоем покрывавшей все окрест. Основные же скопления телесной жидкости, не имея прямого выхода наружу, огромными капсулами скапливались внутри. Слышались их, взбалтываемые ударами, глухие всплески и колыхания. Раздавались и сдавленные вскрики в такт наносимых ударов. Взвизги жертвы и тяжелое сопение трудившегося. Истязаемый весь мелко подрагивал. Особенно бросалась в глаза по-собачьи содрогаемая левая ослабленная и вытянутая вдоль пола нога. Избивавший же как-то даже задорно прискакивал, подскакивал и несколько заваливался вбок при нанесении особо сильного удара. Окружающие хранили незаинтересованное молчание.

И когда наши иноземцы, придя в себя, сделали слабую попытку остановить истязание, шагнув вперед и протянув напряженные руки в направлении шокирующей их сцены, когда, с трудом преодолев продолжительный горловой спазм, хотели было произнести первые обличительные слова, исполненные горечи и негодования, – лицо жертвы неожиданно начало стремительно изменяться, так что опомнившиеся незадачливые защитники опять изумились. Изумились еще сильнее.

Истязаемый как-то по-собачьи приподнял от пола голову и ясным чистым взглядом ослепительно синих глаз взглянул на своего мучителя. Перевел взгляд на посетителей. Впрочем, ни на ком долго не задерживаясь. Оглядел помещение, моментально наполнившееся все заливающим нарастающим свечением. Начальник по инерции еще продолжал наносить остатние удары, впрочем не столь чувствительные и терявшие свою убедительность и мощь. Они уже приходились как бы в воздух, проскакивая совершенно обесплотившуюся плоть. Лицо жертвы медленно изменялось. Преображалось в чистый свет, непомерно изливавшийся во всех направлениях. Сам же преображаемый как-то замедленно поднялся в полный рост, превосходивший рост и его статного начальника. Он стоял и сиял всем своим по-эль-грековски удлиненным и почти парившим над землей невесомым телом. Сияние постепенно заполнило огромное помещение бывшей полуразрушенной монастырской трапезной, не оставляя ни единого непросветленного, забытого вниманием и заботой уголка. Под его ослепительной силой замедленно, словно нехотя или удивленно, выпрямлялись и прочие насельники обители, приобретая горделивую осанку, светлые, льняные, льющиеся вниз по плечам сильные, почти львиные кудри. Нежно-облегающую кожу. Ярко-васильковую окраску сияющих глаз. Прозрачность и невесомость свободно спадавшей спокойными складками одежды. И сами они, светясь сначала отраженным светом Преображенного, следом начинали испускать достаточно сильное собственное излучение. Правда, оно уступало в интенсивности свечению первоисточника. Одежды их преобразились во что-то почти светоносное. Можно было различить две женские фигуры, несколько приблизившиеся к центру. За сверкающим центральным столбом они виднелись полупрозрачными и покачивающимися. Они были удивительно похожи друг на друга. Хотя, конечно, в таком растворяющем сиянии все походило друг на друга и более всего – на самого центрального Преображенного. Начальник, казалось, из всех светился самым тусклым свечением. По контрасту, почти погружаясь в неразличаемый полумрак. Он неожиданно показался лишним и посторонним на этом ослепительном празднике преображения. Казалось, неким легким поворотом какого-либо устройства его вообще можно было вычеркнуть из картины этой неузнаваемой жизни. В невообразимости всего происходящего про себя швейцарцы совсем позабыли, так что позднее не могли припомнить степени собственной освещенности и свойства окраски посреди всего этого слепящего и сверкающего. Когда они пристальней пригляделись, то обнаружили, что начальник из своего как бы отсутствия, небытия пристально глядел на Преображенного, словно энергией теургического взгляда пытался удержать его в таком преображенном состоянии как можно дольше. Пот катился по его побледневшему желтоватому лицу с глубокими синими провалами под глазами и в углублении ноздрей. На лице нелепо и зловеще покоилась слабо различаемая в его полнейшей погруженности в полутьму улыбка умиления. Только тут иноземцы позволили себе, вернее, смогли оглядеться. И подивиться. И внутренне ликующе воскликнуть:

– Чудо! – И действительно ведь – чудо! – так долго ими чаемое и обретенное здесь, на краю святой и таинственной земли.

С ярких, пылающих золотом стен свисали длинные виноградоподобные лозы, усеянные гроздями крупных розоватых ягод. Сквозь стены виднелись просторные луга, усеянные яркими цветами. Одновременно казалось, что все покрыто чистейшим, растянутым на километры во всех направлениях, белотканым искристым снегом. В воздухе парили бесчисленные птицы диковинной окраски. В провале отсутствующего купола на фоне ярко-синего неба почудилось видение неких всадников, зависших над картиной сих невозможных свершений и преображений. Они помедлили и, приняв вид облакоподобных существ, исчезли в западном направлении. Появлялись новые. И снова пропадали. Мерно накатывающиеся звуки, напоминавшие звучание огромных колоколов, заставили иноземцев обернуться в их направлении. В отдалении швейцарцы увидели небольшую белую, прямо светящуюся этой нестерпимой белизной церковь – точную копию храма на Нерли. Или наоборот – ее первообраз. И все замерло. Застыло. Зависло. Все потеряли ощущение времени. И время потеряло их.

И вмиг погасло.

– Кого-то они мне напоминают. – Христиан все время нервно оглядывался на группу немолодых мужиков, подававших голоса за нашей спиной.

– Избранных и Преображенных, – съехидничал я. – Тут каждый второй избранный. Избирай – не хочу. И преображенный до неузнаваемости и беспамятства. Каждый день. К вечеру. А то и с самого утра, – уже вполне желчно, непонятно к чему, продолжал я.

– Действительно. Вроде бы они, – нисколько не удивился моему замечанию Христиан и стал пристально всматриваться в них. Они заметили его неприкрытое разглядывание, как-то засуетились. Попытались встать и уйти. Что-то удержало их. Снова сгрудились головами над центром стола. Я тоже обернулся – мужики как мужики. Как любые выпивохи за любым первым попавшимся столом. Или вовсе без него. Лишь бы было что выпить. Один из них бросил на меня быстрый косой взгляд. А и то, кто не бросит на вперившегося в него без всякого стеснения и приличия?

– Они, определенно, прислушивались. Ты не понимаешь. Это же дико все секретно. И опасно. – Он снова с тревогой посмотрел на группу. Помолчал и продолжал: – Начальник потом разговорился. Он работает уже 25 лет. На пенсию пора, да заменить некем. Он такого класса профессионал, что просто невозможно отыскать замены. Особенно сейчас-то. Когда он прибыл туда молоденьким офицериком НКВД и проект только-только начинался, только завозили первых обнаруженных, эффект удерживался всего секунды две-три.

– Какой эффект?

– Ну, этот самый – эффект Преображения. А теперь после 25 лет упорной работы держится до 17 минут. 17 минут, понимаешь! По его расчетам, лет через десять уже будет если не промышленный, то вполне ощутимый социальный эффект. Понятно, финансирование у них все время срезают. Он и работает почти без зарплаты. На чистом энтузиазме. Да и как оставишь такое – это уже почти жизнь. Конечно, сам метод шокирует. Но в атмосфере почти полного местного бытового бескультурья:

– Почему же это бескультурья? – несколько даже обиделся я. Наконец-то обиделся.

– Советский проект и был с высшей, так сказать, трансцендентно-детерминистской точки зрения спровоцирован огромным потенциалом этого места, предопределенностью вашего народа к Преображению и через то к Преображению всего света. Правда, соответствующими методами и средствами, – выпалил он.

– Да неужели? Лагеря и это дикое истязательство суть спасительные процедуры к вящему процветанию всего человечества? – произнес я тоном, близким уже к серьезному осложнению отношений. Но Христиан, увлеченный почти что собственным преображением, не заметил.

– В ваших конкретных социальных и бытовых условиях все отражается в коммунальном теле. Собственно, все те окрестные озарения и преображения суть результат взаимодействия с коммунальным телом. И коммунизм в чистоте идеи есть и в реализации должен был бы быть этим самым Преображением. Ну а жестокий способ принуждения является единственной возможностью проявления подобного рода, – заключил он.

– Ну, ну. Поезжай в свою Швейцарию и отпизди там всех самым жесточайшим образом

– Нет, нет, – не обиделся Христиан. – И совсем не потому, что там невозможно кого-либо избить. Вон, глобалисты бьют кого ни попадя. Просто у нас в людях нет такого антропологического устройства, подобной предрасположенности. Нет четко агрегатно оформленного и почти антропоподобно персонализированного коммунального тела. Это и есть загадка Руси. Преображение через жестокость!

Странно было слышать подобное от гуманного европейца. Тем более от жителя эмоционально-приглушенной Гельвеции, не ведающей войны уже несколько веков. Почти стерилизованной страны, где после десяти вечера не то что избить кого-либо немыслимо, но и громкий простительный физиологически-естественный звук производить запрещено. Да, да, запрещено. Я знаю. Я там бывал и преотличнейшим образом все это знаю. Впрочем, мы знаем и иных европейцев, которым за счастье человечества или лучшей его части ничего не стоит положить все остальные неудавшиеся части того же человечества. Мы имели с ними дело.

– Перед отъездом я заходил в буддийский монастырь. Ну, у нас, в Швейцарии. Встречался с настоятелем Воопопом, знаешь его? – Я не знал. Вернее, не помнил, знал ли я его. – Мы решили синхронизировать наши наблюдения. Он должен отмечать параллельно явленные ему феномены по дням и по часам. То есть, как специфический сейсмограф, отмечать духовные аномалии. Вместе с бухгалтером. Ты его знаешь? – Я не знал. – Ну, это нашумевшее дело в Москве. Еще при злодеях-коммунистах, – усмехнулся Христиан. В который раз я подивился его удивительной непринужденности в русском.

Где это он так намастырился? В каких таких своих швейцарских университетах или тамошних буддийских обителях? От долгого ли проживания в Москве? Да мало ли кто долго жил в Москве. Я знал и прочих иноземцев, долгое время проведших в нашей столице. И именно в моем родимом Беляеве, на моей милой улице Волгина, где расположен известный на весь свет Институт русского языка им. Пушкина. Но их русский нисколько не поражал. Откуда он этого пресловутого бухгалтера знает? Да и вообще, как это он с такой завидной легкостью проник во все помянутые секретные отделения, заведения, здания, лагеря, районы?

– А ты откуда знаешь бухгалтера? – не удержался я от вопроса.

– Так он же в нашем монастыре уже лет десять как живет-обитает. – Опять было сказано вполне даже изящно. – Он служил в том самом отделе КГБ, который и занимается монастырем. И в очень высоком чине. В самом начале эксперимента. Жена его там тоже работала. Они осуществляли специальный индивидуальный проект. Что-то там не получилось. И она погибла.

– Не рассчитал силу удара сапогом? – вставил я.

– Наверное. Что-то в этом роде, – нисколько не удивился вопросу Христиан. – Он ее долго держал в специальном холодильнике. Сведения просочились наружу. Шум был. Его не судили, но выгнали из ГБ. Он потом работал в каком-то заведении бухгалтером. Потом бежал. Кстати, они с Воопопом еще по Москве знакомы.

– По КГБ?

– Нет, нет, он бухгалтером работал, после того как его выгнали. Он помог мне со связями здесь. Имена дал, телефоны. – Я оглянулся на соседнюю компанию. Она как-то странно замерла, словно боялась пошевелиться или произвести какой-либо излишний шум. – Он про все это роман написал. В ГБ узнали. Естественно, не понравилось. Ему пришлось бежать в Швейцарию. Вот теперь вместе с Воопопом в монастыре.

– А ты откуда все в таких подробностях знаешь? – мои замечания и вопросы приобретали тон все возраставшей нервозности, никогда не возникавшей у меня досель в беседах с терпимыми иностранцами. Ну, разве только, если приезжали уж и вовсе непобедимо-яростные левые, пытаясь поднять уставший советский народ на последнюю смертную борьбу с империализмом, западным экспансионизмом, за свободу угнетенных трудящихся, целых наций и гомосексуалистов. Однако у местных людей уже давно была повыпита вся витальная и социальная энергия. Как правило, западным активистам удавалось подвигнуть на отдельные благородные акции только сознательное и всегда готовое на подобное советское правительство. Оно возило их не очень уж изможденные яростной классовой борьбой тела по всевозможным курортам и санаториям. Одаривало американскими деньгами, оружием и отправляло восвояси. Сейчас, естественно, все переменилось. Мы другие. Иностранцы другие. Все другое.

Не знаю, смог ли Христиан проверить, синхронизировать свои наблюдения с пресловутым бухгалтером. Как я уже говорил, по возвращении в Швейцарию он почти сразу же погиб самым нелепым образом. Наинелепейшим. Рассказывают, на отвесной скале, где он находился, его кто-то окликнул с такой же отвесной, противоположной, но только гораздо-гораздо более высокой. И он шагнул в разделяющую их пропасть. Понятное дело, чем это могло кончиться и кончилось. Хотя, странно. Кто мог слышать и видеть? Но рассказывали. Рассказывали, как, прямо глядя перед собой, бестрепетно и с неким сознанием осмысленности и должности этого поступка он шагнул в безумную пропасть. Ходили глухие слухи о вовлеченности, задействованности каких-то тайных представителей неких стран. Да и где такого рода слухи не сопровождают все, не могущее быть объясненным наипростейшими, банальными причинами и обстоятельствами. Везде чудятся неимоверные заговоры и сговоры темных таинственных сил. Ну, может, оно так и есть. Есть-то оно есть, да вскорости забывается. Все забывается, прости Господи.

Христиан опять оглянулся, однако компания успела незаметно покинуть кафе. Мы сидели в полнейшем одиночестве.

– Все-таки подслушивали, – проговорил Христиан.

Мы подозвали официантку – несколько уменьшенный, но и улучшенный на добрый старосоветский манер вариант Мэрилин Монро. Впрочем, подобными Мэрилинами у нас в свое время были полны универсальные магазины, рестораны, авиакассы, конторы, различные бюро и секции творческих союзов. И никто не делал из этого никакой шумихи наподобие первобытных американцев с их пустыми героями и кумирами. Нет, нет, я совсем не в осуждение. Так, к слову.

Она подошла в меру расчетливо-торопливой походкой и, чуть отворотив в сторону лицо, словно не желала ощущать наше смрадное дыхание, протянула счет. Где-то около 350 рублей. Мы достойно выложили указанную сумму. Официантка спокойно, но несколько высокомерно, указательным пальцем левой руки отметила нижнюю строчку указанного счета. Там оказалась еще одна приписанная цифра. Все вместе выходило уже рублей около 900. Мы подивились. Стали рыться по карманам. Насобирали нужную сумму с небольшим, очень незначительным преизбытком. Отдали официантке и отправились к выходу. Она нагнала нас:

– Возьмите тридцать рублей сдачи.

– Не надо. Оставьте себе, – отвечали мы великодушно.

– Не нужны мне ваши тридцать рублей! – она была заметно возмущена. Я быстро оглядел заведение – ничего особенного. Ничего выдающегося не обнаружил ни на веранде, где мы восседали во время нашего нелегкого разговора, ни во внутреннем помещении. Ну, камин. Ну, приглушенный свет. Музыка. Где подобного нынче не встретишь? Ни в отделке, ни в пластмассовой мебели, ни в столах, украшенных скромненькими белыми скатерками, обведенными двумя красными каемками, ни в качестве посетителей я не обнаружил черт какой-либо элитности заведения, соответствовавшего бы уровню цен. Но искренняя оскорбленность официантки говорила о том, что предложенная нами сумма чаевых была не просто мала, но унизительно мала.

– Не нужны мне ваши подачки! – она с возмущением бросила нам в спину наши жалкие и злосчастные деньги. Мы вышли. Деньги остались лежать.

Кругом отцветало последними поздневесенними цветами мирное Беляево.

Да, вот и Христиана не стало.

Ф

Маленькая вставочка куда-нибудь во вторую половину какого-нибудь повествования

Зной стоял нестерпимый. Я знаю. Я бывал в тех местах. Ни деревца, ни кусточка. Ни травинки даже. Правда, в полукаменистой почве можно проделать что-то вроде норки или узкого глубокого подземного хода. Ну, естественно, при хорошей организации, умении, наличии соответствующей техники, квалифицированных кадров и достаточного количества народу можно прорывать каналы. Изменять течения рек. Строить дома и оборонительные сооружения. Корректировать движения планет и пролегающих над этой местностью космических и определяющих мировых линий.

На одной горе, виднеющейся с пыльной дороги, некое подобное сооружение и наблюдается. Огромное, да и на огромной высоте. Гору так просто не одолеешь. Только римляне в свое время сподобились на это. Да и то за несколько лет непрерывного и неодолеваемого древнеримского упорства и простого стояния у подножья несокрушимой высоты. А где нынче возьмешь столько времени – все расписано по минутам. Так – бросят быстрый оценивающий взгляд и бегут дальше. Не хотят, чтобы их покорили, – и не надо. И не будем тратить своего драгоценного времени. Кому они нужны? Ни нефти там чаемой, ни исключительно полезных ископаемых. Стратегическая высота разве: Да нынче другие стратегии и высоты другие. Пусть их стоят себе.

Жара. Воды нет. И никогда не было. Лошади падают. Да, да, стоят, стоят и вдруг падают, высоко задирая вверх тонкие рахитичные ноги. Как будто под тяжестью неимоверно тяжелых металлических доспехов и восседающего поверх в подобном же непереносимом металлическом облачении рыцаря. Сбегаются слуги, оруженосцы, высвобождают несчастного неповоротливого металлического человека. Оттаскивают в сторону бедное животное. Пристреливают, чтобы не мучилось. Но все это как будто. Вроде бы. А так-то – одни верблюды и выдерживают многотрудное, ничем не вознаграждаемое стояние. Выстаивают часами, сутками, неделями, месяцами. Но не больше. И они больше не выдерживают. И все какое-то красноватое. То ли от зноя, то ли изнутри себя изводит этот красновато-кирпичный в кровавый оттенок цвет.

По причине отсутствия воды и не посещают эти места смутные, водянистые, отекающие вниз, серовато-прозрачные фантомы, навеивающие странные образы и дрему. Зато есть свои. Жгучие кристаллические и прозрачные. В своей неустранимости почти кремнистые или даже каменноугольные. Прилетают, обволакивают могучим пылающим жаром открытых печей. Сжигают верхние прикрывающие оборонительные слои, оставляя обнаженными ничем не защищенные в своей сизовато-поблескивающей наготе предстоящими им уж и в полнейшей беззащитности – слои внутренние, ранимые, легко уничтожаемые. И следующим дыханием оставляют на месте их стояния пустое, присыпанное сероватым пеплом место.

Путники достаточно долго шли открытые солнцу. Марево от нестерпимого слепящего сияния было такое, что временами казалось, будто вокруг царит полнейшая чернота. Лиловая и мерцающая. Всепоглощающая и, как кислота, растворяющая в себе. Они шли в этой черноте. Один – коренастый, смуглый до синевы. Курчавый, мускулистый, несколько даже перекрученный силой ниспадающего напряжения, гипертонуса своих вздувающихся мышц. И нервный, нервный. Постоянно подергивающийся. Таким его впоследствии часто и изображали на картинах неведомо откуда про все это прознавшие художники Средневековья и Возрождения. На удивление оказались точны и прозорливы. Второй – худой, высокий, пластичный, но словно неподдающийся. Лицо его было очень бледным, с испариной на лбу, с небольшими мешками под глазами и чуть-чуть подсиненными губами. Как во время серьезного стенокардического приступа. Я знаю. У меня самого было подобное. Однако он не задыхался. Вел себя без нервности и паники, столь обычных при подобных критических симптомах. Бледность и синева свидетельствовали скорее об иных, более глубинных, надвигающихся и уже никем, даже им самим, не могущих быть отмененными или остановленными процессах и трансформациях.

Шли давно и упорно. Вокруг ничего практически не менялось. Пейзаж был монотонный и мучительно-однообразный. Темный и кучерявый все время старался забежать вперед и заглянуть спутнику в лицо. Он шел слева, отчего его собственная левая нога при этих маневрах все время сваливалась в неглубокую, но жесткую корявую сухую обочину. Было впечатление его постоянного припадания на ту самую левую ногу. Спутник шел небыстро, словно плыл. Но как ни пытался кучерявый всей энергией своего мощного упругого тела, он постоянно оказывался чуть позади, взглядывая на матово светившееся плечо спутника, высвободившееся от ходьбы из-под светло-голубого, выцветшего под беспрестанным местным солнцем, наброшенного на голое тело хитона.

– Откуда она? – хрипло выдохнул он в спину впередиидущего.

– Ты знаешь, – отвечал тот, легко оборачиваясь.

– Не знаю, – с непонятной резкостью отвечал задний. – Я нездешний.

– И я нездешний.

Снова зашагали молча. Шли долго. Со спины на фоне перебегающих друг друга невысоких холмов и против склоняющегося к горизонту все еще ослепительного солнца они иногда казались маленькими, внезапно зашевелившимися темными соляными столбиками. Все вокруг было недвижно. В камнях по обочинам прятались бесчисленные страждущие твари. Некоторых из них я видел и знаю в лицо. Правда, в другом месте и в другое время. Но в столь же малообжитом, пустынном и утомляющем.

Монструозность этих тварей настолько превышала их реальный скромный физический размер, что заставляла содрогнуться перед лицом возможного явления взгляду, наделенному истинным видением всей их неимоверности и невероятности. Но также содрогнуться и перед непомысливаемой мощью смиряющего властного жеста, обратившего их в некую гремучую капельную эссенцию или же в мерцающую точку неимоверного пульсирования, могущего заставить содрогнуться холмы и возвышенности. Ужас сразу же охватывал любого, имевшего достаточную силу воображения представить их в моменты высвобождения из-под власти могучих сдерживающих сил и обретающих реальную, ни с чем не соразмерную физическую размерность, равную внутренней силе и ярости. Однажды ночью я бежал неведомо куда перед неисчезающим видением подобного существа, посетившего меня в пустынных песчаных местах далекой, но в те времена все-таки еще досягаемой Азии.

– Откуда она? – яростно настаивал кучерявый и вдруг дико вскрикнул: – Аааааа! – как бешеный запрыгал на одной ноге. Он кружился и орал.

Бледный человек мягко обернулся. Некоторое время молча наблюдал его яростное и корявое скаканье перед своим спокойным и утомленным лицом. Наклонился и двумя длинными пальцами снял с ноги оравшего огромное отвратительное насекомое. Провел легкой, едва касающейся, непонятно почему в такой ослепительной жаре и неотступающем зное прохладной рукой. Укус вместе с мгновенно раздувшимся пугающим бордовым отеком тут же исчез. Моментально и без следа. Кучерявый желтоватым ногтем недоверчиво опробовал излеченную ногу, искоса поглядывая на спутника. Не ощущая боли, пошевелил пальцами. Снизу подозрительно сверкнул черными поблескивающими глазами. Поставил ногу более уверенно. И даже заплясал притопывая, все еще в сомнении покачивая кудлатой головой. Опомнился, опять взглянул на спутника, успевшего отойти на значительное расстояние. Бросился догонять. Догнал. Зашагали дальше.

Шли долго и не останавливаясь. Начало смеркаться. Кучерявый выглядел в обступившем их полумраке и вовсе как нечто черное и даже проваливающееся в абсолютный мрак. Его спутник, напротив, начал легко и голубовато светиться. Они приблизились к неожиданно выросшей среди абсолютной безлюдности каменной постройке. Она объявилась, озаряемая тихим ровным свечением высокого странника. Высветлилось и лицо его спутника.

– Будь внимателен, – раздался уже в полной темноте размеренный и спокойный голос. Знакомый, но и как будто совсем чужой голос.

– Что? – низко и хрипловато переспросил сопровождающий.

На этом и заканчивается глава.

Ж-3

Продолжение одного из предыдущих отрывков, поименованного титлом Ж

Ренат взглядывал на часы – он пропадал здесь уже час. Буквально пропадал. Парк был пуст. Времени уже не оставалось. Договорились вроде бы точно. Во всяком случае, Ренат не рассчитывал на отказ. Даже не мог допустить этого.

Смутное влажное окружение напоминало давнее посещение одного северного островка, куда они поехали на месяц с Мартой в самое первое лето их недолгой совместной жизни.

– Ты, парень, шел бы отсюдова, а? – проговорил Георгий, обрывая их и без того невнятный и неприятный разговор.

– А она в последнее время появляется? – сделал новую слабую попытку Ренат.

– Кто? Твоя баба? – Георгий легко, прямо-таки нежно почесал, вернее, почти даже и не коснулся обросшей щеки длинным, нечищеным, острым, как птичий коготь, серым ногтем. Он напоминал Николая. Такой же длинный и сухой.

– А как ее звали? – быстро-быстро, будто бы невзначай, будто бы что-то такое случайное и необязательное, должное как бы и незамеченным проскользнуть мимо ушей, спросил Ренат. И быстро отвел взгляд. – Среди вас звалась же как-то. В смысле, вон пошла или пришла такая-то.

– А никак – удовлетворен? А? Или Ирина-медведь.

– Я так и думал.

Посередине реки прорезался гребень. Это было привычно. Другое дело, что воспоследует? В разное время при разных обстоятельствах и разных свидетелях разное приключалось. Хотя что могла породить тотальная сырость – только такие же фантомные капельные образования, не достигавшие берега и тоскливо возвращавшиеся назад в первичное плотнотекучее свое состояние. Ренат отвернулся и стал вглядываться в дальнее промелькивание огней и теней, надеясь разглядеть приближающегося Николая.

Тогда на острове долгой белесой ночью он вышел покурить на крыльцо. Стоял, всматриваясь в направление дальних вырубок. Переутомленный и перевозбужденный, проспав не более двух часов, он решительно проснулся в неком ясном, но тревожном состоянии. Поднялся, вышел из избы. Марта спала. Она не пошевелилась даже на резкий и отвратительный скрип отсыревшей входной двери. Ренат быстро и хищно обернулся на нее. Проснись, она заметила бы в темноте зеленоватое поблескивание его глаз. Но она спала. Лежала без движения, закрытая натянутым по самые брови тяжелым влажным ватным одеялом. Осторожно ступая босыми ногами, Ренат вышел на крыльцо. Было тихо и смутно. Он окинул взором плоские, далеко проглядываемые полусумрачные белесоватые пространства. Вдали, у вырубок заметил слабое мерцание. За вырубками серела, словно стянутая серой металлической пленкой, северная ледяная вода. Совсем-совсем вдали проявилось парящее над поверхностью моря видение никогда досель Ренатом не замечаемого голубоватого острова с выделяющимися на фоне бледного неба контурами какой-то полуразрушенной постройки.

– Монастырь, что ли? – пробормотал Ренат и снова обратил взгляд на желтое мерцание посреди затянутых редким туманом вырубок. – Болотные огни?

Огонек постепенно нарастал, двигаясь вдоль неширокой проселочной дороги, приближаясь к деревне. К дому. К крыльцу. Уже можно было рассмотреть некое пылевое вертикально-вытянутое веретенообразно вращающееся облачко, внутри которого сам этот огонек, медленно превращавшийся из желтоватого в слабо-оранжевый, тоже вращался. Но в обратную сторону. Откуда здесь, посреди вездесущей сырости, висевшей в островном воздухе постоянною взвесью мелких капелек, да и всеобщей повсеместно проступающей каменистости почвы, этот высокий столб свободно образующейся пыли? Огонек внутри облачного окружения постепенно обретал вид и образ некоего шевелящегося и вращающегося существа. Ренат прищурился. От напряжения сразу же невыносимо заломило левый висок. Прямо продавливало его в какую-то внутреннюю кипящую потьму. Ренат встряхнул головой. Боль не проходила. Приложил к голове три пальца щепотью, словно пытаясь вытащить пылающую иглу. Она уходила внутрь, и боль тупела.

Сузив глаза, Ренат приглядывался. С удивлением смог различить он у этого образования странные подобия щупалец, разлетающихся в разные стороны. Но, по-видимому, так прочно связанных с центральным стволом, что после нескольких мгновений беспорядочного блуждания они тут же возвращались к месту своего трудно различаемого крепления. Крутящийся столб приближался, все время, как волчок, чуть-чуть отклоняясь от прямого пути. Однако почти сразу стремился обратно, на осевую линию своего движения по направлению к Ренату. И только тут, окончательно разогнав полуночное смутное состояние, Ренат разглядел движущийся на него светящийся объект. Ничего странного и запредельного не было. Все виделось теперь и объяснялось абсолютно просто и однозначно. Некий мелкий мужичонка, подвыпивший или зашедшийся по неведомой причине в танцевальном экстазе, вертелся и крутился в непонятной, даже ожесточенной пляске. Его ноги и руки словно резко и окончательно отлетали от него в яростных центробежных жестах. Тут же возвращались, почти соударяясь и ударяясь в него самого. И снова отлетали прочь. Абсолютно беззвучно. Эти вот вращения и соударения свободно болтающихся членов поднимали окрестный столб пыли, плотно прилегавший к мужику. Одет он был в неподобающую ярко-красную рубаху, которую здесь редко и увидишь.

– Почему это? – спрашивал Ренат позднее у Георгия.

– А потому что сырость вокруг, – отвечал тот невразумительно, медленно оглядывая знакомые ему до мельчайших подробностей окрестности. Все было спокойно и прохладно.

– А отчего ты такой сухой? Прямо жаром пышешь, – иронически заметил Ренат, на мгновение почувствовав превосходство на их многодневной дистанции эдакого, что ли, соревнования.

– Да и ты нехолодный, – без видимого труда отпарировал Георгий. Медленно, как бы даже со скрипом поднялся и тут же неожиданно легко и стремительно удалился в сторону тех же вырубок.

Мужичонка приближался. Стало заметно, что к двум противоположным вращательным моментам пыли и тела прибавлялся еще один. Голова его вращалась совершенно отдельно, самостоятельно, в скорости своего верчения намного превышая тело и веретенообразный столб пыли. Каким ни странным это могло показаться, но в тот самый момент оно нисколько не поразило Рената своей несообразностью. В смысле, нисколько не несообразнее всего остального. Жестко скрученный всеми своими разнообразными вращениями волчок оказался уже на дистанции прямого досягания. В прохладной и сыроватой белесой северной ночи Ренат почувствовал нарастающий жар. Он обдавал Рената с левой стороны, в то время как правая была прохладна, постепенно обретая даже ледяную степень пропадания, отваливания от другой половины. Утяжеляясь и обретая неповоротливость. Боль в левом виске несколько рассосалась. Ее центр передвинулся к затылку и там сконцентрировался в маленькую жалящую точку, придав неподвижность шее и всему костяку.

Застыв, почти окостенев, Ренат завороженно следил яростную, яркую, неистовую, даже радостную, но и ужасающую картину, явленную ему посреди белесых, словно отпущенных на вечный покой, выровненных просторов. Вокруг зоны вращения Ренат замечал огромное пространство просушенного желтоватого воздуха, выделявшегося на фоне обступавшего и набухшего по границе тяжелой влагой серого островного. Что-то почти насильственно и неотрывно направляло его взгляд в самый центр этого образования. Именно так – «образование» – воспринимал и называл его для себя Ренат. Не отдельные там вздергивающиеся руки-ноги, вертящаяся сухонькая головка, коконы облегающих слоев воздуха, а именно такое вот комбинированное образование. Безумный старичок уже находился на расстоянии нескольких шагов. Он щерился во весь свой беззубый, чернеющий рот. Провал рта был настолько глубок, что казалось, проходил насквозь череп и уходил в неведомую черноту. То есть сразу, минуя облегающий воздух, проваливался в другую, словно нездешнюю, первичную тьму.

«Может, пьяный? – неубедительно подумалось Ренату. – Из какой-нибудь удаленной заимки», – на ум пришло именно это не очень понятное слово «заимка».

Ренат потом расспрашивал местных. Описывал внешность странного человека. Его неординарный наряд и специфический способ перемещения.

– А в какую сторону вращался? – внимательно прислушивались собеседники.

– По часовой стрелке.

– Туловище или голова?

– А вы знаете, что они в разные стороны вращались? – удивлялся Ренат и всматривался в собеседников.

– Да просто так спросил, – уклончиво отвечали и застывали, вперяясь неподвижным и ничего не обозначающим взглядом в Рената. Он не отводил глаз.

В глубине парка Ренат заметил фигуру. Она странно петляла. Человек приближался чрезвычайно медленно, как будто даже и не продвигался вперед. Не спешил. Оттуда, от него неожиданно налетела волна сырого тяжелого воздуха. У Рената перехватило дыхание. Сзади, со спины тоже подпирало что-то плотное, упругое, влажное. Ренат обернулся на реку. Вода поднялась почти до уровня парапета.

«Прилив, что ли? – подумал Ренат. – Разве у рек бывают приливы?» – улыбнулся он нелепости своего предположения. Вспомнил, как раздетые, абсолютно голые сестры, беспечно раскинувшись у дальней спокойной балтийской воды, шутили:

– Прилив, отлив, недолив, – взглядывали на Рената и заливались мелким серебристым смехом. Ренат нехотя улыбался в ответ – действительно ведь смешно. И отводил взгляд от их обнаженных тел. Они же наподобие ящериц подползали к нему, валили на песок, взбирались на него и беспрерывно повторяли, смеясь:

– Недолив! Недолив! Недолив!

– Ну, недолив, – соглашался он.

– Тогда перелив, – настаивали они.

Опрокидывались на спину и наблюдали медленно и низко проплывающие тяжелые звероподобные облака.

Несмотря на беспрерывное вращение, голова старичка как бы постоянно и неподвижно стояла перед Ренатом. Так бывает. Беззубый рот щерился в улыбке. Внутри его, в лиловатом провале проблескивал розоватый язычок. Нежный, как у девушки, – мелькнуло в голове у Рената. Вся левая сторона его тела от нестерпимого жара прямо кипела, покрываясь мелкими бурлящими, мгновенно с характерными хлопками лопающимися пузырьками. В то же самое время Ренатом овладевало странное расслабленное благостное ощущение покоя. Он медленно приподнялся и стал воспарять над местом своего стояния, домом и всей островной местностью. Сверху он видел огромные темные пространства лесов, просветления лугов и прогалин. Вдали заметил тот самый чаемый остров с остовом конструкции давно брошенного монастыря. Изредка внутренние стены его, видимые сквозь провалы полуразобранной крыши и пробоины стен, озарялись странным голубоватым сиянием, наподобие дальних зарниц. Впрочем, весьма слабых, неакцентированных. Их редкие вспышки проявляли мелкие, почти микроскопические фигурки внутри главной громоздкой постройки. Над полуразобранной крышей стояли крупные темные облака, очертаниями напоминавшие скопление хтонических фигур. Все так же мгновенно и исчезало. Растворялось. Рената стало заносить в сторону по часовой стрелке большим винтовым вращением. Вдали на краю картинки промелькивали огоньки чужеродных машин или каких-нибудь электричек. Вверху находилось некое уплотнение. Ренат задирал голову. Было неудобно. Рассмотреть толком он ничего не мог.

– Они никогда мне не указывали наверх, – бормотал он. – Обманывали. Или сами обманывались.

– Работай, – произнес кто-то за его спиной. Ренат легко обернулся вокруг своей оси, но никого не обнаружил.

Внизу он видел вращающегося старикана, прихотливое очертание своего острова и размывающиеся очертания дальнего. На самом краю вроде бы даже некий котлован. Вернее, длинное извивающееся ущелье, заросшее не по-местному густой, почти тропической растительностью. Ренат скользнул по нему взглядом.

– Работаю, работаю, – повторял он.

В это время старичок и все слои окружавшего его разно-нагретого, разно-составного воздуха достигли поворота дороги прямо у крыльца, где стоял, вернее, над которым воспарял Ренат. Вернее, одновременно – и стоял, и воспарял. Хотя к этому времени он уже успел опуститься, совместив оба своих состояния. Совпал с самим собой и смотрел прямо в глаза неподвижного, вращавшегося со страшной силой лица старика. Оно было изрезано глубокими, почти прораставшими до той самой предельной черноты, морщинами. Только неимоверная центростремительная сила при страшном вращении удерживала в конкретном и компактном единстве эти продольно разрезанные пласты лица. В другой момент, чуть ослабни внутреннее сдерживающее напряжение, они с дикой скоростью разлетелись бы в разные стороны как металлические свистящие лопасти, срезая немалые стволы окружавших деревьев. Но, собранные и удерживаемые вместе, они излучали лишь небольшой остаток энергии, почти целиком употребленной на удерживание их. Однако и того хватало. Жар был нестерпимый. Но и какой-то липкий, охватывающий и неотпускающий. Ренат слышал подхихикивание старика.

– Эх-хе-хе-хи, – ласково покряхтывал он.

Мелкие капельки пота или плазмы разлетались веером в разные стороны и тут же гасли, каждая образуя беловатое облачко абсорбированной и испарившейся влажности. Многие перегретые капли так и оставались висеть в воздухе плотными, тяжелыми свинцовыми шариками. Почти сгущениями сверхматерии – их неимоверная плотность ощущалась физически. Весь окрестный воздух на уровне до трех метров от земли был усеян этими, сопутствующими и сопровождавшими движение большого кокона, белыми вращающимися облачками и черными микроскопическими сгущениями.

Ренат согласно кивнул в ответ. Старичка это удовлетворило. Он радостно заморгал и начал стремительно удаляться по дороге прямо от Рената. В какие-то секунды от всего вихреобразного движения не осталось и следа. Ренат с трудом вернулся в избу и свалился в горячке.

Следующие дни Ренат провалялся в постели. В доме стоял постоянный тяжелый полусумрак и густая влажность. Ренат слышал скрип половиц и тяжелое метание Марты по дому. Она была раздражена. Иногда что-то тяжелое чугунное сыпалось на пол. Марта неприятно ругалась. Ренат не мог удержать ни единой мысли. Хотя бы на секунду. На долю секунды. Все с дикой скоростью уносилось в какую-то непомерную даль и одновременно закручивалось, становясь маленькой пылающей точкой в огромном удалении, но своей тяжестью наваливающейся на Рената тут и здесь. Его самого закручивало прямо-таки до разрыва всех мышц, суставов и аорт. Он почти кричал от боли и, на свое спасение, терял сознание. Приходя в себя, снова слышал недовольное, но терпеливое кряхтение Марты. Кто-то приходил.

– Вечно у него все не как у людей, – произносил измученный Мартин голос. И тут же хлопотливо: – Надо тряпку сменить. Минуту назад положила, а уже почти сжег всю. – Убегала, топая, и возвращалась с холодным, бросающим в дрожь смоченным полотенцем.

Ренат брал себе в ум эту Мартину фразу, тяжело ворочал ее, как огромную чугунную материализованную оглоблю. Она никуда не вмещалась. Опять его начинало закручивать по часовой стрелке. В то же самое время по-петушиному вытянутая шея вместе с головой вдоль узкого ускользающего желоба закручивалась против часовой стрелки. Так вот расслаиваясь, он скользил какое-то время, пока опять не терял нити слежения и пребывания в этом мире. Вверху на трудно определяемой высоте и в трудно определяемом направлении промелькивали какие-то вытянутые вдоль вектора своего движения целенаправленные фигуры. Они переговаривались, но понять Ренат ничего не мог. Только разбирал отдельные «скорее» и «холм». И стремительно уносились прочь по касательной огромного вздувшегося внутри Рената напряженного пространства.

Потом, придя в себя, ощущал прохладные прикосновения многих уклончивых рук. Хотя, почему многих – четырех. Сестры омывали его, попутно касаясь своей гладкой прохладной кожей. Затем раздевались. Сваливали тонкую одежду невысокой горкой около его кровати. Приподнимали толстое одеяло и бросались в жар пылающей Ренатовой пещеры. Его опять охватывала крупная, прямо лошадиная дрожь от прикосновения к истончавшей и мучительно чувствительной коже их матовой мягкой прохлады. Он даже будто бы бросался бежать. Они прижимали его к себе, оплетали ногами и руками. Он бился, бился и стихал.

– Ну, Ренатик, Ренатик! – шептали они прямо в его уши. – Ну, потерпи, – прохладные ладони покрывали его пылающий лоб, медленно умеряя полыхание. Сестры изредка высовывали руки из-под одеяла, стряхивая на пол сгустки жара. Они виделись как большие золотые шары, наподобие крупных астр. Влажный воздух вскипал белыми клубами пара и по тонким линиям еле ощущаемых сквознячков устремлялся в щели неплотного строения наружу.

– Вот и хорошо. Вот и хорошо, – как заклинания шептали два серебристых голоса. Ему, действительно, становилось лучше. Сестры плотнее прижались к Ренату и разом замерли. И, как показалось, просочились внутрь.

– Мы пошли, – прошептали они, выскальзывая из-под одеяла.

Он заснул и проспал примерно двое суток. Когда открыл глаза, было светло и прохладно. Он попытался приподняться, но тут же обессиленный рухнул на подушку. Подождал, подготовился и медленно поднялся на локтях. Голова кружилась. Слабость тяжелой прохладной водой налила все его тело. Изба была пуста, но чисто прибрана.

– Марта, – позвал он. Никто не откликнулся.

Снова уснул. Под вечер уже в достаточно густых сумерках в избу вошла плотная женская фигура. Застыла посреди комнаты и смутно темнела на фоне слабо освещенного окна. Ренат следил за ней. Она не обращала на него внимания. Тяжело ступая по скрипящим половицам, бродила из угла в угол, будто отыскивая что-то или приглядывая за чем-то.

– Марта, – позвал Ренат. Никто не отозвался. Застыв в темном непроглядываемом углу, словно о чем-то тяжело задумавшись или решая что-то непомерно важное, неразрешимое, она качалась из стороны в сторону. Затем вышла. Ренат снова заснул.

Наутро, открыв глаза, он увидел уже Марту, сидящую за столом.

– Кто это был? – спросил Ренат.

– Ты о ком?

– Какая-то баба тут бродила.

– Откуда мне знать, какие бабы ходят к тебе в мое отсутствие, – отвечала она с неким шутливым неудовольствием.

– А сестры?

– Понятно. Тебе только сестер не хватает. Тебе их вечно не хватает. – Она шумно встала из-за стола, взяла тарелку и вышла на крыльцо. Послышалось позвякивание рукомойника, прикрепленного к наружной стенке крыльца. Ренат лежал, глядя в потолок, пытаясь припомнить. Но мысли мгновенно ускальзывали от него. Правда, теперь нисколько не вовлекая его в свое стремительное улетание.

Ренат поглядывал на бессмысленные часы. Он стал даже сомневаться – а было ли? Действительно ли в пустынной лаборатории он так долго и мучительно разговаривал с Николаем? Подымавшаяся за спиной вода достигла почти уровня гранитного ограждения. Под легкими налетаниями ветра она мелкими извилистыми струйками перехлестывала парапет и проливалась на тротуар. Матерчатая куртка на спине, в которой Ренат стоял, прижавшись к парапету, уже промокла. Промокли и ботинки. Надо было уходить. Но в то же самое время уходить было нельзя. И он не уходил.

На том и завершилось.

Т

Какая-то пропущенная глава ближе к началу какого-нибудь повествования

Рассказывали про Рената разное. Хотя кто мог что-либо с уверенностью утверждать? Рассказывали ведь с его же собственных недостоверных слов. Перевирая и переделывая. Передавали другим, которые, в свою очередь, переваривали и перевирали, адресуя следующим. Ну, как оно и бывает. Вы же лучше меня знаете. Но и правда, что при достаточно длинном ряде последовательных перестановок, в соответствии с пресловутой теорией вероятности могущих происходить в обоих направлениях, половина из всего перевранного или упущенного являлась как бы исправлением и восстановлением. И выходила в результате вроде бы даже и абсолютная неприкрытая правда, выстроенная эдаким обратным ходом. Выстраивалась на удивление истинная картина происходившего. Но это в неулавливаемом ряду последований, выходящих за пределы слабой человеческой жизни.

А так-то, конечно, народ, подлец, врет в самых непредсказуемых направлениях, пренебрегая простейшими и неинтересными. Диву можно даваться, в какие неведомые и непредставимые дали улетает мысль и воображение свидетелей. Вот вроде бы только что никого не было, ан нет, уже первый попавшийся и утверждает:

– Я шел там, по меже. Вон, там, видишь? Нет, нет, правее. Ага, вон там. А они тут, – возбужденно тараторит сморщенный, какой-то даже перекрученный мужичонко в кое-как заправленной в повытертые брюки рубашке немаркого цвета. Когда открывает рот, от него приятно потягивает спиртовой составляющей в общем-то невинного, почти стерилизованного дыхания. – Гляжу, летит.

– Что летит?

– А хуй его знает.

– Может, и не летит, а? – допытывается другой, въедливый расспрашивающий с прыгающей во рту сигаретой «Мальборо».

– Может, и не летит, – тут же соглашается ничуть не расстроившийся мужичок. – Точно, не летит. – И уходит, оглядываясь. Как-то так криво убредает вроде бы в сторону, а на самом деле по наичистейшей прямой. Все так и было.

Мать его мало кто видел. Из поздних городских друзей и знакомых Рената ее попросту никто и не встречал. Так-то, конечно, знали, и даже многие. Отца же у Рената вообще не было. Бывает. Такое неоднократно, не единожды засвидетельствовано преданием, наукой и простым человеческим опытом. Правда, если быть окончательно точным, отец у него был. Даже два. И такое бывает. И такое засвидетельствовано. Отец его был немец. В то же самое время вроде бы и еврей, схороненный сердобольной Ренатовой матерью у себя в подвале маленького деревенского покосившегося домика во время немецкой оккупации. Во время Второй мировой, о которой ныне мало кто и помнит. Все повымерли. Один я и остался.

Так вот, касательно предполагаемого отца Рената. Вернее, одного из них. По ночам небритый, по-нехорошему бледный и болезненно припухший, морщась при слабом вечернем свете даже на малый огарочек свечи, после круглосуточной многомесячной подвальной тьмы, по условному стуку сверху он открывал тяжелую, разбухшую от влажности или, наоборот, рассохшуюся, трудно поддающуюся крышку подпола и вылезал подрагивающий и дурнопахнущий. Хозяйка оглядывала его жалостливым и несколько брезгливым взглядом. Брезгливость, возможно, была связана с национальностью ее гостя-пленника, по причине всем известного бытового неприятия чуждо-национального проявления в любом автохтонном населении. Однако же вот, сохраняла. Даже в возможный ущерб самой себе. То есть, попросту, с прямой опасностью для собственной жизни. И в том нет парадокса – обычный жизненный расклад. Несмотря на упомянутую брезгливость, она изредка вполне спокойно дозволяла ему удовлетворять накопившийся половой голод. Но нечасто. Нечасто. Голод, естественно, был – куда ж он денется-то? Но и слабость была неимоверная. Подавленность и уныние. Апатия, не способствующая половой энергии и страсти.

Он быстро и жадно съедал какое-то остатнее варево военного некулинарного времени, воровато и с оглядыванием подставляемое ему спасительницей. Давясь, проглатывал заключительную небольшую корочку черного хлеба. Как кошка, запивал спасительным молоком от оставшейся, чудом выжившей в эти времена, губительные для всего живого и движущегося, некрупной, но добросовестной коровы. Иногда быстрыми и кошачьими же укороченными движениями бледных припухших рук ополаскивал себя из алюминиевого тазика, тускло поблескивавшего в полутьме, принесенного одетой в ворох немыслимых одеяний хозяйкой. Она не отворачивалась, когда он скидывал с себя тряпье и оставался в непривлекательной тощей наготе. Ему было холодно. Он мелко-мелко подрагивал. Зрелище было не из приятных. Впрочем, нынче ему было холодно и в теплую сухую июльскую ночь. Передергиваемый дрожью, он с отвращением ополаскивал свое, нечувствительное уже и к собственным касаниям, тело. Неведомо чем обтирался и натягивал назад жесткие, не напоминавшие человеческую одежду тряпки. Воду хозяйка выплескивала тут же на пол. Пересохшие доски быстро и жадно впитывали немногую влагу. Уходила. Он оставался. Медлил, медлил и уползал к себе. В последнее время он даже с некой тоской и по крайней надобности выползал наружу. Сотворив необходимое и удовлетворив самые неизбежные потребности, тут же уползал в спасительное и отвратительно-родное пещероподобное укрытие.

Постой добродушного немолодого немецкого офицера оказался спасительным для нашей хозяйки в то беззаконное и губительное время. Он спас и ее единственную кормилицу – корову, которой были живы и сама хозяйка, и ее тайный содержант. Подвальный житель со слезящимися глазами опрокидывал вверх дном плошку, допивая молоко. Ему мучительно, до крупных невзрослых слез возвращалось детство в маленьком южном поселении. Милый уютный городок, откуда он в поисках неведомой артистической жизни и блистательной карьеры бросился в послереволюционную перебудораженную столицу. Правда, нынче, в качестве подвального жителя, сырого и мрачного земляного червя, он был, может быть, единственный спасшийся из всего их небольшого шумного, говорившего на странной смеси пяти-шести языков, городка, прямо с самого начала войны подпавшего под немцев. Почти все были если не евреи, то с губительной для нынешнего времени примесью всевозможных обременительных кровей.

Сколько у него было братьев и сестер? Он уж толком и не помнил – пять? Шесть? Господи, какое сейчас это имело значение? Да и не видел он их давно. С тех пор как помчался в обольстительную столицу. Если и припоминал, то как-то брезгливо и пренебрежительно, отмечая про себя их классовую и культурную отсталость. Правда, как сейчас ему представилось, вроде бы две его сестры каким-то образом добрались до Америки. Но о том не стоило говорить. Даже поминать. Да и где Америка, где он? В общем, до сей поры неожиданного и сочувственного воспоминания об оставшихся родственниках, об их возможной ужасной гибели, или же возможном чудесном спасении, они как бы даже и не существовали в его жизни. И родители. А что родители? Он их так же оставил, как всех остальных. Как и все остальное. Как и всю их бессмысленную, на его тогдашний взгляд, не стоящую внимания и сожаления, да и просто ничего не стоящую, мелкую и не освещенную высокими идеями жизнь.

Однажды совершенно неожиданно у него дома объявилась сестра. Это было давно. Еще в пору его глубоко осмысленной, энергичной и много обещавшей жизни. В пору его славы и возможного по тем временам достатка. И вот она неожиданно объявилась. Самая младшая. Она так изменилась, что он и не признал поначалу. Открыл дверь и не узнал. Она же признала его сразу. Назвала по имени. Быстро, оглядываясь, проскользнула по коридору, вошла в его комнату, аккуратно притворила дверь, села и застыла в некой позе вечной безнадежности. Он не то что с неприязнью, но с явной отчужденностью оглядывал ее. Одета она была вполне по-деревенски. Худа неимоверно. Смесь украинского говора и еврейских интонаций утомляла его.

Всю ночь она рассказывала ему что-то уж и вовсе несусветное. Тогда было еще вполне удачливое его время. Время солидарности с властями и возможности как-то приспособлять к доминирующей идеологии собственную художественную практику. Жизнь и обстоятельства благоволили ему. И вот сидя за столом, откинувшись на спинку скрипящего стула, он слушал сестру. Ее рассказ был запределен, даже на фоне того, как точно было сказано, далеко не вегетарианского времени. Она рассказывала недавнюю историю своего недолгого учительствования в достаточно богатом украинском селении. Бывшем богатом. И вот – размеренно и даже безразлично повествовала она – наступил голод. Страшный голод. Всеобщий и неодолимый. Он слышал об этом. Сведения достигали столицы. Создавались и функционировали комитеты помощи, спасения и благотворительности. Он тоже состоял в некоторых из них. Какая-то энергичная, суетливая и несколько даже озлобленная деятельность.

И вот теперь сестра сидела рядом, в неотменяемой близости, и с невыразимой жестокостью рассказывала и рассказывала. Все припомнить было невозможно. Но одна история запала в память. Как-то, собрав оставшихся малолетних учеников, она поплелась к дому одного из них, справиться у родителей о причине его отсутствия. Хотя, конечно, какая могла быть уж такая неведомая причина? Причина была одна, общая, неотменяемая. От многонедельного голода все находились в достаточно сумеречном состоянии духа и сознания. Голова звенела. Подернута некой дымкой невосприимчивости, невозможности отделить, отшелушить реальное от нереального. Все было нереально. И, соответственно, реально.

Вместе со своей группой она подошла к вышеупомянутому дому и у ворот встретила мамашу отсутствующего ребеночка. Та стояла тощая, почерневшая, с ведром в длиннющей худой руке, прорезанной вдоль почти насквозь жесткими длинными жилами.

– А где Васек? – обратилась к ней учительница.

– Васек? – переспросила женщина. – Вот Васек, – она отдернула серую тряпку, покрывавшую ведро, и взглядом указала на содержимое. Учительница пригляделась и увидела большие куски свежепоблескивающего мяса. Дети тоже заглянули в ведро.

Он не стал расспрашивать сестру, как она перенесла это – упала в обморок? Закричала? Бросилась бежать? Скорее всего, просто тупо посмотрела, повернулась и, собрав оставшихся, поплелась назад в школу. Да, все на белом свете преодолимо и почти необязательно. Кроме, как говорил Кант, звездного неба над нами и нравственного закона внутри нас. Да и они, как показывает человеческий опыт, тоже, тоже преодолимы и необязательны. Во всяком случае, тогда он понял, просто ощутил всем своим существом в такой вот непосредственной данности. Потом, конечно, впечатление померкло. Ослабло. Но осталось на всю жизнь. Изредка, при всевозможных жизненных катаклизмах, все это вдруг выплывало в немыслимой своей яркости и прямо-таки безумной красочности. Все-таки он был натурой художественной, глубоко впечатлительной. Мясо сверкало, переливалось скользковатым глянцем, вспыхивало пурпуром и сизыми отблесками. Это происходило редко. Редко. А сестра точно так же, как проникла в столицу непостижимым образом сквозь многочисленные суровые вооруженные до зубов кордоны, так и исчезла на следующий день. Прямо-таки испарилась. Правда, сейчас его уже ничто не удивляло и ничто не казалось невозможным.

В редкие дни отсутствия немецкого постояльца, крадучись, пригибаясь, чтобы не быть увиденным из-за плетня даже редкими уцелевшими соседями, он тайком пробирался в осенний сыроватый сад за домом и смотрел на расплывающиеся от слез звезды. Узнавал знакомые с детства по рассказам отца и всякого рода атласам. Ему становилось еще горше, и он заливался горючими-горючими слезами. Хотя это только условно можно было назвать слезами. Да к тому же – горючими. Слез почти не было. Повысохли. Становилось не то чтобы легче, но и не тяжелее. Попривык. Человек ведь на удивление приспосабливающееся существо, способное соорудить жизненную рутину, культурную паутину, так сказать, даже над разверстой и обжигающей бытийной пропастью. Важно, чтобы перемены происходили медленно. Обволакивающе постепенно. Постепенность важна. Медленно, шаг за шагом врастаешь в новый быт, который раньше и бытом-то мог с трудом быть назван. День за днем утрачиваешь реальную память об ином. Попутно и постепенно уходят также и прошлые, как бы иноприродные уже и не приспосабливаемые к новым обстоятельствам понятия о правильности и неправильности, порядочности, добре и зле. Губительная, она же и спасительная, рутина становится нормой. Ведь вот, если показать человеку камень и сказать, что именно от него он произошел, – кто же поверит? Кто же одушевится этой идеей? Но если постепенно, медленно так. Сначала, скажем, камень рассыпался на кусочки. Затем в песочек перетерся. Потом чуть расплавился. Следом какие-то из него сложные химические образования образовались. Потом молекулы. Потом микробы какие-нибудь. Ну, потом, ясно, крупные всякие бактерии. Червяки, жучки, паучки разные. Крупные насекомые и бабочки. Ящерицы уже. Ящеры, крокодилы, динозавры. Потом мыши и крысы всевозможные. Множество разнообразных тварей. И среди них – наши родные обезьяны. Вот мы и достигли финальной точки. Вернее, предфинальной. Тут уже, понятно, несложно представить, как и человек в этом длинном ряду последовательностей и наследований возник, обнаружился. Ну, представить можно, конечно, лишь тем, кто готов это представить и в это поверить. А неверящих ведь ничем не убедишь. А и не надо. Наша задача просто представить некий рутинный механизм, облегчающий человеку приспособление к порой абсолютно неприспособляемым обстоятельствам и идеям. В смысле, постепенно, постепенно! Медленно! Ненастойчиво! Мягко надо! И все само произойдет. Само к себе приведет. Само себя незыблемо в центральном месте утвердит. Если утвердит.

Сокрушался и плакал он теперь гораздо реже. Практически и не плакал вовсе. Все больше осмысленно и дотошно, почти что с математико-акустической или даже баллистической точностью просчитывал свои передвижения, наружные шаги и прочие звуки, вычисляя по ним расстояние и определяя свои передвижения. Выползания на свет Божий. Правда, ночной и уже полностью лишенный солнечного света. Так – один высший умопостигаемый свет.

Припоминал, как там, в его городке, в пору благостного и уже недостоверного детства, в художественном училище дородный, плохо выбритый и приятно попахивающий чем-то беспримесно спиртным преподаватель проводил пухлой, приятно проминающейся ладонью по его голове против взъерошенных жестких волос и говорил:

– Посмотри, у тебя же плечо из лопатки вываливается, – деликатно прикрывал мягкой ласковой ручкой ароматный рот и не глядя тыкал округлыми пальцами в перепачканный углем или сангиной рисунок. Естественно, все там было на профессиональный академический взгляд не прилажено и не пристроено. Никакие лопатки не вставлялись ни в никакие ключицы. Руки – в плечи. Ноги в таз. А зачем? По нынешним разнузданным временам вообще ничего такого и в помине давно уже не существует. А тогда все-таки, худо ли, бедно ли, царили общеутвержденные и общеоговоренные правила построения художественных произведений и воспроизведения натуры.

– Я так и хотел! – глаза худого остролицего носатого ученика от нервного преизбытка наполнялись крупными слезами.

Преподаватель понимающе улыбался, кашлял в сторону, опять нежно прикрывая пальцами рот. На одном из них вспыхивал камень, оправленный в какое-то причудливое золотое плетение. Снова проводил по волосам своего любимца невесомой ладонью и отходил. Времена тогда были, даже в провинции, если и не авангардные, то уж предреволюционные, точно. Чуть позднее, в достаточно осмысленном для всякого художества возрасте, под давлением небольшой местной передовой окружающей артистической среды и культурной общественности он быстро перешел от всяких там лопаток и предплечий к непредставимым в их провинциальных местах геометрическим фигурам. Продвинутый был. Ему говорили комплименты. Всякий раз от нервности он стремительно отворачивался и глаза наполнялись слезами. Он терял дар речи. Быстро и невнятно бормотал. Отходил в сторону, проговаривая что-то вроде:

– Это не то, это не то!

– Что ты, старик! Здорово. Ты, старик, гений, – не обращая внимания на его заикания, возражали доброжелатели и поклонники, воспринимая художническое бормотание если не кокетством, то просто недопониманием, безумием и идиотизмом гения. Случаи понятные и всем известные.

– Нет, нет, не то, – он яростно отталкивал в сторону свое «гениальное» произведение и отбегал, чтобы не выдать предательских слез простого нервного перенапряжения, вдруг прямо вываливавшихся из его широко раскрытых глаз. В углу он быстро-быстро моргал. Слезы слетали с длинных, черных, детских еще ресниц. Остатние смахивал ладонью и возвращался к понимающе усмехающимся приятелям. В общем, нервный был. Натура, повторимся, художественная, тонко чувствующая и глубоко переживающая.

Изредка в саду раздавался какой-нибудь, невнятный ему, потомственному городскому жителю, шорох. Он инстинктивно бросался к крыльцу. Хотя кому в ночи шуршать-то, кроме таких же, как и он, ночных испуганных тварей – хорьков, лисиц да крыс-мышей. Немецких патрулей давно уже здесь не хаживало. Партизан не слыхивали. Деревня была спокойная. Будто даже и не война вокруг. Хотя, конечно, для него все выглядело иначе.

Глядел он прямо и даже как-то бессмысленно, мало чего различая сверкающими совсем другой влагой красноватыми глазами. Иногда ему казалось, что одежда его начинала светиться – не от гнилости ли? Он ощупывал себя. Мятый пиджак и обвисшие брюки были сыроваты, но далеки от тления и разложения.

Звуки почти полностью отсутствовали в окружающей его бессветной жизни. В ночной, не то чтобы опасной, но неверной тьме мало кто выползал на заоградную сельскую улицу. Электричества не было. При первых же признаках подступающих сумерек в зимние дни все стремительно распределялись парами и непарами по промерзшим постелям в нетопленных домах. Парам, понятно, потеплее. Да редко где сохранилось более чем по одному обитателю на избу. Убили, расстреляли. Сами вымерли. Время было вовсе не для жизни и не для живых. Немцы запрещали углубляться далеко в лес по дрова. Рубили что поближе. Да уж все и вырубили. Так что распределялись всем сохранившимся деревенским вымороженным населением по постелям, навалив сверху ворохи сохранившегося тухловатого и гниловатого тряпья. Такие были времена.

Он несколько расслаблялся. На глухой трагический шепот хозяйки, призывавшей возвратиться в безопасное убежище, вдруг чувствовал, что не может пошевелить ни пальцем. Словно кто-то, глядя прямо в его широко раскрытые глаза, залил в них непомерную дозу транквилизаторов. Словно загипнотизировал его, оставив ясным и отдельно саможивущим сознание, лишив все члены какой-либо возможности движения. Это было странно. Сладко и мучительно одновременно. Он вспоминал истории из своего детства. Отец рассказывал ему подобные случаи из жизни каких-то исследователей далекой, таинственной и пугающей Амазонки. Отец перед сном приходил к нему в спальню. Садился на маленькую постель, немалым весом своего крупного тела продавливая пластичную металлическую пружину почти до пола. Большой ладонью, покрывавшей почти всю его черную головку, гладил мальчика по жестким волосам, поправлял одеяло. И начинал рассказ. В дальнем углу светилась маленькая свечечка, взятая в удлиненную, формы уточки, стеклянную трубочку. Небольшой язычок пламени стоял ровно и не колебался. Отец рассказывал. Рассказывал, как плыли по далекой и исполненной всяких чудес и ужасов реке. И обнаружили вдруг старого индейца, сидевшего неподвижно на берегу, опутанного лианами и не могущего пошевелиться. Замерев, но не прижимаясь к отцу, даже отклонившись от него, отодвинувшись на некое безопасное расстояние, словно от поминаемого в отцовском повествовании колдуна или гипнотизирующего змея, мальчик ясно, в каких-то даже гиперболизированно ярких красках и ослепительном нечеловеческом освещении представлял, как отец подходит к индейцу.

– Что с тобой? – произносил отец зловещим шепотом, наслаждаясь производимым впечатлением. Приближаясь, почти нависал над сыном крупной головой с гладко расчесанными волосами и ослепительно ассирийской черной бородой. – Я не могу пошевелиться, – отвечает индеец на индейском языке. Его все и сразу понимают. И мальчик тоже. – Змей смотрит на меня. – Я не могу пошевелить и пальцем. Все тело словно заледенело. – Отец еще больше понижал голос. Почти до полнейшей неслышимости. Приближал лицо к сыну, щекоча нежную кожицу его побледневших щек жесткими кудряшками металлической иссиня-черной бороды. Сын делал заметное движение назад и упирался голенькой спинкой в прохладную неровную оштукатуренную стену. Вздрагивал. Инстинктивно отпрянывал. Но под давлением внешних обстоятельств снова плотно прижимался к ней остренькими лопатками, невероятными усилиями одолевая холод и мгновенную дрожь. Так и замирал.

После громких успехов, славы, даже немалых начальственных постов и обретенных убедительных интонаций, в глубине своей по-прежнему оставаясь неуверенным, с теми же не изживаемыми до конца несколько виноватыми манерами и голосом, независимо от его воли выдававшими его, он в результате не оправдал многих надежд, возлагавшихся на него радикальным художественным окружением. Да и им самим. Увы. Чтобы преодолеть это, он иногда истерически форсировал свои поступки, голос, решения, что выглядело неоправданно жестоко даже на фоне вполне жесткого и немилосердного времени. Многие его за то, естественно, недолюбливали. Были исполнены искренней и неодолимой неприязни. Да у кого из нас нет недоброжелателей-завистников?! Но в общем-то не пристроен по большому счету, не притерт был он к своему времени. А пришли другие времена. Совсем иные. И другие люди. Некоторые свои прошлые руководящие поступки и решения ныне он вспоминал с томительным стыдом, так как вел себя в те, удачные для себя времена не совсем удачно. Не совсем, если можно так выразиться, корректно. Но времена были такие. Для него хоть и удачные, но в общей сумме всех судеб всех обитателей страны, поделенной на их количество, выходили все-таки с отрицательным знаком.

– Послушай, – однажды спросил Александр Константинович Рената, в его бытность еще студентом Литинститута им. А.М. Горького, – у тебя в роду не было ли кого, связанного с искусством?

– Вроде бы нет, – задумался Ренат. – Мать в деревне всю жизнь.

Ренат говорил с Александром Константиновичем легко и открыто. Порядочный срок их знакомства и общения придал разговорам интонацию спокойной доверительности. Но определенной черты они все-таки не переступали. Ренат инстинктивно, Александр Константинович же вполне сознательно, всякий раз суживая в улыбке глаза, словно чуть-чуть насмехаясь над Ренатом и отдаляясь от него.

– Метафизическая интуиция – она ведь как нить, не обрывается. Она как сквозь иголочное ушко, через поколения от одного к другому переходит. Она тонка и прихотлива. Миллиметр в сторону – уже черт-те что! – Александр Константинович с некоторой меланхолической печалью взглянул на Рената. – Хотя, конечно, для точной выстроенности иерархической структуры и ее осмысленной функциональности требуется вполне определенное и, главное, точное осознание сего аристократического наследования. И через то – абсолютной ясности и определенности. Полнейшей вменяемости.

Все это было сложно для Рената. Он замялся и не знал, что ответить. Александр Константинович легко положил руку на жестковатое плечо Рената. Тот не отстранился. Александр Константинович некоторое время внимательно и даже как-то озабоченно смотрел Ренату в глаза, не снимая руку с плеча. Словно посредством этого неминуемого взгляда, как нематериального транспортного средства, хотел переправить в своего юного друга тяжелое и тоже, естественно, нематериальное содержание. Повременив, мягко снял руку с плеча.

И Ренат уходил.

Постепенно слезы перестали мгновенно и обескураживающе проступать всякий раз при столкновении с внешними обстоятельствами. Они, как он любил говорить, провалились, пролились внутрь, где их скопились черные жгучие озера, сжигавшие все внутренности и выходившие наружу чистым, как на абсолютном спирту, ровным духовным горением. Свечением неким. Друзья соглашались. Отмечали, что это очень красивый и, главное, достоверный образ. Сквозь внешнюю оборонительную наросшую коросту боль выходила наружу необыкновенными всплесками в живописи. Краски на полотнах пылали не открыто и буйно, но потаенно и страстно, как подземное горение неутолимого и неодолимого торфяника, могущего полыхать и без доступа кислорода. Изображал он теперь на картинах нехитрые сюжеты нехитрой, нефиксированной жизни. Какие-то фигуры, букеты и пейзажи в окружении этого всеобщего и необжигающего внутреннего полыхания. Но где же было по тем временам подобное выставлять и показывать?

Да, подпольная жизнь его началась задолго до этого вот реального деревенского подвала. Сначала его, как водится, отовсюду повыгнали. Со всех начальственных постов. Изо всех советских привилегированных организаций. Собрались какие-то официальные собрания, где старые знакомые и соратники по тем самым делам и идеям, за которые и осуждали, выперли его со всех занимаемых постов. Поисключали. Сняли. Вывели из состава тех же самых президиумов, комитетов, комиссий, органов и союзов, куда в свое время с таким искренним восторгом и энтузиазмом избирали, принимали, кооптировали и вводили. Потом уже, понятно, повыгнали и их самих. Потом и следующих. Потом уже и вовсе.

Стали ходить по мастерским и квартирам, проверяя, кто чем там занимается. Что изображают себе укрытые и злонамеренные на тайных и приватных полотнах и картинах в часы коварного и неуследимого уединения. Он в жалкое свое во спасение изобрел нехитрую хитрость. Поставил посреди крохотной мастерской на мольберте как бы неоконченный, вечно неоконченный портрет Ленина. Вечно в «трудной, мучительной, творческой работе» (как с преизбыточной как бы искренностью и пафосом он объяснял очередной комиссии). Над которым он вроде бы неусыпно и деятельно трудится. Все остальное же, компрометирующее, запрятывал в глубину под топчан. Комиссия входила и подозрительно оглядывалась. Персонаж был подозрительный и с плохой биографией. Инстинктивно останавливались, не приближаясь. Выдерживая как бы точное расстояние. Оглядывались. Внешне придраться было не к чему. Пока не к чему. Да ведь реальных причин и поводов никто и не искал. Доставало самого подозрительного вида и той самой сомнительной биографии.

– Тааак, – начинал начальствующий, вперяясь в портрет и моментально отходя от него, задирая голову к потолку, к верхнему бордюру вдоль голых облезлых стен. Демонстративно заглядывал под топчан, но до реального обыска все-таки пока не опускаясь. Выпрямлялся. Переводил дыхание. Сжатое в полной дебелой груди стенокардией и высоким давлением сердце гулко билось и наливало лицо бордовым цветом. Оглядывая молчащих коллег и опуская глаза к кончикам своих нечищеных ботинок, продолжал: – Что еще у нас?

Художник молчал. Все молчали. За окном пролетала огромная черная птица. Поворачивала голову в их сторону. Застывала в воздухе, всматриваясь в глубину помещения. Находящиеся в комнате, в свою очередь, поворачивали к ней настороженные лица. Некоторое время глядели друг на друга, пока ворона не исчезала за очерченной рамой окна. Немного помолчав, комиссия возвращалась к действительности.

– Помнится, и в прошлый раз этот портрет был. А? – продолжал председатель.

– Да, да. А как быстро сделаешь? – Никак невозможно! – художник вглядывался в лицо председателя, пытаясь высмотреть там свою судьбу. – Задача творческая, нелегкая. Образ сложный. Все время поиск, находки, ошибки, – нес он всеми понимаемую и как бы принимаемую чушь. – Да и нездоров я. Трудно мне, – пытался художник нажать на чувствительные струнки этих каких-никаких, все-таки человеческих существ. И вправду, все уже были немолоды и обременены всякого рода возрастными недугами. Последнее воспринималось с большим пониманием. Сочувственно кивали, оглядываясь на председателя. Когда же художник опять принимался за свои якобы творческие муки, все недовольно воротили носы. Но слушали. Слушали. Вопрос – принимали, прощали ли? Кому попускали, кому и нет.

– Ведь задача грандиозная, – продолжал нести ненужную околесицу художник. – Образ ведь размера:

– У кого есть замечания, – досадливо прерывал его начальник. – Замечаний не было. – Идем дальше. Сколько еще мастерских? – никто ему не отвечал. Покидали помещение.

Художник долго прислушивался к исчезающим голосам и шаркающим ногам. Сердце сдавливало и болело. Рушился прямо на ближайший стул, расположенный как раз возле у провально-спасительной картины. Сидел, ничего не ощущая и не воспринимая.

Где-то через полчаса раздался негромкий стук в дверь. Словно кто-то скребся. Художник вздрогнул. Привстал, быстро и опасливо обежал глазами пустынную мастерскую. Медленно приблизился к двери.

– Это я, Петр, – различил он шепот одного из членов комиссии, своего старого-старинного, еще со времен детства в мелком провинциальном городишке знакомого. Отворил дверь, впустил приятеля, огляделся и тихо, но плотно притворил за ним. Тот торопливо начал сразу от двери:

– Ты бы лучше убрал это, – не глядя, махнул рукой в сторону упомянутого сакрального объекта. – А то и из-за него неприятности будут. Сейчас так не пишут. В общем, лучше убери. Наши-то еще ничего. То есть… ну, понимаешь. А придет кто посторонний: Лучше убери.

– А что же я должен поставить на это место? – в смятении залепетал художник.

– Ну, не знаю. Сам придумай. Спортивный праздник какой-нибудь. Или колхозный.

– Спортивный: Колхозный? – художник медленно, но в то же время и стремительно осваивался с этой идеей. – Где-нибудь на Востоке. В Киргизии например, – несколько даже просительно и вопросительно взглядывал он на приятеля.

– Не знаю, не знаю. – Петр, не глядя в лицо старому знакомцу, протянул руку. Потом, отстранив, приоткрыл дверь, протиснулся в щель и исчез.

Так закончилась его лениниана. И почти тут же началась война.

Она его застала в мало кому ведомой деревне, в которой он оказался после своей бурно-удачливо-неудачливой жизни. И здесь его поразил один местный умелец. Только в нынешнем своем состоянии художник смог понять, осмыслить сильный, почти пророческий смысл его неординарного поступка. Тогда же, попутно отмеченной дикости и несообразности произошедшего, художника поразил профессионализм произведенного действа. И вправду, умение, знание, профессионализм поражают в любом, даже самом отвратительном, мерзком поступке и произведении. Он как бы парит, воспаряет неким таким самоотдельным существованием над невозможно пакостным нравственно-эстетическим содержанием.

Местный невзрачный слабомощный мужичонка поздним осенним днем, хитроумно все рассчитав и изящно соорудив, созвал невеликую местную общественность. Серьезно и удовлетворенно оглядев всех, лег во гроб, помещенный в сырую, им самим же предварительно выкопанную могильную яму. Затем каким-то невероятным способом произвел захлопывание крышки с последующим засыпанием, обрушиванием поверх себя огромного холма подготовленной для сего мокрой, тяжелой, черно-сизой земли. Произошло осмысленное и неотвратимое самозахоронение. Местное население сосредоточенно и молчаливо наблюдало за процессом, издав лишь слабый звук удивления в самом конце этого, если выразиться по-современному, выразительного перформанса. Постояли и разошлись. Художник не отважился спросить у кого-либо, что это все значит. И значит ли что-либо? Хотя, конечно, все что-нибудь да значит, помещенное в сильное искривляющее поле человеческой культуры.

О немце, находившемся наверху, на поверхности, он знал немного. Тот был для него мифической фигурой, живущей при дневном свете. Его верхнее положение поразительно совпадало с идеей величия и превосходства арийской расы над всякими там злодеями и недоумками, мельтешащими у подножья ее величия. Скрывающими свои подлые замыслы и коварство по всякого рода темным углам и сырым подпольям.

Видеть верхнего жителя художнику почти не доводилось. Однажды только, когда тот где-то задержался допоздна, а он, несколько утратив бдительность, приподнял крышку погреба, тут же успев неслышно и спасительно опустить ее назад, мельком сумел заметить проплывшую мимо подвыпившую громоздкую полноватую фигуру, весело бормотавшую себе что-то под нос, естественно, по-немецки. Достаточно понимая по-немецки, он смог разобрать что-то про киндер и гартен. В отличие от своих друзей-соратников-соперников-врагов-художников, он на короткое время в молодости попал как раз не в Париж, а в Берлин. На Савиньи Платц. Жил достаточно скупо и размеренно. Сиживал в кафе и пивных. Курил. Что-то читал и рассматривал. Посещал, понятно, выставки и музеи. А много чего удивительного можно было рассматривать и посещать в тогдашнем бурлящем и весьма продвинутом в области искусства и всяких авангардных штучек Берлине. Все было поразительно для провинциального юноши с самого дальнего южного края зашевелившейся России. Послевоенная Германия была удивительно свободна, что к тому же сочеталось с неотменяемыми и до сей поры неведомыми в России бытовыми удобствами. Правда, в то время и в России свободы было предостаточно. Особенно в сфере искусства и культуры. А вот с бытовыми удобствами – не очень. Не очень.

Достаточно выучившись языку, через некоторое время, к своему удовольствию, он вступал в споры и рассуждения со случайными встречными и знакомыми. Постепенно свел знакомство со многими видными фигурами тамошней художественной жизни. Молодым учеником или просто посетителем почтительно входил в мастерские мэтров Голубого всадника. Более всего на него произвел впечатление Явленский. Во внутреннем напряжении его портретов и лиц он чувствовал невероятное родство своим собственным представлениям о необходимом и достаточном явлении духа в его наружном осмыслении и оформлении. Достаточном и не большем. Без преизбыточной выразительности и буйности всяких там экспрессионистов. Но и не меньше, не как у расплывчатого Кандинского. Правда, женщине Явленского, Марианне Веревкиной, он почему-то не приглянулся. Суровая, она еще более мрачнела при его появлении. И даже выходила прочь. Ревновала ли? Вряд ли. Даже при всей своей продвинутости он по молодости лет и малой опытности ни в коей мере не мог составить соперничества ни ей, ни тем более самому метру. Гомосексуальных наклонностей у Явленского он не наблюдал. Да и сам был весьма далек от этого, хотя в тогдашней богемной атмосфере Берлина сие было весьма распространено. Даже обыденно. Даже вызывающе модно и немало способствовало в продвижении по нелегкой лестнице артистических успехов и достижений, а также неожиданных финансовых обретений. Может, проблема была в его еврейском происхождении? Хотя, тоже вряд ли.

Немец был высокий, в хорошем теле. Немолодой, но моложавый, с крохотной круглой головкой наверху. Служил по медицинской части. Непонятно, что он делал в этой глуши, где не стояли крупные части и не было ничего, более-менее напоминающего госпиталь. Непонятно. Он носил тоненькие золоченые очечки и, беспрерывно всему удивляясь, вскрикивал: – Майн гот! – По утрам любил кормить цыплят, подманивая к себе и успевая их, насмерть напуганных, погладить по мягкому беззащитному пушку.

Давно, еще в пору короткой дружбы двух великих народов и двух великих вождей, художник, отъехав от Москвы по каким-то мелким и жалковатым, но тогда уже единственно ему доступным художественным делам – что-то там оформлять, разрисовывать какие-то задники в каких-то там мелких местных клубах или уж в совсем удаленных, унесенных от смыслообразующего взгляда мировой столицы, неведомых среднеазиатских чайханах, – в одном городке он повстречал немецких специалистов. Они посещали некое военное производство, перенимая опыт российских умельцев, впоследствии им немало пригодившийся в противостоянии тем же самым незадачливым умельцам. Художник не вникал в специфику их миссии. Просто перекинулся с ними парой слов в заводской столовой, приятно их поразив своим произношением. При том и сам поразился не покинувшему его умению.

Нынешнего же верхнего германца он только мог представлять себе и представлять степень его местного могущества. Над головой он слышал топот сапог. Отдаленные утренние фырканья под позвякивающим умывальником на крыльце. Помимо воли самого сидевшего внизу, образ этот постепенно вырастал в видение некоего верхнего неодолимого властителя, почти насильно утверждая в слабо сопротивлявшейся душе представление о расе господ. Незаслуженных, по воле злого провидения – но господ. Марфа немного рассказывала про него. Нехотя. Говорила, что вежливый. Аккуратный. Выбритый. Бреется каждый день – вот так! Ботинки и сапоги чистит несколько раз на день – по местной-то грязи! Как-то там непривычно, но приятно пахнет. Наши, особенно деревенские, так не пахнут. Сами знаете, как они пахнут. Пахнут как надо, чтобы, кстати, одолеть в итоге тех же самых чудно пахнущих извергов и насильников.

К ней самой, отмечала Марфа, он особенно не пристает. Кроме отдельных случаев. А кто в отдельных случаях не пристает? Таких нет. Улыбается и любит животных. Понимает по-русски. Бывал в России до войны и очень любит все русское. Брюки на подтяжках. Сапоги прямо у порога меняет на мягкие домашние тапочки.

– А как же это он сапогами все время над моей головой гремит, фашист?

– Ну уж прямо все время, – обидевшись за постояльца, громким шепотом возражала Марфа. – Пару раз только, когда забегал домой за какими-то бумагами. А так прямо у порога их оставляет и на тапочки меняет. И меня заставляет, – уважительно завершила она.

– Ага, пару раз! Фашист, – горько проговорил художник.

– Ну да, фашист. И что? Ест немного и неприхотлив, – продолжала Марфа.

Приносил домой разные там тушенки, шоколад, масло, ненужный Марфе кофе, который сам же с утра и заваривает, заполняя весь дом едким запахом. Пьет его мелкими глотками, задирая головку кверху и чуть прикрывая веками глаза, как курица. Словно все время распробывая незнакомый вкус. Ставит чашку на стол и подсмеивается над Марфой:

– Карашо? Найн? Не карашо? – и смеется.

У Марфы при воспоминании о кофе все лицо сморщилось.

«Дикость, – думал про себя художник, неожиданно оказавшись на стороне немца. – Совсем как в петровские времена».

– Тихо ты, – цыкала на него Марфа.

– Петр. Царь. Культуру в Россию принес, – зло выговаривал художник. – Да какая тут культура!

Марфа безразлично отворачивалась и уходила. На прощание оглядывалась проверить, ползет ли он назад в свой подвал. Он тоже взглядывал на нее исподлобья и прикрывал за собой тяжелую проклятую крышку подполья.

Он и прежде замечал много дикости в окружавшем его русском народе. В отличие, скажем, от тех же немцев. Но замечал и отмечал это без всякой неприязни. Просто как некий этнограф и естествоиспытатель. Отъехав совсем недалеко от Москвы, да и в самой Москве повсюду застаешь засранные туалеты. До прогнивших досок толчка нужно пробираться редкими прогалинами среди расплывшегося говна, разжиженного желтой мочой. Он рассказывал об этом не без улыбки некоего полунаслаждения, всегда сравнивая с чистотой и ухоженностью немецких туалетов. Правда, воображение его было стремительным и реалистичным – рассказывая, он тут же ощущал приторный сладковатый запах. Следом волны тошноты подкатывали к горлу. Собеседники бывали, как правило, более грубы и нетрепетны. Подсмеивались.

– Ничего не преувеличиваю! Не преувеличиваю! – горячился он. И спазма перехватывала горло. Он на мгновение замолкал и чуть бледнел. Конечно же преувеличивал. Но все-таки туалеты в коммунальных квартирах воняли нестерпимо. Кафе и пивные почти отсутствовали. А те, что попадались, были опять-таки грязные и неустроенные, пропахшие неуничтожимым запахом мочи. Вокруг все население, включая чуть ли не малолетних младенцев, нестерпимо пило. Ругалось. Материлось. Харкало зеленоватой мокротой. Блевало и било друг другу морды. Правда, существовала интеллигенция. Но это народ выделенный. Все же остальное было дико, неподвижно. Чрезвычайно истерично и агрессивно. Пьяно и пугающе. Так, во всяком случае, ему представлялось население тогдашней России, вернее, Советского Союза. Таким он его и описывал. Кстати, не он один. С давних времен попадались подобные описатели. Их, кстати, очень не любили в пределах ими описываемой страны. И были правы. Да, в общем, все правы.

Немец же, по рассказам Марфы, был приличный и вполне достойный. Без всяких там непременных черт садизма и перверсий, столь любимых современным искусством и теоретиками во всем, что связано с пониманием и изображением фашизма и его обитателями. Нет, обычный человек, ответственный и исполнительный работник во всяком порученном ему деле.

Происходил он из блаженного и знаменитого города Гейдельберга, известного у нас по причине пристрастия русских ко всякого рода великому и таинственному. В том числе и философии. Особенно немецкой – возвышенной и, по определению классика, туманной. Впрочем, сам он лично не имел к философии прямого отношения. Хотя, естественно, был склонен к ней. Во всяком случае, к некой мечтательной созерцательности и складыванию всевозможных словесных формул и максим. Какой же немец не слыхал о философии и не полагал себя отчасти философом – нет такого немца. Но сам он был другого рода занятий. Хотя, вполне вероятно, бродил знаменитой философской тропой Гегеля и Шеллинга, петляющей по холмам прямо напротив знаменитого верхнего замка, куда он постоянно бегал в пору детства и достойно ходил во времена юности и зрелости, чтобы поглазеть на окрестности и посидеть за кружкой пива. Великие философы его времени и всех предыдущих времен, тоже побродив, окруженные своей возвышенной аурой и обсудив неземные проблемы, выпивали по кружечке, или по две, или по три пивка, совпадая если и не по времени, не по пристрастиям и обличью, то по месту и образу погружения в обычные мирские забавы, с нашим немцем.

В свои довоенные пребывания в России он, как уже поминалось, исполнился вполне приятными чувствами к неотесанному, но доброму и забавному местному населению.

– Работать не умеют, – рассказывал он, воротясь к себе в Германию. – Люди неглупые, сообразительные, а работать не умеют (арбайтен, в смысле). Порядка нет. Но власть старается привить этому непривычному к постоянству и размеренности народу некие европейские правила ведения хозяйства. Власть там правильная. Жесткая, но правильная. А как с таким народом? Никак нельзя власти быть слабой. Лет через двадцать-тридцать там все будет в порядке. Поверьте мне, лет через двадцать они всему миру покажут, как надо жить. А в общем-то народ интересный, необычный, – заканчивал он повествование, оглядывая все свое семейство и пришедших гостей светлым ласковым взглядом. И еще всем на удивление рассказывал историю, поведанную ему каким-то немалым чином СС, посещавшим в России некие удаленные от людского жилья и любопытства полуразрушенные монастыри. Там ему показывали удивительные опыты с никчемными, полуразрушенными людьми. Это было удивительно настолько, что и пересказать-то невозможно. Связано вроде бы с получением какого-то нового неведомого типа энергии. Ну, в Германии и своих таких никчемных было предостаточно. И тоже непонятно, что с ними делать. Почему бы не последовать русским, коли они уж в этом опередили нас. Совсем незазорно, – говорил объективный немец. До войны было еще далеко.

– Собирают их там, – поведывал он, – и бьют. Очень сильно. Но зато получали взамен ценную энергию. Я же говорю, народ дикий. С ним нельзя иначе. А власть у них вполне образованная. Да, кажется, все закрыли. Какое-то вредительство обнаружилось. Странный народ. Сам себе во вред все делает, – действительно не понимал и сокрушался рассказчик, взглядывая на слушателей. Внимавшие ему если и не удивлялись, то заинтересованно покачивали головами. Да, народ, действительно, как уже неоднократно о том писали выдающиеся немецкие мыслители, неординарный. Хотя странный и диковатый. Может, сейчас, благодаря новой жесткой и осмысленной власти, все-таки подсоберется, образумится и встанет на путь ясного и осмысленного европейского развития. Хотя, конечно, коммунизм. Да и евреи в очень уж большой чести. Но, скорее всего, образумятся.

Конечно, он был враг. Но враг какой-то свой, к которому уже и попривыкли. Пообжились. Изредка кто-нибудь из деревенских поминал:

– Как твой-то?

– Да ну тебя! – отмахивалась Марфа и уходила по делам.

Она прислуживала ему, отлучаясь из дому только за скотиной. Да тайком по ночам, когда к подполью своего пленника в дальней маленькой темной комнатке небольшого дома приносила миску с едой. Художник ел. Она молча сидела рядом. Иногда поев и посидев рядом, он без лишних слов лез ей за пазуху. Задрал юбку и прямо на полу около провала вниз, в свой подпол, залезал на нее. Все происходило в абсолютной тишине и темноте, сопровождаемое еле слышным пыхтением. Затем Марфа на ощупь оправляла юбку и кофту, невидимой рукой проводила по волосам, подбирала миску и поднималась.

– Погуляй. А то, ишь, засиделся. Только тихо. Накинь салоп. – Он, ослабевший, нелепо напяливал на себя просторный короткий женский салоп и выползал с заднего крыльца, отделенного от комнаты мирно спящего немца несколькими пустыми помещениями.

Если бы не осенняя сырость, можно было бы броситься в траву и, лежа на спине, всматриваться в огромное черное небо и думать о его незыблемости. Нестерпимо пахнущий салоп напомнил ему московскую жизнь около Даниловского рынка, полного престранных личностей неведомых, да и порой просто криминальных занятий, обряженных в престраннейшую одежду. Уже будучи выкинутым из элитарных художественных кругов, общался он по-свойски со всем этим неведомым людским элементом, забредая на рынок, как в некий клуб, – с людьми повидаться, поболтать, выпить, закусить чем придется. Он редко кого отмечал и держал в своей памяти дольше чем неделю. Беспамятство было. Спасительное и сохраняющее немногую оставшуюся энергию. Среди всего местного люда запомнился ему только один мужичонка, щуплого, почти подросткового размера, даже на взгляд окружающего непрезентабельного населения с трудом определяемый по какой-либо иерархии, ранжиру или порядку. Так – неизвестно что. Ошибка природы. Вернее, социума. Некое экзотическое произведение местного весьма неразнообразного быта. Желанья его были нехитры. Да и бизнес соответственно не отличался сложностью. Но не без своеобразного, отмечал про себя художник, сохранивший склонность отмечать все неожиданное и своеобразное, изящества. Если, конечно, это принимать и правильно понимать. Основательно натерев чесноком рукав своего, потерявшего возможность всякого определения ни по способу его прошлого производства, ни нынешнего употребления, вроде бы пальтишки, он спешил на рынок, предлагая местным обитателям занюхивать первый, второй и третий стакан. То есть попросту протягивал рукав. Потребитель, легко прихватив мужичонку за руку, притягивал к себе и утыкался носом в эту мощно-пахнувшую ткань. Потом резким движением отталкивал от себя и с характерным кряканьем выпрямлялся. За то обладатель волшебного рукава имел от разных компаний и отдельных потребителей специфической услуги маленькую прибыль – в сумме за день до нескольких стаканов. Недурно. Приходя к себе в коммуналку, он прятал орудие производства под лежанку, на которую тут же заваливался до следующего трудового дня. Более-менее приличные обитатели квартиры в отчаянии, уже потеряв всякую надежду что-либо исправить, зажимали носы во время его прохода по коммунальному коридору. Однако же к общему чесночному фону бытия как-то попривыкли и воспринимали за первичную данность. От болезней вроде бы помогало. Да ведь и прочие запахи их коммунального быта тоже вполне обладали немалой силой и стойкостью. Так и протекала вся нехитрая рутинная жизнь этого щуплого человеческого существа. Потом он куда-то исчез. Многие исчезли.

Художник обратил внимание на чуть поблескивающий, посверкивающий в темноте ветхий, почти рассыпающийся на его плечах Марфин салоп. Он провел по нему ладонью, пытаясь стряхнуть свечение. Вроде бы удалось.

И вот теперь бродит этот немец, любуется цветами, травой, цыплятами, скотиной. Той же Марфой. Ближними полями и удаленным темнеющим лесом. Попутно там каких-то своих раненых и увечных подлечивает, если таковые в местной глуши встречаются, что весьма сомнительно. В общем, занят чем-то немецким положительным, рутинным, аккуратным, последовательным и неуклонным. Приходит домой. Правильно и аппетитно кушает. Шутит с Марфой на корявом якобы русском:

– Как это у фас? Фрак? А, фрак? Найн, фраг, – и незлобиво смеется.

– Враг, – всякий раз пунктуально, почти уже и по-немецки, несколько мрачновато поправляет его Марфа, приводя в порядок перину, расправляя простыни и взбивая подушки. Он садится на кровать, глубоко продавливая ее крупным мужским телом. Легко скидывает мягкие невесомые уютные тапочки. Стаскивает подтяжки. Снимает галифе, оставаясь в длинных черных трусах, майке и носках на резинках, укрепленных петлей за икры. Глубже усаживается на кровать, весело пружиня, говорит:

– Ну, тафай, идти ко мне, – и протягивает руки. Но без наглости. Без наглости, которую ошибочно можно было бы вычитать из его неправильной и жестковатой русской речи. Иногда Марфа идет. Иногда отнекивается.

– Устала я сегодня! – отодвигает она его протянутые, однако же не касающиеся ее руки. Он не настаивает, но посмеивается:

– Ну, карашо. Устафай, устафай, – не настаивает немец. Он покладистый. Он воспитанный и понимающий. Посмеивается.

Марфа вышла в сени, тихо прошла к подполу и осторожно постучала. Крышка приоткрылась. Марфа даже отпрянула. Художник медленно появлялся, как выплывал из темной провальной глубины подпола, весь словно подсвеченный слабым голубоватым сиянием.

– Ты что? – пролепетала Марфа.

Он ничего не отвечал, только смотрел куда-то сквозь нее невидящими глазами.

Вот так.

Ф-2

Маленькое добавление к предыдущей вставке

Они и были отцами Рената. Эти, двое. Такие случаи известны. Подобное описано в специальной научной литературе. Особого рода сперматозоиды, способные задерживаться и жить неопределенно-долгое время, обладают также возможностью к соединению и сотрудничеству, коллаборационизму, проникая в одну яйцеклетку, пристроившись в хвост один другому. Один более витальный ведущий, но как бы менее рефлективный. Другой, более чувствительный и изощренный, как бы интеллигентный, если можно так выразиться, – ведомый. Таким тандемом они и входят в яйцеклетку, тоже неординарную, редко, но встречающуюся. Способную вместить их обоих. Терпящую их достаточно долго. Все процессы в ней, по вышеназванной причине, даже не удваиваются по времени, но утраиваются, учетверяются, удесятеряются. Зависит от конкретных обстоятельств и трудноопределимых влияний. Существа соответственно порождаются от того как бы двойные в одном теле. Двунаправленные. Двуоперенные. Двузаостренные. Двусущные. Двуоткрытые.

– Это в нашем роду, – поясняла сестра. Неяркий кухонный свет мягко облегал ее плотную обтекаемую фигуру. На лице застыла странная полуулыбка.

– Что в нашем роду? – как всегда, не понимал или притворялся, что не понимает, Ренат.

– Задержанное рождение. Шаманская сила много сил и времени требует и занимает в своей реализации. Посему и отсрочка в рождении. – Она настороженно всматривалась в Рената, словно проверяя его жизнеспособность. Да все было давно ясно. Успокаивалась и уезжала. Ренат оставался в недоумении. Но это только поначалу, в самой молодости. Потом уже попривык.

Могут возникнуть, конечно, возражения, что, родись Ренат в названное время, к нашему он был бы давно если не стариком, то уже в очень и очень солидном возрасте. Да, согласны. Подобные возражения возможны. И мы предусмотрели их. Но не предусмотрели, даже и не подумали предусмотреть какого-либо объяснения или оправдания. Поскольку не нуждаемся в них. Это так, потому что это так.

– Это как же? – настаивают некоторые. – Он же совсем еще молодой человек.

– Молодой – значит, молодой.

– Ишь ты, – недоверчиво улыбаются слушатели. – Тут у нас вчера один тоже рассказывал. Да садись, садись. Что пить будешь? Зина, три кружечки! Значит, два сперматозоида? Ну-ну. В одной яйцеклетке? Десять лет высиживали? Ха-ха-ха, – и громкий сопровождающий хохот всей компании. Что с них возьмешь? Дикость и необразованность – одно слово. Но поддаваться нельзя. Повествователь отопьет немножечко пивка и посмотрит на них с некоторым сожалением даже.

– Что-то в этом роде. Только совсем-совсем иное. Даже прямо противоположное. Что за пиво-то? – отстраняет от себя кружку, рассматривая золотистое ее содержание.

– Бочкаревское.

– А я Балтику в основном. Тройку или пятерку. Но это тоже неплохое.

– Ты что, нездешний, что ли? – вся компания с подозрением взглядывает на него. А главный молчит, прищурившись. Только папироска бегает из угла в угол его корявого рта, задерживаясь на двух-трех оставшихся на службе желтых зубах. Э-эээ, брат, поосторожнее. С таким надо ухо востро держать. А то выкинет так незаметно из обвисшего рукава остренькую эдакую заточку, да и мигом в животик ближайший воткнет. Не разбирая даже особенно, чей. А зачем разбирать? Пусть тот разбирает, кто этот ножичек в себе по случаю и обнаружит. А наш дружочек-то повернет там парочку раз, вытянет, оботрет о другой свой рукав, улыбнется да и пойдет – поди, ищи. А кому искать-то? Тот, кому единственному потребно, вон – лежит себе недвижненько, глазки не закрывая, чуть ощерившимся лицом в небо, или в низенький потолок уставясь.

– Такое не раз в истории бывало, – продолжает неосмотрительный рассказчик. – Александр Великий. Наполеон Французский.

– Ну, раз Наполеон: – нехотя соглашаются недоверчивые.

Говорили, что отцом Рената был татарин. В этом проглядывают некие архаические черты среднероссийского сознания приписывать татарам все странное и неприемлемое. Позднее, после появления всем известных евреев, к счастью для татар, все подобное стали списывать на них. Да и немцы в данном контексте вряд ли добавят положительных эмоций. А что уж говорить про объявившихся лиц кавказской национальности? Но они к Ренату отношения не имели. Слава Богу, хоть они-то.

Ренату 26 лет. Или 30. Около того. Прекрасный возраст. Молодость. Весна. Яркий солнечный день. Закатанные рукава белой шелковой рубашки. Закинутые за голову руки, утопающие в траве. Жужжание мириад невидимых насекомых. Запрокинутое в голубое небо лицо, следящее медленное проплывание белых ослепительных, беспрерывных облаков балтийской стороны эстонского побережья. Но и в то же самое время пора какой-то тревоги неясной, постоянной, с трудом выговариваемой. Время неопределенности, сомнений, странных порывов. Неоправданных и неадекватных. В общем, предостаточно всего.

Всего не опишешь.

Х

Почти главная часть какого-либо повествования

– Знаешь, когда я в первый раз обратил на это внимание?

Они сидели в обычной городской квартире. Темнело. Света пока не зажигали. В почти придвинутом к ним вплотную таком же противоположном неразличимом девятиэтажном крупноблочном доме на том же отмеченном седьмом этаже, как раз напротив, горело прямоугольное кухонное окно. По летней душноватой погоде оно было распахнуто. Виднелся чей-то громадный торс. Приглядевшись, можно было различить безразмерную бабу, свирепо орудовавшую у плиты. Все проглядывалось почти до стереоскопической ясности. До скрупулезных подробностей. До рези в глазах. Кухня освещалась желтоватым равномерным светом голой, подвешенной под самым потолком, семидесятипятисвечовой лампой. Баба стояла за плитой боком к наблюдавшим. Вернее, наблюдавшему. Кожа ее прямо пылала малиновым огнем свежего загара от ослепительного жаркого солнца нынешнего нестерпимого, просто небывалого июля. Вокруг Москвы все горело – леса и торфяные болота. Подземные залежи торфа на неимоверных глубинах выгорали уже под самим городом. В отдельных местах в пылающие распахивающиеся преисподние проваливались целые дома. Оттуда наружу выходил странный гул и нестерпимый запах гари. Город заволакивался дымом. Не было видно на расстоянии вытянутой руки. Окно же напротив открывалось в беспредельной ясности и промытой, прямо-таки цейсовской оптике.

В красновато-желтоватом смешении электрического света и отсветов газовой плиты баба выглядела инфернальной. Как высунувшейся по пояс из какого-то нижнего пекла. Она орудовала огромными чугунными приспособлениями. Досюда доносились гулкие соударения их с чугунным же оборудованием плиты. Параллельно с тем она пребывала в состоянии полнейшего забытья и ненарушаемого сосредоточения.

Не дождавшись ответа, Ренат продолжал:

– Помнишь «Васек Трубачев и его товарищи»? Когда всем отрядом наряжают новогоднюю елку в школе? Что-то такое трогательно-советское нелепое и невинное.

Аккуратный собеседник вкрадчиво поднес к губам большую чайную кружку, наполненную пивом. На столе и под столом громоздились пивные бутылки. На столе полные, под столом, понятно – пустые. Приятели сидели давно. Голоса их уже потеряли, впрочем, и ненужные, особенно для того рода обсуждаемой материи, четкость и артикуляцию. На тарелках виднелись остатки чего-то неопределяемого. Вроде бы мясного. То ли сосисок, то ли вареной колбасы. Все было подъедено. По краешкам, обведенным двумя слабыми голубоватыми полосочками, темнели коричневатые бугорки застывшей и не использованной до конца горчицы. Пиво, к счастью, еще оставалось.

Баба в окне тяжело развернулась. Лицо у нее было огромное и плоское, пугающее своей тяжелой невыразительностью. Она всматривалась во внешний полумрак. В неосвещенном пространстве противоположного окна вряд ли что-либо можно было разглядеть.

– Я имею в виду момент после украшения елки. Этот конкретный промежуток времени.

Отхлебывая пиво, собеседник поглядывал на бабу. Справа от нее вырастала гора странных тестоподобных образований. Приятель пробежал глазами по ее огромному почти металлическому бюстгальтеру и блеклым мощным голубоватым трусам, вместе с бедрами наполовину обрезанным нижней рамой окна.

– Там есть место, которое никто почему-то не помнит. Васек сползает с лестницы и отбегает в сторону. Лицо его меняется, словно деревенеет и коростой покрывается. Помнишь? – Собеседник не отвечал, только вперил в Рената вытаращенные глаза. – Он весь чуть подрагивает. Холодные капли пота проступают на лбу. – Собеседник неопределенно хмыкнул и отер лоб маленькой ладошкой. – И говорит таким замедленным низким, вроде бы плывущим, голосом. Вернее, отвечает. Непонятно кому. Вопросов со стороны не слышно, а ответы ясно различаются. – Да! – тяжело говорит Васек, словно ворочает языком огромные неподъемные железные обода. Молчит, и капли холодного, не по-детски крупного пота сбегают по его бледному, как гипсовому лицу паркового пионера. Заползают в глаза. Просто-таки разъедают, выедают их. Словно концентрированная кислота. Пробегают по щеке до подбородка и оттуда капают на пионерский галстук, который чернеет прямо на глазах. Но Васек стоит окаменелый и ничего не чувствует: Понимаешь, стоит. Стоит непомерно долго. Страницы две-три. И никто не помнит. Никто.

– Что, там прямо так все слово в слово и написано? – недоверчиво подивился приятель.

Он не отрывал взгляда от бабы, которая повернулась к нему широкой крупноскладчатой спиной, тесно перехваченной, почти перерезанной тонкой задней полоской свинцового бюстгальтера. Она сосредоточенно искала что-то в дальнем шкафу. Опять обернулась широким мясистым лицом. Улыбнулась. Даже вроде бы подмигнула и, отвернувшись, продолжала что-то искать. Затем, нагнувшись куда-то совсем уж вниз, почти исчезла из видимости, оставляя наблюдению только непомерный зад, обтянутый голубоватыми трусами.

Ренат заметил устремленный вовне взгляд своего собеседника. Проследил. Ему предстал странной конфигурации обрубленный зад. Вернее, что-то такое, что он даже не смог идентифицировать как нечто человеческое. Увидел пустую, залитую неярким светом обычную тесноватую кухню с каким-то предметом неведомого обличья и абриса, поднимающимся от пола и достигающим предела нижнего обреза окна только своей верхней невразумительной и неясной частью. Безразлично отвернулся.

– Никто не помнит.

Приятель, прижавшись подбородком к груди, стал рассматривать неприятные пятнышки на опрятной белой рубашке. Провел по ним ладошкой. Они не стряхивались. Вздохнул.

Кухня напротив с верхними закопченными углами, заполненными маревом мелких кружившихся насекомых, озаряемая, подсвечиваемая какими-то невидимыми нижними красноватыми рефлекторами, казалась пещерой. Собеседник Рената молчал, нежно приоткрыв рот и подняв вверх изящную руку с оттопыренным пальчиком, словно для некоего последнего неотразимого довода. Рука застыла в воздухе, затем медленно опустилась, подлила немного коричневатой жидкости из коричневатой же бутылки с оползшей вниз этикеткой. Наливала осторожно, не позволяя пене перекипать через край. Поставила пустую бутылку и придвинула кружку на край стола. Ренат взъерошил жесткие волосы и продолжал:

– Васек тем же низким голосом продолжает: – Да, понял!.. – отвечает на некое вопрошание.

– Что понял?

– Ты что, не слушаешь? Вопросов ведь не слышно. Вопросы явны только ему одному.

– Кому?

– Ну Ваську! Ваську! Перестань дурачиться. Я серьезно. Мне и так сложно все это формулировать. Так вот, я слышу лишь его ответы, по которым, конечно, трудно реконструировать полноценный разговор: – Да! Понял! Через девять лет! Да! Аши! Ре! Да, да! Понял! Есть! Но! Да, да! Когда? Понял? Ат! – и весь набор. Как хочешь, так и понимай. И пришел в себя. Провел рукой по лицу и вернулся в прежнее состояние. – Ренат странно, не по-человечески даже, с какой-то нездешней пластикой, вроде бы и непозволяемой обычной костно-мышечной конструкцией обычной руки, провел по потному лицу. Вернее, описал вокруг лица некую сферу. – И не помнит ничего. Словно это не он был. А может, действительно не помнит.

– А ты, Ренатка, какого года издание-то читал?

– Правильный вопрос. Соображаешь. Притворяешься, а сам все отлично сечешь. 49-го года издание.

В кухне напротив, за его спиной, опять появилась баба, но уже без бюстгальтера. Ее массивные пупырчатые груди, казалось, налитые ртутью и пересекаемые огромными лиловатыми бугристыми сосудами, покачивались, поблескивая смутным переливающимся светом. Лампочка была погашена. От грудей шел плотный поток излучений. Баба обтирала пот с лица. Он тек по щекам, падал на груди и моментально с легким шипением испарялся многочисленными тоненькими струйками желтоватого пара. Баба прямо и внимательно смотрела в спину Рената. Тот почувствовал это. Странно вывернутой рукой попытался залезть себе за спину, словно его бередило там нечто. Чесалось или зудело.

– Что там? – спросил он, не оборачиваясь. Собеседник ничего не отвечал. Баба исчезла. Ренат положил руки на колени и продолжал: – Я проверял. Во всех следующих изданиях это место вымарано. Просто взяли и вымарали.

Собеседник бросил взгляд на незастеленную Ренатову кровать, отдававшую чем-то убогим из прошлого общежицкого студенческого быта. На разбросанные вокруг нее вещи. Машинально оглядел книжный шкаф. Склонил набок голову, пытаясь прочитать на корешке какой-то книги название. Впрочем, вполне безуспешно.

Глаза гигантской обнаженной бабы были направлены теперь прямо на него. Она стояла перед ним, как бы минуя опосредование разделявшего их пространства между домами. Насильственно оторвала его взгляд от рассматривания мелочных деталей окружающего быта и направила на себя. Она подплывала ближе и ближе по теплому, колеблющемуся душными волнами, вечернему, исполненному запахом гари, московскому воздуху. По мере приближения она все уменьшалась и уменьшалась, что, правда, нисколько не убавляло ее громадности и непомерности. Вместе с ней наплывала и ее уменьшенная до размера кукольного домика кухня. Справа от нее вздымалось, подкачанное маслом ли, керосином ли, полыхающее пламя. Слева высилась немалая гора бледных скользких образований из теста. Она глядела не отрываясь. Стена за ней играла переливающимися отсветами, посверкивая всеми цветами побежалости.

Собеседник Рената, сначала вдавленный в кресло, потом словно мощной и легкой хваткой невидимых, неощущаемых ласковых рук был приподнят и будто бы медленно, но неумолимо вынимаем из комнаты и переносим по воздуху в соседнее пространство.

Потом все исчезло. Ренат виднелся тем же темным контуром на фоне слабо светившегося окна в соседнем доме. Увлеченный собственным рассказом, он не заметил метаморфоз, происходивших с его собеседником. Только раз обернулся в направлении его завороженного взгляда, но ничего особенного не обнаружил. В соседнем доме все окна были погашены.

– Мне пора! – вдруг прямо подскочивши в своем кресле, заспешил собеседник. Его лицо в вечернем сумраке отливало белизной.

– Может, останешься?

– Нет, нет, что ты! – неожиданно громко вскричал тот и добавил уже спокойно: – Мама волноваться будет. Ты же знаешь, она всегда волнуется. – Он мягко, почти застенчиво улыбнулся.

– Я провожу? – они вышли в тесную, ярко освещенную свисавшей прямо на уровне их голов голой лампочкой. Падавшие от нее неестественные тени придавали чертам приятелей некоторую монструозность.

– Не надо. Я сам.

Пока достаточно.

Ц

Какая-нибудь невзрачная середина какого-нибудь длинного повествования

– У вас свободно? – миловидная девушка кивком головы указывала на свободное место в переполненном гулком кафе. Не дожидаясь ответа, маленьким подносом оттеснила чуть в сторону пару использованных чашек и опустила его на краешек стола. Марта подняла глаза, но ничего не ответила.

– Прямо как сельди в бочке. – Приговаривая, девушка отошла, прижимая нелегкий поднос к животу.

Марта глядела перед собой. Быстрым движением указательного пальца безуспешно пыталась сбить пепел сигареты в черную керамическую пепельницу, словно неровно обкусанную по краям неким чудищем. Она выпустила дым и откинулась на спинку кресла. Ренат глядел вослед отошедшей девушке. Марта перехватила его взгляд.

– Понятно, – продолжала она. Вернее, как бы завершая их долгий разговор. – Молодая, свободная: Да? Без предрассудков?

– При чем тут предрассудки? – вяло откликнулся Ренат.

– Хотя, конечно, мы сами и давно уже без всяких этих. Ты ее родителей знаешь? Они что, с положением, богатенькие?

– Ну при чем тут это? – досадливо скривился Ренат, отгоняя соблазнительную возможность уцепиться за подобные бестактные слова. Изобразить удивление. Потом обиду. Потом оскорбление. Резко встать и уйти не прощаясь, как бы даже пребывая в нравственном выигрыше. Раньше, может быть, и сделал бы так. Но сейчас все было гораздо мучительней и сложнее. Да и устал он.

– Наших встречаешь? – почувствовав ситуацию, резко переменила тему разговора Марта.

До своих научных занятий, год-два и параллельно с ними, почти до самых недавних пор Ренат писал. Он достойно поступил в Литературный институт, сдав в комиссию добротную, крепкую, вполне «проходную» прозу. Именно там он сошелся с поэтами-метафористами. Соучениками. Собутыльниками.

Времена были известные. Печально известные. Просвета в официальной литературе не намечалось. Но по молодости все были исполнены энергии и ничем не подкрепляемых надежд. Молоды были. Энтузиазм был.

– Мы им покажем! Мы им покажем! – беспрерывно вскликивали они уже полупьяные, обнимаясь и заливаясь молодым безотчетным смехом. Кому покажем? Что покажем? Да и захотят ли смотреть? А и увидят – так что? Что они такое им неземное могут показать, чего бы те уже сами не имели и не видели за свои долгие, неоднозначные и неописуемые годы. Неужели, бедненькие, схватятся за голову и зарыдают:

– Господи! Вот они нам показали нечто, что нам и не представлялось, что является истинным единственным содержанием достойного, высокого человеческого и творческого бытия! Что же нам делать, бедным и поруганным?! Как жить после этого?! Разве что веником убиться?! – несколько позднее иронизировал Ренат над иллюзиями и амбициозными претензиями своей молодости. Приятели не всегда понимали его.

Но тогда молоды были! Преисполнены здоровья и энергии! Ярости и безумных фантазий. В институте их ругали, что ими самими, да и всеми вокруг воспринималось как наилучшая аттестация несомненной одаренности и лидерской выделенности. Хотя, конечно, создавало при том некоторые, но совсем даже не сокрушительные трудности. Мэтры официальной литературы по-отечески, более для приличия, ворчали, уже присматриваясь к ним: кого взять под свое крыло, приобщить к своей команде? Молодые критики и литературоведы, тоже весьма страдавшие от невыносимого гнета всяческой серости, тупости, удручающей рутины и непроходимой официозности, царившей в тогдашней литературной среде, принимали их на ура. Нарекали гениями. Других – крупными талантами. Третьих – представлявшими несомненный интерес для будущего российской словесности. Возможно, так оно и было. Даже наверняка. Кое-где даже удавалось напечатать что-то. Начинались разговоры, немало прибавлявшие к их малоизвестной известности и полускандальной славе. Шумным и гордым кругом они кочевали по гостеприимным квартирам. Читали друг другу и узкому кругу посвященных стихи, сами же им премного удивляясь, восхищаясь и умиляясь.

Иногда заваливались всей толпой в ЦДЛ, где на них уже обращали внимание. В кафе и ресторане, переполненных всяческим диковинным литературным народом, подслушивали всевозможные экзотические разговоры. Пересказывали друг другу, безмерно потешаясь.

– Послушай, Вась, – грузным телом навалившись на столик, заставленный пустыми бутылками, и не в силах уже держать голову, один светлобородый говорил другому седоватобородому: – Ну не могу! Всю душу, проклятые, изъели! – Из контекста становилось ясно, что он имеет в виду вредную еврейскую нацию, захватившую в их неведомом маленьком городке всю власть и невиданными способами издевающуюся над тамошним коренным, автохтонным населением, изводя его. Почти сводя на нет. Трагическая ситуация была в тех никому не ведомых местах. Да и повсюду практически то же самое. Ужас просто! Особенному же издевательству, как можно было понять, подвергались лучшие представители местного населения в виде замечательных русских писателей. А вернее, данного конкретного письменника. – Не могу! Прямо топором бы их всех! – патетически, насколько позволял его вялый голос и неподчинявшийся язык, закончил он тираду и ударил непослушным кулаком по столику. Слабо зазвучали бутылки. Одна из них накренилась, упала на застеленный пружинистым коричневатым линолеумом пол и, потренькивая, покатилась под чей-то столик. Некоторые головы проследили ее путь и снова возвратились к своим высоким духовным проблемам.

– Иван, ты же писатель! – убеждал его более мужественный и политически умудренный приятель. Он был постарше и порасчетливее. И был вполне точен. – Ты их словом еби!

– Словом, словом еби! – долгое время потом укатывались со смеху наши приятели. – А ведь, по сути, он прав. Он абсолютно точно квалифицировал суть и призвание российской литературы. Это и есть высшая миссия писателя – ебать словом! – и снова покатывались смехом. – В смысле, жечь глаголом. Высокая русская демократическая традиция! – и снова взрыв хохота – молодость! Преизбыток энергии! Не изведенный жизненной рутиной энтузиазм.

На них оборачивались. Они же с гордой независимостью, однако, и в меру неуверенно, но как бы безразлично оглядывались, посматривая на случавшихся здесь местных классиков и ловя на себе их взгляды. По другому случаю они достойно улыбались, будучи кому-либо представляемы. Да, так и было.

– Изредка. Ивана вот. Лешка уехал. Гоша тоже где-то там. – Ренат неопределенно махнул в некоем дальнем направлении. – В Швеции, кажется.

– В Швеции, – подтвердила Марта.

– Тамару иногда – по телевизору. Четвертая, или какая там, власть. – Помолчал. Поглядел по сторонам. Вздохнул. – Андрей вот… закончил, не взглянув на Марту.

– Она не замужем? – снова неловко и не в ту степь начала Марта. Вернее, продолжила.

– При чем тут это! – воскликнул Ренат, обеими руками вцепившись себе в волосы и прямо упершись глазами в правильное, столь знакомое ему и обыкновенно спокойное, даже гиперспокойное, чуть ли не каменеющее, немного квадратообразное, будто бы кошачье, немецко-лютеранское ее лицо с удивительными, огромными, сияющими помимо ее собственной воли, голубыми глазами. Она была немкой, чьи прадеды обрусели в давние времена. Где-то до Первой мировой приехали в предреволюционную Москву по каким-то инженерным делам из своего мирного размеренного Кенигсберга, да и остались. Их вроде бы без всяких там сомнений насквозь русская фамилия, переданная по наследству Марте, Зайцевы, была простой русификацией родовой фамилии Зальц, которую и поныне продолжали носить неведомые дальние родственники в Петербурге и где-то там в Германии, по-прежнему Зальцы, не подпадавшие ни под какие иноязычные законы.

Над их головой опять раздалось:

– У вас свободно?

– Занято, – резко отвечала Марта. – У нас занято.

– Интересно, – занервничал пожилой мужчина – Я уже полчаса стою с подносом.

– Вам сказали, что занято, – резко оборвала его Марта.

– А вы на меня не орите! Не орите! Ишь, разоралась. Это общественное место. Тут, кто хочет, может без спросу на любое место садиться. Я постарше вас буду, – взорвался мужчина.

Марта схватила со стула сумку, накинула плащ и стремительно, не оборачиваясь, направилась к выходу. Мужчина проводил их недобрым взглядом. Кое-кто обернулся на их стремительный выход. Но немногие. Немногие. А что оборачиваться-то – у самих, поди, подобных историй и нервностей предостаточно.

Вышли на Тверской бульвар. Отыскали свободную скамейку ровно напротив глыбообразного здания Нового художественного театра. Вернее, оно оказалось у них за спиной. На скамейках целовались-обнимались, распивали-веселились, сидели на спинках, поставив огромные грязные ноги в разбитых кроссовках на грязные же сиденья, – в общем, разнообразный московский и приезжий люд. Молодые, склонив головы куда-то в общий центр, изредка оглядываясь на окружающий мир, курили, передавая друг другу чинарики. Пожилые передвигали обшарпанные фигурки шахмат. Либо, запрокинув бутылки, из горлышка глотали разнообразной крепости алкогольные напитки. Было тепло. Марта, откинув полу белого плаща, протерев рукой сиденье, бросив быстрый взгляд на ладонь и отряхнув ее, присела на краешек. Закинула ногу на ногу. Достала из сумки пачку сигарет. Закурила. Ренат плюхнулся рядом. Пробегавшие мимо инстинктивно направляли косые взгляды на высокообнаженные стройные ноги Марты, освещенные ярким, свежим, еще не успевшим подустать и озлиться, весенним солнцем. Она не обращала на них никакого внимания. Ренат с улыбкой провожал их глазами, пока они в смущении не отводили взгляда и не убегали дальше по своим делам. Марта, как обычно, была одета строго, чем, кстати, всегда выделялась из их разнузданной, неряшливо или, наоборот, вызывающе обряженной компании. И сейчас она была в черной короткой юбке и белой кофте с маленьким стоячим воротником. В черных блистающих туфлях на большом каблуке с обрубленными носами. Она давно бросила свои малооригинальные литературные занятия и обреталась в каком-то из многочисленных рекламных агентств. Зарабатывала прилично и была в форме. Это сразу бросалось в глаза.

Ренат закинул голову, наблюдая зазеленевшую свежую листву и проносившиеся в глубине веток на синем небесном фоне огромные, крупно слепленные, белые, почти что эстонско-балтийские-альпийско-тибетские облака. Становилось жарко. Он расстегнул рукава рубашки и завернул их. На обнажившихся запястьях мелькнули черные пятна. Ренат тут же быстро опустил рукава.

– И чем же ты теперь занят? – неожиданно встрепенулась Марта.

– Да разные там научные штуки. Трудно объяснить. – Он рукой обрисовал в воздухе нечто, как бы обозначающее всю сложность нетривиальных научных материй и возможную неадекватность их объяснения.

– А раньше объяснял. Даже сердился, что не слушаю, – неожиданно смиренно проговорила Марта и едва заметно усмехнулась. Ренат взлохматил волосы и невероятным образом закинул длиннющие руки за шею, ощупывая верхние спинные позвонки. – Опять, что ли, федоровское что-то? Засрал же вам мозги Александр Константинович. – Марта стиснула тонкие губы совсем уже в неразличимую полоску, отчего кожа натянулась на ее острых немонгольских скулах. Оба глядели в сторону родного Литературного института им. Горького. Оттуда редкими группками выползали молодые люди. Разом напряглись, когда им одновременно почудилась у ограды высокая прямая фигура Андрея. Но показалось. Показалось. Потом обоим привиделась и мелькнувшая там Машенька. Хотя, что ей тут было делать. Но им показалось. Вот она в толпе нагнала Андрея. Взяла его за локоть. Он обернулся и, наклонившись к ней, выслушивал нечто, что она торопливо и горячо ему нашептывала. От обоих шло какое-то напряжение, так что люди, обычно вплотную прижимающиеся друг к другу в часы пик московской толпы, огибали их на расстоянии. Они стояли в неком подобии воздушного колокола.

– Странно, – сказала Марта, прищурив близорукие глаза. – Что-то в них такое неправдоподобное. Это ведь не они? – она обернулась на Рената.

– Скорее всего, – тихо отвечал Ренат.

Двое постояли и исчезли за подошедшим к остановке троллейбусом. Когда тот сдвинулся, их уже не было. Растаяли. Такое бывает в густой московской неимоверной и непредсказуемой толкучке. Хотя, что тут странного? Просто сели, да и отъехали. Ничего странного.

– Понимаешь, я ее, как бы это выразиться, понудил, что ли, – прервал достаточно длительное молчание Ренат. – Заманил.

– Заманил, заманил, – без выражения повторила Марта.

– Я не про то! Совсем не про то!

Вдали снова возникла Машенька и так строго посмотрела в их сторону, словно осуждая за этот глупый разговор. А что осуждать-то? Девяносто процентов жизни любого из нас, собственно, и состоит из подобной жизненной рутины. Без этого балласта нас попросту перевернула бы титаническая пучина бытия. Да на пущее дно затащила бы.

Ренат, вдруг испугавшись, инстинктивно схватил Марту за плечи и уткнул лицом себе в плечо, чтобы она, не дай Бог, заметила бы шевелящиеся Машенькины губы, по которым, несмотря на значительное расстояние, можно было отчетливо все прочитать.

Марта всхлипнула и тут же быстро вырвалась из рук Рената. Провела пальцем по ресницам:

– Перестань. Мне пора домой.

Она жила как раз за углом. В полуоблезлом старинном пятиэтажном доме. В огромной коммунальной квартире, где за выездом жильцов оставались только две заселенные комнаты. Все уезжали в дальние края за лучшей жизнью или в улучшенные квартиры. В детстве Марта гоняла на велосипеде по длинному просторному коридору, врезаясь в старые полуразвалившиеся шкафы, выставленные за ненадобностью либо за недостаточностью жилой площади. В каждой комнате обитало человек по восемь-десять. А то и поболе. Но это раньше, в прошлые времена. Теперь все опустело. Буквально обезлюдело и опустошилось даже. С недавних пор прямо у входной двери почему-то оказалась и, видимо, навечно осела гора сваленного неуничтожимого строительного мусора. Некий уже и не упоминаемый ныне, сосед когда-то начал ремонт своей комнатушки. Да вы знаете, как тогда было со строительным и тому подобным материалом. Хлеб иногда пропадал напрочь, не то что всякие там гвозди, доски, дранка, краска, цемент. Знакомства надо иметь. То есть прежде, чем влезать во всякое такое полуграндиозное предприятие, знакомствами бы следовало обзавестись. До чего же легкомыслен и порой беззаботен наш люд! Цемент достал, гвозди достал, а досок не оказалось. Не оказалось, и все тут. Хоть волком вой! И застыло все на годы. Потом, когда времена переменились, другой не менее злополучный сосед, сменивший злополучного первого, решил превратить сию комнату в какую-то мастерскую. Да тоже за бесславно пробежавшее время немалой своей жизни никакими знакомствами и полезными связями не обзавелся. Новеньких денежек не накопил. И с этим предприятием все завершилось знакомым образом. Потом, когда уж и вовсе все переменилось, решил третий бедолага под модный в ту пору кооператив все это приспособить. Решил-то он решил, да тут его и убили. Подстрелили. Тогда многих убивали. Как, впрочем, и сейчас. Как, впрочем, и раньше. Но совсем по другим поводам и причинам. Вернее, раньше-то убивали, как правило, без всяких ненужных поводов и причин. Просто так. Сейчас хоть убивают по глубокой и осмысленной причине. Все легче умирать. Так вот строительство и застыло, длясь десятилетиями, перейдя в своей незавершенности из старых времен в перестройку, а потом и в постперестроечную эпоху.

Если уж начинать, то надо бы с того, как Ренат приехал в Москву и смог прописаться в ней в качестве лимитчика. Были такие. Устроился на ЗИЛе, на конвейере. Рабочих в Москве не хватало. Людей-то хватало. Людей в Москве всегда видимо-невидимо – миллионов десять. А то и поболе. Да какой же развращенный столичной разгульной жизнью москвич согласится убивать лучшие годы своей короткой человеческой жизни за бездушно движущимся нечеловеческим конвейером. Гоняться за проскакивающими мимо тебя на скрежещущей металлической ленте разнопрофильными и разногабаритными металлическими штуками! Сверлить их, нарезать резьбу, обтачивать, обкрамсывать на фрезерном станке, вгонять в них винты и болты, собирать в какие-то монструозные тяжеленные металлические механизмы! Господи! Мало кто соглашался. Нет таких дураков. Но ведь не останавливать же по этой причине производство, дававшее основной объем прекрасных легковых машин советскому государству. Вот и приглашали разнообразных иногородних пытателей удачи и счастья, которые если не мгновенно и не все, то частично через некоторый промежуток времени сами становились разгульными и размягченными москвичами. И уже тоже не хотели тратить остаток недолгой молодости на подобные губительные занятия. И были правы. И были вправе. Засим приглашали новых. И новых. И еще новых. И уж совсем-совсем новых. И так до бесконечности, если бы не перестройка, прервавшая размеренное и неодолимое течение заведенной жизни. Не только одно это – она практически все порушила. В порушенном и живем. Да, ладно. Их много сейчас – хулителей и поносителей. Мы-то хоть воздержимся.

В одной из таких последующих друг за другом волн новоприбывших Ренат и оказался в Москве. Сначала обитался в общежитии. Потом, притомившись коллективным бессмысленным бытом, по случаю снял комнату в полупустынной квартире. Здесь и познакомился с Мартой, бывшей о ту пору для него, провинциала, недосягаемой, невозможной молоденькой московской красоткой, относившейся к нему как к квартиранту доброжелательно, но вполне безразлично. Она только-только кончила школу. Было жаркое лето. Она бродила по улицам и дома в открытой кофточке и безумно короткой юбке. Ренат всякий раз замирал, когда она проносилась мимо него на кухню, в ванную, к парадной двери. Она никогда не ходила, а всегда носилась эдаким стремительным ветерком. Он мельком замечал, как она плотно прикрывала за собой дверь туалета. Наблюдал это сквозь щель своей двери, сам обнаруживаемый как некое темное промелькивание в той же самой дверной щели на фоне дальнего освещенного окна. Его комната была как раз ближней к туалету. Когда он слышал шум спускаемой воды, пережидал, давая ей возможность проследовать к себе, и проходил на пустынную гулкую кухню поставить на плиту закопченный чайник. Или бросал в большую кипящую кастрюлю огромный слипшийся комок пельменей, похожий на клубок мокрых, только что выползших на свет, слепых, тыкающихся в разные стороны и жалобно попискивающих беспомощных котят.

Она жила одна. Родители уехали куда-то на Север, зарабатывать деньги на новую лучшую квартиру и беззаботную жизнь в старости. Неведомо, скопили ли эти ожидаемые деньги, нашли ли им прямое применение в местах их нынешнего обитания, но только назад не возвращались. Некоторое вспомоществование, и, видимо, немалое, ей присылали. Она была не транжиркой, но и не скопидомкой. В общем, хватало.

Однажды Ренат помог ей приспособить книжную полку. Потом что-то подтащить. Потом как-то вечером разговорились на кухне. Она поступала в Литинститут. Писала стихи. Со снисходительной улыбкой приняла замечание Рената, что он тоже пишет.

– И что же вы пишете? – не без ехидства вопросила она, приподнимая крышку и заглядывая в кипящую кастрюлю, стараясь по запаху определить степень готовности какого-то жидкого блюда. Чуть отводила голову от обжигающего пара, проводя ладонью по взмокшему лицу и оправляя пряди волос. – Как-нибудь почитаете?

– Когда? – наивно поинтересовался Ренат.

– Ну, когда-нибудь, – схватывала кастрюлю подвернувшейся тряпкой и убегала к себе в комнату.

До чтения, естественно, в ближайшее время так и не дошло. Но к ней, как единственной обладательнице отдельного самостоятельного огромного жилья, наведывались друзья по некой литературной студии. Потом и по Литинституту. Квартира стояла пустая, если не считать бабушку-старушку-божий одуванчик. Да кто же ее считал за человека? Она и наружу почти не выползала. Марта изредка тихонечко, по-кошачьи, скреблась в ее комнатку и спрашивала:

– Баба Саня, купить что-нибудь? – Из-за двери слышался слабый старушечий голос. – Я в магазин иду, я вам молочка принесу. – Из-за двери опять доносилось что-то слабое и невнятное.

Ренат старушку почти и не видел. Она даже в туалет не ходила. Но, видимо, все-таки что-то ела и пила, коли Марта ей покупала и просовывала в щелочку вечно приоткрытой двери. За дверью было темно и затхло. При неожиданном появлении в приоткрытой двери ее ласкового круглого личика Ренат вздрагивал.

– Она из какого-то знатного старинного рода. Грузинского. Давно к ней кто-то из Тбилиси приезжал. Чуть ли не на колени становился. Она из рода Маурави. У нее и фамилия Тархан-Маурави. Раньше им принадлежал весь этот дом. Ну, потом всех, естественно, пересажали. Уплотнили. Вот она одна и осталась. Ее почему-то не тронули. Родители рассказывали, что на какое-то время она исчезла. А потом так же неожиданно объявилась. Она часто так исчезает. Будь осторожен, старая, а все княжна. – И рассмеялась.

С институтскими приятелями Марты Ренат запросто выпивал на кухне и в коридоре. Некоторые по пьяни заваливались в его комнату. Если не на кухне, не в ванной и не в туалете, засыпали именно там. Ренат их не тревожил. Перепутав с кем-то из своих, убеждали, что в многотиражке какого-то текстильного или камвольного комбината читали его напечатанные стихи. Ренат соглашался. А что не согласиться-то? И в другой раз соглашался. И третий. На четвертый уже прочитал кому-то свои собственные. Его одобрили:

– Старик, ты гений! – И, тяжело ворочая языком, добавляли: – А ты кто будешь, Мартин брат? Нет? Ну извини.

Потом говорили:

– Старик, не пиши. У тебя ничего не получится. Ты где работаешь? На заводе? Вот и хорошо. Лучше быть хорошим слесарем, чем средним поэтом, – и уходили, если не падали прямо здесь и не засыпали на полу.

Ренат не очень-то верил этим пьяным уверениям и излияниям. Попозже, правда, уже с кем-то и соглашался. А потом уже и не соглашался. Потом имел право высказывать собственное мнение уже в комнате Марты. Тогда он впервые и встретил Андрея, который через некоторое время поселился у нее.

По ходу дела Ренат поступил на заочное отделение того же Литинститута. Потом, переведясь на дневное отделение, стал уже и вовсе своим до той самой поры, как ушел резать ни в чем не повинных лягушек, поступив в Университет на биологический факультет. Сначала неловким лаборантом. Потом, за два-полтора года сдав экстерном все 5 студенческих лет, уже аспирантом полностью погрузился в изучение высшей нервной деятельности человеков. Переехал в другое место. Свободного времени не было. Когда он после долгого перерыва опять встретил Марту, она развелась. Выглядела меланхоличной, усталой и замедленной.

– Ну, да ладно. – Марта резко встала, оправила плащ и встряхнула волосами.

– Я провожу тебя.

Она двинулась в направлении строгого и одинокого Тимирязева, с давних времен упорно стоявшего у самого входа на бульвар, только чуть-чуть потревоженного в годы последней великой войны, унесшей немало живых мягких человеческих жизней. У каменного же и непреклонного Тимирязева немецкая бомба отправила в вечность всего лишь небольшой кусочек его монолитного тела.

Они шли, сопровождаемые все время сменявшимися различного размера, породы и цвета собаками и собачонками. Шли молча. Свернули на Герцена. Затем сразу же в первый переулок направо. Поднялись на третий этаж. Марта возилась с побренькивающими ключами. Ренат в нерешительности стоял у нее за спиной, прислонившись к деревянным, сглаженным до блеска руками бесчисленных поколений местных обитателей, перилам лестничной ограды. Она открыла дверь и, не оборачиваясь, вошла в темный коридор. Ренат молча последовал за ней. Она повесила плащ на вешалку и легким щелчком повернула выключатель. Высоко зажглась голая лампочка, почти приклеенная к самому потолку.

Все здесь Ренату было знакомо и памятно двойной памятью. Собственно, города, улицы, дома, квартиры становятся по-настоящему своими, родными только после многократного возвращения. Надо отъехать и вернуться. Вернуться и почти заплакать от узнавания и несовпадения образов памяти с самоотдельно живущей действительностью, не поддающейся точному воспроизведению в милых картинках воображения. Я уж не говорю о простых, столь частых и ранящих наши охранительные чувства переменах. То дом снесут. То вместо аптеки сапожную мастерскую разместят. Помню, почти трагедией и многолетним переживанием моей бабушки стало после ремонта соседней булочной перенесение кассы из одного угла помещения в другой.

– Вот, – трогательно ворчала она. – Ничего теперь уже у них не разберешь, – и вправду.

А то и вовсе все перероют, засыплют горами песка и строительного мусора. Приходится новые дорожки прокладывать с риском для здоровья и жизни. Хорошо еще по плотному и скрипящему, словно пустому внутри, полому снегу. А то чаще по жидкой затягивающей осенне-весенней слякоти. Ну, а расчистят – стоит огромный нелепый дом, пересекающий, перерезающий своим гигантским белым бескачественным телом все привычные коммуникации. Да. Только возвращенное и повторенное становится полностью своим.

Ренат вспомнил, как Марта обрадовалась ему тогда:

– Ренатка, где пропадал? Какой-то другой. Сурьезный.

– Ты тоже другая. А как Андрей?

– Никак. Не знаю, – быстро отвечала она. И после достаточно длительной паузы, во время которой успела оправить волосы и платье, добавила обыденным голосом: – Мы развелись. В последнее время почти не вижу. – Опять поправила волосы. – Пьет он здорово. Видишь наших? Зайдем ко мне?

Зашел. Потом еще раз. Потом и остался.

– Раздевайся, – сказала, не оборачиваясь, Марта. – В квартире никого. Бабушка наша померла, милая. Такая сухонькая, что даже я, наверное, ее бы на одной руке пронесла от дома до кладбища. Отпевали у Всех Святых. Знаешь, навалило огромное количество народу. Я даже не поверила. Кстати, весьма известные люди. И из писателей, из маститых. Вот так бывает. Ты ее почти не знал. А она была замечательная старушенция. И терпеливая. Ой, мне бы такой быть.

– Да ты такая и есть.

– Правда? – Марта недоверчиво посмотрела на него и тут же, вздохнув, отвела глаза. – Ну, проходи.

Когда-то давным-давно, когда он еще работал на заводе, поутру, возвращаясь с ночной смены, он встретил ее во дворе. Она спешила.

– Привет. Со смены? У тебя ключ с собой? – почему-то вдруг спросила Марта.

Ключ не обнаружился. Удивительно, что она как раз об этом и спросила. Поднялись к квартире. Она начала копаться в сумке. И у нее ключа не оказалось. Странно. Оба они были до болезненности аккуратны и скрупулезны.

– Боже мой! Неужели на столе оставила. И старушенция ничего не слышит, бедненькая, – неожиданно заключила она. Взглянула на часы, присела на корточки и вытряхнула на пол все содержимое сумки. Сверху Ренат бросил взгляд на бесчисленное мелкое и разнообразное содержимое ее сумки, а также на почти полностью обнажившиеся ноги. Она поймала его взгляд, но продолжала копаться в своих вещах.

– Забыла! – произнесла она с некой даже злостью. Свалила все обратно в сумку, встала, одернула юбку и прямо посмотрела Ренату в глаза. Тот выдержал ее взгляд.

Отправились в домоуправление. Там долго препирались с толстой, неприветливой очкастой теткой. Официальной работницей конторы.

– Слесаря ушли на объект.

– А когда вернутся?

– Кто ж их знает. Наверное, не вернутся. Ждите до завтра, когда они с утра заявятся. – И добавила с садистическим удовольствием: – Если заявятся. А то пропадут на неделю. Хоть самой по объектам бегай. Алкоголики проклятые.

– Может, поискать их?

– Ищи, ищи. Они с часу дня как пьяные вусмерть, – усмехнулась женщина. – Впрочем, нетрудно было бы догадаться об этом и самим – местные все-таки жители. Данной страны и данной эпохи. Вызывайте аварийку. Да они тоже уже все пьяные как сволочи.

– Так что же делать? – возбужденно, даже несколько перевозбужденно продолжала настаивать Марта.

– А вы там прописаны? – ответно полюбопытствовала начальница и взглянула на Рената.

– Естественно. А это мой сокурсник, – благоразумно умолчала Марта о квартирантском статусе Рената. Тогда подобное не поощрялось. Женщина была какой-никакой, пусть и самый низовой, но представитель власти.

– Знаем мы таких сокурсников, – понимающе усмехнулась женщина. – Вот у него и переночуйте. – Потом тут же поправилась: – Пусть он и откроет дверь. Сокурсник. – И отвернулась.

Они вернулись к злополучной двери. Около получаса безрезультатно поковырявшись с замком, решили просто выломать его. Шум на высокой и гулкой лестнице стоял страшенный. Где-то на верхнем этаже со скрипом приотворилась дверь, и старушка, похожая на их собственную грузинскую – такая же тихая, опрятная и странно подглядывающая, глянула в широкий лестничный пролет. Тут же затворила дверь на старый скрежещущий засов. Видимо, огромный, непомерной величины, особенно для ее сухой, почти обезьяньей лапки. Марта и Ренат замерли с задранными вверх лестничного проема головами. Затем снова прогрохотал засов. И снова показалась старушечья головка:

– Это капитальный ремонт? А когда у меня ремонтировать будете? Ванна течет, сил нету.

– Это не ремонт! – прокричал вверх Ренат.

– Все обещают, обещают. Как нелюди живем, – и снова раздался шум захлопываемой щеколды.

Ренат несколько раз с разбегу плотным своим телом ударялся в высокую, толстую, деревянную, сложно профилированную дверь и пружинисто отскакивал назад, чуть не сшибая с ног стоявшую сзади него Марту. В нем проявилось что-то кошачье-ящеровидное – в изогнутом, откинутом назад корпусе и стремительном выпрямлении при столкновении с обороняющейся дверью. Дверь при этом темнела до угольного состояния и отбрасывала его назад. Он отскакивал мячиком и снова бросался на нее. Марта смеялась, прямо перегибалась пополам. Говорила, что по телевизору видела таких же вот варанов с острова Коммоду. Он странный и серьезный оборачивался на нее. Она его не узнавала. Замирала. Он опять с яростью обрушивался на дверь. И опять пружинисто отскакивал. За множеством попыток даже могло показаться, что он оставался стоять на месте, а какой-то странный, отделявшийся от него крутой и упругий сгусток энергии бьется в дверь, расплющиваясь, почти растекаясь по всей ее поверхности, затекая в щели и, возможно, несколькими каплями проникая внутрь. Затем, снова собираясь в шаровидную форму, отскакивал. Принимал форму и телесный облик Рената. И начинал все сызнова.

Ничего не получалось. Догадались сходить к знакомому алкоголику в соседнем подъезде. Тот, к счастью, по причине вчерашнего (впрочем, почти постоянного и не отменяемого ни на день) перепоя прогуливал работу и вышел к ним припухший, вонючий, ничего не понимающий. Просипел:

– Чего тебе?

– Да дверь захлопнулась. Дай топор или чего-нибудь там.

Он вынес топор. Замешкался, передавая, и глухо спросил:

– Опохмелиться есть?

– Кажется, в холодильнике что-то осталось. Надо вот только открыть, – ответил Ренат.

– Ну открывай, открывай.

Вернулись. Ренат выломал-таки замок. Хохоча, усталые, они опустились прямо на пол рядом с дверью, уже не имея силы войти внутрь. Потом поднялись и медленно прошли в квартиру.

– Никуда я уже не еду, – она взглянула на часы. Впрочем, она это делала беспрерывно, почти с маниакальностью некоего тика и во все время их возни с неподдающейся дверью. Положила сумку на стол, поглядела в зеркало, в который раз уже поправила волосы. – Кофе будем? – уже совсем другим, изменившимся и повеселевшим голосом спросила Марта.

– Будем. И много. – Они опять прыснули от смеха. – Я только схожу топор отдам. Да, где-то была ополовиненная бутылка?

Ренат сбегал к обрадованному и сполна, почти по-царски отблагодаренному алкоголику. Тот оживился:

– Заходи, если чего.

Ренат вернулся веселый, упругий и довольный. Марта решительно ходила из комнаты на кухню, проделывая немалый путь по длиннющему коридору, вспыхивая белым пятном на фоне яркого солнечного окна в глубине коридора. Ренат стоял, прислонившись к притолоке, и следил за ней.

Она орудовала на кухне, изредка отбегая в комнату за какими-то вещами. Ренат наблюдал за ней. Перед этим своим вторым возвращением он здесь не был уже с полгода. А то и поболе. С той поры как только-только стал получать самые первые, неясные и смутные результаты. Он почти не вылезал из лаборатории. Просто поселился там. В этом не было ничего специального, особенного. Просто нельзя было оставлять опыты. Сослуживцы притащили ему раскладушку, одеяло, подушку и пр. Для них в том не было ничего необычного. Все проходили подобный безумный преддиссертационный период – дневали и ночевали в различного рода и размерах лабораториях.

Поначалу Марта этому не придала значения. Их отношения и так были достаточно странными, легкими, нерегулярными. Но в то же самое время и вполне определенными.

– Значит, с наукой спишь, – с легкой усмешкой произнесла она. – Известный случай.

– Там же каждый час нужно проверять.

– Проверяй, проверяй. Здесь-то проверять нечего, – двусмысленно шутила она, и взгляд ее даже скользил вниз от груди, по собственному животу к ногам.

– Знаешь, Андрей просто поехал.

– Куда?

– Не куда, а чем. Крыша поехала, – мрачно усмехнулась Марта. – Пил по-черному.

Они давно не виделись. Ренат внимательно рассматривал ее.

– Что смотришь?

– Давно не видел. – Ренат тряхнул головой. – Прекрасно выглядишь.

– Ага, прямо семнадцать лет! Семнадцать с половиной. – Она скривила рот в эдакой полуулыбке.

Они шли по Тверскому бульвару. Повернули на Герцена. Завернули в первый же переулок направо. Он узнал квартиру. Отворил дверь в свою бывшую комнату. Там было пусто. Была пустота, заваленная чужими вещами.

– Это чьи? – спросил Ренат, не входя в комнату.

– Андрея.

Ренат вопросительно поднял брови.

– Он уехал в Калифорнию. В какую-то там университетскую аспирантуру. Да какой из него ученый. Он же не ты. Он и языка-то толком не может выучить. Черт его дернул. – Это было произнесено как упрек и похвала одновременно. – Проходи в большую. Ну, мою.

В квартире мало что изменилось. Марта гремела на кухне чайником. Ренат двинулся вдоль по коридору. Вокруг все было привычно. Со знакомых славно-бесславных коммунальных времен. Неровные стены снизу на метр от пола были покрыты темно-серо-коричневатой краской. Зеленый бордюр отделял ее от остального высоченного побеленного пространства. На потолке отставали многочисленные слои долголетних покрасок. Вместе со штукатуркой. Обнажая сетчатые клеточки полупрогнившей дранки и в любой момент грозя обрушиться прямо на голову любому пробегающему ребенку. Хотя, откуда быть ребенку? Таковых здесь не было уже лет тридцать со времен детства и младенчества самой Марты. Ренат окинул пространство быстрым взглядом и заметил, что все знакомые трещины на месте. Ему стало спокойнее. Ну, прибавились две-три новые. Незначительные. Они легко встроились в гармоничную композицию заполнения сложностроенного коммунального быта. Спокойно и смутно светилось высокое давно не мытое окно в конце коридора с глубоким толстым облупленным подоконником, заваленным кастрюлями, стаканами, какими-то нераспаковываемыми десятилетиями и уже вряд ли когда-либо распакуемыми газетными свертками. Странно, что при нынешней Мартиной профессии, заработке и круге общения у нее так и не дошли руки до приличного ремонта. Или поменялась бы, что ли.

Ренат вошел в комнату, опять отметив про себя устойчивую стабильность всей обстановки и убранства. По контрасту с коридором и площадью общего пользования здесь было чисто и в меру продуманно. Марта, опередив его, быстро сама прошла в комнату. Поставила чайник на стол. Постелила две небольшие салфетки и расставила старые красивые чашки, но разных сервизов, заметно уже потемневшего от многолетнего употребления белого тончайшего фарфора.

– Садись. Нет, вон туда. – Марта указала ему место лицом к окну, чтобы самой сесть против света. Уловка известная, но всегда безотказно работающая. Быстро поставила на стол вазочку с вареньем и небрежно бросила две тихо звякнувшие серебряные ложечки.

Ренат придвинул старый расшатанный, так называемый венский стул с округлой спинкой и сел за большой стол. У дальнего его конца, вырисовываясь темным абрисом на фоне дневного окна, сидела Марта. Отдельные волосы ее прически легко отлетали в стороны, придавая прихотливость всему строгому контуру. Комната была высокая, и пространство над ними намного превышало расстояние, разделявшее их, по контрасту с высотой и объемом помещения казавшееся весьма скромным. То есть они сидели почти рядышком. Были словно выделены, высвечены чьим-то пристальным вниманием сверху. Туда же, наверх, уносились их негромкие голоса и отрывистые фразы.

– Марта, пойми, у меня почти катастрофа.

– Ты хочешь, чтобы я тебе в этом помогла? Интересно.

– Да я не о том, Марта. Туда пока невозможно. Она уже здесь. – Что он бормотал? О чем?

– Где там? Где здесь? У нее что, отец алкоголик? Мать проститутка? Сестра пропащая? Братишка маленький карманный вор? – пропела Марта на известный мотивчик.

– Все не про то.

– Ну да, я всегда не про то! – глаза Марты вдруг стремительно наполнились непонятными слезами. Она вскочила и хотела куда-то бежать, что ли. Ренат удержал ее. Прижал к себе.

– Ну, Марта, Марта. – Он прижался головой к ее животу. Неловко повернулся и локтем задел чашку. Та опрокинулась на пол. Естественно, разбилась. Марта мягко высвободилась. Спокойно собрала осколки. Положила на стол. Оставив Рената, сходила на кухню за тряпкой и быстро вытерла пол. По инерции чуть было не стала протирать той же тряпкой и стол. Вовремя спохватилась, улыбнулась, обернувшись на Рената:

– Ой, совсем очумела.

Ренат улыбнулся в ответ.

Понесла тряпку на кухню. Ренат последовал за ней. Прополоснув тряпку под краном, отжала и повесила сушиться. Молча вернулись в комнату. Марта протерла стол бумажной салфеткой. Сели на кровать, отвалившись на подушки. Ренат обнял ее и поцеловал в щеку. Ее лицо было мокрым от слез. Она всхлипывала. Наклонив голову к груди Рената, она внезапно откинулась:

– Ренат, что это?

– Это: ну, я сейчас как раз работаю. – Ренат легко поморщился при ее легком прикосновении к огромному обожженному и уже почерневшему месту. – Я же говорил.

– Как это ты?! Как это ты? – всполошилась Марта. Бросилась к какому-то шкафчику, задергала ящички, что-то отыскивая. Стремительно вернулась с огромным пакетом ваты и какой-то уже открытой склянкой.

– Это она так тебя? Боже мой! – причитала она, обмывая черные затвердения на его руках и груди.

– Да нет же, Марта. – Он морщился от болезненных прикосновений. – Не надо, не надо. Это не помогает. Это другое, другое.

– Какое другое?

– Другое, другое! – Ренат почти плакал от боли и невозможности объяснить, сказать что-либо вразумительное.

Марта обмывала Рената бесполезной медикаментозной жидкостью. Он гладил ее и руками вытирал мокрое лицо. Потом, уже полураздетый, попахивающий спиртосодержащей промывкой, стал медленно раздевать Марту. Она не сопротивлялась, только всхлипывала сильнее. Залезли под одеяло, долго возились и ворочались в кровати. Затем разом затихли.

В окно лился тусклый сумеречный полумрак. Об, почувствовав страшную усталость, мгновенно отключились. Спали так крепко, что не слышали долгого пронзительного дверного звонка. Неожиданно неведомо откуда взявшийся Андрей стоял за дверью и упорно жал на кнопку. Или это был не он. Откуда ему было взяться здесь?

На том и оканчивается.

Х-2

Серьезная часть какого-либо повествования, возможно, могущая быть названной:

ПРОДОЛЖЕНИЕ РАССКАЗА РЕНАТА

В сумерках за окнами, медленно кружась, проплывали снежинки. Плотно и однообразно укрытая снегом поверхность земли заливала все окрест неестественно равномерным, заполняющим свечением. Походило на белые ночи. Редкие обитатели в редких зажженных окнах плавали эдакими безразличными красивыми прохладными аквариумными рыбками. В доме напротив какой-то старик, видимый по пояс, разводя в стороны костистые и жилистые руки, разговаривал сам с собой. Или с кем-то, отсюда абсолютно неразличимым. Возможно, находящимся в соседней комнате или за стеной в ванной. Изредка, резко выбрасывая левую руку с вытянутым указательным пальцем, он словно указывал своему невидимому собеседнику в их сторону. Вполне вероятно, тот, высовывая из туалета голову, взглядывал в данном направлении и, действительно, обнаруживал некое, отличное от его собственного, житие, существование. Во всяком случае, так представлялось со стороны.

Ренат спокойно потягивал чай, поглядывая на гостя.

– Дело вовсе не в том, что мы можем произвольно имплантировать свои фантомы почти во все мерности. Заселять ими пространство, – говорил он медленно и назидательно. В то же самое время в его голосе чувствовалась непонятная, трудно сдерживаемая почти ярость. – Пока это только как бы моментальные проекции. Вспышки, по их относительно краткой длительности и слабой укрепленности. Но в общем-то дело техники. Дальнейших отработок. Накапливания критической массы эксперимента. Это понятно. Я про другое, – собеседник ничем не выдавал своего присутствия. – Я про линию, проведенную через всю историю антропологического и антропоморфного, выходящую за их пределы. Но и соответственно предшествующую им. То есть про внутреннее разворачиваемое пространство, превышающее мощность наших слабых и краткосрочных в космическом смысле феноменов и имеющее невероятную плотность, подробность разрешения, позволяющее почти любому феномену в его пределах легко совпасть с антропологическим. Именно что совпасть. Быть как бы наложенным на антропологическое. С остатком, конечно. И со значительным. Не знаю уж каким, но вполне из зоны антропологического неразличаемым и, собственно, не принимаемым во внимание по причине его критериальной непроявленности и неотменяемости всей казуально-временной последовательности и причинности в пределах нашей мерности при объявлении подобных сущностей антропоморфным способом. Понятно? – Собеседник неопределенно взмахнул рукой, что можно было расценить и как: понятно, понятно, продолжай. Но и как: дааа, тут не очень-то и разберешься.

Небольшой, ладный, симпатичный собеседник продолжал хранить молчание, сидя в поскрипывающем, казалось даже, разваливающемся под его незначительным весом, низеньком кресле. По-видимому, сиживал он в нем не впервые, поскольку не выказывал никаких признаков беспокойства по поводу видимого его катастрофичного состояния.

За чернеющим на фоне дальнего освещенного окна силуэтом Рената гость наблюдал костлявого старика. Разглядеть в подробностях было трудно. В отличие от тяжелого и неподвижного Рената, находившегося к тому же рядом, старик вдали все время ерзал, мельтешил, кривлялся, жестикулировал, вскидывал и опускал длинные тощие руки. Все это происходило на достаточном удалении.

Собеседник оторвался от окна. Он молчал, медленно поворачивая перед глазами небольшую чайную чашку. Поставил ее. Следом, не отрывая от стола, зачем-то принялся медленно поворачивать огромный закопченный заварочный чайник не ручкой, а именно носиком к себе. Оставил чайник и снова взялся за чашку. Повернул невыщербленной стороной, аккуратно приподнял, поднес ко рту и осторожно отпил. Старик в окне вроде бы, как это могло показаться, стал стремительно вращаться вдоль своей вертикальной оси. Наподобие фигуриста. Собеседник Рената словно чувствовал неуверенность в своих телесных движениях. Чашка в руке его заметно заколебалась. И вовсе упала на пол, к счастью, застеленный старым и вытоптанным ковром. Он, не смущаясь, поднял ее и снова стал вертеть перед глазами. Неуверенность собеседника Ренат принял на счет убедительности своего говорения. Да, в высшем смысле, оно так и было.

– Помнишь, мы с тобой разговаривали про Васька? – продолжал Ренат. – То же самое и у Пушкина, – знакомое имя отвлекло собеседника от окна. Он наконец поймал некую двойную точку зрения, чтобы удерживать одновременно в фокусе и Рената, и старика. – Там тоже вымарано. Заранее был уверен, что вымарано. Я справлялся в архивах. Даже в рукописи вымарано!

Как раз на этот момент пришлась выброшенная в сторону окна рука старика с вытянутым указательным пальцем, почти упирающимся в спину Рената. Ренат углядел в глазах собеседника известный феномен «глядения сквозь тебя». Быстро оглянулся и, навалившись тяжелым телом на проминаемую спинку длинной подержанной тахты, расположенной вдоль окна, почти уткнулся лицом в стекло. В соседнем доме все окна были потушены. Только в одном, как раз напротив них, в тесном помещении на длинном проводе свисала маломощная голая лампочка, ничего особенно не освещая. То есть он ничего там не углядел. Повернулся к собеседнику и испытующе посмотрел на него. Тот, в свою очередь, с заинтересованным ожиданием всматривался в лицо Рената. Ренат отнес это на счет интриги своего повествования.

– Я сейчас, – вышел из комнаты. Был слышен шум спускаемой воды в туалете. Затем какие-то позвякивания в тесной кухоньке, вмещавшей в себя зараз всего одного человека, помимо черной двухкомфорочной газовой плиты, небольшого кухонного стола и испорченного холодильника, дверка которого прижималась широким черным резиновым жгутом, опоясывающим весь холодильник и всякий раз стаскиваемым с превеликим трудом при необходимости достать оттуда малейшую вещь. Посему многие продукты были просто свалены на кухонном столике, производя впечатление неимоверного беспорядка. Ренат вернулся с новым горячим чайником и с книгой в руке.

– Посмотри, – неуклюже поставил тяжелый чайник на стол. – Обычный томик Пушкина. Евгений Онегин.

Старик за его спиной снова стал проявлять признаки жизни. Распахнул окно. В хлынувшем ему в лицо холодном зимнем воздухе была видна тоненькая встречная струйка пара его дыхания. Она пронзила жесткий морозный воздух, почти достигнув окон Ренатовой квартиры. Собеседник Рената чуть приподнялся вперед навстречу, попутно заглядывая в протягиваемую ему Ренатом книгу.

– Обычное издание, – Ренат листал страницы. – Каких видимо-невидимо во всех домах и библиотеках.

Собеседник снова откинулся на спинку. Старик по-прежнему тянул руку по направлению к нему. Она неестественно вытягивалась, пересекая довольно-таки значительное для простого человеческого организма расстояние в 30–40 метров, почти утыкаясь в окно квартиры, где замершие, глядя в лицо друг другу, сидели наши собеседники. Старик неожиданно оказался обряженным в некое ярко-красное хламидоподобное одеяние. Он снова начал свои волчкообразные вращения, но рука при том оставалась неподвижно вытянутой в их направлении.

– Татьяна остается одна, помнишь? Уже после всех этих смешных и ненужных в общем-то медведей, чудищ с рогами и петушиными головами – наивные, честно признаться, детальки. В ночной сорочке подходит к окну. – Тут Ренат для наглядности обернулся на окно. Собеседник даже привскочил от некоего ожидаемого ужаса. Правда, непонятно, чего он так испугался. Ну, увидел бы Ренат старика с длиннющей рукой. И что? Вполне возможно, все это было просто галлюциногенным эффектом – результатом лабораторной работы нашего гостя с еще не апробированными до конца элементами и частицами. За окном все было спокойно. Ровный свет и легко бликующие отражения снега спокойным мерцанием заполняли колодец между двумя домами и играли на потолке их комнаты.

Я знаю такое. Я сам жил в Беляеве. На том же, вернее, подобном же седьмом отмеченном этаже. Стояли глухие семидесятые. Я преподавал в обычной, почти полусельской, окраинной городской школе. Смешное, скажу вам, предприятие – учитель черчения и рисования. Должность, замечу, мизерабельная. Однако я принял ее и смирился. Но для придания себе пущего веса и, так сказать, солидности на уроках я врал не очень и верившим-то прожженным и наглым детишкам нечто малодостоверное про службу в неведомых мне самому армейских частях особого назначения. Вроде бы были такие. Особые. Да и сейчас как будто есть. Даже как раз разрастаются в неимоверных количествах, перерастая своей численностью все остальные части неособого назначения, в отличие от которых они, собственно, и названы особыми. А теперь, выходит, ровно наоборот – они и есть обычные. А те, бывшие обычными, теперь по своей малочисленности и непонятности применения суть части особого назначения.

В глазах моих беспутных учеников играло веселое бесстыдство и неверие. Но я был молод и достаточно привлекателен. Именно что так – привлекателен. В окне соседнего противоположного дома, ровно на том же седьмом этаже и ровно напротив окна моего тогдашнего проживания, ученица одного из старших классов с пришедшей к ней в гости школьной подругой, расположившись у подоконника, посматривали в мою сторону. Улыбались. Мне казалось даже, что во рту у каждой вспыхивало по маленькой темно-красной вишенке. Прямо как крохотные незастывающие капельки крови. Они смотрели и улыбались. Я в ответ как бы безразлично, снисходительно и поучительно кивал важной учительской головой. Они же все улыбались. Почти идиллическая картинка. Юные ученицы и уважаемый, доброжелательный, но в меру строгий и требовательный преподаватель.

И тут они принялись раздеваться. Я стал неловко оглядываться по сторонам, не зная, что предпринять – решительно уйти или сделать вид, что ничего особенного, собственно, не происходит. Ну, раздеваются. Ну, голые девушки. Что, нельзя продолжать обмениваться взаимоуважительными улыбками и кивками головы? Вокруг меня было мое нехитро оборудованное жилье с первой и по тем временам недурной мебелишкой. Светло-коричневые книжные полки. Удобная легкоподвижная, обтянутая чем-то таким шершаво-буклистым, трансформируемая под кровать, раскладная софа. Письменный стол, не очень-то и заваленный читаемыми мной в ту пору философами и прочими мыслителями. Интересовался я в те времена достаточно рассеянного своего продленно-молодежного существования всякого рода неожиданностями и неразрешаемостями земных и духовных загадок. Посещал некие общества, где вертели столы, заглатывали простыни, выпуская их обратно через задний проход. Прокалывали щеки иглами без всякого видимого вреда для себя. Я знал уже о ту пору про инвертируемость инкарнации. И про три модуса просветленности. Про пять уровней проникновения. Даже обладал начальной степенью посвященности в учение феноменологии эпифеноменов чистых проявлений. Странные были времена.

Девицы тем временем покончили с верхней частью обычного женского облачения. Я не мог, попросту боялся выглянуть, высунуться из окна, дабы удостовериться в наличии каких-либо попутных соседних созерцателей. Если бы они стояли в своих окнах и вместе со мной следили эту картину, покуривая сигареты и сложив на груди уверенные мужские руки, они все равно бы заранее знали или сразу бы догадались, что этот стриптиз предназначен исключительно мне. А что говорить уж о возможных женских наблюдателях подобного непотребства?! Об их невероятной наблюдательности и интуиции! Об их инсинуациях, прямых провокациях и прямо-таки иезуитской изобретательности в делах выведывания и выведения на чистую воду различных закулисных и заоконных тайн и предъявления счетов по этому поводу! Да и по всем другим.

Стояло жаркое лето. Окна были распахнуты. Вечернее отсутствие прямого солнца делало свет легким, колеблющимся и всепроникающим. Девицы, раздевшись, стояли рядом, чуть покачиваясь в раме окна. Лишенные различительных знаков, деталей одежды и всяческого рода украшений, они удивительно походили одна на другую. Стояли, чуть прижавшись друг к другу, лукаво посматривая в мою сторону. Вишенки пурпурно посверкивали в их розоватых губах. При полуулыбках обнажались ослепительно белые фарфорово поблескивающие зубки.

И тут, едва заметно покачавшись над полом, они приподнялись, перевалили через подоконник и поплыли, заскользили по нежному прозрачному воздуху, протянутому от их окна к моему. Они плыли ногами вперед. Скользили. Нарастали. Приближались, не переставая улыбаться той самой загадочной улыбкой, которую со времен Возрождения среди нас зовут джокондовой. И две пурпурных вишенки в уголках рта. Они плыли и улыбались. Я, застыв, следил их почти нефиксируемое приближение. Нарастали они стремительно и беззвучно.

Они проникали в комнату. Касались меня руками и обнаженными телами. Я вздрагивал. Мои собственные руки казались и оказывались смертельно ледяными. Это же мертвецы! – догадывался я. Но почему они такие теплые, в то время как я сам мертвецки ледяной? Нет, нет, они были Суккубы! Я же знал про них. Видел их в спиритуальном их образе. Даже общался с ними во время специальных сеансов. Они невесомые приближались ко мне по воздуху и протягивали руки, не смея коснуться. Тогда, во время тех сеансов. Они приходили, как с киноэкрана молодые и не подверженные порче тела и лица давно умерших красавиц-актрис.

С двух сторон девицы прижимались ко мне, проводя горячими, прямо жгучими руками вдоль моего бесчувственно замершего тела. Их молодые упругие груди, как прожигающие иглы, вонзались в заострившиеся от спертого дыхания ребра. Я замирал, чувствуя разлив еще пущего ледяного хлада. Легкий светящийся снег поднимался на уровень моего седьмого этажа. Колебался, проникал в комнату и все заполнял. Накапливался небольшими горками на острых гранях предметов, включая и тела всех участников. Лица девиц чуть бледнели, но розовые щеки по-прежнему пылали. Хотя какой снег?! Стояло ослепительно жаркое лето. Но нет! Нет! Именно снег медленно поднимался от земли и вползал в мою мгновенно заиндевевшую комнату, осаживаясь мелкими посверкивающими гребешками по краям предметов.

И я обнаруживал себя в полнейшем одиночестве. Оглядывался – никого. Я сам, стоя посередине своей комнаты, приподнимался над полом и, приняв горизонтальное положение, ногами вперед тихо подплывал к окну. Легко стукался о стекло. От несильного ударения чуть отплывал назад. Покачивался. Снова подплывал. Снова стукался. Потом находил открытую форточку, легко проникал сквозь ее узкое отверстие и вытекал наружу.

– Так вот, – голос Рената приобрел твердость. – Она глядит в белые заснеженные поля. Все это во сне. Хотя, конечно, только название – сон. Усадьба расположена на небольшой возвышенности, так что с верхнего этажа, где находится ее комната-светелка, видны бескрайние снежные просторы, начинающиеся сразу же за краем усадьбы. И укрытые холмы. В ясный день проглядывается все пространство до дальних соседних усадеб. Ну, где эти, разные, обозванные эпи-именами Ленского там, Онегина.

– Они тоже?

– Конечно. И остальные там всякие толстые и дурно пахнущие помещики, да отмытые добела питерские денди. Все структурировано! Система! Разбираться и разбираться. Так вот, она оборачивается на темный дремучий лес. Приближает лицо к стеклу: – Ренат сделал паузу, как в детской страшилке или анекдоте, – и вся, буквально вся обугливается.

– Что, что? – не понял собеседник.

– Обугливается, обугливается, – повторил Ренат.

– Да, да. Что-то такое припоминаю, – медленно проговорил приятель. И, действительно, припоминал. – Припоминаю, – припомнил.

– Пристально смотрит на снег, чтобы удержать себя, вернее, чтобы он удерживал ее в этом аэроморфном состоянии. Ну, и естественный результат!

Старик в дальнем окне как-то невероятно сжался. Даже стал меньше возможного видимого размера. Некоего отрицательного, что ли. Однако был отлично видим. Он ни на кого не обращал внимания и был занят делом. Беспрерывно чиркал спичками, пытаясь зажечь плиту, водружая на нее громадную алюминиевую кастрюлю, и бормотал:

– Черт, опять все по-косому. Всегда проскальзывают.

Во всяком случае, подобное могло показаться или послышаться. Но весьма невнятно и недостоверно. Почувствовав в окне присутствие чьего-то тревожного и будоражащего внимания, бросил в том направлении косой взгляд, правда, так и не долетевший до помещения, где расположились наши приятели. Да и был он адресован кому-то совсем-совсем иному.

Вылетая ногами в форточку, я чувствовал неодолимое влечение в сторону расположенного напротив дома. Уже подплывая к окну своих учениц, услышал их почти птичье щебетание. Подхихикивая и немножечко ерничая, они ласково внесли, вернее, втянули мое окостеневшее тело к себе через окно. Разместили рядом, недалеко от окна, на длинном приготовленном столе. Было достаточно любого небольшого легкого прикосновения, чтобы я тут же отклонялся вправо или влево, возлетал вверх или медленно опускался вниз. Так что их движения должны были быть вполне, даже чрезвычайно аккуратны, дабы все время не бросаться вдогонку моему отлетавшему и ускользавшему телу.

Успокоив меня, с двух сторон они стали медленно поглаживать, постепенно приближаясь к центру живота. Сведя воедино четыре руки, на мгновение задержались там и затем стали массировать мой прохладный член, пытаясь оживить его. Все попытки были безрезультатны. Однако это не приводило их в смущение. Они легко посмеивались, переглядывались. Именно в то самое мгновение в моей голове почему-то вырисовалась до полнейшей объемной достоверности картина легендарной некро-эпифеномии бедного и безумного Николая Васильевича Гоголя. Вот стоит он у распахнутого окна невысокой беленой мазанки теплой пахучей украинской ночью. Луна колеблющимся жидким серебром заливает все открытые поверхности его тела, растекаясь по нему странной плоскообъемной трансфигурацией некой обнаженной фигуры. Он застывает как отлитый в металле. Не шевелится. И сложноконфигуративный отблеск его уносится во все стороны света на неимоверное, неисчислимое расстояние, порождая там, в неведомых мирах, сотни, тысячи отображений на разномерные плоскости тамошнего бытия.

Оставив попытки оживить мой член, девушки принесли из кухни небольшой эмалированный тазик прохладной воды. Стали обмывать меня. По сравнению с леденящим холодом моего тела прохлада воды была приятно теплой. Я почувствовал некое оживление. И в тот самый момент, когда они опять захотели начать свои непритязательные игры, несмотря на все их удерживания и уговоры, преодолевая обнаружившуюся тяжесть, используя последнюю уже возможность безгрешной левитации, я приподнялся над столом и поплыл в сторону окна. Все это медленно и тягуче. Такими же были движения и жесты их рук вослед мне в попытках удержать или каким-то образом воздействовать на меня. Так, во всяком случае, виделось. Виделось сверху, откуда обозревался и я сам в своей напряженной горизонтально вытянутой позе, прохладный, почти что покрытый инеем по всей поверхности абсолютно белого тела.

Я выплыл на промежуточное пространство между домами. Внутри себя я чувствовал губительный, жидко и тяжело всколыхивающийся некой ртутной массой, нарастающий вес. Последним волевым рывком и уже, очевидно, в самый последний возможный момент достиг окна. Пролез в узкую форточку и опустился на пол. Тяжело и неуверенно выпрямился. Покачнулся, удерживая равновесие. Обернулся на окно. Плутовки, надевая через головы свои разнообразные легкие одеяния, строили милые и дурацкие гримасы. Оделись. Выплюнули изо рта ненужные уже и подвядшие вишенки. И исчезли. Обессиленный, я опустился на стул.

– Я обшарил все библиотеки, архивы, фонды – нигде! Нет – и все! Понимаешь? Все вычистили! Медведи там разные, козлы, петухи – пожалуйста! А про это – ни слова. Прямо хоть самому назад вписывай. Ну, естественно, все последующее – чистая фальсификация и маскировка под обыденность. То, чем соблазнился Достоевский-то. Есть и вполне внятные западные примеры. В Фаусте, скажем. Несколько театрально, правда. Как миракль на ступеньках храма в какой-нибудь церковный праздник для нехитрых прихожан провинциального городка. Гораздо интереснее в Манон Леско. Да, пожалуй, единственный серьезный пример. И, кстати, ничего не вымарано и не исправлено. Там всякий раз Манон после очередного исчезновения является почти на треть обугленная. Процедурно все точно и достоверно. Помнишь, когда она приходит к Дегрие в монастырь?

– Я не читал.

– Прочти, прочти. – Ренат эдак поучительно почти уперся в него указательным пальцем, напомнив тем, кстати, того самого заоконного неистового старика. Приятель даже улыбнулся. – Они потом долгими совместными рекреативно-манипулятивными действиями снимают черноту и возвращают Манон к тому божественному и обольстительному состоянию, которое, собственно, и является первопричиной всего. Почитай. Хотя этих мест в переводе нет.

– Опять нету? За что ни возьмешься у тебя, всего нету. Так где же я прочту, коли нету?

– Оригинал возьми. Причем, заметь, не все публикации достоверны. Особенно грешат этим самые что ни на есть академические. Или принимай на веру. – Ренат театрально развел руки.

В соседнем доме погас свет. Ренат встал, подошел к окну. В темном стекле он обнаружил за спиной полное отражение своей светящейся комнаты с беспорядочно-неубранной постелью на заднем плане, книжной полкой, темно-коричневым платяным шкафом, собеседником, прижатым к низенькому креслу, и самого себя – темного и трудноузнаваемого. Все это висело в полнейшей реальности. Вернее, ирреальности. Появилась женская фигура. Затем вторая. Они встали у дальней стены и смотрели на Рената, чуть улыбаясь и не приближаясь. Это было странно. Так как, будь они сзади его, ровно на линии, перпендикулярной плоскости окна, он не смог бы их видеть, загораживая широким темным контуром собственной фигуры. Но он их видел. Видел преотлично. Ни он, ни они не делали ни малейшего движения по направлению друг к другу. Ренат даже различал, чувствовал прохладу, исходившую от них.

Ренат перефокусировал зрение на заоконное пространство. Снег прямо с земли поднимался к лицу и, огибая его, проникал в комнату. Ренат почувствовал страшную слабость. Захотелось прямо здесь, не отходя от окна, опуститься на пол. Горизонтально и невесомо приподняться. Бестелесно лечь на воздух и медленно выплыть из комнаты. И плыть, плыть, плыть: Он тряхнул головой.

– Остаешься?

– Нет, нет, я поеду. Мама будет беспокоиться.

И мы скажем: пока.

Х-3

Тоже какая-нибудь очень важная часть какого-нибудь повествования, могущая быть названной:

ВТОРОЕ ПРОДОЛЖЕНИЕ РАССКАЗА РЕНАТА

Дождь, то стихая, то усиливаясь, стучал в стекла. Уже почти по всему городу включили центральное отопление. Было тепло, спокойно и приятно. Собеседник Рената в легкой распахнутой на груди рубашке, с подвернутыми рукавами, крутит в руках бутылку, рассматривая незнакомую этикетку:

– Импортное. Гадость? Нет? В общем, тоже умеют, если хотят.

– Уж извини. Что успел, то успел.

– Да я не в укор. Так, в поучение, гений ты мой, – он легко улыбнулся. – Лапонька моя трансцендентная!

– Перестань, – поморщился Ренат.

– Ну вот, – сделал мягкое округлое движение небольшой ручкой собеседник, – ругаешь вино и тебя – нехорошо! Похвалишь – еще хуже.

Дождь за окном стих. В негустом висящем влажном мареве смутно и расплываясь просвечивало окно в доме напротив. Там женщина кормила мальчика. Он был худой и мелкий. Все время задирал бледную остренькую мордочку на резкие и громкие окрики женщины. Она выглядела весьма раздраженной, резко оборачиваясь к плите, нервно переставляя там что-то. Так же резко обращалась к мальчику и почти бросала ему в лицо какие-то тарелки с неким содержимым. Он едва успевал подхватывать их тоненькими паучиными лапками. Опять забарабанил дождь, и сплошное колеблющееся полотно заволокло наружное пространство.

– Аттракции нужны. Чтобы привлечь, а потом отделить. Ну, наподобие некой налипшей шкуры. Вернее, как слизистое образование. Дать устояться, обрести телесную агрегатность. Ну, это-то я давно освоил. Сначала думал, все, загибаюсь. Прямо как без кожи. Эдакое сырое вещество.

Приятель бросил взгляд на какую-то фотографию, где ребенок стоял рядом с высоким худощавым пожилым мужчиной. Мужчина рукой изящно придерживал странный головной убор.

– Отец, что ли?

– Почти. Это из другой истории.

Дождь опять стих. В окне напротив женщина кидала на стол перед мальчиком бесконечные блины. Он судорожно ловил. Некоторые, давясь, тут же запихивал в рот. Остальные провисающие и отекающие держал в слабой левой ручке, а правой по-прежнему отчаянно хватал вновь подлетающие. Пока наконец не сплошал. Один блин улетел куда-то вниз. Мальчик было наклонился, чтобы подобрать, но женщина со всего размаха ударила его раскрытой ладонью по лицу. Удар был невероятно сильный. Мальчик, покачнувшись, с трудом удержался на стуле. Было видно, что он что-то там жалобно залепетал. Женщина ударила еще раз. Слезы брызнули из его глаз. Они виделись отсюда, как мелкий бисер рассыпавшихся по его лицу блесток. Женщина, с неслышимым отсюда грохотом бросив тяжелую сковороду на плиту, одной рукой схватила ребенка за волосы, а другой начала наносить беспрерывные удары. Собеседник Рената в некотором ужасе подался вперед. Ренат встал, повернулся, подошел к окну и, будто ничего не замечая, молча стоял там. Снова припустил сильный непроницаемый дождь.

– Кто там живет?

– Откуда мне знать? – Ренат отошел от окна, присел за столик, налил себе в стакан из бутылки некоторое количество красноватой жидкости. Приподняв бутылку на уровень глаз, проверил и налил остаток приятелю. Поставил бутылку на стол. Откинулся на спинку дивана. – Никто. Почти никто.

Двумя пальцами каждый из собеседников, совместно как-то, в унисон, осторожно подхватили с небольшой тарелочки по тонкой пластинке сероватого сыра. Прожевали. Помолчали. Ренат снова принялся за свое.

– Это трудно объяснить. Они суть фантомные или фантазмические тела. Абсолютная прозрачность. То есть многомерно и иерархично выстроенная карта-программа, снятая с телесности, явленной как сложно строенная система фантомных ощущений. Частный случай этого – всем известные фантомные боли.

Приятель, оттопырив мизинец, аккуратно поставил стакан на стол, стараясь не опускать его в огромное красное липкое пятно разлившегося вина. Тыльной стороной ладони мягко вытер губы и выразительно посмотрел на пустую бутылку, потом на Рената.

– Можно сбегать. – Ренат взглянул на часы.

– Да не надо. Это я так.

– Но можно рассматривать как один из вариантов реализации подобного фантомного тела. Если уметь с ним работать – можно себе представить! Ведь их огромное количество, не нашедших себе разрешения в нашей мерности. Или просто не имеющих модуля перехода. Или сбои там какие в программе. Их можно обрастить тяжелыми телами. У каждого наличествует бесчисленная вариативность. Тип клонового наращивания. Возможны и недовоплощенные. Или, наоборот, множественные мерцательные варианты воплощения одного. В общем, давно известные феномены, просто до сей поры описывавшиеся в мифопоэтических терминах.

В открывшейся на мгновение картинке окна напротив женщина избивала мотавшегося из стороны в сторону мальчика двумя руками и что-то истошно кричала ему в прозрачные розовые уши своим раскрытым во всю его необыкновенную ширину ртом. Взлохмаченная голова ребенка летала из стороны в сторону. Из уголков рта вытекали тоненькие красненькие струйки. Из правого уголка – длинная, узенькая, совсем уже достигшая слабо обозначенного на трогательной шейке чуть-чуть проступающего кадычка. С левой же стороны подобная струйка почти сразу обрывалась, налившись крупной томительной поблескивающей, как небольшая вишенка, каплей. И опять все скрылось. Как за шторками. Собеседник Рената болезненно покривился. Но терпел. Терпел. Покорно взглянул на Рената. Что-то хотел сказать. Передумал.

Теперь уже Ренат, стремительно обернувшись, увидел, как женщина, схватив ребенка за шею, то ли душит его, то ли просто держит мертвой хваткой. Другой же рукой методически наносит ему мерные тяжелые удары. Мальчик слегка подрагивает. Внезапно на кухне из соседнего помещения появился костлявый старик. Он набросился на женщину и через голову ребенка стал колотить ее по крупной голове огромным костистым кулаком. Казалось, можно было расслышать глухое ударение костей руки о крепкую кость женского черепа. Черепная кость выдерживала. Мальчик, зажатый между двумя дерущимися, был почти уже не виден. Дождь с дикой силой набросился на оба дома. Крупные градины со стуком немалых камней ударялись в окно. Где-то послышался звон разбитого стекла. Собеседники переглянулись. Ренат помотал головой. Подняв стакан, естественно, обнаружил его абсолютно пустым и даже окончательно подсохшим, с полупрозрачными затеками на стенках и плотной красноватой пленкой на дне. Поставил обратно. Приятель механически воспроизвел его жест. Помолчали.

– Кстати, Ренат, о той же антропологии. Представь, что принцип и тип энергетической подпитки человека кардинально меняется – электрическая ли или какая иная. Не суть дела. Конечно, проблемы с пищеварительным трактом. То есть отчуждение его в атавизм. Проблема медицинская. Не обсуждаем эти конкретные медико-биологические проблемы – дело времени, а при целенаправленной новоантропологической активности и всего-то – двух-трех поколений.

Ренат рассеянно слушал собеседника, обернувшись к нему спиной, наблюдая сплошную водяную завесу.

– Представляешь, какие глобальные перемены! Полнейшее отмирание всей сферы производства продуктов питания, их переработки, транспортировки, хранения и приготовления. То есть полностью отмирает сельское хозяйство вместе с занятой в нем почти половиной, а может, и поболе, нынешнего населения земного шара. А эти постоянные дотации агрокомплекса современного западного мира? Лоббистские группы! Не обсуждаем новых рынков труда и занятости, переквалификацию огромного количества народа, проблемы технического обслуживания и обеспечения и прочего, связанного с новой системой энергетической подпитки человека. Мы пока только принципиально и в целом об отмирании этой сферы.

– Да-ааа, – протянул обернувшийся к нему Ренат.

– Я даже думаю, что одни социально-политические проблемы, связанные с занятостью населения, могут остановить проект. Ну, во всяком случае, иметь колоссальные трудности с теми самыми лоббистскими группами и гигантскими деньгами, задействованными в этом бизнесе. Как думаешь? Ты ведь любишь всякого рода глобальности.

– Да-ааа, – снова протянул Ренат.

– Вся продуктово-перерабатывающая промышленность летит к черту. – Он загнул палец. – Хотя нет, это уже второе. Первое – само сельское хозяйство с почти половиной населения земного шара, в нем задействованного. Особенно слаборазвитые страны. Гигантская социальная проблема. – Он загнул второй палец поднятой вверх левой руки. – Хотя опять-таки нет. Это – третье. А первым был все-таки нам близкий, родимый и так легкоранимый пищеварительный тракт. – Он загнул третий палец. – Вся система транспортировки, доставки, хранения, упаковки, сортировки, морозильников и складов, – загнул четвертый палец. – Затем, конечно, самое печальное, самое дорогое сердцу и нашему изысканному, тоже самому уже отжитому желудку – исчезнут в числе первых разнообразнейшие кухни от французской и итальянской до японско-китайской. Все эти прекрасные кафе, рестораны, закусочные, чайные, пельменные, буфеты, кондитерские, пирожковые с их пирожками. Что еще? Пиццерии, Макдональдсы, шашлычные:

– Да, шашлычные, – повторил Ренат почему-то именно этот тип заведений общественного питания.

– Пивные, рюмочные: Хотя, насчет напитков не уверен. И соответственно связанной с ними части сельскохозяйственного производства – виноградники, пшеница, хмель, рис. Оставим решать подробности будущим поколениям. Но самое грандиозное, Ренат, – вся эта хрупкая система канализаций, труб, водоснабжения летит к черту. Все это столь легко поразимое, трудно сооружаемое и починяемое. Постоянно нависающее над человечеством, особенно над жителями гигантских мегаполисов, угрозой неимоверных катаклизмов. Ну, останется, естественно, водоснабжение, необходимое для помывок разных и поливания комнатных растений. Не больше. Но ведь мы с тобой, Ренат, в первую голову совместно со всем продвинутым цивилизованным человечеством избавимся от пищевых отходов и остатков, гниения и помоек. А? И всех этих проблем в индустрии их переработки. Особенно упаковочного материала, который, собственно, и составляет основную боль нынешних утилизаторов по всему свету. Это же что-то неземное! Хотя, конечно, отходы организмов при новой системе питания будут неизбежными, но, понадеемся, не столь многочисленны и трудноистребимы. Может, просто какие-нибудь растворения воздухов. Не знаю. Представляешь, приезжаем на провинциальный вокзал и тебе ни говна, ни сортиров, ни вони – сплошное райское благоухание цветов и дезодорантов. Не надо, подворачивая брюки по неодолимой и никаким иным способом неудовлетворимой нужде, скакать через лужи мочи и горы говна, чтобы справить позорную, но неотменяемую староантропологическую физиологическую потребность! Нет ее! Не существует! От-ме-не-на!

– Красиво. – Ренат развалился на тахте и уставил взгляд в потолок. – Ради одного этого можно было бы затевать мировую историю. Хотя, конечно, некоторые туалеты, я имею в виду, конечно, на Западе, – чистое наслаждение.

– Вот и установи, инсталлируй как некий художественный объект у себя в квартире такой вот сияющий небесный туалет. Как писсуар Дюшана. Интересно, а как вне этого реально-туалетного контекста будет смотреться дюшановский писсуар. Наверное, неким неразличимым магическим объектом прошлых диких невразумленных времен. Как аксессуары шаманского обихода в этнографическом музее. Некие такие неведомые сакральные штуки, около которых, вернее, внутрь которых ритуально что-то производили, что в прошлом называлось – срать и ссать. То есть, как объяснят будущие теологи и специалисты, спасительно выводить из себя отторженные неведомым сейчас способом части собственного организма. Но через то и включаясь в гигантский метаболизм Вселенной. А знаешь, Ренат, может, говно-то как раз и есть самое дорогое, чего не хотелось бы терять в этом мощном процессе эволюции.

– Не потеряешь, не потеряешь. На всю оставшуюся жизнь еще хватит.

В соседнем доме старик и женщина уже вместе яростно молотили мальчика. Тот, похоже, еще издавал какие-то звуки. Потом замолк. Хотя, отсюда что различишь? Какие звуки? Лица бьющих были яростно искажены. Женщина, сорвав провод с болтающейся на ней голой и почему-то все еще горящей лампочкой, попыталась затянуть его на слабой шейке ребенка. Но, поскольку в маленькой тесной и темноватой кухоньке они все были сплетены в один неразличимый и нерасторжимый пульсирующий и извивающийся клубок, провод захлестнул старика. Он тут же стал задыхаться и хрипеть, тощей рукой пытаясь освободиться от удавки. Женщина яростно стягивала сильнее и сильнее. Мальчик оказался внутри несколько даже для него и свободной петли. Старик с дикими хрипами: – Кхр, брксхр. Сука, блядь! Отпуст: Кхркх, бхкрхп! – рухнул вниз, увлекая за собой всю эту тесно переплетенную группу.

Дождя уже не было, но густой туман заволок все. Он, словно огромное тяжелое облако, своими клубовидными очертаниями несколько напоминающее крупы каких-то мощных пошевеливающихся существ, сел на две горные вершины. Но там, выше, наверху, за пределами тяжелого белого одеяния, ярко сияло ослепительное солнце. Лучи, отражаясь от заснеженных склонов, пронизывали бескачественное и ликующее пространство, где раздавался мощный неостановимый звон, производимый мириадами металлических насекомых. Монастырь сиял золотыми главами. Ступа вздымала пылающее острие. Одетые в белое насельники мерно плыли в направлении проглядываемой далеко внизу серебристой поблескивающей воды.

– Трое.

– Да, – подтвердил Воопоп.

– А если бы было двое или четверо? – пожал плечами литератор.

Бухгалтер обратился к Воопопу, подбородком указывая на литератора. Литератор вопросительно переводил взгляд с одного на другого. Воопоп неопределенно покачал головой. Бухгалтер произнес скрипучим вредно-назидательным голосом:

– Три – это превосходящий принцип единства, мерцающий и порой исчезающий, но всегда наличествующий в двух, как скрытый потенциальный структурирующий принцип, с неизбежностью экстраполирующийся в Государство, Церковь и Общество.

Литератор с удивлением следил за развертыванием толкования, ни своим смыслом, ни терминологически не соответствующим его представлению о бухгалтерской сути и проявлению и, скорее, приличествующего его, литератора, положению и роду занятий. Он взглядывал на Воопопа. Тот, улыбаясь, разводил руки – в смысле вот так-то вот. Просторные рукава его оранжевого балахона взлетали вослед рукам, напоминая крылья экзотической птицы. Бухгалтер шел впереди, не оборачиваясь, сохраняя общую мрачность фигуры и интонации.

Ренат поднял голову на окно, ухватив последнее мелькнувшее видение, перед тем как упала полнейшая мгла. Собеседник тоже пригляделся, и, странно, как в видео, перед его глазами опять прокрутилась та последняя картинка с рушащимся куда-то вниз клубком человеческих, вернее, нечеловеческих, вернее, человечески-нечеловеческих тел. Он даже протер глаза.

– Безумие какое-то, – после минуты тяжелого молчания прокомментировал он.

– Это не то, чем тебе представляется, – опять оглянулся Ренат на окно, где уже ничего нельзя было проглядеть. – Фантомное отображение на телесность.

– Ты так спокойно говоришь. Видел же, что там происходит. Хоть в милицию звони.

– Не стоит. – Ренат сделал предупреждающий жест, восприняв его намерения со всей серьезностью. – Когда фантомные тела налагаются или переплетаются друг с другом, для них это незаметно. Но, совпав в определенной точке и если они находят телесное доминантно-абсорбирующее пространство, даже без их прямого желания, естественно, неимоверно повышаются нагрузка, проводимость и чувствительность каждой клеточки тела. Это и есть сотворение гениев среди нас. Оттого они так чувствительны. Невообразимы и дики в проявлениях. Нервны и порой безумны до саморазрушительности. Все это ведь так плохо стыкуется с ограниченными параметрами их собственного единичного тела. Перед нами был гений в специфическом смысле, в его пространственно-метафорической развертке.

Собеседник не знал что и ответить. Перед его взором разворачивалось уж и вовсе несусветное нечто. Полностью посиневший старик с одной нормальной рукой и с другой, неестественно вытянутой и почти утыкающейся в противоположное окно, шарил по стеклу, стучал в него костлявыми пальцами, скреб по окну в каком-то последнем ведьмаческом усилии.

– Не смотри, – резко сказал Ренат. – Не подпитывай своей энергией. Не утекай. Поставь экранирование.

Старик, уже вполне слышимо всхлипывая и что-то неразборчивое причитая, продолжая по-кошачьему скрестись в окно, смотрел прямо на них. Женщина, одетая в одни нелепые трусы, держала на руках неподвижного ребенка. Его ноги свисали, перевесившись через ее мясистую красную правую руку. Голова покоилась на левой исполинской неправдоподобной груди. Ручки тоже повисли плетью, легко покачиваясь в такт движения бабы. Можно было даже подумать, что она убаюкивает его, склонив к нему свое квадратное лицо и повернув его в нашу сторону. Она улыбалась. Затем вынесла ребенка за разбитое стекло кухни. Ребенок, покачиваясь, висел в воздухе. Медленно развернувшись, горизонтально поплыл ногами на нас. Ренат заметил, как побледнел гость. Подросток подплыл к окну и, несколько раз легко ударившись в стекло ногами, завис снаружи. Отплыл. Замер. Замерли и мы. Снова двинулся в направлении окна. Ренат, не оборачиваясь, интенсивно, почти яростно глядел на гостя. Тот окаменел. Затем на дальнем конце своего тела подросток приподнял голову с белым заостренным лицом, открытыми глазами и красной капелькой в углу рта. Он пристально глядел на собеседника, соревнуясь с энергией взгляда самого Рената. Лицо разрасталось, превышая размер его маленького, худенького, обмотанного проводом тельца. Глаза были широко раскрыты. Мерцали, но не мигали. Казалось, он только ждет момента какого-то согласия или малейшей слабости, чтобы вплыть внутрь комнаты. Глаза Рената тоже не мигая уставились на собеседника. Гость было приподнялся, желая броситься прочь, но удержался. Удержался. Весь покрылся мельчайшими капельками пота. И все исчезло. Мы перевели дух.

Дальше продолжать и невозможно.

Ж-4

Опять немалый отрывок, служащий продолжением некоторых предыдущих трех подобных же отрывков

Так никого и не было. Ренат опять обратился к воде. Вид ее был скучен. За рекой на противоположном берегу в сумерках массивное военно-официальное здание с его странной причудливой сталинско-мистической архитектурой громоздилось остовом некоего исполинского монастыря. Изредка в отдельных окнах вспыхивал свет, вырывая их из темного массива и подвешивая на неимоверной высоте. Но не удерживались – гасли. Точно так же, но уже надолго повис маленький огонек на последнем этаже соседнего невысокого дома. Там, как и обычно, виднелась прислоненная к притолоке окна маленькая, просматриваемая до мельчайших деталей, словно выточенная из слоновой кости, женская фигурка.

– Ангел среди ада летит в своем облачке рая, – вспомнилось Ренату. Появилась вторая фигурка. Прижалась к первой. Так и застыли.

Ренат снова обратился на воду.

Он вспомнил, как в старые, прямо-таки доисторические, удаленные и почти исчезающие из памяти времена они с Мартой оказались между трех вод – моря, озера и реки. Пару раз, как водилось тогда среди московского литературно-интеллигентского молодежного и пожилого круга, они проводили лето в Прибалтике. Выбрали Эстонию, хотя их усиленно зазвали и в Латвию, и в Литву, предлагая почти тот же набор прелестей прибалтийской природы и окультуренного на европейский манер быта. Нашли милое такое местечко Локса в двух часах езды от Таллина.

Это был их второй визит. На сей раз не повезло. Долго блуждали под не то чтобы неодобрительные, но внимательные и молчаливые взгляды местных домовладельцев. Свободных мест не оказалось. Оно и понятно – лето, разгар сезона. Наплыв интеллигентных ленинградцев и раскованных москвичей.

– Я же говорила, надо было послать телеграмму, – кипела Марта.

– Да какая телеграмма в такой глуши? – глупо оправдывался Ренат.

– Это в твоей Москве глушь. А здесь вполне цивилизованное место.

– Ну да, цивилизованное – две скотины, три избы.

– Перестань. Всегда от всех сюда доходили телеграммы и письма. А от тебя почему-то не может. – В их отношениях уже наступил период взаимного уставания и соответственно порой вполне беспричинного раздражения друг другом.

В результате таки повезло. Всего за километр от поселка, на отдельно стоящем хуторе нашлось место. Приятное, уединенное и тихое. Не говорящие по-русски спокойные хозяева объяснились жестами и немногими эстонскими словами, впрочем, вполне подходящими к данной ситуации.

– Кас вып муна? – есть ли яйца, или сколько стоят яйца – уж не припомню.

– Кас вып пима? – то же самое про молоко.

И «кас вып» чего-то там еще – словарь недостаточный даже для мирного курортника, не говоря уж про озабоченного оккупанта.

Хозяева определили им две светлые чистые комнаты в парадной части дома, переместившись в задние, поближе к сараю и скотине.

Долго сидели на берегу в любимом Анкуре. Молча, каждый в свою сторону смотрели на море, песок и сосны сквозь огромные хорошо промытые стекла во всю немалую площадь стен легкого заведения. Вернее, в три стены. Молчали. Не столько рассорившись, сколько в преддверии решительного и, возможно, уже непоправимого разрыва. Оба ощущали его мучительность и уже неизбежность. Не сегодня, так завтра. В подобном случае выяснение отношений приводит только к катастрофическому их ухудшению.

Песок, лазоревое томящееся, но холодное в любую погоду море. Бесшумные сосны, блуждающий песок и редкая жестковатая трава. Внутри же кафе, наполняя его ласковыми женоподобными голосами, несущимися из аккуратных легко поскрипывающих на высоких нотах колонок, Битлы на пике своей тогдашней популярности что-то обворожительно проповедовали про любовь. Нехитрый набор выпивок-закусок и западноподобный дизайн сотворяли атмосферу томящей европейскости. Словно только что оставленной некой киногруппой, снимавшей сюжет из заграничного заманчивого быта, естественно в советском понимании и в советской причудливой интерпретации.

Типа один миллионер другому:

– Угощайтесь, кофе настоящий!

– Ах, неужели? – приятно удивлен визитер.

Вокруг висел аромат не смытой до конца советской властью той самой западности. Европейской бытовой культуры и прохладного отстраненного обихода. Тихие голоса, легкий отчуждающий акцент, непривычные имена и фамилии. Так, во всяком случае, представлялся приезжим жителям социалистического космоса ухоженный и ладненький быт прибалтийцев. Хотелось, забывшись, вдруг обратиться к кому-нибудь за соседним столиком:

– Эй, Сэм, с какой это девушкой тебя видели вчера в баре на Лоустрит?

– Ладно, ладно, Билл, это совсем другое, – отвечает огромный, небритый и чем-то недовольный Сэм. Тот самый обаятельный Сэм, коих немалое количество поселилось в романтическом сознании новой поросли 60-х из лихих советских переводов американской литературы. Из того же Хемингуэя, к примеру.

– Все мы тут другое.

– Ты не о том. Это даже и не девушка (за качество перевода ответственности не несем. Впрочем, уровень и профессионализм тогдашней советской переводческой школы был и, пожалуй, поныне не сравним ни с какой другой, что вполне подтверждено как внутренними, так и зарубежными авторитетными свидетельствами).

– И такое бывает, Сэм. Мы ведь не школьники, а, Сэм? Хе-хе. Слыхал анекдот? Мальчик опаздывает в школу. Учитель спрашивает: – Что опоздал? – Мы с отцом корову к быку на случку водили. – А что, отец не мог сам? – Мог, да бык лучше. – Ах-ха-ха, – разражается хриплым смехом Билл. Редкие посетители улыбаются.

– Ты пей, пей. Нэнси, налей ему за мой счет, – глухо произносит Сэм.

– Что это ты такой щедрый, Сэм. Хороша, видать, эта не девушка. – Билл широко раскрывает рот, полный белых зубов, и насмешливо крякает.

Сэм мрачно поднимает прозрачный стакан, разом опрокидывает его. С нарочитым резким стуком ставит на стойку. Медленно сползает с высокого стула и вразвалочку направляется к выходу.

– Послушай, старина, – почти у самой двери настигает его голос бесхитростного Билла. – Слышал про эту историю с Ричардсоном?

– Я о том и говорю. – Сэм не оборачиваясь останавливается в дверном проеме, вырисовываясь огромным темным силуэтом на белом фоне. – Просто в другом обличье.

– В каком это таком другом? – и ухмыляется. – Два отверстия – это тебе не рождественские леденцы. И в другом тоже два нашли. А? Словно кто выжег паяльной лампой.

– Это вот и усложняет дело. – Сэм смотрит в сторону полностью присмиревшей воды. Что он там высмотрел? Или просто не хочет глядеть в глаза собеседнику?

– Что усложняет?

– Дело усложняет. – Сэм машет рукой, окончательно разворачивается и уходит в направлении моря, постепенно исчезая из виду.

– Мне все это не нравится, – говорит Марта. – Уже пять часов. В Таллин возвращаться или под сосенкой, что ли, ночевать? Да и в Таллине тоже, не в гостинице же Виру. Маремаа в отъезде.

Море неактивно накатывало плотные низкие волны. Людские фигурки, как беззвучные тонконогие бледные цапли, на большом расстоянии друг от друга виднелись далеко-далеко в воде. В прошлый раз Ренат вот так же брел и брел по утомительному мелководью. Уже почти скрылась из виду песчаная коса побережья, а ему все было по колено. И вдруг не то чтобы он провалился, но немыслимый водяной вал встал стеной прямо перед ним. Они замерли друг против друга. Ренат на мгновение понял, осознал, ощутил себя равномощным. Но только на мгновение. Какая уж тут равномощность?!

– Прямо как кошка. Чуть на тебя капнет, сразу лапу отдергиваешь, – удивлялся старший брат.

Сестра пристально и долго смотрела на Рената, как, кстати, никогда не всматривалась в брата.

– Дикое, страшное татарское мясо, – и качала головой. Было непонятно, хорошо это или страшно в буквальном смысле.

– Тебе сестра голову задурила. Татары, шаманы! – ворчал брат. – Мы и не татары вовсе. Мы от древнего иранского рода. Аристократия выше шаманов, – гордо заключал Чингиз.

– Какой Иран? Какая аристократия?

– Отец говорил.

– Отец? – удивился Ренат. Он в жизни не видывал отца.

И что? В тех же древних персидских легендах порождались от дуновения. От света. От листка, проплывающего мимо томящейся в ожидании девушки. Она кладет его под язык. Поднимается, идет в покои дворца. Ложится. Засыпает. И следом появляется на свет Ренат. Его несут в высокие залы, где собрались странные гости в островерхих шапках, обшитых алмазами и рубинами, которые прибыли из какого-то неведомого далека. Ничего не спрашивают, только, склонившись в почтительном молчании, наблюдают за младенцем, маленькой сморщенной ножкой отбрасывающим легкое покрывальце. Потом стремительно покидают дворец, дабы донести весть о рождении всем дальним и страждущим. И дальше. И дальше. До дней его совершеннолетия и покидания родительского дома. Действительно – род некоего неотменяемого аристократизма.

– От отца, – упорно повторяет брат и не желает что-либо объяснять.

Водяной вал стоял напротив. Ренат напрягся, не поддаваясь. Вал постоял, постоял и рассеялся. Растворился в огромном плоском пространстве воды, разамазанной по неглубокой плоской поверхности, вплоть до дальних, невидимых отсюда изрезанных берегов туманной Скандинавии.

Ренат обернулся на дальнюю смутно видневшуюся песчаную полоску. Осмотрел простирающийся до горизонта нестрашный бескрайний водяной простор и повернул назад. Выйдя, бросился на песок. Его стало страшно колотить. Он ничем не мог удержать крупную, почти лошадиную дрожь. Только сестры, оказавшиеся рядом, крепко прижав его к своим обнаженным телам, смогли умерить ее. Тела сестер оказались на удивление теплыми. Горячими. Почти раскаленными. Или ему показалось с чрезмерного переохлаждения. Даже почудилось и почти реально почувствовалось, что кожа в местах их прикосновения прямо-таки моментально обугливается. В то же самое время в глубине тела по-прежнему царил не смиряемый ничем кристально-металлический холод. Так казалось. Но и чувствовалось. Через несколько минут расслабленный Ренат уже лежал на подстеленном полотенце и в полудреме различал смутные туманные фигуры, наклонившиеся над ним и что-то шепчущие, поминутно оборачиваясь друг на друга. Их лица, обличья, фигуры, повадки и голоса были конечно же знакомы. Сквозь дрему он никак не мог выговорить их имена. Они выпрямились. Склонились друг к другу головами. Постояли и уплыли в направлении неясного морского горизонта.

Марта докурила сигарету. Затушила ее в пепельнице. Наподобие Мэрилин Дитрих выпустив изо рта длинную струю сизоватого дыма. Ренат отклонился от нее. Марта, заметив, усмехнулась.

– Мне все здесь решительно не нравится. Все. – И решительно: – Ладно, литератор, пойдем. – Резко встала, расплатилась с милой девушкой за стойкой, изъяснявшейся по-русски с приятным прохладным акцентом. Вышли. Остановились на изящно оформленной цветами и выложенной аккуратными каменными плитами платформе. Посозерцали море и молча направились в поселок.

В доме своих бывших хозяев их встретили приветливо. Но все было занято какими-то простоватыми и шумливыми постояльцами из Киева. Марта и Ренат сразу же по приезде заглянули сюда и были неприятно удивлены тем, что их привычные угловые, достаточно обжитые за предыдущий сезон, тихие комнаты с окнами в сад оккупировало большое семейство с не поддающимся подсчету количеством необаятельных разновозрастных детей. Хозяева, ставшие близкими друзьями, уже успевшие посетить Марту в Москве, достойно и тихо бродившие по московским достопримечательностям и магазинам и, отъехавши, регулярно извещавшие почтовыми открытками о нехитрых событиях своей семейной жизни и поздравлявшие со всеми советскими и несоветскими праздниками, посокрушались, что заранее не известили о возможном приезде. Марта выразительно посмотрела на Рената. Ренат отвернулся. Хозяйка, кинув быстрый взгляд на обоих, пообещала что-либо разузнать, пока Марта и Ренат, оставив вещи, побродят, поищут какое-нибудь другое жилье. Посидят у моря. Вот, посидев, они мрачно и брели к дому друзей. На пороге их ждала весело озабоченная хозяйка:

– Как вы долго.

– Хэллечка, ничего не нашли. В Анкуре посидели. Поедем в Таллин.

– Что вы, что вы! – воскликнула Хэлле. – Я, Марта, вспомнила одного своего ученика. – Она преподавала в местной школе. Русский язык ее был вполне свободный, с некоторыми, правда, странностями в употреблении обычных слов. – Жена у него недавно так странно умерла. Он с родителями на хуторе живет. Тут недалеко, – и улыбнулась, заметив, как заметно расправилось лицо озабоченной Марты. – Двадцать минут пешком. Его зовут Ян. Он ужасно учился, но сам неплохой. – Марта все еще была в некотором сомнении. Ренат заметно оживился:

– Здорово! Марта, это же хутор. Мы никогда не жили на хуторе. Это здорово! – пытался он заразить Марту своим несколько деланным энтузиазмом.

– Там еще речка. Хутор называется Вана-Вески – старая мельница. Тихо. Там, Ренат, тебе хорошо писать будет.

– Писать хорошо будет, – с неопределенной интонацией повторила Марта. – Ладно, бери вещи.

– Не надо. Маркус после работы на машине привезет.

Так и поселились между трех вод.

Ренат снова посмотрел на слабо светившийся циферблат. Вода была спокойна. Ренат стоял, спиной облокотившись о парапет и засунув руки в карманы. Становилось прохладно. Он чувствовал, что уровень воды заметно поднимается. Возможно, это были колебания, вызванные каким-то дальним глубинным шевелением, что-то вроде прилива. Но какие приливы в реке? Если только, конечно, сюда, в связи с новыми грандиозными проектами, не провели море, усмехнулся он.

– Земснаряд какой-нибудь? Хотя какой земснаряд в такое позднее время? – и даже не повернулся, продолжая стоять спиной к реке, всматриваясь в простиравшуюся перед ним обширную заасфальтированную площадь.

Хутор достаточно отстоял от ближайших строений. Минутах в пятнадцати ходьбы жила одинокая старая Мария. Русская, заброшенная сюда послевоенными переселениями всех советских народов во всех советских направлениях. Отсюда же эстонцы утекали не по собственной воле за Урал и в Сибирь. Навстречу им немалым потоком двигались русские. Впрочем, многие без всяких претензий, разоренные и неприкаянные. Мария приехала с мужем, который быстро и помер. Взяла на воспитание сына умершей младшей сестры. Воспитала его со всем своим прилежанием, привязанностью и вздорностью. После армии тот не вернулся. Даже не дал о себе знать.

– Кто его, подлеца, знает. Может, женился. А то и убили. Он такой, – не стала пояснять, какой такой.

Вот и жила одна с коровой, курами, овцами. Да, еще неотступная крыса, с которой она вела непримиримую борьбу. Возможно, крыса менялась. Вернее, менялись представители этого вида. Но Марии они представлялись единой вечной крысой, которую она ошпаривала водой, била поленом, кидала в нее топор. Крыса кричала как поросенок и погибала. Мария выбрасывала ее тушку. Через неделю она была опять тут как тут, прошмыгивая от печки к столу с неубранной посудой. Мария материлась и бросалась в погоню. Ренат иногда наблюдал эти титанические игры. Но не вмешивался.

– Понимаешь, Ренатка, устаю я от нее, – говорила Мария упавшим голосом, ложась на узкую кухонную скамью. – Почитай газету. – Поворачивалась на спину, уставившись безжизненным, почти окаменевшим лицом в беленый потолок.

Ренат вставал, шел к печке и в узкой щели простенка находил несколько пожелтелых газет со слабыми следами крысиного помета. В основном эстонские. Но были и русские. Мария говорила бегло на обоих языках, а вот читать и писать ни на одном не выучилась. Время было такое. Да и места ее проживания достаточно дикие, которых не достигла ленинско-сталинская кампания по ликвидации всеобщей неграмотности.

– Тут все старые.

– А мне какая разница?

– Действительно, – удивлялся своей непонятливости Ренат.

Все три окружавшие хутор воды были вполне неравномощны. Однако разница расстояний от них до хутора как бы уравнивала их в силе и значимости. Прямо за домом протекала небольшая река, где громоздились остатки некогда функционировавшей мельницы, по которой и было обозвано это место. Одну из мельничных пристроек переделали под низкую темную баню. Мрачную и непрезентабельную. Прямо у входа валялся громадный, расколотый надвое плоский камень, в который с полгода назад ударила молния ровно в тот самый момент, когда на него ступила маленькая ножка молодой хозяйки. Это был ужас. Что-то невероятное. Ее хоронили всем поселком в открытом гробу наполовину почерневшую, по возможности все-таки прикрытую белым шелковистым покрывалом. Люди с ужасом заглядывали и отшатывались. Молодые подружки, с которыми она бегала в школу и которые провожали ее первую под венец, застывали в почти кинематографическом оцепенении. Было от чего содрогнуться и оцепенеть. Спешили отойти, утыкаясь лицом в плечо другой такой же, только что пришедшей в себя. Когда приподнимали голову, плечо соседки было насквозь вымочено неостановимыми прозрачными девическими слезами. Некоторых выворачивало прямо у соседних могил. Рвало, в смысле. Если бы Ренат с Мартой стояли тогда за церковной оградой и могли к тому же понимать по-эстонски, то, возможно, подслушали бы:

– Ой, черная-то какая, – и прикрывает рукою рот.

– С кошками якшалась. От них электричества и набралась. Вот и вдарило. – Это кто-то из мужчин.

– Ян бил ее. Хутор-то удаленный, не расслышать, – вступает уже более прагматический голос. – Вот вся и черная.

– Ты что, это молния. От побоев так не бывает. Она из бани выходит и слышит: Мария, ступи на камень! – ступила. Тут и ударило.

– И мать ее так же кончила.

– Чего трепетесь! – строгим шепотом обрывает разговор низкорослая широкая старуха в черном.

Переговаривающиеся отходят, все время оборачиваясь на нее. Когда удаляются на значительное расстояние, опять что-то шепчут на ухо друг другу, но так тихо и такой скороговоркой, что уж и не разобрать. Тем более на расстоянии. Тем более по-эстонски.

Впереди, если глядеть от крыльца, в полукилометре от дома располагалось озеро, заросшее по берегам высокой травой. В километрах двух в правую сторону – море. Прохладное и мелкое. Если посередине пути не одолеет уныние, можно пройти пешком до Швеции-Финляндии, расположенных ровно на противоположной стороне от Локсы. Да кто ж пойдет в такую даль от родного дома. Но бывали охотники и смельчаки. Что уж они искали в дальних и неведомых весях и странах? Повсюду, почти за каждым кусточком пряталось по пограничнику. Ночами охрана бродила по освещенному местами мощными прожекторами песчаному берегу, выискивая нарушителей. Находили. Водворяли на место. Уж знаю, какое. В общем, куда надо, туда и выдворяли. Нас не спрашивали.

Так что, в какую сторону ни смотри – всюду вода. Она поднималась и стояла стеной. Ренат выходил на крыльцо и застывал, широко раскрыв глаза. В таком состоянии и заставала его Марта.

– Ренат! – звала она. Затем приглядывалась и уже встревоженно: – Тебе плохо?

Он не отвечал. Она раздражалась. Она последнее время была раздражена до чрезвычайности. Все было не по нутру. Даже вроде бы счастливо разрешившаяся ситуация с жильем. Приглядный хутор, почти буколическое деревенское окружение – поля, луга, речка, коровы, куры, лошадь, по ночам бренчащая жестяным колокольцем, – все раздражало. И началось с самой их нелепо-суетливой посадки на отходивший таллинский поезд. В последний момент, красные, напряженные, едва переводя дыхание, они ввалились в купе с неуклюжими сумками. Не обращая внимания на соседей, судорожно поджавших ноги при их шумном и громоздком появлении, она начала выговаривать Ренату. Подобное было вообще-то несвойственно по-протестантски сдержанной Марте.

– Почему все нужно делать в последний момент?! – выкрикивала она прерывающимся от недавней спешки и погони за отходящим поездом голосом. – Самым идиотским способом! – непривычно аффектированно всплескивала руками.

– У меня процесс. Не могу же бросить посередине, – вяло отбивался виноватый Ренат.

– У него процесс! Он не может оставить ни на минуту! А меня, значит, можно не принимать во внимание! Тогда не надо никуда ездить. Сиди около своего процесса и наслаждайся! – она резкими, несоразмерными такому тесному купейному пространству, порывистыми движениями рассовывала сумки под сиденья, невольно задевая притихших соседей. – Извините, извините, – извинялась она торопливо и с ожесточеньем, что нисколько не исправляло ситуацию. – Сидел бы в своей лаборатории. Процесс. Незачем было меня тащить черт-те куда.

– Так и хотел, – буркнул Ренат.

– Ну, конечно! Это я, как всегда, виновата! Понудила! Заставила! Стерва и негодяйка. А он беленький и пушистенький! Можем, между прочим, выйти на следующей остановке, – заявила она, отлично понимая, что никто никуда выходить не собирается и не будет. – Процесс, процесс! – не успокаиваясь, бормотала уже по инерции, заглядывая под сиденья и доставая из сумки тапочки и легкий халатик. – У меня самой процесс.

– Да, пожалуй, – непонятно что откомментировал Ренат.

Разместились по соответствующим полкам и уснули. Наутро все было спокойно. Несколько если не угрожающе, то настораживающе молчаливо. И так до самой Локсы.

Она расталкивала Рената. Он улыбался и ничего не произносил. Она глядела на него и тоже ничего не спрашивала. Вела для очередного приятия пищи. Молча кушали. Марта с тарелками и сковородкой мелькала из маленькой, отведенной им хозяевами кухоньки в большую комнату. Потом все убиралось со стола. Крошки аккуратно смахивались в ладонь и выбрасывались подальше от крыльца. Она вешала на его плечо спортивную сумку, и отправлялись из дома.

Лето стояло жаркое. По небу неслись низкие мощные сложно строенные облачные образования. Иногда в виде мускулистых человеко – или лошадеподобных существ они копытами касались земли и растопыривали руки, стараясь захватить кого-нибудь и унести с собой. Возможно, удавалось. Вид был, действительно, угрожающ. И вообще, состояние неба с постоянными и стремительными перемещениями на нем виделось исполненным тяжелого драматургического напряжения.

Выходили. Пересекали небольшое шоссе и углублялись в лес. В самом начале пути следовало быть осторожными, так как лес от шоссе отделяла натянутая колючая проволока, предупреждавшая дикую и домашнюю скотину от выбегания на шоссе. Проволока была натянута беспорядочно. За давностью лет проржавела и во многих местах перепуталась с буйно разросшейся растительностью, так что различить ее было нелегко. Можно было ненароком серьезно пораниться. Так случалось. Иногда. На обнаженных ее местах там и сям виднелись клоки седоватой шерсти, клочки кожи с запекшейся кровью, а то и свежие ошметки свисающего мяса. И не всегда кожа и плоть были звериного происхождения. Прошлым летом целая компания местных ребятишек своими нежными горлышками, пришедшимися ровно на уровень провисшей ржавой проволоки, врезались в нее, поливая яркой, свежей, еще не испорченной кровью и оглашая окрестности истошными воплями весь свой обратный путь до неблизкого дома. Обошлось. Все, что надо там, зашили-починили. Остались небольшие шрамы, к вящей будущей мужской гордости и к некой небольшой женской неловкости, впрочем, вполне и полностью скрываемые крупными бусами или легкими шелковыми шарфиками и накидками, снова нынче вошедшими в моду.

Шли узкой тропинкой. Через несколько мгновений оказывались на огромной просеке, вырубленной под так и не воздвигнутую высоковольтную линию. Обставленная мощными хвойными деревьями просека выглядела как лощина, ущелье. В середине и по бокам она постепенно зарастала новыми, невинными растениями, не ведающими происходившего здесь совсем недавно ужаса уничтожения их безвестных сородичей. Новые росли бездумно и даже празднично. Тут же высыпали и бесчисленные кусты малины. Их количество намного превосходило число местных жителей, так что до конца лета и уже по осени они стояли, увешанные сморщенными и трогательно-слабыми ягодными тельцами. Да и откуда в этих краях взяться чаемой демографами многолюдности – немногие местные да понаехавшие для работы на небольшом судоремонтом заводике русские.

Так, к примеру, их шумная ватага вваливается в здешний магазин, где продавщицей чистенькая, белокожая и светлокудрая эстонская девушка – заглядение! Простые русские ребята нехитро и вроде бы, на их взгляд, незлобно и забавно заигрывают с ней. Шумят, смеются, хватают за руки, за обнаженные по-летнему и соблазнительные предплечья. Прилавки-то здесь маленькие. Неглубокие. Да и сами магазинчики небольшие. Так что компания загромождает почти все помещение. Девушка на милом и весьма свободном русском пытается выяснить, что бы они хотели приобрести. А они, известно, что хотят – водочки да немного закусочки. Они это и объясняют, по-прежнему хватая за руки и приближая к ее чистенькому личику свои дурно пахнущие рты, словно набитые позавчерашним чесноком и старыми тряпками, пропитанными какой-то смесью денатурата и бензина. Девушка морщится, но весьма деликатно, дабы не оскорбить веселящихся. Они хоть и грубоватые, но на удивление легко обижающиеся. Такая вот гремучая смесь местного русского характера. Гримаса на миловидном личике эстоночки выглядит весьма трогательно и даже очаровательно. Что только подзадоривает ребят. Из заднего помещения выглядывает крупный, мясистый, мрачный начальник-эстонец. Парни несколько осаживаются.

– Этто чтто вам наддо куппить? – осведомляется он без всякой акцентированной интонации, твердо удваивая согласные.

– Чего, папаша?

– Я не паппаша, – резонно отвечает эстонец.

– Дочка, что ли, твоя? – заходят они с другой, уже несколько опасной, чреватой скандалом, стороны.

– Эттто не тточка. Каккие проддуктты вы хоттиттте приобрестти? – настаивает эстонец.

– Какая дочка? – лукаво обращается один парень к другому. – Дочка у него дома с женой сидит.

– Вам наддо проддуктты покккупать? – не то спрашивает, не то серьезно, если не угрожающе, предупреждает, вернее, уже даже и настаивает эстонец, всем своим крупным телом вываливаясь из подсобного помещения. Парни берут знамо что и покидают неприветливую, неласковую к ним торговую точку. Да, такие истории, впрочем вполне невинные, случаются. Случаются и более неприятные – драки. Даже убийства. А где они не встречаются? Где без них в нашем непонятно как и для чего устроенном мире обходятся? Нигде. Помню, каждую субботу и воскресенье моих подростковых и юношеских дней на танцплощадках почти всех подмосковных платформ без двух-трех трупов не обходилось. Как обойтись? Никак. Жизнь такая и цена ей такая. То есть практически никакой цены. Так – пустячок.

Или вот совсем недавно, под моим окном, в тихом и мирном Беляеве в ясную морозную новогоднюю ночь из двух соседних подъездов от двух веселящихся компаний вышли покурить два похожих друг на друга молодых человека. Поприветствовали друг друга. С Новым наступившим годом поздравили. Стоят, поеживаясь в легких праздничных костюмчиках. Один другому так ненавязчиво и говорит:

– Я тебя прямо сейчас убить могу, – так неожиданно и непонятно, к чему. И незлобно вроде. – Соседи ведь по дому, по месту жительства. – Запросто. – А сам руки в карманах держит и чуть подрагивает. Холодно все-таки. Новогодняя ведь ночь. Курят.

– Чего? – не понимает сосед.

– Запросто.

– Перестань пиздеть.

– Блядь, не веришь? – в голосе нарастает некая тревожная непонятность, не прочитываемая собеседником только по причине полной или половинной (но вполне достаточной) расслабленности сознания и внимания. – Не веришь, сука, – холодно констатирует, вынимает из кармана пистолет и стреляет прямо в голову неверящему. Тот, естественно, падает и, пару раз дернувшись на месте, на белейшем новогоднем снегу, чуть-чуть подпорченном немногими пятнышками крови, кончает свою незадачливую жизнь. И все это под моим окном. А вы говорите.

Но местные воды, леса, просеки – отдохновение для всех, не любящих тесные, чреватые подобными осложнениями, помещения, людские контакты и многолюдные веселья. Пусть как умеют веселятся там сами. А одиночки бредут вдоль так и не совершившейся высоковольтной линии в полнейшем одиночестве, окруженные в должной мере, даже с преизбытком, заменяющим ее, включающимся и мгновенно выключающимся и включающимся в полную силу опять, металлическим звоном насекомых. В момент его стремительного и яростного включения звон, действительно, нестерпим и, кажется, вот-вот разразится шипящим прожигающим разрядом электричества. Все контуры засветятся голубоватым сиянием и легкими струйками дыма испаряющейся плоти. В воздухе тревожно и освободительно запахнет преизбыточным озоном. Но ненадолго. Через мгновение все снова обретает первоначальный и равновесный облик. Многие за разговором и не заметят. Поднимут в удивлении брови – что-то такое вроде бы промелькнуло? И молча побредут дальше. Только слышно тяжелое дыхание немолодых женщин, томимых высоким давлением и астматическими признаками.

– Было прохладно, а сейчас вроде жарковато, – нарушает молчание низкорослая женщина, обращаясь к другой дородной. – Не поймешь их, – останавливается снять с себя крупновязаную, сотворенную ею же самою в долгие зимние московские или питерские вечера шерстяную кофту.

– Тут быстро облака набегают, – справедливо замечает собеседница.

– Думаете? – с некоторым сомнением, помедлив, все же натягивает назад кофту. Спутница права. Права.

Действительно, небо живет здесь особой, как было сказано, драматургически насыщенной жизнью, мгновенно заполняясь низкими крупными ватно-белыми существами, рода облаков и неугрожающих туч. Они стремительно несутся в направлении моря. Или от моря, в сторону далеко расстилающейся суши. Вплоть до условного и никогда отсюда не видимого Китая. Проносятся прямо над головами, задевая мелкими сырыми лохмотьями макушки наиболее рослых и лысоватых эстонцев. Убегают, там вдали несколько замедляя движение, освобождая здесь пространство для новых, молодых и энергичных, тоже, в свою очередь, тяжелеющих, пробегающих и сливающихся вдали в одну неразличимую вязкую массу.

Под этим небом и бродит группами и в одиночку недолгими благостными летними деньками понаехавшая из Москвы и Петербурга, тогда еще вполне и полностью Ленинграда, техническая и творческая достаточно милая советская интеллигенция. Многие ее не любят и не любили. Образованщиной называли. А сами-то кто? – та же самая образованщина. Но с гонором да с претензиями. Вот сами себя и обзывайте. Прости Господи, не дай нам судить кого-либо. Даже осуждающих нас.

– Я ничего такого не имею в виду. Просто Додик пропихивает своих везде. Наверное, так и надо. Но мы просто к этому не привыкли. Не приспособлены по натуре своей. Так сказать, из другого теста. Из интеллигентского.

– Вы несправедливы, Елена Кандидовна, – спокойно отвечает спутница, страдающая одышкой. Останавливается, переводит дыхание, приложив к груди крупную руку с блестящими, впрочем, не особо дорогими кольцами почти на всех пальцах. Прищурившись, смотрит на небо. Переводит взгляд на боковые кусты, как сыпью покрытые бесчисленным количеством крупных малиновых ягод. – Сколько малины-то. Наши вчера по три бидона принесли каждый.

– Мы завтра собираемся. А то время-то уже к отъезду.

Молчат. Лия Семеновна осторожно так продолжает:

– Напрасно вы, Елена Кандидовна. – Она говорит эдаким пониженным голосом и почти что в сторону. Маленькая и рыжеватая Елена Кандидовна одета в открытый сарафан, усеянный крупными желтыми китайскими чайными розами. Они смотрятся чрезвычайно эффектно. – Он просто переживает за учеников, – оборачивается к ней трудно дышащая собеседница. Теперь она произносит слова более отчетливо и несколько даже нравоучительно. – А как же иначе? Он ведь от своего творчества силы и время отнимает. Вы же понимаете, что это значит для музыканта. Особенно такого крупного. Он бы мог концертировать. У него из-за границы приглашения. Он же не виноват, что они почти все у него безумно талантливые.

– Не только у него, – несколько обижается Елена Кандидовна.

– Я и не говорю, – голос у Лии Семеновны повышается. – Все-таки наша страна удивительно богата талантами, – заключает она чуть ли не с пафосом.

– Я и говорю, – замечает Елена Кандидовна, – все тянут своих. Просто до неприличия, – несколько возбуждаясь, продолжает Елена Кандидовна. – У Додика они все играют жирным таким еврейским звуком, – и поспешно взглядывает на собеседницу.

– Каким еврейским? – не поняла та. Или сделала вид, что не поняла.

– Я не имею в виду ничего такого. Просто одинаковый жирный звук. А Сашенька мой играет прозрачно. Фразировка чистая. Все темпы осмысленные. А Додик ненавидит нашего Димыча. Вот они и тормозят Сашеньку. Это же так понятно.

– Не знаю, не знаю. Каким это таким жирным звуком играет мой Олег? – действительно не понимает или опять делает вид, что не понимает, Лия Семеновна. – Или Наташенька Липман?

– Вы меня знаете. Я их сама люблю. Я про этих: – Голос ее прерывается и вслед исполняется высокомерием и презрительностью.

Ясно, что разговор не задался, забравшись слишком уж в опасные глубины близких сердцу проблем, событий и имен. К счастью, после недолгого напряженного молчания опять выныривает на милую и не отягченную амбициями поверхность.

– Помните, – начинает первой Елена Кандидовна, – тут как раз ваш Олежка с моим Сашенькой бегали, – глаза ее собеседницы увлажнились. – Еще неубранные стволы валялись.

Да. Да. Они вспоминали. Вспомнили. И было что вспомнить. Они регулярно ездили в эти места уже много лет подряд. Каждое лето. Здесь их сынишки-вундеркинды, соученики по московской Центральной музыкальной школе, побросав свои скрипочки, бегали как тощие мышата между стволов, прячась за кусты, не отзываясь на оклики еще молодых и привлекательных мамаш, приводя тех в моментальный, но недлительный ужас.

– Сашок! Сашок! – высоко и поставленно звучал голос профессиональной хористки и хормейстера Елены Кандидовны.

– Олежек! Олежек! – с присвистом астматический голос Лии Семеновны, виолончелистки и преподавательницы по классу ансамбля Московской консерватории, супруги всемирно известного пианиста, лауреата всех, какие только были тогда возможны, званий, премий и наград.

Дети выскакивали из-за соседних кустов и под облегченное и ласковое попрекание мамаш с криками мчались дальше вдоль по просеке. Вспрыгивали на поваленные деревья. Либо, истончаясь в своих тельцах (и без того тощеньких) до вида полнейшей, почти нацистско-лагерной измученности, до размера ивовой лозы, легко проскальзывали, проползали под темными сыроватыми огромными устрашающими стволами. Мамаши успевали только ахнуть, как они уже показывались по другую сторону гигантской преграды и под ласковое покачивание обеих родительских голов неслись дальше, пока окончательно не упирались в озеро.

– Сашок! Олежек! – звучали встревоженные голоса.

И эта дорога оканчивалась водой. Везде была вода. К какой идти? Возле которой проводить северный длинный летний, слабо и нехотя темнеющий день? Выходили из дома, пересекали шоссе, проходили сквозь лес и достигали просеки. Задолго до нее Ренат замедлял шаг и заметно отставал. Марта поджидала уже на просеке, полуобернув склоненную голову:

– Так идем к морю?

– К морю? – помедлив, вопросом же отвечал он.

– Что ты бессмысленно повторяешь мои слова – море, море. Идем или нет? – не поддавалась Марта на его обычную уловку. Впрочем, нехитрую. Она была немилостива, не давая ему шансов спихнуть всю ответственность принятия решения на нее. – Понятно. – Сдернув сумку с плеча Рената и быстро поправив белую в большую синюю горошину косынку, не оборачиваясь, стремительно пересекала просеку и исчезала среди внушительных стволов хвойного леса.

Ренат стоял опустив голову. Как зверь, встряхивался всем телом. Поворачивал налево и легкой неторопливой походкой направлялся вдоль широкой вырубленной полосы к отдаленному озеру.

По всему периметру озеро поросло крупной осокой и посему было практически некупабельно. Специфический курортный народ редко навещал эти места. Ну, разве только любители длинных уединенных прогулок. Мечтатели какие-нибудь. И такие попадались среди многочисленного проезжего люда.

В редких чистых и неглубоких бухточках устраивались рыбаки. Рыба водилась. Она плескалась и выпрыгивала из воды, ловя на лету какую-то, не ухватываемую неповоротливым человеческим глазом, мошкару. С шумом рушилась назад в воду, производя быстро разбегающиеся и долго не затихающие молчаливые круги. Водилось в озере и еще нечто, о чем местные предпочитали не говорить. Отнекивались.

– Тутт ничеггго не воддиттся.

– А говорят, водится.

– Ну, говоряттт, так и говоряттт. А тттак ничего.

По большей части молчали, ссылась на плохое знание русского. А какой тут особо русский язык потребен? Все-таки что-то с озером было связано, о чем, видимо, лучше было умалчивать. Может, от времен недавней войны и местного националистического сопротивления? Вполне возможно. Кстати, именно здесь, в Локсе, совсем недавно произошло такое, о чем при жестком, прямо-таки неумолимом советском режиме и подумать-то было немыслимо. Прямо нонсенс и удивление. Не говоря уж о прямой и недвусмысленной человеческой трагедии. Местный житель, отставной полковник, впрочем, именно что русский, как специально оговаривали эстонцы, в своем доме несколько дней отстреливался от понаехавших сюда солдат внутренних войск и всяких там неявных и явных людей из КГБ. Между прочим, уже обеих национальностей. Пришлось подтаскивать и БТР. Полковник поливал их из откуда-то взявшегося у него крупнокалиберного пулемета. Даже двух. Один разместил на балконе, выходящем на улицу. Второй был высунут из окна в сад, где окруженный отстреливался при попытках зайти ему со спины. Грамотный был в военно-стратегическом отношении человек. Даром, что ли, полковник? Человек служивый и понимающий. Но взяли, конечно. Убили. А причиной послужили вовсе не какие-то там идеологические или политические противоречия с существующим режимом. Не принципиальные воззрения или духовные претензии, а несправедливо отнятая у него полковничья пенсия. Зачем отняли? В общем, довели человека. Был он вполне средний русский офицер. Если можно так выразиться – среднерусский полковник. Прошел всю войну. (Имеется в виду последняя, долгая, жестокая, Великая, Отечественная. Мировая.) И не ее одну. Вполне возможно, совсем еще юнцом встречался с Деникиным и Колчаком на полях красно-белых неистовых взаимоистреблений. И на Кронштадтском льду побывал. Повалялся. Легкие проморозил. На всю жизнь эдакое подкашливание осталось. А ранения и контузии кто посчитает? А сабельные шрамы и штыковые прободения? А оставленные, захороненные и незахороненные, друзья и товарищи на всех пространствах огромной страны? И белополяков он бивал. И был ими же побиваем. Жестоко побиваем. Так уж случилось. Но вместе вроде бы и позор – не позор. Полегче вроде бы. А до того на Халкин-Голе молодым офицером рядом с легендарным Жуковым прославился. Кто знает? Теперь уж не спросить. Может, и посажен был прямо перед войной. Да и выпущен сразу же после ее начала. Зачем? А кто Родину защищать-то будет? Ведь не сажавшие же, не дознатели и пытатели! Вот и выпустили невинно поруганного и жестоко пытаемого, к счастью, не до смерти. Да и то получил возможность снова доказать свою преданность социалистическому отечеству, которому, впрочем, всегда был верен беззаветной и ничем неотягощенной пролетарской душой. Вот так, защитив все, что можно было на тот момент защитить, одолев всех, кого возможно одолеть, после долгой и честной службы остановился он в этих тихих, приглянувшихся ему и уже достаточно советизированных местах. Так бы и жил он тихо и благоверно, попрекая молодежь безыдейностью и безнравственностью.

– Мы себе такого не позволяли. Тогда такого не позволялось.

– А что позволялось? – вопрошали весельчаки под легкие смешки окружающих.

– Такого вот не позволялось. Со взрослыми так не разговаривали. Не шлялись без толку. Не хулиганили и не безобразничали. На субботники ходили, да на ударных стройках работали, – несколько даже заходится в нервном противостоянии наглой молодежи ветеран. А той хоть бы что – только знай себе подхихикивает.

Так все и было бы, если бы не проклятая пенсия. Если бы не глупое самоуправство какого-то мелкого и бесчувственного чиновника. Местное население молча и одобрительно реагировало на безнадежное и бравое полковничье сопротивление режиму. По сему поводу ему простилось даже и русско-оккупантское происхождение.

– Да ттак, этто: – прохладно и приятно удваивали согласные русских слов.

– Так что же это? – настаивал Ренат, наклоняясь над водой.

– Этто: – Улли вытаскивал из-за голенища сапога внушительного размера нож и втыкал его в землю. – Этто ттакое большое белое. Не знаю, как эттто по-русски говориттть.

Ренат опытен в подобного рода встречах и разговорах. Не спешил. Не форсировал. Не пугался и не отшатывался. Присаживался. Долго всматривался в зеленую непрозрачную полуболотную озерную воду. Что-то высматривал в ней. Но ничего такого особенного углядеть не мог. Отворачивался. Пережидал. Оба молчали. Долго молчали.

– Этто реддко. Сейчас не будетт, – говорил Улли.

– А когда? – еле слышно, почти одним дыханием произносил Ренат.

– Непонятттно. Само приходиттт.

– А какое оно?

– Белое. Как женщина. – Улли разводил руки, по-рыбацки изображая нечто большое, белое, женоподобное. Оборачивался на Рената, долго и спокойно смотрел. Молча отворачивался.

– Понятно, – не настаивал Ренат. Поднимался. Стоял некоторое время, возвышаясь над сидящим на корточках сгорбленным Улли. Прощался и уходил.

Ренат шел назад той же просекой лицом прямо на слоящееся солнце. Его диски тихо, один за другим отплывали в стороны, освобождая центральную неужасающую пустоту. Впрочем, отплывали так медленно и их количество было столь неисчислимо, что дождаться самого окончательного провала не было никакой надежды. Да и не надо. Достаточно мягкого, обливающего все тело, жидкого тепла. Спиной же чувствовал неотпускающую влажную прохладу следовавшей за ним зеленоватой озерной воды. Пружиня на крепких коротковатых ногах среди кочек и провалов стихийно зарастающей просеки, Ренат огибал попадавшихся ему дам, бредших гуськом по узкой вихляющей тропке. Низкая, полноватая, в цветном сарафане, с трудом оборачиваясь назад всем корпусом к собеседнице, говорила как бы безразличным голосом:

– Конечно, талантливы, я ничего не говорю. Но словно под одну гребенку. Я их знаю с детства. Они все из нашей школы. Что вы мне будете говорить?

– А Максим? – вяло возражала крупная спутница.

– Ну, может, один Максим. И тоже вот стал колбасить.

– Ну, почему колбасить? Что вы говорите?! Сильный и выразительный звук. Его еще и добиться надо.

– Выразительный звук! Это для провинциалов! Впрочем, сейчас все провинциалы. Вы посмотрите на публику в Консерватории. Посередине произведения в паузе хлопают. В валенках приходят. Сейчас вообще вкус утерян. Эстрада да цыганщина. Это даже наш Карен из Еревана замечает. Он моему Андрею Васильевичу говорит: – Как они все жирно играют! – он из какого-то горного селения. У них там одни бараны да быки. Он и говорит: – У всех звук как бараньим салом смазан.

– Ну при чем здесь бараны и быки? – сопротивляется крупная и медлительная спутница. Отстает. Специально или от усталости. Делает передышку. Но и здесь ее достигает настаивающий и требовательный голос:

– А ведь не будь Додик в жюри, из них бы один, ну от силы двое-трое дошли до финала. Тут и возразить-то нечего. – Ответа долго не следовало. – Вы слыхали, Михаил Борисович умер. Мы в Москву звонили. Прямо на репетиции. Ужас какой! Кто же летом в жару, да еще в Москве? Как я люблю говорить: Отдых – та же работа на пользу здоровью. А у него сердце больное. Не берегут себя люди. Мы все сумасшедшие, работники искусств, так сказать, художественные натуры.

Тут обеих отвлек огибающий их плотный невысокий молодой человек. Он попытался сделать свой маневр достаточно элегантно, но неровности почвы прямо бросили его на пожилых настороженных женщин. Те отшатнулись. Кинули на него быстрый испуганный взгляд – вроде русский. Местный? И вправду, местные русские непредсказуемы. Вот, рассказывали, недавно несколько таких в магазине к молоденькой продавщице пристали. Говорят, чуть не до убийства дошло. Хозяина-эстонца, посмевшего было заступиться за свою сотрудницу, ногами забили. А на ногах у них ботинки специально все железом окованы для подобных вот зверств. Хулиганов поймали, хотели строго наказать. Показательный суд устроить. Так из Москвы распоряжение пришло – не трогать. Не разжигать националистические сантименты. Дело замяли. Вот так. Да и из той же Москвы, не говоря уж про провинцию, бывает, черт-те кто сюда наезжает. Вот тут постоянно ошиваются две московские сестрицы. Художницы, так сказать. Голые по пляжу бродят.

– Я бы пропуска ввела. Здесь места тихие, приличные. Чисто, культурно. И пограничная зона, опять-таки. Хватит, понаехало уже. Пускали бы по специальным разрешениям приличную публику. А эти пусть у себя там гадят, хулиганят и убивают друг друга, коли им так привычнее и приятнее, – завершила тираду возмущенная Елена Кандидовна.

– Так ведь если пропуска введут, нас первых сюда и не пустят, – резонно заметила Лия Семеновна. Елена Кандидовна ничего не ответила, но настороженно и понимающе взглянула на собеседницу. Да, лучше уж и не подавать никому подобных опасных советов. Себе же боком выйдет. Не подумала. Не подумала. Сгоряча. И поджала губы.

Дамы отшатываются от странного субъекта. Но он как-то даже изящно огибает их, принося извинения. Дамы переглядываются и понимающе улыбаются. Им немного неудобно за свои неоправданные подозрения, отразившиеся на их полноватых лицах и в резком подергивании тел. Они стараются быстро, насколько позволяет пожилая, достаточно уже вялая мимика, стереть с лица следы недавних подозрений. Удается. Они хотят сказать что-то милое и незначащее вежливому молодому человеку. Ну, что-то совсем незатейливое, но приятное, типа:

– Извините, а это не вы вчера…?

– Нет, нет, не я.

– Где-то я вас видела. Вы в Москве в консерваторию::?

– Нет, нет, очень редко. Практически никогда.

И расходятся. Немного повременив, Ренат быстро оборачивается. В то же самое время оборачиваются и дамы. Все трое в смущении так же быстро и отворачиваются. Через некоторое время Ренат опять украдкой оглядывается – они удивительно похожи друг на друга. Хотя, конечно, совершенно различной внешности и комплекции. Но с дальнего расстояния, тем более под сглаживающими лучами заходящего солнца, постороннему может даже на мгновение представиться, что Ренат как будто припадает к ним. А они ласково принимают его молодого, крепкого, лохматого, пружинистого. Но, естественно, это только кажется. Иллюзия. Слоящееся эстонское солнце и колеблющийся влажный воздух.

Удаляясь, Ренат слышит их голоса:

– Тут на хуторе, говорят, корову прямо на части растерзали.

– Какую это корову? – недоумевает про себя Ренат.

– Да что вы говорите! Волки?

– Какие волки? – опять недоумевает он.

– У Додика они все как на одно лицо. Пилят, пилят, давят, так сказать, бычий жир. – Она хихикнула.

– Елена Кандидовна, я решительно с вами не могу согласиться, – тихо, но твердо произносит Лия Семеновна. Она взволнованна. Она останавливается, чтобы восстановить трудное астматическое дыхание. Ренат снова оборачивается и видит вдали крупную грузную фигуру одной из них, из-за которой на уровне пояса быстро, с обеих сторон попеременно высовывается круглая рыжеватая голова Елены Кандидовны.

– Прямо как в прятки играют, – улыбается Ренат. – Милые старушки.

Ренат решает не идти на море. Не хочется. Не тянет. Направляется домой. По дороге заворачивает навестить одинокую Марию. Она лежит в кухне на лавке. Лавка узкая, и большое женское стареющее тело Марии свисает по обе стороны.

– А, Ренатка, – узнает его Мария по мягкому, но тяжелому ступанию. Половицы, заметим, вдавливаются под ним изрядно, но при том почти не скрипят.

– Слышь, сегодня уже две приходили.

– Кто? – Ренат подходит и стоит прямо над Марией. Она снизу смотрит ему прямо в глаза.

– Кто, кто?! Крысы. То одна ходила, а теперь вот по двое ходят, гадины. – Она криво усмехается. – Как твои сестры. – Ренат не реагирует. – Первую-то месяца три назад как прибила. На кухне мылась. В одном тазу, значит, стою, из другого, голубого-то, себя поливаю. Она выползла и на меня голую смотрит. Может, ихний мужик какой крысиный, а? Чего так смотрит? Не знаешь, как у них там различать? – впрочем, ее, видимо, не особенно волнуют половые различия крыс. – Смотрит. Я, как есть голая, схватила полено и за ней. А она по стене. Прямо вверх когтями цырк-цырк! Ну, я вскочила на лавку: – Мария пошевелилась и закряхтела от весьма болезненного движения. – Ой, не могу, все тело ломит. Вот, Ренатка, уже лет десять, как все тело корежит. Ничего не помогает. К их местным врачам ходила. Да они только: «Этттто» да «эттто»! Лекарства какие-то давали. Не помогает. Говорят, нервная система по телу растеклась и воспалилась. Уж я обмазываюсь керосином, газетами обвертываюсь – не помогает. Так вот, вскочила на лавку и поленом по башке гадину. Она свалилась и как поросенок заорала. Меня всю аж передернуло. Вот какая сволочь! Я ее бью, а она орет. И смотрит вот так. – Мария смотрела на Рената расширенными глазами. – Бью, а она орет. Бью, а она, проклятая, гадина, не помирает и орет. Больно ей. Тоже ведь тварь Божия. Я вот думаю, если бы мне кто так череп разворотил – уж давно дохлая лежала. А она, гадина, орет, сволочь, и живая все, подлюга! Все не помирает. Жить хочется! А кому не хочется? Вот и тебе тоже хочется. То-то. И мне. Уже весь пол в крови. По стенам тут течет. Кровь, мозги. Я потом с трудом оттерла. Вон там. – Она пошевелилась, указывая большой вялой рукой на место недавней чудовищной битвы. Снова заохала. – Ой, пошевелиться не могу. Тело прямо разламывает, как крючьями в аду дерут. Ой, грехи мои! Вот. Я бью ее, а она не двигается, паскуда, и орет. – Мария раскрыла свой беззубый рот. – Ну, забила, выбросила. Потом она уже мертвая ко мне приходила! Такая же, как живая, только мертвая. – Мария вздохнула и с трудом, кривясь от боли, села. Лавка тяжело скрипнула под ее грузным телом. – А мертвая-то она все же не такая злобная. Грустная. Все смотрит. И глаза у нее большие-большие, как у Зинки, у козы моей. Ну, я ее, мертвую-то, на третий раз подстерегла и опять забила. Чего ходить? А? Нечего здесь ходить. Других мест, что ли, нет? Коли мертвая, так и сиди, собака, на своем мертвом месте. И чем я ей, паскудине, приглянулась только? Грехами, что ли, своими. Ох-ох-ох, грехи наши! – запричитала она и перекрестилась. – Все болит, прямо сил нету. А как мертвую прибила, крови почти не было. Так, несколько пятнышек. Светленьких. И не орала. Рот открывала, а не орала. – Мария помолчала, вздохнула, попыталась привстать, но снова села. – А теперь вот обе приходили. Может, сестры? А может, одна и та же. То есть одна-то мертвая, а другая как бы даже вдвойне мертвая. И побледнее будет. Чего-то хотят от меня. Может, помирать пора? – Мария опять вздохнула и поднялась на своих опухших колонноподобных ногах в синих и красных прожилках. Повернувшись спиной к Ренату, поправила жидкие серые волосы. – Как думаешь, Ренатка, пора?

– Чего – пора?

– Чего, чего! Глухой, что ли? Помирать, говорю, пора. – Она даже как-то озлилась. Впрочем, на секунду. Отвернулась и снова поправила волосы. Неуверенно направилась к печке. – Вот и говорю, две приходили. А уж двух сразу не прибьешь. Да и то, сил больше нет моих бороться с ними. Раньше были, а теперь нет. Тут за коровой-то да за курями ходить сил нет. – Повернулась и уже вполне уверенно направилась на улицу в туалет, стоявший в отдаленной части ее достаточно большой территории. Ренат по привычке в который раз принялся рассматривать на стене единственную старую попорченную фотографию, где Мария прямая, как северная резная деревянная скульптура, сидела на стуле. За ее спиной стоял моложавый майор. Мария простодушно улыбалась. Майор же был серьезен и болезненно изможден. Он озабоченно смотрел куда-то в сторону, словно что-то там такое давно усмотрел и уже не удивлялся. Ренат внимательно рассматривал антураж ателье, где все это было зафиксировано в какой-то дальний первый послевоенный пожелтевший год. К своему удивлению, в самом углу снимка он заметил быстро проскальзывавшую и зафиксированную цепким кошачьим взглядом объектива то ли мышь, то ли крысу. Пожалуй, размером все-таки – крыса. Она и привлекла навечно застывший в своей пристальной наблюдательности взгляд майора. Ренат присмотрелся. Это, конечно, могло быть и простым повреждением негатива тех далеко не технологичных лет. Опять присмотрелся – пятно пулеобразной заостренной конфигурацией удивительно походило на крысу. Ренат заметил, что Мария, сидевшая вроде бы отрешенная и полностью поглощенная тогдашними своими благополучием и молодостью, тоже время от времени скашивала глаза в тот подозрительный и чреватый неведомым левый угол.

Мария вернулась с десятком яиц в руках – по пяти в каждой. С маху размозжила их о края огромной толстой фаянсовой посудины. Гулко зашваркала сковородками по тяжелой чугунной плите. Мощные обнаженные руки орудовали и сновали как будто отдельные от неподвижного, словно затянутого в корсет, торса. Ноги прочно вросли в пол. Квадратное лицо снизу подсвечивалось редкими всполохами разведенного в печке огня.

– Кушать будешь? – утвердительно спросила Мария.

– Да я сыт.

– Ишь, сыт. Марта, небось, с утра на пляже жопу да сиськи греет. Чего кривишься? Так и есть. Сыт он! – ворчала Мария, стоя спиной к Ренату и орудуя огромными обнаженными руками. – Надысь приходила. Странная какая-то. Как вы там вместе-то живете? Потом корова всю ночь беспокойная. Да и крысы явились.

– При чем тут Марта? – искренне возмутился Ренат.

– Как – при чем? Она ведь прямо перед этим и заходила. Еще говорит: ты все неправильно, Мария, делаешь. А как правильно? Это по ее городскому неправильно. По ее, вишь, правильно, чтобы корова взбеленилась. Я уж ее и так, и так: Милка, дура, чего, сволочь такая? А у нее глаза мутные и не ест ничего. Вот и крысы тоже. А как я должна это понимать? А? Вот и понимаю. – Сделала паузу. – Тебе сколько яиц? Пять, шесть? Николай всегда по пять съедал зараз. Да и хлеба корзинку целую уминал. Горазд был пожрать-то. А муж немного ел. Пил много. А ел немного. Так, поковыряет вилкой да и пойдет: Сыт я! – сыт он, прости Господи! – помянула она исчезнувшего племянника и покойного мужа. – Сделаю шесть и сама отъем чуток. Не ела со вчерашнего. Не хочется что-то. Вот до чего довели, сволочи. А как же это иначе понимать?

Ренат ничего не отвечал. Что тут можно ответить или возразить? Все по ее, Марииному, выходит правильно и логично.

Он сидел на лавке и следил, как мощная Мария, стоя к нему крупной округлой спиной, орудовала сковородой, подбрасывала в ней, ловила на лету и переворачивала яичницу. Подсвеченная снизу прорывавшимся пламенем, стукала ею о глухую чугунную плиту. Ренат задремал. Ему представился майор, обернувшийся в угол фотографии, вернее, фотографической студии и бросавший строгий, почти убийственный взгляд в сторону крысы. Крыса исчезала. Появилась с другой стороны, прямо за спиной Рената, опасливо выглядывая оттуда. Ренат оборотился на нее. Она так жалостливо и беззащитно взглянула на него. Он пожалел ее и поглядел на строгого взыскующего майора:

– Да она ничего. Она мертвая уже.

– Мертвая? – все сомневался майор.

Надо заметить, я тоже в свое время навещал Марию. Как-то поздним сумрачным дождливым осенним днем зашел к ней. Она лежала огромная, немощная, с жуткими поясничными болями. Я вошел и увидел ее голую, обмотанную, как капустными листами, множеством газет поверх столярного клея, которым она обмазала поясницу. По ее уверениям, это было единственное средство против сей хвори. Едкий запах заполнял все помещение и упорно не уходил много дней. Я присел рядом и стал расспрашивать о прошлом, о замужестве, о переезде в Эстонию. Она охотно повествовала:

– Мужа перевели сюда. Да он недолго прожил. Контузия довела. Всю войну от начала до конца: – и вздохнула. – Три ранения, одна контузия. Ранения ничего, а контузия, подлая, достала. Голова плохая была. Все его рвало. Как бешеный становился. Так-то тихий. Когда выпивал, тоже не как другие. Те шумят, дерутся, а он смирный такой сидит. Иногда даже поплачет. И спать. А тут прямо бешеный. Смотрит и не видит. Кричит: – Я вас всех фашистов на говно пущу! – Я уж потом приноровилась. Заранее чувствовала. Пока еще тихий, связывала. Так он рвется, кричит: – Всех фашистов на говно! – А какая я ему, гаду, фашист? Потом плакать начнет: – Отпусти, я ничего им не скажу! – Кому – им? Ничего не соображал. Плачет так тоненько. Уж как мне его жалко, сама прямо в слезы. А развязать – убьет, собака. И опять: – Я вас всех фашистов! – Горе одно. Так вот на своего начальника налетел: Фашист, мол! Ну, его быстренько и убрали. Демобилизовали, гады. И правильно. Там люди умные. Там все ведь секретно. Один главный начальник очень на него обиделся. Хотел даже со злости в дальний монастырь послать. Ну, где эти калеки послевоенные, уроды всякие. Из них там электричество выколачивают. Мне говорили: Мария, не отдавай. Бить его будут, аж светиться станет. Я и не отдала. Еще племянник был. Они друг друга не любили. Как тот постарше стал, так прямо, бывало, стулья хватят и давай махать. Уж, слава Богу, обоих нет. Хоть отдохну. Тихо. Спокойно. Вот я и одна. – Голос ее не дрожал. – Сначала сестра приезжала. Другая, не та, что Николаева мать. Та померла. Та младшая была. А эта старшая. Приезжала повидать да отдохнуть. Здесь ведь как аккуратно все, сам видишь. Она с-под Новгорода. Да ведь тоже, дела, скотина. Надолго не оставишь. На кого бросишь-то? Она меня лет на пять старше или поболе, уж не знаю. А похожи мы с ней были! Ой как похожи! Бывало, стоим по молодости летом повечеру на крыльце – тепло, запахи. Парни идут и кричат: «Двух за одну берем!» Шутят. А и то, что у нее случится, так я прямо сама чувствую – или в боку заколет, или сердце сожмется. Да. Вот разъехались, а я все про нее знаю, чувствую. Потом письмо приходит, сын у нее помер. А я заранее чувствую. – И опять вздохнула. – У нее все сыновья померли. Непутевые. Один другого по пьяни зарезал и сам в пруд бросился. Во какие! И мой Николай такой же, прости Господи. В один гнилой корень пошли, прости Господи.

– А как здесь раньше было? – уводил я разговор в сторону.

– Раньше? Да бандиты кругом. Эстонцы ведь – они все бандиты. Злые. Ты не верь им. Притворяются. А чего им делать остается-то. Их ведь чуть чего – и в расход. Тогда это просто было. Берут десятками и запросто в расход. А так-то – ничего. Помогали нам. У нас ничего не было. Ничего тут не знаем. Но вообще-то они против советской власти. И чего против? Их освободили, кормили. А им, видишь ли, бандитствовать легче. Ой, сколько здесь наших поубивало! Туда, к озеру, полевее, самое их бандитское змеиное гнездо и было. Столько наших уложили. Ну ничего, их всех здесь и порешили. А семьи посослали. И правильно. Нечего бандитствовать против наших. Чего им советская власть плохого сделала, а? Сажали, значится, за дело. Освободили их, кормим их, а им все не так. И пересажали. Нечего бандитствовать. Мне вот пенсию за мужа дали крохотную. А я ничего. Могла бы, как этот Кутехин, полковник, слыхал, отстреливался. Слыхал? И правильно! Был бы у меня пулемет, сама бы всех их, гадов советских, постреляла, как собак. Сидят там себе в Таллине. Сволочи, все деньги себе забрали, а ветеранам – паши, копайся да и сдыхай в одиночку. С крысами беседуй. – Она усмехнулась. – Что на нее сделаешь-то, на эту пенсию? Жопы жирные отрастили себе и сидят на деньгах. А простым людям – шиш. Всю жизнь корячишься, а под старость помирай нищим. Муж-то, видишь, в дурном состоянии кого-то там из ихних главных ударил. И правильно. Поубивать их всех нужно! Хотели его наказать серьезно. Даже судить. А он как раз через полгода и помер. И то я ничего, уважаю советскую власть. А им, видите ли, не подходит. Ну и сослали всех, с ребятишками и старухами. Вот здесь и живу. Да я к ним хорошо отношусь. – Мария вздохнула. Кряхтя и морщась, шурша многочисленными газетами, перевернулась на бок. Ее крупные прожилчатые груди перевешивались за газеты.

– Картошечки с яйцом покушай. – Ренат очнулся на громкий Мариин голос. – Сестры-то приедут? – выспрашивала Мария.

Сестры и привезли сюда Рената в первый раз. Подобно многочисленным московским и питерским художникам, музыкантам и литераторам, они были завсегдатаями этих мест. В послевоенную Эстонию их детьми на лето взяли с собой молодые еще тогда родители, которые были уже в самом зените своей успешности и удачливости. Художники, лауреаты, члены многочисленных советов и комиссий. Ну и, конечно, с достатком. А девочки маленькие, с тощими косичками, в каких-то нелепых сарафанчиках бегали по этим заросшим и тогда еще почти безлюдным местам. Бежали, летели, извивались и внезапно останавливались, как бы натыкались друг на друга, сливаясь в один неловкий силуэт. Весело хохотали тоненьким мушиным хохотком. Потом бросались в песок. Стягивали с себя платьица. Оставались нагишом. Прыгали и скакали по длинной песчаной косе вдоль прохладной, умиротворяющей воды. Так вот и выросли. С тех пор почти регулярно посещали Локсу. Да вот в последнее время что-то пропали.

– Крысы-то прямо как твои сестры! – Мария громко и низко гоготнула. – Знать, скоро приедут. Куда денутся? – все смеялась Мария. Ренат молчал. – Чего молчишь? Или у тебя с ними тоже это? Барахтаешься с ними? – бесстыдно вопрошала Мария. Ренат не отвечал. Тоже вот, приезжают и ходят голые, бесстыдницы. Твои сестры-то.

– Почему мои? – пожал плечами Ренат.

– А то чьи же? Вот и Марию с хутора, ну, Яна жену-покойницу, в Москву с собой зачем-то уволокли. Месяц пропадала. Блядовала там. А потом как ни в чем не бывало явилась, не запылилась. И уже ей то не то и это не это. А и вправду, чего ей здесь – муж да корова. Да свекр со свекровью. Ну, побьют ее. Ну, пойдет к кому поплачется. Что за жизнь-то, прости Господи? Мука одна. – Мария вздохнула. – А тут приехала – гордая. Он ее и прибил. Вот сестры с той поры и боятся ездить сюда, а то Ян их тоже прибьет. Да он совсем спился. Не то что прибить, подняться не может. Ты же видел его. Он как? Пьет все? Все они эстонцы такие. Она и снюхалась с каким-то солдатиком. Русским. Хотела с ним убежать. Вот и прибил ее.

– Так она от молнии. Вся черная в гробу лежала, говорят, – усомнился Ренат.

– Долго на углях-то поджарить? – скривила рот Мария. – Я же говорю, она после Москвы с солдатом шашни водила. Неподалеку, из части. Там муж покойный служил. Прости Господи, – вздохнула и привычно перекрестилась. – Уехать с ним хотела. Ян и прибил. И правильно, что от мужа на стороне гулять. – Она поджала губы и строго взглянула на Рената, словно он и был тем самым злосчастным солдатиком. – Так что сестры твои теперь сюда ни ногой. А то, бывало, прибегут – Мариечка, Мариечка! – и щекотать! Ой, щекотные! – Мария прыснула. – К корове моей тоже – охальницы! – щекотать. Но она потом хорошая, веселая. А после Марты дурная. – Ренат недовольно орудовал алюминиевой щербатой вилкой в чуть обколотой, словно обкусанной по краям той же крысой, тарелке. – Чего в тарелку смотришь? Крысы обкусали. Голодные, сволочи. Металл жрут, бляди! Все тут обкусали, сволочи. – Мария тяжело присела на лавку и надолго замолчала.

Вернулся домой Ренат поздно. Войдя, застал Марту в странном возбуждении. Она стремительно ходила по двум их небольшим комнатам и собирала сумку, с дальнего расстояния бросая в нее какие-то вещи. Ренат остановился на пороге. Марта заметила, но никак не прореагировала на его появление, продолжая все теми же нервными небрежными жестами забрасывать в большую черную открытую сумку свою одежду. Молчание длилось достаточно долго. Марта кинула на него исподлобья быстрый взгляд и тут же отвернулась. Ренат, прислонившись к дверной притолоке, являл полнейшее неодолимое спокойствие. Ему легко давалось молчание.

– Я в Таллин. Навещу Маремаа и Айки с Кайду. Думаю, вернулись. Может, к Винтам загляну, – как бы безразлично, почти информационно сообщила она.

Ренат молчал.

– Посмотрю. Ой, где же моя косметичка? А, вот она, – нашла ее в сумке среди уже уложенных вещей. – Если что, останусь. Или в Москву уеду. Посмотрю. Я билет взяла. Если что, поменяю на другое число. Твой там, на полке, – она кивнула в сторону единственной в комнате книжной полки. Ренат бросил взгляд в том направлении и увидел легко светившуюся в сумерках синенькую полосочку железнодорожного билета. – Соберешь оставшиеся вещи. Их немного.

Ренат все молчал.

– Вроде бы все. – Она выпрямилась и дыханием отбросила прядь с чуть вспотевшего лба. Провела рукой по волосам. – Да, деньги, – заглянула в кошелек. – Твои тоже там, возле билета. – Не глядя на Рената, задернула молнию на сумке и проверила ее тяжесть. – Нормально.

Все это происходило в сумерках. При неярком вечернем свете позднего северного лета. Сборы, взаимные взгляды и молчание неверно и неровно освещались сквозь небольшие чисто промытые окна. Происходило внешне спокойно, но, по сути, весьма и весьма нервно. Марта спешила на последний таллинский автобус, останавливавшийся на шоссе как раз напротив их дома. Прошмыгнула мимо посторонившегося Рената и выбежала прямо к подошедшему автобусу. Замахала рукой, автобус остановился. В освещенном салоне мелькнула ее фигура.

На следующее утро Ренат встал довольно рано, с удивительной отчетливостью припоминая вчерашнее. Вышел на крыльцо, ловко составленное из трех аккуратно пригнанных ступенек. Было удивительно тихо. Воскресение. По шоссе не пробегал обычный, правда, и в другие дни недели не то чтобы очень уж частый транспорт. Окрестная скотина, видимо, тоже прислушивалась, на время позабыв издавать свои естественные полуосмысленные звуки. Ренат глядел направо, на зеленый луг, где, делая петлю, расширялась и замедляла движение узкая и быстрая речка, пробегавшая за домом. Именно туда, на этот ослепительно зеленый луг в первый же день первого его приезда в Локсу, и привели Рената сестры. Обе, раскинув руки, разом повалились в траву. Снизу, лежа на спине, они поглядывали вверх на мешковатого Рената. Их белоснежные одежды моментально покрылись броскими зелеными пятнами от свежей и сочной травы. Ренат переводил взгляд с одной на другую. Они путались в его глазах, перескакивая с места на место, совпадая и снова разделяясь на самоотдельные обольстительные женские тела и чистые, ярко освещенные лица. Они обменивались лукавыми взглядами и улыбались. Ренат не знал, что предпринять. Неожиданно они вскочили и, прямо набросившись на него, принялись щекотать. Но с вполне серьезными, даже озабоченными лицами. Если не сказать – злыми. И молча. Абсолютно молча. Ренат от неожиданности остолбенел, никак поначалу не реагируя на их отчаянное щекотание. Это потом, уже спустя несколько мгновений они рассмеялись, защебетали, залепетали. И Ренат тоже засмеялся. Стал извиваться, пытаясь увернуться от быстрых и цепких рук. Хватал за длинные холодные пальцы. Они вырывались и принимались заново скользить по его обнажившемуся телу. Незаметно раздели его, разбросав одежду по траве. Скинули свои летние легкие, почти никакие, облачения. Втроем повалились в ласковую, оставляющую легкие следы и порезы траву. На руках и ногах у Рената в некоторых местах моментально проступили чуть заметные пунцовые капельки крови. Сестры припадали к микроскопическим ранкам и слизывали кровь маленькими розовыми язычками. Сами же оставались гладкими, прохладными, скользковатыми и нетронутыми. Затем с заячьим захлебывающимся лепетанием скатились к реке, увлекая за собой Рената. И замерли в холодной прозрачной воде.

До пяти вечера Ренат провалялся на той же поляне с книгой в руках. Это была давно им излюбленная Манон Леско. Впервые прочитал он эту вещь в Литинституте. Нашел в институтской библиотеке. На учетной карточке была только одна читательская пометка и та десятью годами раньше. Фамилия и подпись очень походили на подпись и фамилию Александра Константиновича. Ренат тогда еще не был с ним знаком.

Книга как-то странно задела юного Рената, ни содержанием, ни действующими лицами вроде бы не имея в то время никаких шансов завладеть его вниманием. Потом Ренату в книге стали открываться специфические места умолчания и провалов. Он замечал внезапно почерневшие до локтей нежные руки Манон при ее посещении Дегрие в удаленном беззвучном монастыре в глухой французской провинции. На этом месте он и обнаружил пометки предыдущего читателя.

– Интересно, – задавался вопросом Ренат. – Как бы ее звали по-русски, случись это все у нас, на местной почве? – и улыбался, перебирая знакомые имена. – Татьяна? Анна? Ольга? Машенька? – но не останавливался окончательно ни на каком.

Она осторожно входила за ограду. По пустынному двору, присыпанному гравием и окаймленному пылающими розами, с еле заметным шелестом и поскрипыванием направлялась к его удаленной келье. Птицы смолкали. Их темные приглаженные тушки виднелись беззвучные на ветвях редких деревьев и по периметру невысокой каменной стены. Они внимательно наблюдали. Она отвечала им быстрым и цепким взглядом чуть роскосых черных мерцающих глаз и еле заметно улыбалась. Они медленно поворачивали головы, прослеживая ее продвижение по пустынному двору. Вдали промелькивали редкие фигуры, замотанные в темно-коричневые балахоны. Монахи, видимо.

Монахи? – промелькивало в ее голове. И, вообще, что она тут делает? – недоуменно, почти испуганно оглядывалась. Взгляд падал на руки. Ах, да, да, – и ускоряла шаг.

От здания стремительно отрывалась и долетала до нее, обдавая сущим холодом, струя почти нездешнего воздуха. Она останавливалась и переводила дыхание. Ренат едва смог разобрать на полях заметку Александра Константиновича. Что-то типа: модельное, модельность, или же модальность.

Интересно. По описанию вроде бы монастырь, но почему так свободен туда доступ женщинам? – удивлялся Ренат. Заглядывал в книгу, но не находил достоверного ответа. Скорее всего, при монастыре комнатка какая-нибудь небольшая. Дегрие приуготовляется к постригу. Или к вступлению в должность кюре, – прикрывал книгу, оставляя палец на читаемой странице. Смотрел в небо. На многие километры вокруг стояла ненарушаемая тишина. Ренат представлял себя в подобной же маленькой келье, склонившимся над этой вот маленькой книжечкой. Томительная тишина, полутьма. Какая-то сырость, что ли. Дверь распахивается, и входит она:

Она все шла. Небольшое расстояние до здания заняло неожиданно много времени. По ходу движения ее руки постепенно заливала угольная шероховатая тьма. Она достигала высокого портала. Маленькая и хрупкая, наваливаясь своим почти птичьим тельцем, с трудом отворяла тяжелую и неприятно взвизгнувшую окованную железом дверь. Быстро проходила сумрачными коридорами просторного здания. Путь до его обители она знала безошибочно. Откуда? Или она уже была здесь?

Входила в сумрачную келью уже почерневшая до самой шеи. Он оборачивался на неожиданно яркий сноп света, хлынувший из открытой двери в его полутемную обитель. Все неожиданно начинало светиться сначала отраженным, а потом каким-то собственным, индуцированным светом. Но тихим, нежным и слабым, почти незаметным под напором мощного, внешнего. Тут тоже обнаруживалась заметка Александра Константиновича. Почти совсем выцветшее, еле заметное подчеркивание карандашом слов «тихим, нежным и слабым».

Дегрие от неожиданности прикрывал ладонью глаза, шурился и замечал, вернее, обнаруживал ее. Отрывался от книги, захлопывал ее, оставляя руку на читаемой странице. Полуобернувшись, застывал в этой нелепой позе. В его глазах прочитывалось моментальное желание бежать прочь, скрыться, быть невидимым и недосягаемым. Но это только первое, почти неуловимое мгновение. Мгновение слабости и смятения. Она отчетливо улавливала его и отвечала мягкой понимающей улыбкой. Бросался к ней. Обнимал. Прижимал к себе. Целовал, слизывая с ее щек обильные прохладные слезы, и отбеливал всю вдоль длинного обнажившегося тела своими стремительными прикосновениями. И так до следующего посещения. И всякий раз у нее почти не оставалось времени. И всякий раз она успевала. Постепенно все становилось внятным Ренату и по смыслу и по деталям. Он уже все принимал и понимал.

Ренат закрыл книгу. Вспомнилась одна история. Недавней весной он посетил никому не ведомый Богуслав. Ну, кому-то, видимо, и ведомый. Навещал он старого институтского приятеля. Самого неамбициозного из них всех, покончившего со всеми этими писательскими прелестями и ставшего простым пригородным священником. Настоятелем мелкой посадской церквушки. Батюшкой. Он укоризненно и улыбчиво смотрел на Рената. Ренат уставал от этой улыбчатости. Уходил гулять. Как-то в городке к нему подошел невзрачный юноша и, заикаясь от стеснения, произнес:

– Вы из Москвы? Могу я задать нескромный вопрос?

– Ну, все зависит: – отвечал несколько озадаченный Ренат.

– Нет, нет, ничего личного. Просто хотел спросить, носят ли в Москве по-прежнему батники?

– Батники? – напрягся Ренат, с трудом понимая, о чем идет речь. Припомнил. Имелись в виду особо модные в свое время мужские рубашки со специфическим стоячим покроем воротника. В общем, не бог весть что, но все тогда прямо посходили с ума. Как говорится, полцарства за коня! И, действительно, многие многое готовы были отдать за нехитрый кусок материи, скроенный специфическим образом. Как, скажем, позднее подобное случилось и с привозными, попадавшими сюда по случаю и по знакомству американскими джинсами. Ренат припоминал, как однажды, зайдя к одному достаточно известному в андерграундных кругах художнику, застал того не то что озабоченным, но каким-то чрезмерно серьезным.

– Был тут у меня один, – ворчливо поведал творец. – Одет не по таланту.

– В каком смысле? – не понял Ренат.

– В новеньком джинсовом костюмчике. – Ренат промолчал.

Вот и теперь, с трудом припомнив, о чем шла речь, поспешно отвечал:

– Конечно, конечно! То есть нет. Уже не носят.

– Не носят? – глубоко опечалился юноша. – А до нас они даже и не дошли. – Повернулся и пошел прочь.

Вот! Можно сказать, целый кусок осмысленной жизни пронесся, не коснувшись, не овеяв своим крылом этот Богом забытый уголок. Не высветив сей маленький заброшенный городок ярким лучом причастности к большому миру и человеческой истории. Мировой истории! И уже не вернуть! Не окликнуть! Не умолить! Не изобразить и не сымитировать! Именно в этом случае и в этом смысле восклицают: жизнь не удалась! Захотелось догнать, обнять, заглянуть в глаза и заговорить быстро-быстро и сбивчиво:

– Ничего, ничего! Перетерпи! Другое, другое удастся! Непременно удастся. Все еще поправимо! Все случится в свое время или немного попозже! – забормотать, залепетать, защебетать.

И бесполезно. Ясно, что ничего уже не случится, не вернется и не сбудется. И юноша это знал. Знал лучше Рената. Знал заранее. И спрашивал уже без всякой надежды, но со слабым, остатним, неистребимым до конца ни в одном из человеческих существ ожиданием чуда. Но чуда не случилось. Не произошло. Ренат долго смотрел ему вослед. Повернулся и пошел к себе. К своему священнику. Поведал ему эту историю. На того она особенного впечатления не произвела.

– Государства рушатся, войны происходят. Народы исчезают с лица земли. А Царство Божие вечно и не подвержено мирским пертурбациям.

– Наверное, – слабо и даже как-то трусливо, что ли, согласился Ренат.

Домой вернулся часам к шести. Еще не темнело. Еще долго не будет темнеть. Стояла пора длинных, белесых прибалтийских ночей. Ренат бросил книгу на стол и не раздеваясь рухнул на постель. Не спалось. Хотя вроде бы мгновенно и заснул. И мгновенно же проснулся. Было странное ощущение. Взвешенность какая-то. Ожидание ли чего? Опасение?

Марта, что ли, вернется? – мелькнуло в голове. – Нет, так скоро не вернется. Он знал ее слишком хорошо. Сходить к морю, спросить, в чем дело? – он усмехнулся нелепой мысли.

Вышел на крыльцо. Во все стороны было видно на дальнее расстояние. Впрочем, со всех же сторон видимость была ограничена высокими и глубокими лесами. Вдали за ними тот же ровный бескачественный свет, продолжаясь, летел на километры до новых мощных естественных преград. Спиной Ренат чувствовал легкое, но настойчивое дыхание водяной прохлады, надвигавшейся от реки. Кто-то упирался в него мягкими, упорными, упругими и настойчивыми кошачьими лапами, пытаясь отодвинуть в сторону. Ренат слегка передернул плечами, но лапы плотно прижались к нему. Он чуть откинулся корпусом назад и уперся ногами. Давление нарастало.

И словно отодвигая ближайшее надвигающееся главное, Ренат припомнил еще одну историю. Вернее, она сама припомнилась. Сама вклинилась, отодвигая то, неведомое, грозящее подступить и все время обманчиво откладывающее время своего неумолимого явления.

Припомнилось из давней студенческой молодости. Как они втроем с приятелями целый день ползли вверх по высоким и мучительным горам на границе Киргизии с Узбекистаном. Куда ползли? Зачем? Шли куда глаза глядят. Молодость да беспечность! Да удаль! Впрочем, приятель из местных вел их уверенно, изредка покрикивая:

– Осторожно, – и указывал рукой на остывающих в тени премерзких гадов.

Вершины и перевалы, досель ведомые только по литературным источникам или кинолентам, воочию вставали один за другим. Один над другим. Казалось, им не будет конца. По миновании одной вершины, вроде бы самой высокой и последней, открывалась следующая, еще более высокая и, видимо, опять-таки не последняя. И даже не предпоследняя. И не предпредпредпоследняя.

Буйствовала ослепительная середина безумного среднеазиатского лета. Но и они были в самом зените своей молодости, здоровья, энтузиазма и неистребимости на этой земле. День клонился к концу. Из прохладных щелей на воздух выползали помянутые скорпионы, тарантулы и каракурты. Застывали, слыша всколыхивание почвы, и направляли свои ядовитые зубки, усы и волосики в сторону наших странников. Ренат вздрагивал и отскакивал в сторону на мощных упругих ногах. Приятели смеялись. Были они, действительно, неописуемо молоды и защищены небрежением и энергией. Уже на подходе к последнему таки, самому высокому перевалу, в упорном стремлении задрав головы, они заметили две застывшие фигуры. Их вид был запоминающийся и как-то особенно значим, что сразу же бросалось в глаза.

Один виделся высоким, худым, с длинной смоляной бородой. Солнце, бившее в спину, погружало лица незнакомцев в полнейшую непроглядную тьму. Другой – низкорослый, плотный, даже, если можно так выразиться, заскорузлый. Почти на самом гребне перевала поравнявшись со странниками, друзья невольно посторонились, пропуская их, с трудом удерживаясь на осыпающемся откосе узкой каменистой тропы. Но не посторониться не могли. И в это время из-за спин встречный сноп лучей огромного садящегося солнца хлынул в лицо. Друзья на мгновение почти ослепли. Когда обернулись, незнакомцы были далеко внизу. Высокий спускался медленно. Почти плыл. Его спутник суетливо то отставал, то, забегая вперед и пригибаясь, как-то снизу заглядывал в лицо сотоварищу. Его лицо, на мгновение схваченное скрывающимся солнцем, было испещрено крупными кожными складками и черными кривыми провалами между ними. На густых лохматых бровях вспыхивали крупные капли пота. Двое замерли вдали и тут же исчезли. Друзья поспешили вниз по другому склону перевала. До наступления полнейшей темноты им надлежало успеть в раскинувшийся у подножья хребта, шумный и яркий в преддверии какого-то местного праздника, священный Шахимардан.

Давление сзади нарастало. Ренат не сопротивлялся и словно плыл по воздуху, подталкиваемый вперед многочисленными лапками. Но в то же самое время, когда оглядывался, обнаруживал себя стоящим ровно на том же самом месте.

Вдруг давление отпустило. Ничто больше не подталкивало и не уводило в сторону. Как раз наоборот, он застыл вертикально. Несколько покачиваясь даже. Чувствовалось, что и потоки вокруг направлены вверх. И следом все случилось буквально в одно мгновение. Ренат явственно ощущал, что сзади, за спиной, за домом, в каких-то десяти метрах от него, там, где протекала узкая, медленная, но глубокая речка, что-то нарастало. Надо было бы обернуться. Некая леность, что ли, вялость, при одновременном напряжении всех мышц и суставов, не позволяла сделать это. Его словно сковало всего. Чувствовалось, что нужно обернуться. Ренат приказывал себе. Но пока этот мысленный приказ проходил сквозь многочисленные передаточные пункты, пока прояснялся и оформлялся в слова, то становился столь слабым, необязательным, почти произносимым ласковым шепотом, оборачиваясь даже некоторым насмешливым сомнением:

– А надо ли?

– Обернись! Немедленно обернись назад!

– Что?

Как-то отдельно, как на шарнирах, как девочка в фильме «Экзорсист», поворачивает он голову, сам оставаясь почти лежать в вертикальном состоянии с руками, вытянутыми вдоль тела. И в тот самый момент видит он за спиной огромный вскипающий столб искрящейся воды. Он достигает вершинной точки и застывает, как ледяная, но шевелящаяся глыба. Ренат медленно возвращается в прежнее положение. Все вокруг затухает. Притушает свое свечение. Только этот столб сверкает висящей хрустальной гирляндой, непомерно великой для такой маленькой и невинной речонки.

Большие подсвеченные часы, казалось, уж застыли навсегда, впившись двумя своими золочеными стрелками в отведенные им окончательные числа. По мокрой площади прямо к ногам Рената тянулись размытые и змеящиеся блики фонарей. В это время вдали, в самом крайнем удаленном углу площади Ренат заметил маленькую копошащуюся фигурку. Размером она была не больше букашечки и так же невнятно там копошилась.

– Кто это? – прошептал Ренат, почти мгновенно догадываясь. – Кто это? – все более уверялся в своем предположении Ренат.

Фигурка хоть и походила на нечто насекомообразное, выбрасывающее порой в стороны тончайшие ломкие конечности, все-таки могла быть опознана как человеческая.

– Николай! – он подался вперед, и за его спиной, переливаясь через парапет, скользнула вниз к ногам прохладная пленка воды, досель удерживаемая широкой спиной прислонившегося к граниту Рената. Он обернулся и увидел, что река стоит уже вровень с парапетом. В центре она набухала валом, и его давление грозило обрушиться мощным серым потоком прямо на асфальт. Ренат чувствовал холод и тяжесть мгновенно насквозь промокших ботинок.

Ренат висел в прозрачном воздухе, покачиваясь, ожидая возможности плотно, всей ступней ступить на твердую почву. В это время из-за его спины почти беззвучно, с еле различаемым шипением вырвался тонкий прожигающий луч. Он мгновенно покрыл все расстояние от речки до некой дальней, невидимой, но знаемой, умопостигаемой точки, расположенной за редким лесом на противоположной стороне шоссе. В то же время он был прослеживаем во всех стадиях своего прохождения, продвижения некими рывками и сегментами нарастания. Ренат следил его боковым зрением от кромки крыши, где впервые его обнаружил, до деревьев на противоположной стороне шоссе, за которыми он исчезал. Внутри его Ренат различал тугое переплетение неких отдельных нитей, как в электрическом кабеле. Ренат уловил случайный слабый звук тарахтения недальнего мотоцикла. Вроде бы где-то вскинулась корова. И все стихло. Ренат плотно опустился на землю и огляделся. Было тихо и пустынно.

Наутро Ренат проснулся от резкого сухого стука в окно. Приподнял голову, осмотрелся, соображая, где он и что он. Глянул на часы – уже 12. Нервный и продолжительный стук повторился. В окне Ренат увидел лицо, тщетно пытавшееся при ярком дневном освещении что-либо рассмотреть в глубине затененного помещения. Это была Марта. Она влетела в комнату:

– Как ты, Ренат? – она шумно и прерывисто дышала.

– Что? – отвечал взлохмаченный и все еще не отошедший ото сна Ренат.

Она быстро и подозрительно осматривала помещение. Потом тем же самым взглядом окинула с ног до головы и Рената. Он машинально повторил движение ее взгляда.

– Что я? – все еще не понимал Ренат.

– Что ты все переспрашиваешь? – снова стала раздражаться Марта. – Тут ведь что-то страшное произошло. Корову убило, и мотоциклиста прямо сожгло.

Ренат с трудом припоминал вчерашний вечер.

– Мотоциклист? Корова?

Пошли к Марии. Та бегала взбаламученная. Кругом толпились люди. Стояли две черные машины. Чуть поодаль на шоссе виднелись личности в милицейских формах. Мария, размахивая руками, яростно что-то объясняла вежливым, склоняющимся к ней с высоты своего роста официальным эстонцам, пытавшимся понять ее захлебывающуюся речь. Ренат и Марта постояли на расстоянии и направились к дальней группе людей. Те закончили свое дело и стояли, спокойно переговариваясь. На шоссе, раскинув руки лицом к небу, лежало одетое в полную мотоциклетную амуницию крупное мужское тело. В области груди чернело огромное выжженное пространство. Словно поднесли паяльную лампу и сквозь несопротивляющуюся одежду выжгли мясо, кости. Крови почти не было. Только небольшое пятно около головы. Неуправляемый мотоцикл унесся и воткнулся в одинокое дерево на краю дороги. Стоявшие бросили безразличный взгляд на подошедших и продолжили свой неслышный разговор, все время на что-то указывая руками. Видимо, определяя направления выстрела или какого-то там иного смертоносного средства, поразившего несчастного. Женщина в белом халате и тонких резиновых перчатках, видимо судебно-медицинский эксперт, стояла несколько поодаль, наклонившись как раз над злосчастным мотоциклистом. Выпрямилась и подошла к основной группе. Все обернулись на нее. Она, стягивая тугие перчатки, развела руками.

Марта и Ренат повернули назад. Марии и внимательных эстонцев не было. Они появились из глубины леса. Эстонцы, видимо, полностью удовлетворенные всем увиденным и услышанным, направились к дальней группе возле мотоциклиста. Мария заметила Рената.

– Вот гадина! – не могла она успокоиться. – И что ее туда понесло.

– Кто? – Ренат все не мог ухватить суть происходящего.

– Да корова, корова. Мариина корова. Милка, – негромко прошептала Марта.

– Гады! – Мария широким жестом показала в глубину леса. – И что им скотина далась. Всех этих охотников сама бы поубивала, как крыс поганых. Ходят тут с ружьями. Вон, человека сгубили, – она указала в сторону мотоциклиста. – А ты откуда взялась? – Мария подозрительно оглядела Марту. – Прямо здесь, – она показала на себе, – разворочено, сожжено насквозь. Сволочи! Самих бы сжечь, гадов! Ни кусочка не отрезали! Паразиты, хоть бы кусочек детишкам отнесли. А то просто так. Забавлялись, сволочи. Как я теперь без нее, гадины-то?

Нехитрый подсчет направлений, азимутов и геодезических точек не оставлял сомнения, что место нахождения несчастной коровы лежало ровно на линии, проходящей от хутора Рената через бедного мотоциклиста и исчезающей где-то далеко в морских просторах. Траектория была почти явно прочерчена в пустом бескачественном эстонском воздухе. Но никто не предпринял ни малейшей попытки сделать подобного рода изыскания. Ренат мысленно по воздуху проследил путь вчерашнего луча и опустил голову.

– Да, – полюбопытствовал Ренат, когда они отошли от Марии и уже направлялись к себе, – а как ты узнала?

Все произошло, как припоминал Ренат, часов в 10–11 вечера, когда уже в этих местах давно отходят ко сну. Случилось мгновенно и беззвучно. Так что, как было понятно по поведению участников нынешнего разбирательства, обнаружилось только поутру. И соответственно в газеты и на радио могло попасть лишь в сегодняшние вечерние выпуски. Тем более что вчера было воскресенье. Первый автобус из Таллина, на котором приехала Марта, уходил в 7 часов утра, так что свидетели не могли просто и добраться из Локсы. Как она узнала? Ренат не стал выяснять и настаивать.

Да, длинноватая глава получилась.

Х-4

Завершение какой-либо важной части повествования, названной:

Окончание беседы Рената и его гостя, также могущей быть и главой под титлом Ч

Через некоторое время, может неделю или две, они снова сидели в той же комнате, в той же позе и продолжали, словно и непрерываемый, разговор.

– Между прочим, огромное количество ограблений, убийств и изнасилований происходит именно в общественных туалетах. А освободившиеся помещения под что-нибудь нужное и чистое можно будет употребить – детские клубы например. Ясли какие-нибудь. Помню, в самом начале перестройки бреду по Калуге и на бывшем общественном туалете вижу табличку: «Туалет-салон за небольшую плату оказывает дополнительные услуги». Можно себе представить, какие это дополнительные услуги!

– Уж известно, какие. Кстати, и жилплощадь увеличится и за счет кухни тоже. – Интонация Рената была почти лирическая. – Расходы значительно уменьшатся. Ведь на питание, особенно у больших семей, уходит почти половина бюджета. Новый тип энергетической подпитки, думаю, будет гораздо дешевле и доступнее. Да и время лишнее появится. Человек в день, положим, четыре раза по 5 минут в туалете проводит, как минимум. Значит – 20 минут. В год – 7 300, или 122 часа. Пять суток. Если принять среднюю продолжительность человеческой жизни в 70 лет, то, выходит, человек тратит на испражнения и мочеиспускание не меньше 350 суток. То есть почти год из своей недолгой жизни. Ужас! Если примерная численность человечества на сегодня четыре миллиарда, то в сумме оно тратит четыре миллиарда человеко-лет на это дело. А если посчитать, сколько потеряно за всю историю человечества, – сумасшедшая цифра! А время за едой! А за приготовлением! Господи! Думается, не меньше чем треть всей человеческой жизни. Уж не говорю о проводящих за столом часы и часы, вроде тебя, – собеседник сделал эдакий извинительный жест. – Беру среднее – завтрак, обед, ужин, мелкие перекусоны. Выходит часа два в день, не меньше! В три раза больше, чем в туалете. И соответственно человек, даже не особенно сосредотачивающийся на процессе приема пищи, все равно тратит примерно 1100 суток. А человечество – 12 миллиардов человеко-лет. И в сумме со временем испражнения – 16 миллиардов человеко-лет. А?

– Грандиозно. Если эти цифры представить на Генеральной Ассамблее ООН, так все бросят заниматься иными бессмысленными делами, кроме нашего. А нас с тобой в главные эксперты возьмут, – мечтательно протянул он.

Ренат усмехнулся, провел по волосам и обернулся на окно. Там было все спокойно.

– А как перекомпануется вся система распределения свободного времени.

– Да, грандиозная картина. Поносы и запоры отпадут. Язвы, непроходимости, болезни прямой кишки, печени, почек, желчного пузыря. А эти бессмысленно-ужасные булемия и анорексия. Господи! Ведь огромное количество заболеваний связано с этим делом. Отпадет целая отрасль медицины и связанные с ней учреждения – анализы там, рентген, операционные и пр. Врачей можно пустить на усиление прочих областей. Естественно, возникнет другое. Однако это не наша проблема. Это мы можем не принимать во внимание, да и просто предусмотреть невозможно. Хотя, конечно, забыли – многие получают образование в сортирах. Книжки только там и читают. Что же, придется пожертвовать этим гедонистическим, образовательным и культурно-просветительским фактором. Ни один прогресс не происходит без невосполнимых утрат, – закончил он вполне даже и серьезно.

– Отравления, самоотравления и способы убийства, с ними связанные, тоже исчезнут.

– И костью не подавишься. Чем другим и подавишься, а костью – нет. Никому в голову не придет бессмысленно обгладывать или запихивать ее себе в горло, – с энтузиазмом продолжал собеседник. – Ну, только если совсем маленьким и бессознательным детям. Да и то, где они ее возьмут?

– И в очереди за продуктами и в туалеты стоять не надо. – Они уже почти кричали в лицо друг другу.

– И деньги сохранятся. Столько денег! Можно почти и не работать уже.

– И туалетная бумага не нужна будет. Да ведь, по нашей дикости, и многие газеты в тираже упадут.

– И пердеть никто не будет. А то в вагонах метро такая вонь! Особенно летом. – Приятель болезненно поморщился.

– Экий ты чувствительный. Правда, шуточки и анекдоты про это исчезнут. Признаем – неприятная, даже трагическая сторона прогресса. Но потери, как мы уже сказали и мужественно приняли, практически неизбежны.

– Все это может показаться абсолютно невозможным. Но представь себе, Ренат, еще до двадцатых годов лошадь была почти незаменимым элементом человеческого существования и деятельности. В начале двадцатого века численность связанного с ней в быту и работе населения доходила до 99 %. А кто сейчас тебе назовет, что такое чересседельник, или как там? Я и сам толком не знаю, что это такое. Вроде из упряжи что-то. Теперь лошадь только в зоопарке и увидишь. Да для дорогостоящих развлечений. Может, и какая-то пища сохранится тоже в качестве подобного же недешевого экзотического развлечения каких-нибудь поп-звезд. С экрана они будут эдак глубокомысленно и жеманно произносить: – Знаете ли, я приверженец традиционной нравственности и культуры. Вот, за немалые деньги возродил у себя в дому добрую русскую старинную традицию поедания живой пищи и последующего испражнения. Друзей приглашаю (следует список всем известных имен и фамилий). – А вы когда-нибудь пробовали подобное? – подивится интервьюер и, обращаясь к зрителю: – Попробуйте. Незабываемое ощущение. Правда, недешево.

– А как же в данном случае с исчезнувшей системой пищеварения?

– Ну, изобретут какую-либо для специального эксклюзивного потребления. Приставку какую-нибудь. Имплантант. Специальный ввод и вывод. Представь, двухгодичные курсы по потреблению так называемой архаической пищи. Естественно, с персональным инструктором, стажировкой и особой системой техники безопасности. Кстати, все проблемы с вегетарианством тоже сами собой разрешатся. Зверюшек не надо будет губить. Ну, там одного-двух для этих специальных декоративных кормлений оставят. Отпустят всех коров, коз, овец, кур, свиней на свободный выпас. В зоопарки, которые откроют в каждом мало-мальском поселочке на деньги, сэкономленные от тех же пищеварительных затрат. Ходи, смотри на их благостные тупые морды и даже не подозревай, что можно кого-либо убивать, кроме себе подобных.

– Кстати, пусть себе волки и койоты спокойно размножаются, не боясь свирепых пастухов и их собак.

– Поля, луга освободятся. Проблема загрязнения почвы и воздуха во многом разрешится. И этот безысходный вопрос со всеобщим потеплением планеты, так как холодильники не нужны будут в таком количестве. Да и всякие там гербициды, генетически измененная и экологически чистая пища, отходы и их утилизация. Сверхкалорийная и полная холестерина пища вместе с порождаемым ими ожирением. Представь, поля и луга зарастут опять, как во времена до всякого подсечного земледелия. Леса, парки, сады! Даже людоедство исчезнет.

Увлеченные своим ажиотированным обсуждением утопического прожекта, во все время разговора они ни разу не взглянули на противоположные окна. Хотя там происходило нечто весьма увлекательное. Неординарное. Некий образовавшийся единый слипшийся ком отдельными, высовывавшимися из общей массы человекоподобными частями теперь только отдаленно напоминал персонажей предыдущих событий. Посторонний наблюдатель с трудом мог бы различить, конкретизировать и распределить детали по отдельным участникам. То рука старика почти дотягивалась до окна наших увлеченных собеседников. То огромное женское тело, правда, лишенное каких-либо половых и прочих признаков, но все равно угадываемое в своей неотменяемой женскости, почти вываливалось из окна. То вздергивалось нечто резкое, мучительное, острое, болезненно-детское. Я приглядывался и видел ровно освещенную кухню с мечущимися по стенам и потолку переплетенными тенями.

– Да, да! – вскрикивал приятель. – Не будет бесчисленных и мерзких свалок, переполненных крысами и гнилью. – Приятель обернулся на злосчастное окно с неугомонными, опять уже оформившимися в самоотдельные существа – бабой, мужиком и дитятей, – отъедавшими друг от друга мягкие, сами собой отваливающиеся пласты дышащей плоти. Огромные куски мяса взблескивали в их ртах яркой пунцовой окраской и мгновенно пропадали в черных глубинах, оставляя лишь по краешкам губ мелкий бисер рассыпанных красных пятнышек.

– Мне домой. Мне надо домой, – внезапно заторопился он, вскочил и с некой неожидаемой стремительностью направился к входной двери.

Пожалуй, этим беседам подступил и конец.

Ш

Небольшая вставка в серединку какого-либо повествования, могущая быть названной «ПАЦАНЫ»

– Айда под Володино! – произнес крепкий мальчуган с выпяченным животом, одетый в длинные как бы черные трусы, вылинявшие от долгой носки, стирки и жаркого летнего солнца спокойной среднерусской стороны. Он щурил щелки узких татарских глаз, отчего его лицо и вовсе превращалось в маленький подрумяненный блин. Высокое полуденное солнце вертикально упиралось в лысые послевоенные черепушки обритых наголо детских голов. Жизнь обустраивалась. Лето было долгое, пыльное, пустое и подлежало заполнению всякого рода нехитрыми занятиями, доступными по той поре малолетним сельским обитателям.

Ни ветерка. Только за километр отсюда воздух с неведомой силой проносился вдоль Долины Грез, врывался в русло Оки и с тихим, почти неслышным воем несся вниз, к Волге. Вдоль нее к Каспию, и дальше, и дальше. И дальше. А там и вовсе – в неведомые просторы таинственной Персии. Пролетая, он мягко ударялся о купол местной восстановленной церквушки, расползаясь по окрестностям редким мерным округленным и пряным звучанием. Как бы предваряя свои таинственные персидские скитания.

– Айда! – решительно кивнул серьезный Васька.

– Неее! – протянул тощий и длинный Димка. На нем болтались трусы такого же вида и того же непомерного размера. Кожа его странным образом была испещрена бесчисленными синеватыми и розоватыми прожилками, отчего он представлялся достаточно нелепым подобием мраморного античного изваяния. Это, кстати, служило причиной его немалых мучений. В единственное свое, и вполне случайное для поселковых пацанов, пребывание в пионерском лагере он был терроризируем неким наглым подростком из старших по имени Жаба. Безжалостный Жаба провоцировал и понуждал к обмену столь дорогих сердцу и столь редких в послевоенное время, раскрашенных, но уже полуоблезлых, привезенных кем-то в качестве самовольной репарации из покоренной Германии оловянных солдатиков на гарантию впредь не быть разоблаченным перед лицом всего отряда. Ужасный Жаба обещался не созывать всех прочих полюбоваться на почти неживую бледность его не поддающейся никакому загару мраморно-сетчатой кожи. К удивлению, он был вполне тверд в исполнении своего обещания, с угрожающим видом приближаясь почти лицом к лицу к любому, пытавшемуся самовольно узурпировать права на «мраморного», как его там обзывали. Покой был куплен, хоть и немалой ценой.

– Неее. Ренаткина мать говорила, что там вчера утопленников вытащили. Один голый и с бородой. Зуб у него еще торчит. И баба. Они орали, когда их вытаскивали.

– Как это орали? – спросил строго Васька. Ребята повернулись к молчаливому Ренату.

– Что ж это она тебе всегда такое говорит, а Ренатке нет? – ребята подозрительно поглядели на Димку. И действительно, все странные новости, которые в деревне обычно исходили от Ренатовой матери Марфы, ребят достигали почему-то через Димку. Ренат был ничем не примечательным хмурым молчаливым мальчиком, не очень-то и опекаемым своей матерью. Димку же, жившего с одинокой беспамятной старушкой, которую он кликал Дусей-бабусей, тоже называли ее сыном от длинного и тощего немца, квартировавшего у Марфы во время войны. Говорили, что, дабы скрыть появление компрометирующего ребенка, она сплавила его полоумной, почти блаженной, старой женщине. А с той что возьмешь? И действительно, Марфа одна в деревне с удивительным упорством и постоянством опекала беспомощную старуху и странного, не похожего на всех остальных детей, рыжеватого мраморнокожего мальчугана.

– А на той неделе, – встрял кто-то, – двое в лесу голые бегали.

– Это девки. Глафириха их знает. Она кричит им: Эй! – а они убежали в свой дом. Там вот. У писателей. Они всегда голые бегают. Сестры, – невзрачный белобрысый мальчуган, загораживаясь одной рукой от бьющего прямо в глаза жгучего солнца, другой указывал на высившийся вдали аккуратный лесок, в котором скрывались роскошные, на зависть местному населению, дачи уважаемых работников культуры.

– Нет, баба и мужик. – Димка поглядывал на пацанов с неким уничтожающим высокомерием. – Утопленники.

– А большая Татьяна вчера у магазина сказала, – снова встрял маленький белобрысый, – скоро вообще конец света будет, и всех сожжет и затопит. Когда она у брата на Урале гостила, там огромный мужик с пятью сиськами гонялся за коровами. Она еще говорила, что видела, как он доил их. А они кричали.

Васька недоверчиво поглядывал на беломраморного Димку. Он сам должен был принимать решение. Единоличное и необсуждаемое. В его принятии если и мог на кого-либо положиться среди своей разновозрастной команды, так все-таки только на Димку. Никто из остальных не принимался в расчет. Ну, может, еще Ленька – у него все-таки старший брат в местной футбольной команде играет. Надо было решать – идти ли на речку, в орешник ли к монастырю или бежать на футбольный матч местного Спартака с разуваевским Мясокомбинатом. А то и вовсе на похороны к церковному кладбищу.

Ребята замерли в расслабленных позах, склонив головы и зажмурившись от прямого света. Издали доносился ровный гул ветра, пробегавшего по древесным вершинам Долины Грез и отражавшегося от купола церквушки мелкими меднозвучащими завихрениями. Вверху, прямо в центре ослепительно синего неба кружили на разных высотах несколько коршунов, словно одна, на удивление синхронизированная подвижная и перестраивающаяся система. Один из них сделал пару сужающихся кругов и камнем рухнул вниз.

– На Прохоровых, – почти с артиллерийско-баллистической вымеренностью определил маленький Федя.

Прислушались. За дальностью расстояния не было слышно ни куриного переполоха, ни человеческих вскриков. Помолчали.

– Да, на Прохоровых, – после длительной паузы профессионально подтвердили двое-трое из развалившихся на пожелтелой траве возле сизого деревенского колодца.

– А вода после утопленников семь дней отравлена. Если у тебя есть какая маленькая ранка или в рот, в глаза там, в уши попадет – трупная болезнь будет. Вспухнешь весь и черными пятнами пойдешь. И огромные чирьи вылезут.

– Неее, это раки мертвецами питаются. Если укусят, вот тогда трупная болезнь. Нарывы будут. Потом лопнут, и гной с кровью потечет. Кожа вся насквозь растрескается. – Все оглянулись на Димку, рассматривая странную географию его мраморных прожилок. Потом украдкой сверху вниз оглядели себя. Облегченно отвернулись. Уже более открыто и озабоченно стали осматривать друг друга на предмет возможных ранок и порезов на спине и шее. Все оказалось в норме. Было, конечно, страшновато, но ничего иного, кроме купания, на ум не приходило.

Тут толстый неуклюжий, так сказать, «жир-трест-мясо-комбинат» на облегчение всех произнес:

– Какие утопленники! Под Володино по пояс. Не утонешь. Это под Васино с ручками.

– Утонуть можно и в тазу. Если голову долго держать. По пьяни, – опять смутил всех Димка.

– По пояс там. Какие утопленники? – поддержанный всеобщим утвердительным молчанием, продолжал свое «жир-трест-мясо-комбинат». – Там еврей, когда к Мартыновым приезжает, рыбу удит. Я видел. Нет там никаких утопленников.

– Да? – то ли вопросительно, то ли авторитетно и утвердительно произнес Васька, снова взглянув на Димку. Тот отвернул голову. – Пошли.

И побежали. Сначала медленно и нехотя. Потом азартно, подпрыгивая, с криками, сшибая на ходу головы высовывавшихся трав и мелких кустарников. Потом уже мчались как-то даже отчаянно и самозабвенно, едва переводя дыхание. За ними с трудом поспевал пыхтящий и задыхающийся «жир-трест-мясо-комбинат». Димка, тот и вовсе – медленно и вяло перебирая длинными тощими подогнутыми в коленях ногами в огромных постоянно сваливающихся сандалях, значительно отставая, семенил на значительном расстоянии от всех.

Ну, про пацанов хватит.

Ш-2

Какая-нибудь аналогичная небольшая вставка в середину того же самого повествования, могущая быть снова названной «ПАЦАНЫ»

– Тут, тетка говорила, – пробормотал мокрый и вздрагивающий всем своим тощим и почти насквозь просматриваемым телом Федька, – омут каждую неделю просыпается. Вода вертится, вертится и внутрь уходит. Всех с собой на дно утягивает. А потом и вовсе в землю. – Федька оглянулся на Димку. Тот стоял, отвернувшись, в стороне. – И кто-то воет. Потом из глубины всех заверченных вверх выбрасывает. На страшенную высоту. Прямо вот дотуда. – Он указал на тощую верхушку стоявшей в отдалении полуголой сосны.

Все лениво, но в то же самое время и настороженно переглянулись. Минутой позже и забыли.

– Спички есть? – строго спросил Васька.

– У меня, у меня есть, – засуетился Федя. – Щас, руки вытру. – Он торопливо стал обтирать мокрые руки о серые повылинявшие трусы и мятую майку.

– На. – Димка длинной пластичной рукой протянул Ваське коробок.

– Спасибо, – неожиданно ответил тот. Потом поправился: – Угу, – чиркнув спичку и сложив руки домиком, уткнувшись веснушчатой мордочкой, начал ритуальную процедуру прикуривания на ветру. Стоящие, щурясь на солнце, наблюдали. Наконец по щекам и носу, плотно уткнувшимся в домик сложенных рук, поплыл дымок. Все облегченно вздохнули. Васька достойно выпрямился с прикуренной папиросой. Федька, вытерши руки, радостно и услужливо протягивал полупустую пачку. Все, кроме Димки, торжественно взяли по одной и, прикладываясь к Васькиному огоньку, прикурили. Опустились на пожухлую траву и замерли. Кого могли напомнить застывшие в блаженстве на пологом речном берегу залитые солнечным светом послевоенные наголо стриженные слободские мальчуганы? Ну разве только таких же в любом уголке нашей неразнообразной Родины. Или же не таких. Даже совсем-совсем других. И не детишек вовсе. Троих-четырех молчаливых и сосредоточенных, с бронзовыми от горного загара спокойными лицами, но тоже бритых наголо, поблескивающих голыми лоснящимися черепами, взрослых человеческих особей мужского пола, расположившихся спиной к прямо испаряющейся в холодном голубоватом кипении невысокой ступе на альпийском склоне под прямыми лучами золотого, почти тибетского солнца, и спокойно глядящих прямо перед собой. Да, пожалуй, только их. И то не очень.

На противоположной стороне, то вздымаясь, то проваливаясь, в соответствии с неровностями прибрежных холмов, бежали кирпичные стены краснеющего монастыря. Бывшего. Ныне в пределах монастырских стен расположился простой санаторий какого-то незначительного ведомства. Значительные-то – Министерство обороны, КГБ, МВД, МПС, ВЦСПС, Совмин, ЦК КПСС, ВЛКСМ, Минобороны, Генштаб, Госплан, КГПК, Минэнерго, АН СССР и другие – все больше на югах да по целебным водам свои роскошные здравницы воздвигали. Райские такие постройки с башенками, куполами, мраморными холлами и лестницами, художественными росписями, картинами и хрустальными люстрами внутри. С многочисленным уважительным и сдержанным персоналом. А тут, в Звенигороде, располагалось нечто нехитрое. И народ соответствующий. Жены да дети-внуки мелких начальников маловлиятельных министерств и невнятных ведомств бродили вдоль прекрасных, чуть-чуть облезлых, но все еще ярко алеющих на фоне свежей листвы обступающего их орешника, монастырских стен.

– Как у людей только совести хватает? – низкорослая и плотная Людмила Васильевна остановилась перевести дыхание. – Все-таки здесь крутой спуск. Я обычно хожу в другую сторону. – Мелкие капельки пота покрыли ее веснушчатое лицо.

– Вы, Людмила Васильевна, носом дышите. Носом легче. Лилечка, куда ты побежала? – крикнула она вослед мелькающей вдали маленькой фигурке с разлетающимися в стороны тощими косичками. – Без нас не спускайтесь! Какая прелесть. – Она обвела чуть затуманенным от наслаждения взглядом действительно прекрасные, с некоторой, правда, ноткой грусти и щемительности, звенигородские окрестности.

– Сашок! Возьми Лилечку за руку. Да, да, прелесть, – подтвердила Людмила Васильевна. И снова детишкам: – Осторожно! Спуск!

Да куда там! Напрасно. Поздно. Они давно уже мелькали внизу на мелком, пушистом речном песке. Разом бросились в него нечувствительными тощими телами, еще не носившими грубых и отягощающих отпечатков пола. Лишь косички смешно перекручивались вослед катающейся по песку девчоночьей головке да наголо стриженная рыжая макушка Сашеньки прямо золотом вспыхивала под прямым ослепительным солнцем. Господи, каких только умилительных зверьков не напоминали они своим обожающим стареющим родителям. Или, скорее, бабушкам. Да – бабушкам. Ну, неважно. Дамы, одетые в яркие открытые сарафаны, со слезами умиления следили за кувырканьем в песке своих чад.

– Я и говорю, как только совести у людей хватает. Иван Петрович почти с инфарктом домой приходит. Он ведь, знаете, у меня фанатик своего дела. Я говорю: – Успокойся. Вон другие – трава не расти. Рыбалка, выпивка. На работе – разговорчики, анекдоты. – Нет, нет, – отвечает. – Я так не могу! – И глупо. – Глупо, не глупо, но не могу. У меня сердце за все болит. Я не могу видеть, как они халтурят и воруют! – действительно, не может. Он такой. Он ответственный и честный. И сердце у него болит не в фигуральном смысле. Все таблетки глотает. Нитроглицерин. Я говорю: – Доглотаешься, со своими, с позволения сказать, коллегами. Вы ведь знаете его. – Людмила Васильевна внимательно и почти требовательно взглянула на Ираиду Львовну. – И что он там ни делает, ни изобретает, все за подписью Липкина и Генделева выходит. Все, получается, они сделали и придумали! И премии квартальные и годовые они же получают. И заграницу, и по курортам они. И на всякие торжественные собрания в Дом союзов ходят надутые, как индюки. Мафия просто.

– Какая мафия? – попыталась не понять Ираида Львована. Невысокая Людмила Васильевна снизу с некоторым недоумением, если не подозрением, взглянула на нее. Потом перевела взгляд на реку. Прищурила глаза, пытаясь рассмотреть на противоположном берегу группу чужих, местных, опасных, хулиганистых ребятишек. Рассмотрела. Покачала головой.

– Вон, возраста наших Сашка и Лилечки, – сокрушенно пробормотала она себе под нос. – А уже курят. Безобразие. Никто за ними не следит. Да и родители у них такие же – пьянство, разврат, воровство. Откуда другим детям взяться-то? Наша русская дикость.

– Тетка говорила, – снова начал поощренный Федя, чуть поклацывая зубами, – когда холодный подходит к воде, то оттуда к нему всякая нежить начинает тянуться. А вода крутится. – Посмотрел на стоящего в отдалении Димку.

– Какой это холодный? – все глубоко, почти до обморока затягиваясь папиросами, уставились на Димку. Тот молчал.

– Кто остыл там от чего. Или просто от рождения холодные, – продолжал Федька. – Вот я, например, залезаю в воду и замерзаю. Но это только сейчас, ненадолго. Потом снова разогреваюсь. Иногда прямо как в кочегарке под одеялом горячий бываю. Потому что я теплый. Кровь у меня теплая.

– Я не мерзну, – произнес Васька.

– Потому что ты вон какой сильный, – с естественным уважением подтвердил Федя. – Кровь у тебя теплая. А у холодных, как у рыб.

– Да пошел ты врать! – встрял стоящий Ленька – ни старший, ни младший, но со своим отдельным мнением. Он, в отличие от остальных, имел немалый опыт самостоятельной жизни. То есть, попросту, сбегал из дома. И весьма регулярно. Иногда на целый месяц. Мать в его поисках бросалась по привычным местам – вокзал, рынок, озеро, где ошивались такие же, как он. Иногда уматывал и в Москву. Милиция отыскивала. Возвращала домой. Мать долго и истерично расспрашивала:

– Ну, чего тебе не хватает, зараза? Все в доме есть! – Он молчал. – Чего бежишь, как волк? Вот сдам в монастырь, и будут там тебя, гада, нещадно лупить, чтобы знал, как мать надо уважать, – в сердцах хлопала дверью и шла к скотине.

Что-то влекло его прочь из дома помимо собственной воли. То есть не помимо воли. Не то чтобы он не хотел, а неведомая сила тащила его упирающегося, маленькими цепкими ручонками судорожно цепляющегося за почерневший от неимоверного возраста дверной косяк. Нет. Просто как будто смытый и беспамятный уходил и жил в другой жизни. И сам не мог сказать, какая жизнь пригляднее. Ребята с опаской поглядывали на него после очередного возвращения. Он же как ни в чем не бывало приходил в их компанию.

Ленька, помнится, в прошлом году и самого Ваську почти поколотил, когда они стыкнулись из-за Ленькиной собаки, которая, кстати, лежала тут же, тяжело и часто дыша, свесив огромный розовый язык.

– Я ему накостылял, – заносчиво говорил Васька.

– Нет, это я ему, – опровергал Ленька с угрюмой убедительностью, заставлявшей верить именно ему. Никто не осмеливался выразить свое согласие открыто, но упорное всеобщее молчание служило определенным знаком его нравственной победы. В делах же ученых он и вовсе был авторитет. Ленькин старший брат работал слесарем-инструментальщиком на военном заводе в городке напротив, через речку. Там он и жил в небольшом домике с участком. При доме был сколочен из всяческого подсобного материала неказистый гараж, в котором располагались разнообразные инструменты, детали и запчасти, из коих должен был в результате, в идее, когда-нибудь возникнуть частный собственный автомобиль. В мастерскую допускался и Ленька. Обычно, пересекая по камешкам речку в узком и неглубоком месте, он навещал брата. В основном после посещения стадиона, куда вместе со всеми бегал на воскресные матчи местного обожаемого Спартака. В Спартаке играли городские и посадские кумиры. К примеру, Жека Васильев со страшным, смертельным ударом с левой ноги. Старожилы припоминали, как он с пенальти убил вратаря вражеской команды. Гола, правда, не забил. Но вратаря, взявшего насмерть (в буквальном смысле) его чудовищный удар, бездыханным унесли с поля. Старожилы помнят. Улыбаясь, покачивают седыми головами, исполненные гордости соучастников и сопричастников того великого события. Правда, скорее всего, это был другой Жека, великий Жека, отец Жеки нынешнего, или дальний его предок, тоже Жека. Нынешний Жека (тоже не менее великий) вполне еще в несолидном возрасте бегал, на радость болельщикам и нашим ребятишкам, по ярко-зеленому, не испорченному топотом многочисленных нынешних профессиональных корыстолюбивых спортсменов, праздничному газону городка. А тогда ихние ребята обещались страшно отомстить предыдущему Жеке. Но обошлось. Обошлось. Да и не виноват он был, по сути дела. Игра такая. Профессия такая. Такая жизнь. Это все в городе знали. Тут возражать или допытываться до истины не было смысла. Да и какая такая другая истина или правда могла обнаружиться?!

Ленька лично знал некоторых из футбольных героев, так как брат его тоже играл в команде, составленной в основном из рабочих единственного в городке завода. Брат же был вызываем одинокой матерью Леньки после возвращения того из очередного беспамятного побега. Молча входил в тесноватую и темноватую комнату Леньки. Оглядывался. Останавливал взгляд на сжавшемся, но неодолимом в своем странном и бесполезном упорстве младшем брате. Выдергивал из темно-серых обвисших брюк широкий ремень и молча стегал Леньку по чему попало. Ленька молчал. Брат тоже молчал. Оба молчали. Ленька сопел. Брат же еле слышно покрякивал вслед очередному редкому, но болезненному удару. Потом говорил:

– Понял? Мать уважать надо.

– Угу, – кивал Ленька, застегивая штаны. И так до следующего раза.

Так что ему было дозволено иметь свое мнение.

– Пошел ты врать.

– А вот и не вру, а вот и не вру, – зашелся от обиды Федя, почти прижимаясь к Ваське, принявшему Ленькин вызов.

– Почему это врет? Дай человеку договорить.

– Вот и не вру! Вот и не вру! Тетка рассказывала. Она тоже в городе работает. Работала. В одном цеху с Жекой. И с Толяном Смирновым. Вон, когда Колькина тетка Поля с молокофермы померла, так все холодные, когда помирают, а она вся разогрелась. Ее обливают, а вода на ней кипит прямо. Мужики воду ведрами таскали. Упарились. А однажды, когда живая была, прямо посреди молокофермы загорелась. Сама. Стояла, стояла и загорелась. Полфермы сгорело. И коров подохло – ужас. Ее судить хотели, а потом простили. Она же не виновата. Сама по себе загорелась. Потому что у нее энергии. – На слове «энергии» все не то чтобы уважительно, но как-то повнимательнее глянули на него и полностью поворотили к нему свои настороженные лица. – Вот. А как ее охладили, говорят, тайно куда-то в город увезли. Исследовали, из чего состоит. Потом сожгли в тамошнем криватории, чтобы никто не знал. И воду, которой поливали, куда-то увезли. Корову одну попоили, так ее прямо разорвало на части. Вот. А ты говоришь.

– Крематории, – поправил Димка.

– Чего?

– Не криваторий, а крематорий.

– А при чем здесь холодный человек? – не унимался Ленька.

– Когда он подходит к воде, – неожиданно вступил в разговор Димка, – все холодные частицы к нему тянутся. Своего чуют.

Никто не осмелился возразить.

– И что? – спросил, затягиваясь остатком изжеванной папиросы, Васька, прищурив левый глаз от разъедавшего дыма.

– А то, что вот ты, Васька, к воде подходишь: – снова начал Федя, но Васька остановил его рукой.

– Да, подходишь, – продолжил за него Димка, – и ничего. Все тихо. Потому что ты в принципе теплый.

– Ну, а ты подойдешь? – осторожно спросил Васька.

– Посмотреть надо, – как-то безразлично даже отвечал Димка.

– Да, да, – опять засуетился Федька. – Мы вот все своим теплом перекрываем. А если с одним: – и замолк под спокойным взглядом Димки.

– Ладно ты, мраморный, – поставил на место Васька слишком уж, на его взгляд, утвердившего значительность и серьезность своей персоны Димку. – Что вместе? – спросил он Федю.

– Вместе мы нейтрализуем, – выговорил Федя. – Тетка сказала. Когда много людей подходят, то ничего и не бывает. Это называется нейтрализуем. А когда отдельно – то все и происходит.

– Правда? – обратился Васька к Димке. Тот пожал плечами.

Прилегли на траву и закурили по новой. Белобрысые, подстриженные под машинку головы сияли под открытым солнцем. Ни облачка. Коршуны медлительно и разнообразно кружили на разных высотах. Их траверсы иногда пересекались. Тогда нижний перекрывал верхнего, на мгновение замирая и образуя с ним странное монстрообразное двухголовое сочетание. Потом расходились. На противоположной стороне реки привычно краснели стены знакомого монастыря. Совсем еще недавно он вызывал нестерпимое любопытство не только наших пацанов, но и всего окружающего населения. Он был закрыт. Секретный был. Изредка к нему подъезжали большие зеленые крытые машины с неведомым содержимым. Некоторые из местных работали там. Им строжайше запрещалось распространяться как о роде своей деятельности, так и обо всем, там происходившем. Ну, естественно, как и что утаишь среди людей от подобных людей же. Таки и не утаивалось. Говорили, там собраны психи со всей страны. Вроде бы хотят их на пользу стране приспособить, чтобы не жрали дармовые харчи. И вправду, с продовольствием были серьезные трудности. На всех не хватало. Народу-то вон сколько! И все есть хотят. Не напасешься. А тут еще бесполезных надо кормить. Так ведь психи – как их чему полезному обучишь? Приходилось лупить. А они от той нестерпимой боли свет из себя выпускали. Иногда это свечение было видно и со стороны. Даже с посада, где обитали наши пацаны. Все тогда оборачивали головы в сторону монастыря и замирали на мгновение. Свечение длилось не больше упомянутого мгновения. А то и меньше. Не всякий успевал и уловить. Может, привиделось. Примерещилось. Народ-то у нас падок на подобные фантазии и мороки.

Но работавшие свидетельствовали. Тайком, а свидетельствовали, что били там смертным боем. Страшно били. Да и всякий, начни его лупцевать, засветится как миленький. Чего же тут необычного и сверхъестественного? Светом тем хотели посад освещать. Но потом обнаружилось какое-то вредительство, и всех неведомо куда перевели. Электричество попросту протянули от высоковольтной линии, проходившей в километрах трех отсюда. И все забылось.

А теперь прямо напротив расположения наших наблюдателей, по крутому левому берегу бродили привычно-нелепые фигуры монастырских курортников. Взгляды мальчиков скользнули по ним и задержались на тощеньких детских фигурках.

– Я и говорю, отдохнул бы, вместо того чтобы работать на этих:

– Ну, он работает все-таки на предприятие. На государство. На Родину, – возразила Ираида Львовна. Довод из сильнейших. Возразить практически было нечего.

Ираида Львовна с трудом через голову стаскивала длиннющее и широченное розовое крепдешиновое платье. Под ним она оказалась в огромных темных трусах, облегавших ее крупный стан, и в таком же, почти бронированном, бюстгальтере. Она аккуратно сложила платье и разместила его на широченном грубом коричневатом банном полотенце, предусмотрительно захваченном из стен их монастырского обитания. Перебирая маленькими аккуратными ножками, почти комически контрастирующими с ее грузным и несообразным телом, она как-то даже подпрыгивала, ступая по желтому мелкому, прогретому полуденным жарким солнцем уже до степени раскаленной плиты речному песочку, расправляя на полотенце свои и детские одеяния. Людмила Васильевна проделала то же самое, оставшись в подобной же амуниции, только слегка голубоватой и подвыцветшей. Обе переводили дыхание после нелегкой процедуры. Огляделись. Поймали взглядом отбежавших детишек. Для порядка окликнули:

– Сашок!

– Лилечка!

– У него там, знаете, отгулов на всю оставшуюся жизнь накопилось. А все изобретения к ним идут. Вы же их знаете. Ваш Михаил Яковлевич с ними знаком. – Помолчала и добавила: – Дружбу водит.

– Михаил Яковлевич руководит отделом. И они тоже руководители отделов, – невольно начала оправдываться Ираида Львовна. Подруги лежали плашмя, чуть расплываясь мягкими податливыми телами на подстеленных тряпках, с трудом приподнимаясь на локтях и жмурясь на солнце.

– Я ничего против вашего Михаила Яковлевича не имею, – поспешила заверить Людмила Васильевна.

– У Михаила Яковлевича тоже несколько ведущих конструкторов. Но он никогда:

– Нет, нет, я не про него. Я про них. А Михаил Яковлевич, я всегда и всем говорю, человек приятный, интеллигентный. А эти – просто мафия. Там, надо заметить, русскому человеку и не пробиться. Вы сами, объективно констатируя, должны это подтвердить.

– Ну при чем тут русский, не русский, – досадливо возразила Ираида Львовна. – Вот директор Павлов Андрей Андреевич, что, тоже мафия?

– Он номенклатура ЦК, – корректно отвечала Людмила Васильевна. – Саша, Саша! – она развернулась всем корпусом к реке. – Я не разрешала в воду лазить. Ты перегрелся. Сейчас нельзя!

– Лилечка, детка, подойди, у тебя косичка расплелась, – поддержала ее Ираида Львовна.

– Все-таки какое безобразие, – продолжала Людмила Васильевна.

– Нет, нет, вы не совсем правы, – стойко держалась собеседница.

– Я не о том. Это ладно. Мне и так все давно известно, и вы меня не переубедите. Я про этих огольцов на той стороне реки, – и она кивнула в их сторону. – Курят, хулиганят. Убьют и не задумаются. К годам тринадцати уже спиваются. Хоть всех без разбору сажай. Как все-таки губят русский народ!

– Кто губит?

– Уж не знаю кто, но губит, – заключила она, явно зная, кто. Собеседница, как обычно, предпочла не понять.

Ребятишки лежали на высоком склоне. Их разморило.

– Брательник говорил, жара будет все лето до самой осени, – прервал молчание Ленька. – Все сгорит. Хлеб, картошка. Грибов совсем не будет. Орехов зато полно, – заключил он.

Все обратили взоры в сторону вздымающихся на взгорье противоположного берега реки стен старинного монастыря, которые до середины своей немалой высоты сплошь заросли орешником. Когда уже начинали желтеть листья, окрестные жители, включая и наших мальчишек, почти сталкиваясь лбами, подробно обирали кусты, ломая ветки и вытаптывая подлесок.

– И река обмелеет. Как ручеек станет, – мрачно добавил Ленька.

– Вот и увидим тогда омут, – сказал Васька.

– Да нет, нет, – испуганно всполошился Федя. – Тогда вся нечисть вглубь уйдет и вход за собой засыплет. Все песком затянется и не отыскать. Надо сейчас.

– Да? – все обернулись на Димку.

– В случае обмеления до следующей воды надо ждать, – сказал он и улегся плашмя на траву, отгороженный от прочих лежавшим между ними молчаливым и внимательным Ренатом.

– Тетка сказала, когда следующая вода придет, то еще сильнее все будет. А ты вот, Димка, – уж совсем обнаглел Федя, – попробуй один пойди.

– Заткнись, – зло сказал Ренат и даже приподнялся.

– Дай человеку договорить, – тоже приподнялся на локте Васька, профессиональным щелчком направляя окурок прямо на середину реки, где тот закрутился, завертелся и скрылся из глаз. Все внимательно проследили как сам полет, так и исчезновение окурка в этой странноватой водяной круговерти.

– Тетка говорит, когда кое-кто подходит к воде, она прямо вся кругами заходится. А из глубины руки высовываются. – Федя сам почувствовал, как холодеет. Голос его дрогнул. Среди ясного ослепительного дня всем стало не по себе. Окрест вроде бы даже и почернело.

– Какие руки?

– Женские. Четыре. Такие гладкие-гладкие. И чуть светятся.

– Проверим? – сказал Васька, оборачиваясь в сторону Димки, заглядывая в его лицо через лежащего перед ним Рената.

Что еще можно сказать? Да ничего.

Р-2

Маленький отрывок как раз перед самым концом

Долго стояли в окружении.

Шел третий день. Лошади устало перебирали закостеневшими ногами. Тяжелые рыцари наливались дополнительной, иногда просто непереносимой для бедных животных тяжестью во время краткого тревожного сна. Тяжестью, обретаемой уж и вовсе неведомо из какого запредельного ресурса. Видимо, был такой. И немалый. До конца неисчерпываемый. Снилось же всем практически одно и то же.

Посреди плоского и тусклого пространства какое-то непонятное строение, почти исчезающее на самом горизонте. Медленно, словно нехотя нарастающее по мере невероятно замедленного, почти неощущаемого приближения к нему. Оно как бы само разворачивалось при облете.

Просматриваемая во всех направлениях на многие километры сверху, с высоты их полета, присыпанная снегом плоскорастянутая поверхность. Они стремительно несутся над этими почти необитаемыми местами с редкими скоплениями деревянных сизоватых покосившихся человеческих жилищ. С виду не заселенных. Движение то невероятно замедлено, то, наоборот, стремительно, прямо дух захватывает. Прохладный воздух овевает со всех сторон, давая временное отдохновение от непереносимого жара, нависшего над холмом и его окрестностями. Прохлада странным образом соседствует с жаром, нисколько не умеряемым ею, по-прежнему почти испепеляющим изнутри. Подлетели. Замерли, зависнув ровно посередине высокого центрального строения монастыря (покрытого ли куполом или открытого в высокое белесое небо – не припомню. Хотя все остальное припоминается абсолютно точно и пространственно осмысленно.) Медленно, как тяжелые жерла огромных телескопов, переводят свое зрение с дальних просторов и поблескивающей серебристой поверхности неблизкого моря на происходящее внизу, прямо под ними. Поначалу в нижнем полумраке с трудом можно различать копошащихся в затененных нишах возле стен мелких человеческих тварей. Потом прямо под ними, как раз посередине помещения, в высветленном срединном пространстве обнаружились четыре фигуры. Сверху распознать их не представлялось почти никакой возможности. Две фигуры в неуверенности стоят чуть поодаль. Две другие расположились ровно по центру. Точно под зависшим над ними самоотдельным фокусом зрения. Один из пребывавших в центре распростерся вдоль земли и просматривается во всех подробностях и деталях. Наряд его нелеп и престранен. Прохладное зрение фиксирует все точно и бесстрастно. Ровный столб слабого света, вверху которого и завис наш центр наблюдения, другим своим расширенным концом упирается в этих двоих далеко внизу, освещая их с некой чрезвычайной преизбыточностью. Видно, как распростертый на полу все время подергивается и резко подскакивает.

И вдруг, в какой-то момент, не вполне уловленный верхними наблюдателями, распростертый на земле затих и сам стал чисто и как-то беспримесно светиться голубоватым мерцающим светом. Сначала еле заметно. Скорее угадываемо. Но свечение стремительно нарастало и в определенный момент, перейдя, определенный энергетический порог, вдруг ярко озарило собой все окрестности, отменяя прежнее слабое стояние бледного северного дневного освещения. От его волнового удара наблюдателей даже подбросило. Через какое-то мгновение они опять снизилась, однако не дотянув до точки своего предыдущего нижнего висения. Давление световой волны держало их достаточно высоко, почти на уровне купола, открытого, разверстого в самое небо. Лежащий медленно, словно выталкиваемый водой, принял вертикальное положение и застыл, повиснув чуть-чуть приподнятым над землей. Сияние, исходившее от него, индуцировало свечение и всех остальных обитателей этой обители. Они постепенно объявлялись в зоне видимости. Вернее, она сама, стремительно расширившись, охватила, захватила их. Сначала стал светиться соседний с первым, стоящий ровно по центру человек. Правда, его свечение имело красноватый оттенок. Затем абсолютно белым светом озарились двое, стоящие чуть в стороне. Они приблизились друг к другу, и их ореолы, совпав, образовали один немигающий светящийся столб. Следом медленно, словно с трудом разгораясь, овладевая неподатливыми и непонятливыми, свет охватил и всех прочих, разместившихся по стенам. Они стояли вытянувшиеся и затихшие. Стало видно все и во всех деталях. Слышалось ровное, ненарастающее и неубывающее мягкое звучание, постоянно оттекающее куда-то далеко на Запад, в непроглядываемые отсюда дали их предыдущего мучительного и неотступного стояния. Свет же висел, не мигая и не отвлекаясь ни на какие другие пространства. Все вокруг наполнилось цветением. Оно проявилось наподобие переводных картинок – медленно и необъяснимо. Объявилось и щебетание. Вроде бы детские голоса послышались. Словно промелькивание по краям окаймленной картинки многочисленных детских головок и лиц. Позвякивание колокольчиков. Даже легкий, напоминающий звучание соприкоснувшихся тонких фарфоровых чашечек, звук отдаленного церковного колокола. Так казалось. Плыли запахи и благоухания. Все застыло. Повисло. Повисело и погасло.

Рыцари просыпались. Жара по-прежнему обливала каждого как бы специальным отдельным золотом низко звучащего колокола. В ноздри забивалась пыль и отчаянные, металлически жужжащие мухи и насекомые. Вверху над всем этим за прошедшее время надстроилось еще несколько этажей сложно балансирующей системы взаимоперемещающихся внимательных черных птиц. А сколько других, неведомых, неясно-образуемых, высших, боковых и низших построений, неуследимых, не улавливаемых зрительным аппаратом усталых и невнимательных участников этого нескончаемого действа! Да и вообще, вряд ли могущих быть распознанными и идентифицированными неизощренным человеческим зрением. Все ждали.

Иван Петрович откинул забрало, стянул с пальцев тяжелую металлическую рукавицу и вытер с покрасневшего лба обильный пот. Коричневая рука моментально стала мокрой, как вынутая из медленной теплой воды, прогретой насквозь до самого дна местной истончавшей речки. Обмелевшей вплоть до укрытого от обыденного недостойного зрения некоего отверстия ровно посередине небыстрого течения. Оно, видимо, и порождало таинственные и губительные порой для наиболее безответственных местных жителей и глупой скотины круговороты, затягивающие в неведомые черные глубины. Сейчас провал был затянут песком речного дна. До следующей большой, высокой воды.

Иван Петрович отряхнул руку. Согнал тут же налипших на нее страстных мух и слепней. Рука под ними оказалась ярко и густо окровавленной. Она глянцево блистала под ослепительным солнцем. Иван Петрович натянул тяжелую перчатку и поправил забрало.

Долгое стояние под вертикальным солнцем, томительное ожидание, неопределенность не прибавляли людям ни сил, ни уверенности. Но и не ослабляли привычной профессионально-напряженной воли. Иван Петрович переглянулся с Семеоном. Тот понимал неопределенность этого стояния и в то же самое время неизбежность и невозможность чего-либо иного в подобной ситуации.

– Будем стоять, – буркнул себе под нос Иван Петрович. Несмотря на значительное расстояние, разделявшее двух всадников, Семеон расслышал.

Снова снилась далекая северная, прохладная, бесконечная, простертая во все стороны местность, ровно освещаемая сероватым небом, неожиданно озаряемая вспышками голубого света. Гасло. И снова. И снова.

В это время внутри холма произошло некое шевеление. Боковой склон его распух, словно оттуда пытался выйти кто-то и прорваться сквозь боковое окружение. Но нет, нет. Холм снова принял прежний ровный обтекаемый вид, правда, с огромным разрезом, щелью, открывшейся вдоль всего переднего склона, откуда изредка доносилось что-то вроде рыка и вырывались редкие отдельные всполохи огня.

– Все как-то по-идиотски. – Иван Петрович с трудом приподнял налившиеся неимоверной тяжестью веки: – Уже давно бы пора им и быть.

– Не спеши, Иван.

– Надо посылать в замок.

– Ты решил? – усомнился Семеон.

– Да, решил. – Он сделал знак рыцарю ближайшего окружения. Тот подскакал. Иван Петрович, наклонившись, что-то прошептал ему. Рыцарь развернулся и помчался вверх по пыльной дороге к замку. – Пусть возьмут мою белую лошадь, – говорил ему Иван Петрович. – Они знают. Проведут очищение. День простоим. Ну, давай. – И рыцарь ускакал. Иван Петрович наблюдал его медленное уменьшение по мере удаления.

Стояла безумная тишина, изредка прерываемая непонятным бульканьем и вздрагиванием холма. Не выдерживали уже и некоторые птицы, издавая гортанный захлебывающийся вскрик. На них взглядывали снизу. Они замолкали.

Придя в себя, оглядывались. Присмотревшись, обнаруживали вдали, там, за холмом, за холмами, на неопределимом отсюда расстоянии неожиданно вырисовавшуюся синеватую полоску гор, никогда прежде отсюда не просматриваемую. Замирали. Всматривались попристальней. Прихотливая линия вздымавшихся вершин и уступов была запечатлена бледным рисунком на фоне выцветшего от жары неба. Неожиданно луч солнца уперся в какую-то точку и разгорелся там искрящимся кристаллом, на мгновение обретшим неверные очертания не то чаши, не то удлиненного сосуда с неким, вроде бы красноватым наполнением. Правда, отсюда почти и неразличимым. Луч отошел, но чаша, вернее, кристалл продолжал искриться.

Видение медленно растворилось в пылающем мареве.

– Может, назвать по имени? – спросил Семеон, сам не очень-то и уверенный в действенности своего предложения.

– А ты знаешь нынешнее?

Оба обернулись и проследили, как уменьшившийся почти до размера черной точки рыцарь исчез в распахнувшихся воротах замка, тут же вослед за ним и затворившихся.

Пойдем дальше.

Щ

Какое-нибудь межуведомление между двумя какими-нибудь отрывками какого-либо повествования

Да, да, все время навещают какие-то фантомы. Неясные неразрешенные недовоплощенные упования. Неизжитые неразвоплощенные тревоги и сомнения.

Мне часто снится страшный-престрашный сон. Близится выпускной экзамен. Я с пугающей ясностью обнаруживаю, что не ходил в школу лет уже пять-шесть. И, естественно, ничего не знаю и не помню. Ну, просто ничего. Даже лиц и имен своих учителей и соучеников не могу себе представить. Судорожно пытаюсь отыскать выход из безнадежной ситуации. И в этом же самом сне с необыкновенной отчетливостью приходит спасительная идея. Я понимаю, что это – сон. Я давно уже отучился, и у меня есть аттестат зрелости. Зачем же второй? – спрашиваю я себя с неимоверным чувством облегчения и некоторой даже снисходительной улыбкой удивления по поводу своей глупой паники. Потом соображаю, что все-таки нет, не сон. Во всяком случае, не совсем сон. Снова смятение овладевает мной. И опять понимаю, что это сон. И снова облегченно вздыхаю. Уже и не припомню, на каком кругу возвращений все приключения счастливо для меня завершаются.

А вот, скажем, другое. Прочти другое.

– Ты знаешь, знаешь… – говорил он, не прерываясь.

Просто не мог остановиться. Она поглядывала исподлобья. Шли вдоль реки. Он шел ближе к воде, постоянно на нее оглядываясь. Она подальше, даже отступив на шаг от него. Он все время хватал ее за руку и притягивал к себе. Она слабо сопротивлялась, легко отворачиваясь и глядя в землю.

– Знаешь, – продолжал он возбужденно, – когда все это завершится, мы поедем к морю. На юг!

Она внимательно взглядывала, не произнося ни слова.

– На море, – продолжал он. Вдруг остановившись, посмотрел на нее и замолчал. – Что-то не так?

– Все так. Так, – отвечала она. Все действительно ведь было именно так.

– Ты была на Балтийском?

– Была.

– А на Черном море?

– Была. – Действительно, она была и там.

– Господи! Я все время забываю. Ну, конечно, конечно! – он притянул ее к себе. Она уперлась в него руками, легко отстраняясь. Под распахнутой рубашкой ее ладони коснулись его обнаженной груди. Он ощутил их жар. Вздрогнул и отпустил ее.

– Разогреваешься? – спросил озабоченно. Она отвела глаза. – Сколько времени прошло с прошлого раза?

– Восемь часов.

– Господи, уже восемь. Если в такой прогрессии пойдет, то осталось не больше недели.

Молча пошли дальше. Он снова начал:

– Знаешь, в малолетстве я был очень толстый. Ну, очень. Сейчас, конечно, тоже не то чтобы тростиночка. – Посмотрел вниз, оглядывая себя. Она проследила его взгляд и улыбнулась. Глянули друг на друга и рассмеялись. Ему стало немного легче. – У меня была знакомая. Девочка. Внучка нашей соседки. Мать у нее куда-то исчезла, и она со старой-престарой бабкой жила. Потом бабка померла, а девочку куда-то забрали. Я ее больше не видел. Но это потом.

– Я знаю, – тихо подтвердила она.

– И вот она приходит: Постой, а откуда ты знаешь?

– Знаю. – Они миновали мощно-плетеный еще дореволюционной конструкции чугунный железнодорожный мост с крупной, почти в голову пятилетнего ребенка, клепкой. Над ними с грохотом промчался тяжеленный, почти бесконечный состав. Она шла не останавливаясь, чуть-чуть обогнав его, остановившегося и инстинктивно поднявшего голову вверх. Он постоял и последовал за ней. Догнал. – Только их было две.

– Да? Странно. А вспоминаются как одна. Странно.

– Нет, две. Сестрички. Близнецы.

– Сестры? – протянул он неуверенно. – Это потом сестры.

– Другие. А эти приходили, забивались в угол возле печки и так пристально-пристально следили за тобой. Лишь черные глаза сверкали. Две пары мерцающих глазенок. Они были какого-то южного происхождения. И удивительно похожи. На одно лицо.

– Да, очень похожи. Потому и вспоминаются как одна. А откуда ты знаешь?

– Знаю. Только ты путаешь. Они были не соседские. Жили где-то очень далеко. И приходили редко. Всего раз или два. А соседский был Димка. Это он ведь с бабкой жил.

– Да, да, конечно. Я все время путаю. Господи, я все время забываю, – он в сердцах ударил кулаком по гранитному парапету.

– Перестань, – строго сказала она.

Замолчали. Он отвернулся к реке. Вода по мере разглядывания становилась тяжелее. Как бы наливалась тяжестью. И холодом.

– Ладно, ладно, – погладила она его по голове, и сквозь волосы кожей он снова почувствовал нестерпимый жар ее руки. Резко обернулся. Она сделала предупреждающий жест, поднеся палец к губам. Он остановился.

– Ты ко мне?

– Не могу, – с некоторым даже укором отвечала она.

– И где же ты пропадаешь?

– У меня дела. Свои. А что, нельзя? – насмешливо спросила она. – Я ведь невольно выманила за собой:

– Понятно. Я заманил тебя, а ты: То есть виноватый я, – несколько раздраженно проговорил он. – Извини. Но я должен снимать перегрев.

– Пока я еще могу сама. Кое-что мне надо довершить. И ничья это не вина, – отвечала она и стала стремительно удаляться. Он только успел поднять глаза, как обнаружил ее на значительном расстоянии. Она оборотилась к нему почти что почерневшим лицом.

– А-аааа. Машенька. – Иван Петрович перебирал какие-то немногочисленные бумаги. Нынешнее помещение вовсе не напоминало прежний солидный офис.

– Иван Петрович, – девушка медленно опустилась на стул.

Он бросил на нее быстрый взгляд. Почерневшие почти до локтя руки и лицо произвели впечатление. Он поморщился и снова склонился к столу. Не поднимая головы, произнес:

– Попривыкла? – Покопался в бумагах и продолжал: – И глядя в эти черные провалы, пустые без начала и конца: – Оторвал взгляд от стола. – Завершаю. Завершается. Ухожу.

– Иван Петрович, – умоляюще протянула девушка.

– Сама останавливаешь? – Она кивнула. – Понятно.

– Иван Петрович!

– Я уже сорок веков Иван Петрович.

– Иван Петрович, может быть, есть еще возможность все это отменить?

– Что ты хочешь, чтобы я тебе сказал? Что ты от меня ожидаешь? Все знаешь сама.

– Знаю.

– Вот и знаешь. Вот и хорошо. Георгия я отпустил. Почти отпустил. – Опять быстро посмотрел на девушку и снова опустил голову.

– Я его видела, – тихо отвечала Машенька, постепенно обретая спокойствие. Лицо ее несколько посветлело.

– Вот и хорошо. Вот и хорошо, – машинально повторял Иван Петрович, для виду перебирая все те же немногочисленные бумаги. Только раз быстро вскинул голову и несколько успокоился, заметив значительное посветление лица и рук девушки. – Одни мы остались, – усмехнулся. – И я вот завершаю. Через недельку помещение сдаю.

А где-то рядом совсем, совсем другое. Хотя и схожее. Даже почти такое же – невнятное, невразумительное, неухватываемое. Трудно улавливаемое даже на близком расстоянии. Бегущее нас. Необорачивающееся. Ускользающее. И дальше, дальше, покуда не исчезнет из зрения, скрываясь за мягкими, занесенными укрывчатым снегом покатыми холмами, проваливаясь вдруг в длиннющую извивающуюся ложбину под названием Долина Грез, – примерно так себе, наверное, представлял все это бухгалтер. И описывал соответствующими словами.

Тоненькие веточки деревьев и кустов, как легко порезанные пальцы, словно белейшими бинтами, обмотаны пушистыми ослепительно белыми бугорками вспухающего снега. Кое-где сквозь них проступают смутные и радостные капельки крови. Даже празднично как-то. На заметенных тропинках слабые неопределяемые следы не желающих оставлять по себе никакой конкретной памяти (так – дым! смутные воспоминания! ускользающие приметы! фантомы!) неведомых существ, вроде призрачных птиц и небольших скользящих зверьков. Крупные же твари, вроде тех же медведей и медведиц, стоят недвижимы, схороняясь за стволами больших черных деревьев, изредка выглядывая и мрачно поблескивая внимательными неморгающими каменноугольными глазами. Стоят месяцами, подстерегая неведомо кого, не могущие отойти ни на миг, поставленные здесь неведомо кем. Да и спросить некого. Так и стоят. Поблескивают глазами.

Редкий человек забредает в эти края. Тем более в такое нежилое время. Но и он, попади сюда, подивившись этой стихии укрытости и нераспознаваемости, тоже постарается обойтись без следов. Насколько возможно. Легко приподнятый той же самой неведомой силой, проплывая над снегом, заметит вдали слабые очертания каких-то монастыроподобных стен. Заметит – или ему померещилось? – некий всплеск голубоватого свечения. А может, это просто отблески и рефлексы распростертого во все стороны бесконечного снежного покрывала? И легко заскользит над поверхностью заснеженной тропы, повторяя все ее изгибы, пока не вылетит на мощный блестящий лед скованной Оки. И понесется, понесется вниз. Вплоть до Волги. И дальше – до впадения ее в нечто неведомое и даже незагадываемое. А там уж другие законы. Правила и уклад. Другой дух царит. Другие существа живут. Другие чудеса свершаются. Огонь! Раскаленный колеблющийся воздух. Все перегрето. И демоны. Демоны. Тоже перегретые.

Семеон входит в кабинет. Вид у него неважный. Неважный. Утомленный. Даже переутомленный. Словно после долгих часов непрестанной изнурительной пешей ходьбы или же безумной безостановочной скачки. Да так оно и есть. Глаза почти провалились. Под ними огромные фиолетовые прямо-таки канавы. Тяжело опускается на стул.

– Видишь? – обращается к Машеньке Иван Петрович, кивая в сторону изможденного Семеона. Потом снова обращается к нему: – Сколько простоите?

– Не знаю, не знаю, – ему тяжело даже выговаривать слова. – Люди выдержат, да лошади падают. Не знаю.

– Уже решили? – тревожно переспросил Иван Петрович и, не дождавшись ответа, опять обратился к девушке: – Сколько тебе еще надо?

– Ну откуда я знаю! – воскликнула она в ответ. – Это ведь не от меня зависит. Даже не от Рената. Много параметров. Пять уже скорректированы. Осталось два. Может, все еще можно отменить? Иван Петрович? – и так просительно взглядывает на него.

– Отменить? Это ты меня спрашиваешь? Ты себя спроси. – Девушка потупляет взгляд. Иван Петрович смягчается. – Два? Хорошо. А времени-то сколько? Эти два могут два года и длиться! – не дожидаясь Машенькиного ответа, снова обращается к Семеону. – Видишь, всего два.

– Два-три, – не то в отчаянии, не то насмешливо протянул Семеон. – А у Ивана Петровича уже ни одного не осталось. Вот так-то. А это точно?

– Точно? – переспросил Иван Петрович Машеньку.

– Ну что я могу ответить! – опять воскликнула она и даже всплеснула почти полностью посветлевшими руками.

– Точно, – говорит Иван Петрович Семеону. – Точно. Теперь иди. Терпите там.

– Уж и так терпим. – Семеон медленно поднялся и направился к двери. Остановился, словно хотел что-то добавить. Постоял не оборачиваясь. Передумав, отворил дверь и исчез. Иван Петрович выразительно посмотрел на Машеньку

– Да вижу, вижу, – отвечала она на его молчаливый упрек. И надолго замолчала. Иван Петрович снова принялся ворошить остатние бумаги в нижнем ящике. Выпрямился и выжидательно посмотрел на Машеньку. – Ой, как бы я хотела, чтобы все это происходило не здесь.

– Где же это? – заинтересованно оживился Иван Петрович.

– В Стамбуле, – она улыбнулась. – В султанских садах. Тихо. Спокойно. Никаких обязанностей. Ну, во всяком случае, подобного рода. – Она кивнула головой, словно указывая в сторону скопления этих самых неодолимых обязательств и проблем, и снова улыбнулась.

– Понятно, понятно. Возле гарема. Понятно. Тебе-то там можно, а нам нельзя. Давай держаться все-таки христианского ареала. Оно вернее будет.

– Тогда там же, но пораньше.

– А-ааа. Сразу за Софией? В садах. Да? Как раз возле Святой Ирины.

– Все помните.

– А как же? И это вот помнить буду.

И я бывал примерно в тех же местах. В соседних. Недалеко. Был свирепо разъедаем древними солями Мертвого, абсолютно мертвого моря. Все мои, не замечаемые до той поры, раны и порезы буквально вскипали от небывалой, прорезающей насквозь, яркой и мучительной боли. Как самоотдельные существа, врассыпную бросались бежать в различнейших направлениях. Но каждая с неизбежностью утыкалась в некую беседующую пару. Вернее, в одного из них – белого, спокойного и прохладного. И успокаивались. Усмирялись. С повинной возвращались к месту своей приписки. Месту временного подчинения мне на период своей коллективной жизни в заданных сложно строенных и агрегатных пределах. Возвращались назад вполне умиротворенные, смиренные, мной даже и не замечаемые.

Да не только море, все окрестности там мертвые. Я бродил среди сухих развалин строений и обиталищ Кумранской общины, ныне заселенных безумным количеством свирепых тарантулов и скорпионов. Блуждал, все время оглядываясь и опасаясь. А когда находил их, то взглядывал им прямо в глаза. Они стыдливо, с кривой усмешкой, не предвещавшей, впрочем, ничего хорошего, отворачивались, не выдерживая взгляда существа, прошедшего испытания Мертвым морем.

А то являлись в полный рост отвратительные, ужасные, разевающие суховатые мощные безумные челюсти, усеянные бесчисленным количеством, мириадами крючковатых шипообразных перекрещивающихся блестящих зубов с отдельной вишневого цвета темно-поблескивающей капелькой яда на каждом. Огромные толстые редкие волосины яростно, почти со скрежетанием, вырывались из нелепых сочленений костообразных членов, придавая им подобие уснащенных шевелящимися антеннами обитателей иных устрашающих миров. Один вид их был неминуемо гибелен для обычного антропоморфного существа.

Далее можно и не продолжать.

Ъ

Немалый отрывок из какого-либо достаточно длинного повествования

– Ахх-ха-ха! – восклицал Семен Николаевич, чуть приседая на немолодых уже, неверных и подрагивающих в коленках ногах. Ренат сидел мрачный и напряженный, прижавшись к прямой и жесткой спинке голого стула.

– А я-то думал, чем у вас тут у метафизиков таким-сяким занимаются! Что у вас эдакое неземное происходит? Оказывается, наша обычная российская, так сказать, метафизика прямого действия! Хе-хе! Выпиваем, значит, – бормотал он быстрым булькающим голосом, быстро оглядываясь в поисках компрометирующих следов потребления алкоголя. – Не обнаружил.

Ренат недовольно передернул плечами. Лицо его приняло презрительное, высокомерное и одновременно страдальческое выражение.

– Ладно, Семен. Хватит. Иди. У нас там не выключено, – прервал его тираду высокий и жесткий Николай.

Пожилой, в годах, Семен Николаевич без обиды, легко и неамбициозно воспринял этот почти приказ достаточно молодого коллеги. Очевидно, подобное было в порядке вещей. Подмигнул Ренату.

– Слушаюсь! – произнес он громко. – Ваше высокопревосходительство, гражданин научный начальник! – и достаточно мешковато, имитируя армейский поворот через левое плечо, покинул помещение, тихо прикрыв за собой дверь.

– А ведь он, Ренат, – Николай повернулся к Ренату, сделал паузу и завершил: – Отчасти прав. Даже по большей части. Ты никак не станешь ученым. Не знаю, большая ли заслуга стать им. Но просто это вещь вполне определенная и жесткая. И скучная. Уж прости, – медлительно и почти яростно выговаривал Николай.

Дверь снова отворилась. Показался тот же самый неугомонный Семен Николаевич. Он уже был в неопределенного цвета и покроя пальто, с раздувшимся, протертым до белизны, кожаным портфелем под мышкой. Банально серьезный и не обращающий никакого внимания на Рената.

– Николай, завтра в полвосьмого.

– Помню, помню. – Семен Николаевич исчез, неслышно притворив дверь. – Понимаешь, – снова обратился Николай к Ренату, – это разные, даже прямо противоположные способы мышления и апроприации реальности. Ну, насколько я понимаю. Насколько это принято у нас, в научном, так сказать, сообществе. Послушай себя – ты ведь сразу, прямо-таки с любого второго слова в чистую метафизику бросаешься. Понимаешь, ме-та-фи-зи-ку! – проскандировал он почти как стихи.

– Чего уж тут понимать? – нехотя отозвался Ренат. – Да ты сам не меньший метафизик. Все метафизики. Просто замаскированные, для собственной безопасности и безответственности. – Видимо, подобного рода разговор между ними был далеко не первый. Да и не второй. Так же как и набившие оскомину, приводимые Николаем мало что разъясняющие примеры, а Ренатом неубедительные возражения. Веяло рутиной и скукой. Конечно, конечно, если бы у Рената был под рукой кто-то другой, он не стал бы обращаться к Николаю.

– Да-ааа! – доносился из дальнего угла пустой лаборатории гулкий голос Николая. – Доисследовались – скорпионы, драконы! Это же Вальтер Скотт какой-то! У тебя докторская на носу, а ты сущий бред несешь. Черт-те что!

Ренат пережидал, выдерживая значительную паузу.

– Видишь ли, тут девушка: Не совсем простая, – невпопад начал он.

Из второй задней комнаты лаборатории было видно, как они стояли, опустив головы, почти не взглядывая друг на друга, прислонившись спинами к противоположным стенкам, выкрашенным в такой трудно определяемый и почти никак не обозначаемый зеленовато-голубоватый цвет. Николай высокий, худой, медлительный и черный. Напряженный, видимый со спины, Ренат.

– Все девушки непростые. Тебе сколько лет, Ренат? – назидательно отвечал Николай.

– Я не о том, не о том! – взвился Ренат. И замолчал. За спиной вроде бы послышался шорох. Наклонившись и просунув круглую коротко стриженную голову в дверной проем, он заглянул в соседнюю комнату.

– Мыши, там. Метафизические мыши. Тараканы. Монстры, – чересчур уж мрачно сострил Николай. Отчего такая мрачность?

Ренат смиренно смолчал.

– Ты что-нибудь слыхал о последнем решении папского собора? – неожиданно спросил он.

– Что, теперь этим будем заниматься? – Николай поморщился.

– Про Святого Георгия?

– Ну, слышал! Драконоборец. На иконах, – незаметно для себя Николай начал втягиваться в этот странный разговор. А и то – не втянешься?

– Собственно, его противостояние Дракону: – говорил Ренат, отвернувшись и глядя на светлеющее в глубине темной комнаты окно. Слабый вечерний свет выделял только выступающие углы тусклых предметов, поблескивающие металлические детали приборов и инструменты, а также матовые скулы, лоб и нос обоих неподвижных собеседников. – Оно, как ты выразился, вернее, какое и есть по сути, – событие метафизическое. Во всяком случае, могущее быть обозначенным как метафизическое. Инвариантное. Регулярно повторяющееся. Даже больше, имеющее ноуменально быть и в дочеловеческой, внечеловеческой истории. Вернее, до всякой истории. Хотя там один уровневый вариантный переход.

Из задней комнаты их голоса слышались лишенными всякой диалогической осмысленности. Просто последовательность с трудом идентифицируемых звуков, гудящих и перемешивающихся. Мария стояла, прижимаясь к стене у дверной притолоки, спиной ощущая Рената, прислонившегося к той же самой тонкой переборке с обратной стороны. Стена была такая тоненькая, что, казалось, они срослись, даже влипли спинами друг в друга. Мария опасалось, что ее жар вполне ощутим сквозь эту искусственную, почти муравьиную перегородку лабораторных помещений. Но Ренат сам был если не перегрет, то возбужден до такой степени, что вряд ли мог ощущать что-либо дополнительное, кроме напряжения и как бы внутренней преизбыточности своего собственного тела. Марии с трудом давались движения. Еле-еле удавалось отлепить, почти отрывать от стены то одну, то другую лопатку. В эти моменты Ренат все-таки что-то ощущал и поеживался под взглядом приятеля.

Мария взглядом вымеряла расстояние до письменного стола, стоящего у самого окна и освещенного спокойным ненавязчивым сумеречным светом. Чтобы достичь его, потребовалось бы пересечь открытое пространство дверного проема. Хоть свет и не был включен в обоих помещениях, любое движение в пространстве открытой двери было бы замечено.

– Господи, теперь это затянется, – досадливо прошептала Мария. Она с тоской посматривала на так медленно и неохотно темнеющее окно. Она не различала их слов. Но по интонации и долгим паузам понимала, что это надолго. А времени нет. – Нет времени, нет времени, – бормотала она в полутьме.

Критические затвердевания в кончиках пальцев рук и ног свидетельствовали, что промедление на два-три дня практически закрывало для нее возможность возвращения. Разноагрегатная разнесенность ее телесного состава создавала уже неодолимые препятствия для монопольно-одноразового преобразования.

– Так вот, о папском решении. Вернее, о решении папского собора. – Ренат внимательно вгляделся в трудноразличимое в сумерках лицо Николая и сделал зачем-то непомерно долгую паузу, словно засомневавшись, посвящать ли его в дальнейшие подробности случившегося и того, что еще только должно произойти. – Георгий деканонизирован. То есть его лишили святого сана. В обыденном смысле для нас с тобой практически это ничего не значит. Просто верующие лишились одного из своих наиболее почитаемых святых. Хотя, кто может лишить их этого. Вон, всяких там леших, оборотней и прочих сколько раз обличали, отменяли, оповещали об их полнейшей выдуманности. Фантомы коммунального сознания! Ничего, живут. Хотя в нашем случае феномен ретронегации помощнее. И соответственно поопаснее. То есть буквально и катастрофически опасен. Но об этом позже, – поспешил прервать себя Ренат. – Хотя для нас, для наших-то, всякого рода подобные западные решения не указ. Даже больше – повод для пущего впадения в пущую амбицию. Только если все это оканчивается реальным, вполне ощутимым в жизни и в повседневной практике результатом – тогда уже не возразишь. А и то возразишь. Помнишь, у Боккаччо в «Декамероне»? – Николай ничем не подтвердил своей начитанности. – В одном рассказе повествуется о разбойнике, скрывающемся от толпы и забирающемся к отшельнику. Ну, естественно, убивает, переряжается в его одежды и живет в его келье. Народ ни про что подобное не ведает и продолжает поклоняться разбойнику как святому. Когда же он умирает, понимаешь, на могиле его начинают происходить чудеса. А? – сделал длинную паузу и продолжал. – На феноменальном уровне может ничего, собственно, и не произойти. До поры до времени. А времена-то как раз и завершаются. жестко и почему-то очень громко, словно отчитывал кого, произносил Ренат.

Под этот шум Мария в соседней комнате смогла легко отделиться от стены и присесть на корточки. Она старалась прислушиваться к разговору, пытаясь определить степень его возможной продолжительности. Она напрягалась. Но нет, ничего разобрать не удалось.

– Но для нас важно другое. Я говорю о ноуменальном уровне. Благодаря деканонизации его как бы изъяли не только из человеческой истории, но и если не с метафизического уровня, то из праистории. То есть дезавуировали сам акт драконоборства.

– А разве они могут?

– В том-то и дело, что решения папского собора обладают реальной, правда, однонаправленной реино-конструирующей силой. Да-да, не смейся, реальной, вычислимой в объективных не только энергетических единицах, но и в темпоральных счетах объективации. Папы идут по прямой линии рукоположения от Петра, который был наделен энергией, правом и возможностью метаисторических поступков и установлений. А наши что – все в истории. Вне прямого посвятительного акта.

– А что значит – деканонизировали. Как такое вот посмертное лишение званий и наград и вынос из мавзолея за преступление перед народом?

– Ну, что-то вроде, – нехотя, поморщившись такой грубой аналогии, согласился Ренат. Хотя не мог не оценить определенную ее убедительность. – Что же это там шумит? – опять раздраженно просунул голову в дверной проем. Повертел ею, оглядывая заднюю комнату. Ничего не обнаружил. Нервно передернул лопатками, словно их острые выступающие края по самой жесткой своей кромке были обжигаемы нестерпимым жаром. Мария, заслышав его движения, моментально прижалась к стене с обратной стороны. Ренат успокоился.

– Но если он деканонизирован, то, значит, он как бы и не существовал. А что – пустота? Какая? Пустота отсутствия, или пустота изъятого присутствия?

– Вот, вот! – возбужденно заговорил Ренат, периодически отрываясь от стенки и снова обрушиваясь на нее всем своим плотным звериным мясом так, что за тонкой содрогаемой перегородкой Мария чуть не отлетала в сторону. Но для нее это было как бы даже спасением, так как за грохотом ударов и в ажиотаже разговора не различались шорохи и звуки ее легких перемещений. – Ты понял! Понял! Я же знал! Поэтому к тебе и обратился. Ну что, мне обнять тебя, что ли?

– Прямо как наш этот: – усмехнулся Николай, изобразив телом некие жеманные женственные телодвижения. – Твой дружок.

– Не буду, – попытался взъерошить свою коротко стриженную голову Ренат. – В том-то и дело, что его отмена не есть отмена события. Не есть полная отмена. Но оно, событие, в результате этого изъятия как бы пустое. Не место пустое, а событие. Это сложно, сложно. И для меня не до конца понятно. Пусть это вами и квалифицируется как ненаучное. Ущербное.

– Кем это «вами»? – почти обиделся Николай.

– Ты же сам сказал: «У нас в научном мире». В смысле, что в отличие от вас у меня, в моем ненаучном мире: В общем, все давно уже перешло границы догадок и предположений! Это уже здесь. – Ренат пробежал пальцами по воздуху, изображая многочисленность всего этого, как бы буквально кишащего, населяющего, заполонившего окружающее их пространство. – И она здесь: Да ты ее знаешь. Машенька. – Николай быстро взглянул на него, но ничего не сказал. – И положение просто катастрофическое! – Ренат опять впился в многострадальную коротко стриженную шевелюру. В таком вот полускособоченном виде он раскачивался из стороны в сторону, прижатый, как приклеенный к стене. Остановился. Разжал руки и выпрямился, повернувшись к синеватому окну.

Мария вспомнила рассказ Рената, как он однажды дрался с Мартой. Да, именно дрался. Вернее, сражался.

Со стороны все происходившее выглядело просто ужасающим. Невероятным и отталкивающим.

Но он сразу понял. Марта вряд ли осознавала суть происходящего между ними. Во всяком случае, ничем не оправданную интенсивность, почти ярость, овладевшую внезапно обоими. Просто вовлеклась в этот несколько насильственный и неестественный род некоего воинственно-ритуализированного танца. Она размахивала руками, в одной из которых оказался огромный кухонный нож. Марта вряд ли могла объяснить, каким образом и зачем он оказался там. А если бы попыталась, то поведала бы совсем иные причины и намерения, чем те, которыми руководствовалась в своих странных, непредсказуемых, почти магических действиях. Она наносила регулярной елочкой частые мелкие, почти неощущаемые порезы на его руках, лице и следом по всему телу. Делала это на удивление точно и изящно, нигде не прорезая кожу Рената глубже чем на полмиллиметра. Точно, строго, изящно и неумолимо. Вскоре весь он был покрыт густой сеткой перекрещивающихся неглубоких красных порезов. Лицо Марты, искаженное жестокой гримасой, приобрело черты застылости и завершенности ритуальной маски. Хотя, судя по чудовищно дикой выразительности ее лица и размашистости экспрессивных жестов, порезы на теле Рената должны были бы быть столь же убийственной интенсивности и глубины. Кровь должна была бы переливаться через края его вспоротых сосудов, заливая все окрест яркой, распластанной на ширину немалой площади Мартиной комнаты, поблескивающей пленкой. Но нет. Нет. Этого как раз и не было.

Ренат катался по полу, громко визжа. Но неслышно. Для посторонних неслышно. Сам же себя он слышал в неистовой, почти оглушающей громкости. Прямо как в плотно прижатых к ушам наушниках плейера, включенного на полную мощность. Он вскакивал, вздымал легко, как-то даже изящно, огромные окровавленные руки. Вспрыгивал на потолок. Укреплялся на нем. Присасывался всем телом, обращаясь лицом вниз, откуда она бросалась ему на спину, вцеплялась в шею и скользила ножом по напряженной, стальной, непроминаемой и непробиваемой спине. Вместе с диким неслышным грохотом рушились на пол и закатывались под кровать. Выкатывались с другой стороны, мягко и упруго ударяясь о стенку. Как мячики отскакивали. Разлетались в разные стороны. Стукались о противоположные стены и в стремительном движении снова сплетались на полу посередине комнаты. Картина дикая. Жуткая! Невероятная! Отвратительная и захватывающая. Ренат зубами вцеплялся в ее грудь, не раня, не разрывая, но словно перебирая по сантиметру, по клеточке. Она прижимала его левой рукою к себе, по-прежнему нанося ножом легкокровавые пометки на плечах и шее. Они потихонечку изнемогали. Окончательно изнемогли. Откинулись на спины. Легли рядышком параллельно ногами к окну. Тяжело дышали. Просочившийся с улицы некий сумеречный фантом молча проходил между ними. Неподвижно вставал рядом, в ногах. Наклонялся и легко растаскивал в стороны. Повисал невысоко и словно нашептывал:

– Не время! Еще потрудитесь.

– Что? – одними губами произносил Ренат.

И они начинали сызнова. Она находила его повсюду – то прилепившимся к стене. То в верхнем углу закопченной и запыленной комнаты. То у двери, почти просунувшимся в щель у самого пола. То уже полностью протиснувшегося в круглое зарешеченное вентиляционное отверстие под потолком на кухне. Они метались по огромной и сложностроенной квартире. Все вокруг было усеяно бесчисленным множеством бисерных капелек крови, чуть-чуть перекатывавшихся из стороны в сторону, как мелкие ртутные шарики, и не сливавшихся в одно кровяное пятно. Марта на лету слизывала их, утирала рот тыльной стороной левой руки, уже покрытой многочисленными кровяными разводами. Фантом, изредка проявляясь то здесь, то там в пространстве квартиры, поправлял в ее правой руке почти уже вываливающийся от усталости нож. Она с новой яростью обрушивалась на Рената, запутавшегося в сушившихся посреди ванной комнаты простынях, совсем уже терявшего свободу движений и маневра. Потом они окончательно сваливались в кровати и забывались. Такими обнаружили себя под утро.

Вид обоих был ужасен.

– Ренат, что с тобой? – спросила Марта, приподнимаясь на локте, отдергивая одеяло и рассматривая тело Рената. Лицо ее выражало неподдельный ужас.

Ренат в неописуемом удивлении рассматривал ее тело, по которому, будто в неком экстатическом акте, художником-бодиартистом широкими экспрессивными мазками были размазаны кровяные узоры. Трогал ее грудь, живот, ноги. Послюнявив пальцы, пытался оттереть засохшую узорчатую кровь. Пришел в невероятное возбуждение и откуда-то сверху рухнул на нее. После дикого совокупления изнеможенный отвалился набок.

– Что с тобой? – снова повторила Марта, нисколько не обращая внимания на странность собственного состояния.

Ренат опять принялся рассматривать кровавые разводы на ее теле, пытаясь на этот раз слизать их языком. Приблизившись к ее паху, опять впал в неистовство. И опять после совокупления застыл, тяжело дыша.

Она все повторяла:

– Ренат, что с тобой? Что это с тобой?

Только тут он заметил на себе многочисленные порезы. Провел рукой по выпуклым засохшим рубцам на груди и вдоль ног. Поднял руки, пытаясь заглянуть себе за спину. Удивился, покачивая головой. Действительно, было чему удивиться. И ни малейшего воспоминания. Ни малейшей идеи по поводу их возникновения. Провел рукой по ее телу, ощущая разницу между сухим слоем размазанной крови и мелкими выпуклыми своими рубцами. И снова впал в возбуждение. Закончив, откатился вбок.

Потом каким-то странным образом через недолгое время, буквально в тот же день, вспомнил, что приключилось с ними. Все подробности всплыли в памяти в виде некоего длинного волокнообразного объемного изображения в красках. Оно было даже больше, чем простое отображение недавнего события. Оно несло в себе и объяснение причин и некое смутное проглядываемое продолжение. Он понял. Почти понял.

Ренат рассказывал Марии без тени смущения или неудобства, вовсе не акцентируя внимание на эротических подробностях происходившего. Просто излагал пережитый опыт.

– Да, да, так и было, – повторял он почти после каждого второго слова.

– Я знаю, – отвечала Мария.

– Знаешь? Ну да! – вспоминал он. – Конечно же ты все знаешь. А зачем я тогда рассказываю? – с некой досадой произносил он.

– Потому что твой рассказ есть твой рассказ. Он не равен моему знанию. И соответственно мое знание не равно твоему рассказу.

– Понятно, – успокаивался Ренат. Ему, действительно, стало понятно. Многое понятно.

Николай слушал, повернувшись к нему спиной, подойдя к просторному окну, вглядываясь в него и приговаривая:

– Метафизика! Все это метафизика. – Резко обернулся на Рената. На фоне окна вырисовывалась его длинная фигура с круглой головой и двумя круглыми же ушками по бокам. – А они просчитали все уровни?

– Не знаю. Не думаю. У них какие-то свои узкие процедурные проблемы канонизации. Какие-то неправильности обнаружили. Или кто-то поспособствовал их обнаружению. Ты же знаешь, как во всех этих бюрократических системах случается подобное. Хотя, конечно, не без интуиции и своей методики проникновения на все уровни. Что-то свое. Нам этого не понять, да и нисколько не в подмогу. – Ренат зябко обнял себя за плечи. Подошел к выключателю и зажег свет. Расстегнутые рукава рубашки скользнули чуть вниз к локтям, обнажив внутренние поверхности рук, испещренные мелкими порезами. Николай бросил быстрый оценивающий взгляд:

– Ты что, на этом сидишь? Оттого такой воспаленный?

– Почему? – удивился Ренат, не поняв его умозаключения. Но, проследив взгляд Николая, понимающе усмехнулся. – Просто перевозбужденный. От природы такой. Видишь все нынешние разговоры о виртуальности – пустые, поскольку не имеют в виду преодоления телесной составляющей. А она может быть представлена как картография пунктов, проявляющихся в феноменах так называемых фантомных болей. В этом смысле ее можно назвать картографией фантомных болей. Нужна точная телесная картография. Потом нужно привязать к временной координате и следом транспонировать в многомерный континуум. Но ведь снятие картографии пока возможно только на себе и только таким вот грубым архаическим образом и способом. – Ренат, поморщившись, с некой даже сокрушенностью оглядел свои испещренные порезами руки. Закатал рукава, обнажил плечи. Расстегнул для наглядности рубашку. – Пока. В будущем это покажется дикостью, варварством каким-то. Ну, и еще это, – он указал на отдельные черные пятна.

– Да уж видели, – отозвался Николай

После той ночи с Мартой, выйдя на улицу, он почувствовал непонятную, неодолеваемую легкость. Словно какая-то большая часть веса была с него снята. Вернее, словно нечто ренатоподобное разделяло с ним участь несения земной тяжести тела. Стремительно, почти не замечая, промчавшись от Тверского бульвара до Парка культуры, обнаружил себя облокотившимся о гранитный парапет Москвы-реки. Рядом с собой почти вплотную заметил покачивающееся фантомное отображение. Пригляделся к голому подобию себя. Его куски, прозрачные лоскуты поверхности были прилажены к неровно выступающим и достаточно неорганизованно расположенным выпуклым швам. И тут в него вплыло то самое воспоминание и понимание всего произошедшего ночью. Этот слепок, топологически маломощно исполненный посредством грубого ножа в руке Марты, картография его тела, выведенная за пределы его самого и абсорбированная в некую пространственную структуру, висел весьма неполноценным его двойником. Мало того что неполноценным, но и практически самовольным, неуправляемым. И исчезло. Раз – и исчезло. Ренат смотрел на спокойную воду. Поднял глаза на противоположный дом с одним светящимся окном в подступающих уже сумерках.

– Мужик, все в порядке? – сзади кто-то положил руку на его плечо.

– Александр Константинович! – воскликнул было Ренат, если бы не знал, что того давно уже нет на свете. Да и обращение «мужик» явно было не в его стиле.

– Нормально, – ответил Ренат на вопрос, вроде бы не требовавший подтверждения.

– И чего стоишь? – поинтересовался лже-Александр Константинович.

– Стою, – пожал Ренат плечами, постепенно приходя в себя после некоего туманного состояния.

– А то пойдем? – лже-Александр Константинович придвинулся ближе и приобнял Рената. Рука у него была удивительно теплая. Она как бы несильно и вопросительно сжимала плечо Рената.

– Зачем? – удивился Ренат.

– А и действительно, зачем? – тоже удивился тот, повернулся и направился к дальнему выходу из парка. Ренат даже не проводил его взглядом.

Почти стемнело. Заоконный синеватый сумрак приковал внимание обоих смолкнувших собеседников, стоявших рядом у окна, касаясь плечами друг к другу.

Мария, стремительно и бесшумно обогнув световое пятно, падавшее из соседнего помещения, в глубине дальней комнаты проскользнула к столу с бумагами. Заоконное свечение многочисленных фонарей и рекламы позволило ей разобрать цифры, столбцы и Ренатовы каракули на разбросанных листах.

– Что же там шуршит? – вздрогнул Николай. Отвлекся от окна, подошел и заглянул в дверной проем. Мария стремительно присела за столом и затаилась. – А скажи, – обернулся он на Рената, так и оставшегося стоять у окна спиной к Николаю, – какая тебе разница? Ну, деканонизировали. Ну, пустое место. Мало ли таких пузырей блуждает по векам и среди нас.

– Дело не в событии. Дело в ней, – вернулся к месту своего предыдущего стояния Ренат, – в Машеньке. Дело в Ней и в драконе. В его неотменяемости. Этого они не просчитали.

– А что же такое тогда Она?

– Ну, по-разному называлась и называется. А так-то, конечно, Машенька. – Снова прислушался к соседнему помещению. – В сущности, ее как раз и нет отдельно от него. Они вместе. То есть вообще-то существует только она. Но на той стадии, с которой все для нас начинается, существуют оба. Первоначально это как бы единая сущность, впоследствии распавшаяся на две. Не в человеческом понимании времени последования и предшествия, а в твоем любимом метафизическом. – Николай хмыкнул. – Естественно, для нас, в нашей экспликации это предстает как предшествие в логическом последовании. Но нам сейчас важно не то, единое предшествующее, не даже уже они двое, а нынешняя она. Всегда наличествовала интуиция ее присутствия. Естественно, со всякими там идеологическими и чисто антропологическими наворотами. Но всегда были явлены некоторые существенные черты ее субстанциональности.

– Постой, Ренат. Ты про Машеньку или про что-то там такое невнятное? – опять озаботился Николай. – Снова какая-то литературщина – Соловьев, Блок. Вечная Женственность, Премирная Жена, Одеяние Священного Брака – всего этого мы по молодости поначитались. – Несколько сбавил тон. – Ты прямо как моя соседка по коммунальной квартире по телефону своей подружке: «Нервная система в мозг поднялась». Не будем же мы с тобой про нервную систему, в мозг поднявшуюся, рассуждать. Или вызвали к ее внучке врача. Спрашиваю: – Что с девочкой? – Да, – отвечает, – педиатрия какая-то. Понимаешь, педиатрия!

– Что ты мне про свою бабку?!

– Да она не моя. Моя-то с материнской стороны исключительной интеллигентности и образованности женщина. В юности была связана с разными там декадентами. Потом в Ташкент с родителями перебралась. В Петербурге к Гумилеву на мастер-классы хаживала. Со всякими там мистиками до конца дней общалась. Боже мой, каких только у нас в доме не перебывало! Рассказывала, как-то раз прямо перед войной к ней приходит некий, еще с петербуржских времен знакомый по общим там кружкам и всякого рода таинственным ложам. Напомаженный, с коком, по дикой давней дореволюционной моде. Приходит с неким юнцом. Его бабка в первый раз видела. А сам-то хорошо знаком был. Из их круга. Всех почти к тому времени уже посажали да постреляли. Не с кем и пообщаться. Он к бабке и зачастил. А разговоры все у них эзотерические. Про запредельное. Бабка сама неслаба в этих делах. Тоже ведь видения имела. С духами беседовала. Между прочим, со своим мужем, то есть с дедом моим, так и поженилась. Он на Первую мировую ушел. Месяц ничего не было от него. И вот однажды, бабка говорит, лежит она у себя в спальне. Вечер какой-то необыкновенно тихий. И вдруг прямо на стене образуется светлое такое пятнышко. Разрастается, разрастается до размера овальной рамочки – формата тогдашней обычной студийной фотографии. Висит, значит, этот световой овал на стене, а в нем ее жених, мой дед. Такой маленький, но вырисован до мельчайших подробностей. До малого волосика прямо. И говорит:

– Давай поженимся.

– Даже и не знаю, – отвечает бабка, но мысленно. Сама же звука не произносит. И он тоже, естественно. Все это как бы в виде готовых мыслей посылается. Без малого слова вслух.

– Тогда мне нету смысла и возвращаться. – И начал слабеть. А что значит – «нет смысла возвращаться»? Погибнет то есть. У бабки прямо дрожь по всему телу:

– Нет! – говорит. – Как хочешь, пусть и будет.

– Это не я хочу, – отвечает он так странно.

– А кто же? – поди разбери. Хотя, конечно, тогда все были помешаны на разного рода запредельных сущностях, посланниках, свидетелях. Не знаю, спросила ли бабка потом, что он конкретно имел в виду. Да он и сам вряд ли вспомнил бы. Ведь это не его видение было, а ее.

– Хорошо, – согласилась бабка.

– Ладно, – говорит. – Только сейчас не могу. – Бабка смотрит, а он весь перевязанный. Поначалу и не приметила. Непонятно, что за ранение такое тотальное. Весь буквально бинтами обмотан.

– Бинтами? Весь? – оживился Ренат.

– Ну да. Ни лица не видно, ни рук. Все тело покрыто. Как мумия запеленутая. Только голос узнала. Хотя и голоса тоже никакого не было.

– Так это же та самая корпокартография. Точно. И явление его фантомного образования, и беседа. Точно.

– А возвращаясь к напомаженному, – не стал возражать Николай, – юнец тот какой-то совершенно необыкновенной, неземной прелести был. Бабка прямо вздрогнула. А старикашечка весь трясется и беспрестанно указывает на него.

– А у старика, – перебил Ренат, – тика, случайно, не было? Такого вот! – Ренат резко вздернул подбородок к левому плечу, высунул язык и подмигнул. Николай рассмеялся.

– Не знаю. Вроде бы, если припомнить бабкин рассказ поподробнее, то, действительно, выходит, что он подергивал. Так ведь неимоверно старый уже. Хотя из общего старческого подрагивания и можно выделить некий отдельный феномен вот такого, как ты показал, поднятия подбородка к левому плечу. – Николай ловко и смешно сымитировал Рената. Оба рассмеялись. – Вроде было. А он говорит бабке, указывая на мальчика: – Посмотри, красота какая! – Да, – шепчет бабка. – Мальчик-то смуглый, а в полутьме прихожей прямо светится. В комнату почему-то не проходят. Стоят как заледеневшие, по такой жаре-то. – Пройдем. Я чайку согрею. – А сама чувствует, что их не сдвинуть с места. – Нет, нет, не надо. Лучше здесь. – Напомаженный чуть вытягивает шею и подозрительно взглядывает в сторону комнаты. – У тебя никого нет? – А кому быть-то? – Уж не знаю. – Одна я. На кухне весь день. – Бабка отирает чуть влажные руки о подол широкой юбки. – Вот, картошечки сварила. А то поедите? Голодные, небось. Чайку поставлю. – Нет, нет, – быстро отнекивается, хотя в другое время и был не прочь воспользоваться гостеприимством. Голодно ведь, да и никакого заработка, естественно, по тем временам и обстоятельствам. Но нет, не проходит. Мальчик тоже молчит. Впрочем, он молчал во все время разговора. – Это, это: – быстро проговаривает напомаженный, – скажу только тебе одной. – А при том вдруг почему-то подсмеиваться начал и даже как-то подпрыгивает. Вот так. – На этих словах Николай сам заскакал эдаким петухом, задирая голову к потолку. – Бабка изобразила. Ну, конечно, не так высоко подпрыгивала. Старая все-таки. – Николай широко улыбался. – А с лица его прямо штукатурка сыпется. – И опять рассмеялся.

– А мальчика как звали?

– Не знаю. Бабка не говорила.

– Вот, послушай. В детстве, помню, как-то меня деревенские приятели заманили вечером к речке. А сами спрятались в соседнем сарае. Там был один мой друг. Почти родственник. Димка. Он был моим как бы охранителем. Так они, ребятишки, почуяли. Поняли. Тоже не дураки. Они меня обманули и без него заманили к речке.

– А про старичка не хочешь дослушать? – весьма непривычно для его всегдашней спокойной манеры перебил Николай. – Так вот, он подергивается весь, подпрыгивает и говорит бабке: – Смотри, Вероника. – Бабку мою звали Вероникой. Вероника Аксентьевна. У нас все по женской линии Вероники. И бабка, и мать, и сестра.

– Постой, а у тебя нет брата или там родственника по имени Александр? – стремительно прервал уже его Ренат. – Ты ведь из Ташкента? Я с ним в Литинституте учился. Такой маленький, сжатый, перегретый весь. В очечках.

– Есть. Сашка. Вернее, был. Действительно, на литератора тут в Москве учился. Двоюродный брат.

– Почему был? – Ренат отметил про себя, что братья, а совсем непохожи. Сестры же практически всегда похожи друг на друга.

– Да он, когда из Москвы в Ташкент вернулся, совсем спятил по этой самой их семейной мистической линии. Ушел в горы. У него еще Зинаида, родственница со стороны отца, была. Тоже ташкентская. Потом в Москву перебралась. Затем опять вернулась в Ташкент. К Индии поближе. При определенных стояниях звезд, говорили, прямо чувствуют дыхание оттуда. Кто их знает, может, чувствовали. Они все по Шамбале бредили. Ну, и ушли с Александром. Говорят, туда и перебрались. Уж не знаю. – Николай помолчал. Посмотрел в окно. Потом снова обернулся к Ренату: – Так вот, старикашка и говорит моей бабке: – Смотри, Вероника, перед тобой Вечная Женственность. Но в своем, так сказать, полусвязанном виде. – Бабка ничего не поняла, только хихикнула. Действительно смешно – этот весь напомаженный и парнишка в виде Вечной Женственности. А старикашечка-то вскорости и помер. Он был очень известный в свое время философ-литератор. А я по научной линии пошел. По отцовской. И, кстати, не жалею.

– И я не жалею, – подтвердил Ренат.

– Что не жалеешь?

– Что ты по научной линии пошел. А то к кому бы я здесь обратился? – Ренат подошел к стемневшему окну. – А что с мальчиком сталось? – спросил он, не оборачиваясь.

– Кто знает. Бабка не говорила. Наверное, и не встречала больше. Да к тому же он подрос. Если бы встретила – не узнала. Хотя нет, узнала бы. Невозможно не узнать. Скорее всего, помер. Или расстреляли. Не жилец был, бабка говорила. Сразу почувствовала.

Ренат внимательно рассматривал открывавшуюся в окне уходящую в глубину улицу, освещенную регулярным светом новых, только что установленных, сияющих голубым таинственным свечением фонарей. Вдали весьма отчетливая, но крохотная, уменьшенная большим расстоянием, фигурка перебегала дорогу прямо перед идущим на большой скорости автомобилем. Машина резко взяла вбок. Ее занесло на скользкой мостовой. Она пошла вертеться волчком, удаляясь и сливаясь с колеблющимся блеском и мерцанием сырой улицы. Где-то там вдали, почти и невидимая уже, со страшной силой врезалась в один из новеньких столбов, который тут же переломился в поясе. В той же неразличаемой дали полыхнуло пламя. Через некоторое время волна взрыва докатилась до окна и потрясла стекла. Николай быстро подошел к окну.

Вдали пламя поднялось в небывалом, несоразмерном с расстоянием и удаленностью размере и ринулось назад в обратном направлении, вдоль улицы прямо к их окнам, словно огромный огнедышащий дракон. Из глубины, разросшееся от размера маленькой вспышки до покрывающей все пространство видимости пламенеющей массы, оно стремительно надвинулось на Рената. Тот отпрянул от окна, залитого красно-оранжевым нестерпимым светом, в защищенную глубину комнаты. И почти сразу исчезло.

– Ого, Ренат, ты прямо горишь, – несколько даже испуганно произнес Николай.

Через некоторое время раздался вой. Показались стремительно несущиеся во тьму мигалки. В удалении мелькали точечки сбегающихся к месту события людей. Мария в соседней комнате тоже прильнула к окну. Ей было уже невмоготу. Но и надо было при том оставаться осторожной, сдержанной и терпеливой. Сколько же можно было терпеть?! Она поглядела вниз с десятого этажа. Земля была не то чтобы близка, но и не пугающе далека.

Надо было соображать, как отсюда выбираться. В Ренатовых бумагах, поспешно ею перелистанных, она так и не смогла отыскать чего-либо вразумительного. Но времени явно оставалось немного. Даже очень мало. То есть, как она смогла понять, – дня два-три, не больше. Увы, она была повязана и самостоятельно ничего не могла предпринимать. Это приходило в ужасное противоречие с ее привычным поведением и статусом.

– Что-то все-таки там есть. – Ренат в который раз заглянул в темную соседнюю комнату. Странно, ему да и Николаю почему-то не приходило в голову попросту зайти туда, зажечь свет и окончательно убедиться в беспочвенности своих подозрений.

– Оставь, Ренат. Это же чистые проекции внутренних страхов, ожиданий и озабоченности.

– Ну, конечно, опять литература. К тому же психоз. Ты ведь, по-моему, уже понял, что за формализованной частью этого стоит вполне реальное материальное содержание, наполнение. Да, все мои определения расплывчаты в пределах вашей как бы строгой научной конвенции. Так ведь никакие другие определения тут и не подойдут. Это и есть точный язык описания подобного рода явлений. Придется привыкать.

– Хорошо, – несколько уже устало отреагировал Николай. – Привыкнем. Если к тому же за это деньги будут платить.

Замолчали. Снова посмотрели в окно. Свет от дальнего разраставшегося пожара теперь не катастрофически, но медленно и уверенно заливал краской стены зданий и стекла на противоположной стороне улицы.

– Я тебе не дорассказал историю из моего детства. – Ренат снова перешел на спокойный повествовательный тон. – У меня был как бы некий брат Димка.

– Твоего брата ведь Чингизом зовут, – возразил Николай.

– Ну да. У меня сложная семейная ситуация и соответственно происхождение всех родственников.

– Сводный брат? – предположил Николай.

– Не совсем. Как бы брат и не брат в то же самое время. У него, конечно, был свой статус и назначение. Он по малолетству не очень-то соображал, кто он и зачем. И к чему. А потом исчез. Понимаешь, исчез. Я его никогда больше не видел. Говорили, что просто родители переехали в другое место. А я ведь и родителей его никогда не видел. Жил он с бабкой. Кожа у него была какая-то необыкновенная. Я никогда такой у людей не видел. Мраморная. Ты теперь уже понимаешь – не до конца смытые швы фантомного калькирования. Она-то и выдавала. Да тогда, в детстве, разве же поймешь – просто странность да предмет насмешек. Он очень страдал от того. А пацаны, естественно, издевались. Моя мать им с бабкой регулярно помогала. Ходила сготовить там, прибрать. Бабка была очень старая, еле из дома на лавочку выползала. А потом он исчез. Но когда он еще жил рядом, произошла эта история. Заманили меня вечером к речке, а сами за сарай попрятались. Да: Давно там не был. Хорошо бы съездить. Даже нужно. Монастырь там, орешник – чудо! Надо съездить. Так вот, там в одном месте водоворот был, к которому меня и заманили. О нем много чего в деревне рассказывали. Говорили, что туда как-то даже лошадь затянуло. Ее тянуло так медленно, что она почти час орала, высунув из воды голову. Дико орала. Потом только ноздри остались. А потом и вся под воду ушла. Люди уши затыкали – не было сил переносить. Поделать ничего не могли – ни помочь, ни вытащить. Чьи-то руки видели. А она вырывалась, отлепляла их от себя – да разве совладаешь! Потом через день все это наружу выбрасывало. С такой страшной силой, что отдельные мелкие кусочки на высоту большого дерева взлетали. Аж до дома Петровых долетело. Коричневые пятна остались. А ведь дотуда не меньше километра. Мы ходили смотреть. Ничего особенного. Обычные пятна. Могли и от ржавчины проступить. Не знаю. Милиция приезжала. Эксперты разные. А местные и сказать толком ничего не могут. Кто сколько и когда выпил – преотличнейшим образом и в мельчайших подробностях, до грамма, до глоточечка помнят. А больше ничего и не знают. Кого ни спросят:

«Когда в последний раз, мать твою перемать, видал скотину?» – «Утром, – отвечает. – В город за керосином в лавку шел. Ну, у стадиона которая. Селькомовская-то уж неделю как закрыта. Кольки-керосинщика, мать твою, никогда не бывает. Ну, я к стадиону и ходил. А она, лошадь-то Симоновых, под мостом стояла». – «Да мы не про Симонову, а про колхозную». – «А-аа. Колхозную. Вот она и стояла там утром. Я еще за керосином шел. Смотрю, лошадь стоит». – «Симоновская или колхозная?» – «А вам какая нужна?» – «Мы про колхозную. Колхозную!» – «Вот она колхозная и стоит там с утра». – «А Симоновская?» – «Симоновская и стоит». – «Да мы тебя про колхозную». – «Я и говорю, иду с утра, а она там стоит». – «Да какое с утра? – перебивают его. – Она уже вон, со вчерашнего вечера валяется», – и вовсе уж возмущается дознающий, правда, по долгому опыту заранее предвидящий конечный результат подобного допрашивания. А в стороне валяются почти уже разложившиеся до уровня некой слизи останки обсуждаемого животного. «А и вправду. Смотри-ка, вся посгнила. А совсем вот недавно под мостом стояла. Я еще Сереге Осипову кричу: – За керосином идешь? – Нет, – говорит, – крыльцо подправляю. – Так потом подправишь. – Не, потом в Москву надо за колбасой. И хлеб кончился. – Ну, как знаешь, – отвечаю. – В Москву так в Москву. Я пошел, – и пошел». А лошадь стоит прямо в нескольких шагах. «Так то, видимо, другая», – устало отворачивается от него милицейский чин. (Если вообще была там какая-нибудь лошадь – добавим мы от себя.) «Послушай, а тебе какая лошадь-то нужна?» – «Колхозная, колхозная», – почти со слезами отчаяния в голосе произносит официальный человек и собирается вовсе покинуть это бессмысленное место доследования. «Про колхозную не знаю. Нет, ты послушай, – догоняет его голос свидетеля. – Вчера вот ребята озоровали. Может, они, – милицейский отмахивается от него, безнадежно пытаясь выискать себе другого, случившегося на этом месте в тот урочный час. Да где уж выискать?! А и выищешь – какая польза? И так везде. Я узнавал – везде. Как только сыщики бандитов и всякого рода злоумышленников отыскивать умудряются – ума не приложу. Знать, вмешательство неведомой силы, обладающей неимоверным количеством информации и благоволящей к определенным, ее чувствующим и воспринимающим, через то становящимся всем известными сыщиками и дознавателями. Видимо, так. А то просто ума не приложу, как бы это могло происходить обычным человеческим способом. Хотя, нет, бывает и другое. Бывают и другие. Все видят и знают, но скрывают. Хитрят чего-то. Слова из них не вытянешь. «Что-нибудь видел?» – «Ничего не видел. Спал я», – и щерит щербатый рот с отсутствующими двумя передними зубами. Так что прямо провал какой-то в темень непроглядную ровно посередине лица. «Ничего не видел», – за чем сразу недвусмысленно угадывается, что все видел и знает. Но будет скрывать за-ради каких-то своих тайных коварных целей. «Как это не знаешь? – исполняется обоснованным подозрением милицейский чин. – Вон, тебя ровнехонько видели, крыльцо починял». – «Ну, починял. А что, нельзя? Можно». – «Так это как раз напротив». – «Чего – напротив?» – «Чего, чего! Лошади пропавшей напротив». – «Ну, и напротив. А я спиной стоял». – «Да как же спиной, когда тебя окликнули, ты и обернулся. Сказал еще, что за колбасой в город поедешь». – «Ну, за колбасой. Что, нельзя? Можно. Еще никому пока закон не воспрещает за колбасой в город ездить. У нас в стране демократия для трудового народа». – «Демократия-то демократия. Но и закон-порядок строгий», – суровеет вопрошающий, наклоняясь и вперяясь в его серое лицо, испещренное многочисленными морщинами, в которых засели неистребимые пыль и пепел. «Ладно, с нами поедешь», – и увозят. И там во всем сознается.

– А где это все происходило? – поинтересовался Николай. Он сидел за столом на единственном стуле. Ренат по-прежнему стоял, прислонившись к стене около двери в соседнее помещение.

– В Звенигороде под монастырем. Знаешь?

– Как не знать. В нем, в монастыре этом, знакомые Зинаиды, о которой я тебе говорил, какие-то свои неведомые опыты производили над калеками послевоенными. С «гебешниками» вместе. Что-то связанное с их Шамбалой и нетварным светом. Ну, все позакрывали. Половину пересажали. Один из них свою жену потом порешил. Потом бежал. Бывал я там. Летом с родителями. Зинаида тогда в Ташкенте еще жила, но каждое лето рядом с нами дачу снимала. И как раз посещала своих в том монастыре, через речку напротив. Местные, помню, черт-те что несли про те монастырские дела. Отец все возмущался – темнота деревенская. Суеверие. Двадцатый век, а тут прямо как в Средневековье живут. Он иронически относился ко всем бабкиным и материнским мистическим приятелям. Зинаида его не переносила. Помню, отец чуть до истерики ее не довел, потешаясь над рассказом, будто здесь, на Посаде какая-то тетка прямо вдруг ни с того ни с сего взяла да и на месте сгорела. Сама по себе, – усмехнулся Николай. – Мы с ребятами бегали на речку. Только ничего и не выглядели.

– Естественно. Медиатор нужен. И в разных местах ведь все это в разном природно-естественном обличье проявляется. Бывал в Тарусе? Так вот там в Долине Грез все происходит в виде некоего странного безумного и неожиданного порыва ветра. Как проявление чьего-то немыслимого дыхания. А недавно я в маленькой неосмысленной газетенке, вроде «Комсомолец Сибири» или «Сибирский комсомолец», статейку читал. Презанятнейшая. Тамошние газовики просверлили скважину, а оттуда вдруг – вой, крики, плач. Глянули на конец поспешно в испуге вытянутого бура, а на нем обрывки чего-то жилистого, блестящего. Написали в газету – мол, отверстие в ад просверлили. Их всякие ученые и интеллигентные люди на смех подняли. Ну, так ведь они простые люди. Обычными банальными образами и представлениями мыслят. Раз под землей – значит, ад. Приехала серьезная научная комиссия – зачем приехала? Естественно, ада никакого не обнаружили. Успокоились. Никто не вопит. Тишина. Говорили, чья-то шутка, мистификация. Так ведь дело в том, что нужен посредник. Медиатор со своей феноменальной структурой, как бы вызывающей, провоцирующей и обнаруживающей, обнажающей подобные существования. Они через него являются в наш мир. Он служит транспонирующей структурой их возможности объявиться у нас по нашим законам мерности и материальности. У буровиков, очевидно, был такой. Сам, видимо, не осознавал. Тогда в детстве я всего этого, естественно, не понимал и не мог понять. Только стал приближаться, вода по центру реки, по стремнине заволновалась. Помнишь, речка-то неглубокая. А под Володино как раз – с ручками, по нашему тогдашнему небольшому детскому возрасту и росту недоразвитых послевоенных детишек. Сначала я заметил, что как будто порвалась ровная такая, серебристо-поблескивающая маслянистая пленка, стягивающая водяную поверхность. Потом начала образовываться небольшая воронка. Я прямо кожей, просто-таки каждой волосинкой почувствовал. – Ренат легко коснулся головы и тут же опустил руку. – Все бесчисленные тонкие нити воздуха выстраивались, вытягивались, прогибались по направлению к той воронке. И явно осязаемые токи устремились по ним туда. Все вокруг меня в нее потекло. А это маленькое центральное крутящееся водяное заглубление образовало вокруг себя на многие километры окрест физически ощутимую гигантскую атмосферную воронку. Меня буквально повлекло, поволокло в ту сторону. Еще немножко, казалось, и прямо-таки полечу. Дикое ощущение. Что? Опять литература? – Ренат подозрительно вгляделся в лицо Николая.

– Ну, и литература тоже. Сам сказал, что это не совсем наука.

– Просто по непривычности подобного, естественно, всем инерционно бросаются в глаза именно черты отличия от привычного научного рода деятельности и языка, дискурса. Ну и по принципу ближайшего, что им это напоминает, называют литературой. Вот. Это же самое сильное притяжение вытащило из сарая и моих незадачливых соглядатаев, вцепившихся друг в друга. А самый крайний из них схватился за подергивающуюся и скрипящую, но все еще прочную амбарную дверь. Я видел их боковым зрением. Сам же был полностью увлечен, поглощен и физически и психологически, этим собственным неодолимым движением в сторону затягивающего центра. Между тем в середине реки прямо из глубины воронки навстречу начало что-то медленно так, почти неощутимо, подниматься. Оно всплывало, упреждая свое появление взлетающими на поверхность, уходящими вертикально вверх и там пропадающими голубоватыми всполохами и резким устрашающим шелестом. Но тут что-то перепуталось в бесчисленных воздушных натянутых нитях. Они перемешались и провисли. В тот самый момент я, потеряв тягу, споткнулся и упал. Прямо у самой кромки воды. Как-то смешновато и курьезно. Но всем было не до смеха. Ребята наши в то же самое время некой обратной силой были отброшены в сарай. И дверь со страшным грохотом захлопнулась за ними. На месте же водоворота медленно стал вырастать, наращиваться световой столб. Я сидел на сырой траве на маленьком пригорочке и дико дрожал. Прямо сотрясался весь, клацая зубами, и заикался. И в это время в мозгу стала постепенно проявляться даже не мысль, а как бы объемное пылающее такое слово с чертами некой вполне осязаемой женственности. Хотя какие такие черты женственности? Потом, в какой-то момент, оно собралось в мощный энергетический комок, мгновенной ослепительной вспышкой отделилось от меня и бросилось в водоворот. И все погасло. Река выровнялась и стала спокойной. Только легко подсвеченное облако висело метрах в четырех над водяной поверхностью. Через мгновение и оно пропало. После этого я заболел. А ребята, странный психологический эффект, как позабыли все напрочь. – Ренат взглянул на часы. – Э-ээ, метро пропустили, – и вопросительно посмотрел на Николая.

– Ну уж коли мы здесь засиделись, – почти воскликнул Николай, – и ждать нам первых петухов, то не взбодрить ли чайку? – Взял электрический чайник, отсоединил провод и понес к раковине. Остановился и прислушался. Снова в соседней комнате что-то пошевелилось. Николаю почудилось даже всхлипывание. Он с подозрением взглянул в ту сторону, потом на Рената. – А ты ничего там не прячешь?

– Ну что я могу там прятать? Мышь? Лошадь? Подброшенного ребенка?

– Ладно, не кипятись. Вот я лучше чайник вскипячу. – В небольшой раковине с металлическим краном и белыми фарфоровыми вентилями наполнил чайник водой. Отнес к столу и включил в розетку. Затем застыл у мокрого, усеянного каплями окна. Вдали под мигание и вскликивание милицейских и пожарных машин догорал злосчастный автомобиль. Его слабые всполохи были мучительны, болезненны и жалостливы.

– Где заварка? – Ренат кивком головы указал на висевший над столом белый аккуратненький шкафчик. Николай открыл дверку. Из упаковки достал пакетики так называемого индийского чая высшего сорта. По два бросил в граненые стаканы и залил кипятком. – Сахар есть?

– Там же, в конфетной коробке. – Ренат подошел, достал и по куску положил в дымящиеся стаканы.

– Когда я учился в Иркутском университете, – усмехнулся Николай, – в буфете, как заходишь – такой вполне больничный вид. Пустота. Только на длинном пластмассовом столе вдали баночки из-под майонеза. По ним была разлита какого-то светло-желтоватого вида жидкость. Она вот и напоминала больничную лабораторию с баночками для анализа мочи. И подпись: «Чай жидкий, холодный, без сахара». Ха-ха-ха! Понимаешь, жидкий! Холодный! Без сахара! И еще: «цена 2 коп.». – Оба расслабленно засмеялись.

– Хорошо бы рядом в спичечных коробочках лежали на закуску кусочечки говна с надписью: «Пища малокалорийная, без соли, непрожаренная!» – И опять рассмеялись. – Кстати, где-то около Иркутска мой брат похоронен. Сестра говорила.

– У тебя еще и сестра? А что с братом случилось?

– Это уже совсем другая история. Он исчез. Ушел в лес и не вернулся. Его искали. Найдешь там! Ты же знаешь, леса какие. Правда, его потом несколько раз встречали. Вроде бы он жил в каком-то скиту. В одиночку. До недавнего времени мне говорили, что он все еще живет там. Я, правда, никогда не был в тех краях. Не проверял.

– А что с другим, настоящим братом? – полюбопытствовал Николай.

– Они оба настоящие, – твердо ответил Ренат. – Чингиз тоже умер. Вернее, теперь выходит, он один и умер. Плохо умер.

Николай искоса поглядел на Рената. Долил кипятка в опорожненные стаканы с лежавшими там старыми промокшими пакетиками чая. Положил себе и Ренату по два куска сахара. Помолчали.

– Так вот, Николай, мне нужна твоя помощь, – внезапно заявил Ренат.

Николай потягивал чай. Ждал продолжения. И это уже почти было знаком его готовности. Почти. Во всяком случае, Ренату так показалось. Он так это понял. То же самое показалось и Марии. Она замерла, прислушиваясь.

Опять повисло глубокое молчание. Мария в задней комнате, вернувшись от стола к той же стене, легко сползла по ней и уселась на полу, подобрав платье. В проеме двери она могла видеть неподвижно сидящего Николая и легко притоптывающую, высовывающуюся из-за притолоки двери левую ногу Рената в истоптанной и неплотно зашнурованной кроссовке. Она все слышала.

– Видишь? – Ренат закатал рукава рубашки, обнажая все изрезанные и почти до черноты обожженные руки. – Она перегревается. И ничем нельзя охладить. Только сходным. Только кон-активированным. А порезы от другого проекта. Для снятия фантомной оболочки. Проблема не в количестве и частоте нанесенных знаков, а в нахождении мощных точек, плотно покрывающих достаточно большое пространство. Конфигурация этих точек и дает мощную систему разрешения. Даже с запасом. Важна точная подгонка, чтобы не перекрывало одно другое, а то монструозные переплетения получаются. В общем, почти микрохирургическая техника. Но я о другом. Ничем, ничем нельзя охладить. Ни-чем! Понимаешь?! Только мной самим! И времени осталось мало. Почти ничего. Нам надо уходить туда, но кто-то должен остаться здесь для корректировки и связи.

Николай молчал. Молчал долго. Потом произнес:

– А откуда ты знаешь, что я смогу?

– Знаю. Дело в том, что нам обоим можно будет собраться, или, глядя с другой стороны, нас обоих можно собрать только на конкретном специальном сборочном организме.

– Нас с тобой? – насторожился Николай.

– Да нет. Слушай внимательней! Меня и ее. Но должен быть кто-то, кто от природы имеет возможность и способность подобного вот, необходимого для сборки резонансного мерцания. То есть отдаваться. Но отдаваться, понятно, не до полного сомоуничтожения. Только мерцание. Без всякой этой пресловутой гибели всерьез. Именно способность к такому мерцанию. Конечно, не без риска. – Он виновато, но и в то же время настойчиво-вопросительно взглянул на Николая. – Не без возможных осложнений. Но небольших, небольших, – поспешил он заверить.

– Что ты имеешь в виду?

– Кровь может из пор проступить. Капельки. Правда, потом надолго остается нечто, подобное загару. Возможно, еще что-нибудь. Вероятность серьезных осложнений мала. Чрезвычайно мала. Но, как понимаешь, в подобных предприятиях исключена полностью быть не может.

– Да, влипли. – Николай встал и принялся ходить по небольшому помещению, изредка оказываясь напротив проема двери, машинально наклоняя голову и заглядывая туда. – А может, пусть их, все пойдет, как там уж само получится?

– Так ведь она уже здесь.

– И зачем ты в это ввязался-то?!

– Да ни во что я не ввязывался! Просто проходил все уровни. Ну, до каких тогда дошел. В результате этой деканонизации там как раз оказалось разреженное пространство. Как раз именно в то время, как я уже смог достигать этого уровня. Случилось пустое место. Она оказалась как бы непривязанной. Ну, когда я, как обычно, проходил эти поля, она и притянулась. Вот и все. И я как бы ни при чем! И она как бы ни при чем. Никто ни при чем. Как какой-нибудь Тунгусский метеорит, который смывает всю жизнь на планете. Стерилизует все в глубину, вплоть до 10-метровых каменных пластов. Все испаряет. И никто ни при чем!

– Да не ори ты! – оборвал его Николай.

– Я не ору. Я безумно всего этого боюсь. Всех этих непредсказуемых и пока просто не могущих быть просчитанных последствий. Но надо действовать! Действовать! – повторял он как заклинания.

– Понятно, что боишься. Понятно, что надо действовать.

– Да ничего тебе не понятно. Понимаешь, ведь пустота этого единоразового события растекается такой вот пленкой пустотности по всей последующей истории. По всем последующим событиям, порожденным им. Собственно, тысячи таких вот исторических макро– и микрособытий теперь в виде пустых пузырей плавают и чреваты разной мощности катастрофическими последствиями при столкновении с активными зонами. Как вещества с антивеществом. По моим измерениям все начало спадаться с ужасной скоростью. Коллапсирует. Хотя, конечно, подсобрать и подчистить в принципе возможно. В наших силах. Просто требует времени.

– В каком смысле подчистить, подсобрать?

– Это, конечно, метафоры. Но пока другого объяснения у меня нет. Как выкачанные нефтяные пространства водой заполняют.

– И что, ты на себя, что ли, возьмешь роль нового заполнения события? Вернее, квазизаполнителя?

– Нет, конечно, не я. Ясное дело, она. Основное – это она.

– А что же во всем этом я? – спросил неуверенно Николай.

– О том и речь. Потому к тебе и обращаюсь. Это 50 на 50. Вдвоем мы с ней как-то сможем справиться с тамошним только при наличии каналов внешней связи и подпитки. – Поглядел на Николая. – Ну и, конечно, проблема возвращения. Я пытался. – Ренат указал взглядом на свои полуобугленные руки. – Нет времени довести до ума. Времени нет. Потому на тебя вся надежда. – Николай молчал. – Теперь конкретно. Нам нужно будет скорректировать контуры. Хотя про нас с тобой ясно.

– Что – ясно? – допытывался Николай. Он уже давно оставил свой стул и почти метался по комнате. Впрочем, ни Ренат, ни он сам этого просто не замечали. Только Мария из соседней комнаты всякий раз бросала напряженный взгляд в дверной проем, когда он промелькивал там. Вернее, они оба.

– Пока мы сидели, – усмехнулся Ренат, – времени было предостаточно. Я уже кое-что сумел сделать, произвел корректировку. – Ренат произносил все это несколько замедленным голосом и со странно-мрачноватой усмешкой. Его губы потемнели, дышал он тоже нелегко. Николай за всей суматохой и сумбуром их разговоров и пререканий заметил это только сейчас. Заметил и замер, вглядываясь в лицо Рената. Отошел. Отвернулся.

– А откуда ты знал, что я соглашусь? – в голосе Николая прозвучали жесткие нотки. – Ты что, за меня решил все?

– Не кипятись. Не кипятись. Что мне оставалось делать? И что, собственно, тебе остается делать? А?

Оба помолчали. Все было ясно. Почти все.

– Пожалуй, ты прав, – замедленно, даже растягивая слова, примиряясь отвечал Николай. – Ну, я пошел. Шесть, метро уже ходит.

– Я позвоню. Времени мало. Как только отыщу ее, так и позвоню. Мы все должны решить быстро и точно. Осталось дня два, а это дело медленное и даже несколько мучительное. Да ты не пугайся, не страшнее зубной боли. – Он усмехнулся.

«Два дня», – отметила про себя Мария.

Николай поморщился при моментальном вспоминании о зубной боли. Совсем недавно он посетил зубоврачебный кабинет, где ему почти без заморозки удаляли зуб. То есть укол-то сделали. Но специфическая натура Николая оказалась вполне невосприимчива к данному роду анестезии. Или вообще к любой. Сделали второй укол. Третий делать побоялись.

– Еще копыта отбросишь, – пошутил знакомый врач. – Куда я тебя тогда дену-то, а? Тут, что ли, в кабинете расчленю и в холодильнике по кусочкам заморожу? – эдакие врачебные циничные шуточки, допустимые только в разговорах с близкими знакомыми. – Терпи.

– А-ааа, – проворчал все-таки уже немного онемевшим языком Николай. Но боль в зубе по-прежнему присутствовала.

– С женщинами полегче. Они терпеливые. С ними можно и поэкспериментировать, – делился профессиональным опытом врач.

– А-аааа, – мычал Николай.

– С мужиками прямо беда, – бормотал эскулап. – Что-то в Николаевом зубе ему явно не нравилось. – Хоть и говорится, чувствительный, как девица, а выходит ровно наоборот. Вот как с тобой.

– А-аааа! – вскрикнул Николай.

– Вот тебе и «а-ааа». Молчи уж, коли таким неординарным оказался. Больно будет. – И с этими словами резко и мощно что-то дернул во рту Николая. Тот вскрикнул и моментально покрылся капельками пота.

– Послушай, – окликнул Николая Ренат. – Ты понимаешь, что это: Ну, как тебе сказать? Для меня с Марией – 50 на 50.

Николай остановился, постоял, потом обернулся:

– А для меня? 40 на 60? 30 на 70? 70 на 30?

– Можешь, конечно, отказаться. Но мне уже никого не отыскать. А с твоими астро-антропологическими параметрами вообще вряд ли возможно. Я долго присматривался.

– Он присматривался. Интересно, как долго? – Николай уже полностью развернулся к Ренату, готовый вернуться в комнату.

– Не пыли, не пыли! Не в этом сейчас дело. И вообще не в нас. Прямо как в анекдоте, – пошутил Ренат. – Помнишь? Приходит к Ельцину председатель избирательной комиссии, не помню, как его звали: – У меня две новости. Плохая и хорошая. – Давай с плохой. – Дело как раз на следующий день после президентских выборов. – Значит, плохая. У Зюганова 65 процентов голосов. – А хорошая? – У вас 87 процентов. – Так вот и у нас. – Оба усмехнулись.

– Когда встречаемся?

– Я позвоню. Сегодня вечером. Крайний срок – завтра. Я должен подготовить Марию по всем уровням. Проверить сам. Прогнать все варианты. Ну, неважно. В общем, нужно время минимум до сегодняшнего вечера. В парке у парапета.

Николай снова открыл входную дверь, посмотрел в темный пустынный коридор и шагнул в него.

Ренат постоял у стены, затем медленно подошел к окну. Следов недавней катастрофы уже не наблюдалось. В неярком утреннем свете падал медленный снег. После некоторого времени пристального смотрения показалось, что, наоборот, он легкими струями, вернее, нитями поднимается вертикально вверх. Было пустынно. Улицу пересекал одинокий пешеход. Он шел, низко наклонив голову. Остановившись внизу ровно под окном Рената, поднял лицо и стал вглядываться. Что он пытался рассмотреть там наверху? Ренат отпрянул от окна, но затем, снова приблизившись к стеклу, стал приглядываться, пытаясь рассмотреть черты его лица. Человек все стоял с поднятой головой. Ренат не мог понять, что его так привлекает вверху. И тут Ренат внезапно осознал, что человек, видимый отсюда совсем небольшим, на деле, если пересчитать его размер, принимая во внимание пространственную перспективу, достигал ростом, по всей видимости, уровня второго этажа. Вот дорос до третьего. До четвертого. Ренат отшатнулся. Вот уже он высился вровень. Лицо в лицо. Глаза в глаза, устремив страстно-горящий взгляд. Ренат инстинктивно замахал на него руками. Он закачался и как будто рухнул вниз. Упал. Исчез. Ренат недоверчиво наклонился вперед к окну. Уткнулся лбом в холодное стекло. Посмотрел – никого. Исчез. Испарился. Как не был. Действительно – был ли?

Ренат повернулся, медленно вошел в другую комнату, зажег свет.

– Мария! – не удивившись, почти буднично произнес он.

Мария сидела на полу, устало и неподвижно глядя на него.

Ну что же, близок уже и конец.

Ь

Малопонятный отрывок из того же самого повествования

Ну, да, да, печален наш город в этот смутный слабый момент суток. Краткий промежуток времени, когда угасающие лучи остатнего света растворяются в подступающей и обступающей темноте. Печален. Ну и что? Веником убиться, что ли? Да и многое еще можно различить. И подправить кое-что. Исправить. Не сокрушайся, браток. Еще ведь не поднося часы к самым глазам, видишь – где-то ровно около двадцати часов по московскому времени. Достаточно, достаточно времени предпринять что-то кардинальное. А предприняв – все, буквально все переделать. Только не надо мешкать и медлить. Но и спешить, дергаться суетно и бессмысленно не следует. Не стоит безрассудно форсировать события. Осторожно надо. Но в то же самое время твердо и решительно. Все надо делать собранно, строго и по-деловому. И предпринять надо именно то, что нужно. Что в твоих силах. В человеческих силах. А силы человеческие, известно, беспредельны.

Печален наш город. Но в августе как-то особенно. Уже собираются в маленькие сжатые силуэты темные фигурки людей, склонившихся у парапета над рекой в центральном городском парке. Вернее, одна фигурка. И ей почти невыносим вид осеннего города. Правда, она не обращает внимания ни на что вокруг. Невысокая такая, крепко скроенная человеческая фигурка, плотно упершаяся локтями в гранит парапета. Не памятник ли? Бывают такие. Сейчас по всей Европе разбросаны подобного рода бронзовые фигурки в обычный человеческий размер. На вокзалах, площадях, в парках, на стоянках общественного транспорта. Представляющие обычные прозаические житейские сценки – сидят на скамейке, газету читают, стоят с сумкам и прочими бытовыми предметами. Пробегая, можно и спутать – ну, сидит кто-то, отдыхает, трамвая дожидается. Мало ли кто застыл в неподвижности. А в сумерках и тем более не отличить. Уже количество этих фигур достигает равенства, паритета со стремительно уменьшающимся населением Срединной и Западной Европы. В некоторых же городах постепенно начинает и превосходить. Они шаг за шагом перенимают на себя некоторые, пока не самые сложные человеческие функции. Но ведь только пока. Только самое начало.

Вот и наша фигура стоит недвижная. Не шевелится. Так что легко может быть спутываема с помянутыми изображениями. Но нет, не может. Не может. Гранит чуть светится и поблескивает, а она темная, не отражающая и слабых остатков вечернего света. Даже наоборот – поглощает их окончательно, эти последние отблески вечерних сумерок. Кругом ни души. Пусто. Гнетуще пусто. Вода внизу видится сплошным черным провалом, испещренным парящими над бездной светящимися змейками и бликами. Но если присмотреться внимательнее:

Он всматривается. Долго всматривается. От длительного стояния и всматривания сжимается, поджимается почти до невозможной плотности, пока прямо наяву не чувствуется внутри его, окруженная неимоверной силы плотностью и сжатостью, вертикальная доминирующая ось. Только упругое сопротивление материальных частиц не дает ему вовсе провалиться, исчезнуть, слиться с этой застывшей виртуальной осью. Ну и, конечно, несомненное влияние внешних оттягивающих притяжений. Воды, например, отвлекающее влияние. Черной, свинцовой, самой сжимающейся до самого своего плотного и непроминаемого основания. Немного отвлекает и светящееся окно на противоположной стороне реки. Там виднеются чьи-то головы. Головки чем-то озабоченных молодых существ женского пола. Они стремительно удаляются в глубину комнаты, опять возвращаются к окну и снова исчезают. Их белые руки взблескивают под внезапно падающим на них в разнообразных ракурсах светом.

– Послушай, это, часом, не Петербург ли? Вода, каналы. Женские головки в окне. Прямо охтинки.

– Нет, нет, это не каналы. Это река ровно посреди города.

– Вот-вот. Река посреди города. А юноша, он не:

– Нет, нет.

– Тогда, может, про мальчика, которого приятели-пацаны заманили к небольшой речушке?

– Мальчик? Да, действительно. Но там другая, мелкая такая речушка среди незавидных плоских деревенских окрестностей. И монастырь напротив. Обычная речка. А и то, бывает, всплеснется вдруг что-то непомерное, выбросится наружу, да так и останется, повиснув в воздухе неведомым фосфоресцирующим иероглифом.

– Вот, вот. А пацаны в сарае прячутся. Собаку за ними увязавшуюся гонят прочь: мол, пошел, пошел, Рекс! А тот ничего не понимает. Или делает вид – собаки ведь страсть как хитры, лукавы. Вертит хвостом, юлит, каждого облизнуть норовит. Ничего иного не остается, как взять с собой. Зазвать внутрь сарая, да и держать вырывающегося и норовящего обнаружить их всех и самому обнаружиться. Держать в десять рук, зажимая ему пасть, рвущемуся выскочить наружу и разразиться радостным хохочущим лаем. Да? Тут смотрят – осел что-то. Затомился. Заскулил. Все напряженные сидят, в дверную щель на воду глазеют.

Он упорно глядит в реку. Почти всегда после некоторого времени сосредоточенного и тяжелого вглядывания, словно чьи-то руки начинают разгребать воду.

Водяная пленка становится легче, прозрачнее. Сквозь нее навстречу его ожидающему взгляду проявляется что-то. Пробивается наружу некое внутреннее обитание. Причем, как ему уже давно стало ясно, восходящее не с первого, не со второго и даже не с третьего уровня. С самого глубинного.

– Вот, вот. И нет перегрева, – шепчет он.

И среди самой своей что ни на есть тьмы вода выталкивает наружу некое такое медленно, даже чересчур замедленно разрастающееся образование. Во всяком случае, по-другому его и не обозвать. Образование – оно и есть образование.

– Да уж и начинать бы надо, – снова шепчет он.

Вот и сейчас вода привычно засветилась. Ребятишки в сарае сжались в один десятиглазый организм. Да еще два острых глаза и вздыбившаяся на загривке шерстка подрагивающего, прижавшего к десяти тоненьким ножкам своим еще четыре тощенькие, мертвенно молчащего, бывало, могучего и громогласного Рекса. И в этот самый момент над всеми и надо всем поднялся и поплыл мелодический женский тоненький голос. Они подняли лица и медленным поворотом голов сопровождали его явственное продвижение от реки над крышею сарая и дальше, дальше, в неведомое удаление. Ничего не было видно, только этот сгусток звучания, ощутимо проплывавший в образе некой, можно было бы сказать, неразличимо-небесной Нормы или Лючии ди Ламермур, впрочем, вполне неведомых нашим немудреным свидетелям.

Он все пристальнее всматривается в светлую воронку ровно посередине реки напротив Генерального штаба. Ну, чуть-чуть вбок, так как ровно напротив виднеется светящееся одинокое окно посреди полностью погруженного в темноту блока жилых домов. Гигантское здание Генерального штаба тоже погружено в непроглядную тьму. Только с обратной стороны, выходящей во двор, такое же одинокое окно на верхнем этаже, с виднеющимися в нем двумя известными нам личностями.

Из водяной воронки искрящимся волокном медленно выползало нечто облакообразное. Не отрываясь полностью от поверхности воды, которая тоже вослед ему поднималась, вздувалась, как тесто, всей своей массой. Подходила уже к верхнему уровню парапета.

– Слушай, точно Петербург. Все сходится. Парапет, вода поднимающаяся, эти в окне:

– Они помянуты просто так, для полноты картины.

– Тогда ребятишки. – Видят они, как что-то ослепительным шаром вырывается из воронки и повисает, заливая призрачным светом все окрест. Производя неимоверный шум, бросились вглубь сарая. Но тот, который на берегу, даже не оборотил голову в их сторону, устремив неподвижный взгляд в направлении этого свечения. Он и сам весь светился холодноватым электрическим, слабо потрескивающим, таким ласковым сиянием.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю, знаю.

– Ты был там. Был! Был! Ты один из них! Ты там был!

Вдали, на той стороне реки, в доме рядом с Генеральным штабом по-прежнему светилось единственное окошко. По летней погоде, вернее, по позднеосенней ставни были открыты. Два женских силуэта, темнея, высовывались почти по пояс и, казалось, легкими жестами рук приглашали к себе. Но нет, это были не приглашающие жесты, а балансирующие, чтобы удержать тела в горизонтальном положении, когда они тихо выплывают из окна на сумрачный простор вечереющего города. Плотный сырой воздух способствовал их парению и медленному продвижению вперед. Они направлялись прямо сюда. Вот они уже и подплыли к человеку, стоявшему на противоположной стороне, прислонившись к парапету.

Слабое свечение, исходившее от реки, обволакивало все. И его, и окружающие деревья, и воду, переваливающуюся через скользкий гранитный парапет. Поблескивающий влажной пылью свет создавал над местом своего мерцания гигантский ореол наподобие прозрачного купола, не пропуская в себя ничего из внешнего мира. Замкнутый шарообразный самодостаточный и саможивущий эон. Две фигурки, проплывая прямо над центром свечения, на мгновение пропали, словно растворились в нем. Через некоторое время они снова объявились темными силуэтами на его фоне. Они плыли ногами вперед, запрокинув головы, словно всматриваясь в самый центр, вершинную точку этого свечения. Отсюда не было видно их лиц. Тем более что виделись они снизу. Они подплыли со стороны разгорающегося света. Несколько раз как-то безвольно ткнулись в некую невидимую преграду, отстоящую в нескольких метрах от человека. Плавно отошли и застыли на время. Еле заметно покачиваясь, повисли в небольшом отдалении. Постояли в сомнении и тронулись назад. На обратном пути они снова медленными, немного даже вялыми движениями в густом воздухе, не позволявшем резких жестов, попытались проникнуть в центр свечения. Но неудачно. Подняв голову, он следил их уменьшение по мере возвращения к месту своего обитания. Вот и погасло окно.

Высоко поднявшаяся вода медленно обтекала его. Он постепенно уходил в образующуюся вокруг него завихряющуюся воронку. Вот уже вверху осталось только узкое, как жерло пушки, отверстие. А вот и ушел на неимоверную глубину. А вот уже вровень с кем-то обменивается равными взглядами.

Едва-едва занимавшийся рассвет заливал все не столько видимым, сколько предчувствуемым светом, летевшим вдоль широких необитаемых улиц, задерживаясь на редких купах деревьев, выманивая их из темноты и придавая им таинственную объемность. Бледный и растрепанный Ренат стоял, упершись животом в парапет, наклоняясь над водой, почти переломившись пополам.

– Ясно! Ясно! – бормотал он.

Сильно сжал виски. В этот момент слева из его головы выскочила маленькая змейка. В сумраках на фоне светящегося ореола над водой она была видна как яркая пылающая изломанная голубоватая линия, прорисованная нервной прихотливой рукой. Сам Ренат не мог ее видеть. Только ощущал над ухом ее палящее присутствие и легкое потрескивание. Следом его выпрямило словно резким ударом. Снова сжал виски. Змейка, виясь, обхватила голову. Он почувствовал, как тупая, давящая боль в голове уступила место горящему, налитому раскаленным ядом пульсированию.

Обхватив голову, стянутую горячим ободом, Ренат стал чуть-чуть приподниматься над серым и сырым, поблескивающим отражениями окружающих свечений, асфальтом набережной. Капли начинающегося дождя и брызги волн не оставляли на нем нималого следа, моментально испаряясь, даже несколько шипя перегретыми водяными пузырями.

Ренат не замечал воды, достигшей уровня парапета и перевалившей через него. Ровным покачивающимся слоем она покрывала уже все плоские пространства парка и прилегающих к нему площадей. Обернувшись, Ренат заметил вдали маленькую фигурку, приближавшуюся к нему, пересекая залитую площадь.

– Николай!

Неожиданно для всех в ту ночь в Москве началось наводнение. Действительно, мало кто ожидал.

– Значит, все-таки Петербург.

– Может быть. Хотя нет, нет, Москва. Правда, атмосферически-климатические условия подобному вроде не способствуют. Привычное доминирование юго-восточных ветров, удаленность от обширных водяных резервуаров: Опять-таки, близость огромных площадей пустынь и полупустынь. Хотя, конечно – порт пяти морей. Мощные силы влияния и, честно скажем, прямая необходимость, даже потребность. Высшая потребность.

Многие пытались объяснить все обычными природными катаклизмами. Потеплением земного климата, переменой направления основных воздушных и водяных потоков, таянием ледовых шапок Северного и Южного полюсов, смещением магнитного и геофизического центров земли, осевыми колебаниями и планетарными возмущениями, космическими испытаниями и воздушными незарастающими дырами. Много всего. Ссылались на неверный человеческий фактор. Говорили, что кто-то долго и упорно смотрел на воду. Причем регулярно и на протяжении достаточно длительного времени. Говорили, что в самом начале видели на площади перед парком две мужские фигуры, стремившиеся навстречу друг другу от разных ее концов. Одна – от набережной. Другая – от нелепого памятника, окруженного огромным количеством бронзовых людей. Эти, неодолимо стремившиеся друг к другу две мужские фигуры, одетые в черное, почти горизонтально летевшие к центру их неминуемой встречи, схлестнулись ровно посередине и понеслись вместе дальше, куда-то поверх вод. – Так рассказывали.

Такое вот сообщение.

Э, Ю, Я

Обычный отрывок из какого-либо обычного повествования

Местные леса простираются далеко. Очень далеко. Беспредельные лесные массивы. Еще неизведанные и не изведенные интенсивным земледелием и скотоводством. Бегут, бегут далеко на Запад. До реки. Обрываясь на крутом берегу прямо над самой водой. Как разгоряченная лошадь у края обрыва, откидываясь назад, хрипя и упираясь ногами в крайнюю кромку. Некоторые же, не рассчитав, падали головами вниз. Так и виднелись, разбросанные по всему широкому песчаному берегу, некогда сплошь покрытому водой некогда полноводного потока. Это сейчас все обмелело и проявилась обширная полоса мелкого речного песка. Вместе с ней обнажились и многочисленные, ослепительно сверкающие под ничем не отягощаемым солнцем белые кости и круглые аккуратные черепа. На песке, между костей и черепов, и дальше, дальше, уже ближе к лесу, в тени подступающих деревьев виднелись многие следы – однопалые, двупалые, трехпалые, четырех-, пяти-, шести – и много-многопалые. Последние тяжелым отпечатком глубоко уходили во влажный песок и темнели пленкой моментально заполнявшей их воды, изредка взблескивающей под лучами проходящего над ними местного вертикального солнца. А так – тишина. Никого. Только кости да черепа. Иногда и целехонькие скелеты невообразимого размера и конфигурации. Но все тихо. Без малого стона или пения, скажем.

С противоположного берега начиналась плоская плодородная земля, изредка прерываемая легкими вздохами мохнатых холмов, покрытых плотной травой и разной мелкой растительностью. Во многих таились укрытия и пустоты. Отдельные были насыпаны недавно. Однако большинство возвышалось здесь издавна. Внутрь некоторых кто-то входил, и кто-то из них выходил. Никто не мог сказать о входящих и выходящих что-либо конкретное, убедительное. Никогда их не видели. Но знали о них почти все. И знали точно, достоверно, с некоторыми удивляющими невыдуманными подробностями. В одном из них якобы захоронена женщина, временами оттуда исчезавшая и оставлявшая своим заместителем паука. Какого паука? Почему паука? Да и какой паук заместитель? Хотя, почему – нет? Если внимательно и непредвзято присмотреться, без всяких там эмоций и атавистических перверсий, то чистота и точность строения подобных устрашающих существ с их прямо-таки непорочно-математически рассчитанными и строго пропорциональными членами и сочленениями полны завораживающей, истинно пугающей красоты. Красота ведь, как известно, страшная, безумная сила.

Если кто-то по случаю и злосчастию оказывался внутри помянутого холма в отсутствие женщины, то моментально попадал в огромные лапы ослепительного паука. Принимал, насколько мог, обличье девы и томился до поры ее возвращения. Когда же снова являлся на свет, окончательно отвыкший от наружной яркой жизни, то кто бы мог поверить его россказням и бредням. Да и самому его появлению. Некий из тьмы. Так их, периодически появлявшихся как из ниоткуда, и называли – Такой-то из тьмы. Только порядковые номера проставляли – Первый из Тьмы, Второй из Тьмы, Десятый из Тьмы. Больше десяти не насчитывали. Говорили, правда, непонятно на чьих свидетельствах основываясь, что Женщина никуда не отлучалась, сама принимая образ паука, и ей, до поры обратного обращения в антропоморфный образ, как раз и необходим был заместитель. Соответственно заманивала несчастных и беспечных, гулявших поблизости, словно завлеченных в те места неким звуком или подталкивающими в том направлении ласковыми струями воздуха.

Ох уж, свидетели, прости Господи!

Помню, в детстве в мелкой речушке прямо под Звенигородом мы ходили группкой местных ребятишек высматривать жившую там акулу. Было страшно. Жутко страшно. Мы жались друг к другу, но любопытство пересиливало.

– Здесь, – говорил маленький Федька и тут же отступал на шаг. – Ленькин брат рассказывал, они после матча с Промкомбинатом пошли купаться, а она как выпрыгнет, и Витька Морозова за руку схватила. Он потом однорукий на воротах стоял. Все мячи одной рукой брал. – А однорукого Витька Морозова все знали достоверно. Так что не возразишь. – Прямо вот здесь зашел в воду. Еще Толян Симаков говорил, что не надо, а он полез. Она и схватила. Большая такая, – прямая жизненная необходимость в убедительности повествования заставляла Федьку снова на шаг приблизиться к реке. Он делал этот шаг, сопровождаемый слипшейся в один комок ватагой приятелей. Тут же отскакивал назад. Все моментально и слитно следовали его охранительному маневру. И все это молча, только с единым шумным сопением. Он продолжал хрипловатым от волнения голосом: – За руку схватила и оторвала. Еле оттащили. Правда, Ленька?

– Угу, – отвечал самостоятельный Ленька.

Все переводили завороженные глаза с Федьки на Леньку, быстро взглядывали друг на друга и снова обращались на реку. Медленно, незаметно, почти нефиксируемо даже для самих себя отползали от воды на достаточное расстояние. Достаточное для моментального отчаянного бегства в случае первых поползновений чудища овладеть их хлипкими и малосъедобными телами.

А вот случай более серьезный и впрямую относящийся к повествуемым событиям. Когда в дальнем и трудно припоминаемом детстве я проживал в районе Патриарших прудов, мы с моим милым и туповатым дружком Санькой Егоровым тоже были вовлечены в нечто подобное.

– Знаешь, – однажды утром Санька без стука вбежал в нашу малюсенькую комнатку среди прочих восьми невеликих комнат огромной и путаной коммунальной квартиры, заселенной несчетным количеством обитателей разных возрастов и полов. Родители были на работе. Я полуболезненный нежился в поздней постели.

В возбуждении заикаясь, Санька начал что-то безумно быстро и невнятно тараторить. Он сильно заикался, и в моменты душевного волнения артикуляция вовсе оставляла его. Так что мог произносить одни гласные. Когда он в отчаянии при виде страшных местных хулиганов кричал из колодца двора вверх к окну своей спасительной квартиры: – Еуаааа! Ооиииии! – то только я и старый могучий дед, воспитавший его в молчаливом и упорном одиночестве, догадывались, что это значит:

– Дедушкаааа! Помогииии!

Огромный красно-кавалерийский дед на плохо гнущихся уже ногах спускался с седьмого этажа и одним своим мощным видом разгонял всех, рискнувших покуситься на покой его любимого и неудачливого внука. Пугал он и сокрушал всех и вся. Кроме, естественно, милиции и властей, которых глубоко уважал.

– Ззззнаешь, – стучал зубами Санька, – уггггловвввой поддддъездддд? – Ну, конечно же, я его знал. – Амммм аконннн иет! – Я тут же понял: – Там дракон живет.

При всей необыкновенности окружавшего нас тогда бытия, эта новость была поразительна. Причем в условиях большого города и многочисленных силовых полей, с неимоверной яростью сдавливающих его жителей и прочих обитателей со всех сторон, естественно, внешнее обличье его могло меняться до неузнаваемости, относительно привычного канонического вида и образа. До вида, скажем, мелкого, почти капельного клопа. Или таракана. Или промелькивающей мыши. И это естественно. Это многажды обсуждалось, а теперь уже не обсуждается.

В темном глухом угловом подъезде, внизу под самой винтовой лестницей, в глубоком подвальном помещении с маленьким обгрызенным выходным отверстием, на который со страхом, держась на значительном расстоянии, указывал Санька, шепча какие-то уж и вовсе несвязные слова, похожие на магические заклинания, жил дракон, иногда принимавший вид старой седой крысы. Но это перед нами, пред белым светом. А там, у себя, в глубине и темноте он вполне мог снова принимать свое естественное и неимоверное обличье. В общем, нам все было ясно.

Про дракона многое рассказывали местные жители, населявшие немногочисленные группки домов, теснившиеся среди холмов и окружавшие остренький шпиль невысоко возносившейся в небо каменной церквушки. Таких группок домов и церквей было несколько. Сверху они виднелись почти одинаковым точечным скоплением в провалах между холмами. И везде свои церквушки. Многие из них были большей частью времени закрыты, собирая прихожан по специальным дням, когда старенький кюре, обслуживавший их всех, добирался досюда на своей чахлой лошаденке. Но, по правде говоря, как соглашались и сами жители, даже наибольшие патриоты и ревнители тутошних чудес, настоящий дракон и дева обитали в двух холмах вверх по течению. Недалеко от замка местного господина. Оно и понятно. Все-таки – господин. Там и происходят основные события. Там, сказывали, и случилось главное противостояние этих существ, впрочем, никогда не встречаемых. Мелкие отголоски этого замечались временами и по разным другим окружающим холмам. Но главное случалось все-таки там. В кочующих из уст в уста на протяжении многих поколений преданиях описывалось все точно и в красочных подробностях. Однако конкретных свидетелей никто не знавал. Если кто и объявлялся, то со временем и под пристрастным допросом светских и религиозных властей сознавался, что все по пьяни или же по какому коварному умыслу сам и выдумал. А если и не сознавался и божился до смерти, то все равно признавался при сугубо пристрастном дознании. Если же не попадал в руки властей, то подозревался местными во вранье и разных дурных фантазиях. Но теми же самыми, отчаянно сомневавшимися и не верившими во всю эту дурь, и предполагалась некоторая реальная возможность существования всего описываемого. Со временем сам свидетель и многие свидетельствовавшие или сомневавшиеся почитались почти реальными участниками описываемых событий. А сомнения, неверие и даже прямое отрицание вовсе не означали даже для самих неверящих, сомневавшихся и отрицавших, что дракона не существует.

– Точно видел? – спросил я трудно приходившего в себя Сашку.

– Ооно! – (Видел, точно.)

Ну раз точно – значит, точно. Какие могут быть сомнения? Мы начали действовать. Тайно, но осмысленно и целенаправленно. За несколько недель упорного и скрытного труда мы скопили, воруя на кухне, огромное количество дефицитных тогда спичек. Предварительно со многими предосторожностями обследовали саму местность наших предстоящих магических манипуляций и обстоящие ее окрестности. То есть, попросту, дальний подъезд и прилегавший к нему двор, место нашего ежедневного обитания. В том, так называемом «черном подъезде», куда сгружали уголь для домового центрального отопления, мы обнаружили незнаемый доселе странный люк. Незамеченными мы пробирались в подъезд и часами просиживали около него, прислушиваясь к происходящему там, в неведомой глубине. Когда мы замирали, он вздрагивал и издавал тихий, но резковатый металлический звук, словно кто-то изнутри колотился в него или скреб мощными когтями. Или же костистым гребнем не умещавшегося там огромного хребта проводил по нему. Еле слышно. Мы приходили на следующий день. Снова просиживали часами. И снова слышали явственный звук подземного присутствия. После проведенного исследования и полностью удовлетворившись его результатами, маленькое углубленное пространство под лестницей, где находился обнаруженный люк, за короткое время мы забросали всякого рода палками, щепками, тряпками, бумагами, металлическими обрезками, камнями и смазали все разогретым в баночке варом. Мы были удовлетворены сознанием исполненного вовремя и с некоторым риском для жизни магически-охранительного труда.

– А ы ооил ыы! – обиженно и испуганно шептал Санька, что значило: А ты говорил – крысы!

Я опозоренный молчал, вынужденный признать его правоту и метафизическую проницательность.

– Иишь? – он подбородком указывал в сторону люка, что значило: Видишь? – а имелось в виду: Слышишь? Я кивал. Я был помладше Саньки. Однако по причине более вразумительной речи был им уважаем и как бы служил личным толмачом в его общении с внешним, невнимательным к его неглупым замечаниям, весьма к тому же недобрым к нему, да и ко мне, миром.

Тайком мы натащили туда горы старых газет. Обломков досок с соседнего, никак не могущего кончиться в пределах пяти лет нашего за ним пристального наблюдения строительства. Наломали веток. Насобирали всякую прочую всевозможную ветошь. Это заняло у нас все долгие осенние дни. Отопительный сезон еще не начался. Угольный выход, не пользуемый жильцами, временно пустовал. Обитатели дома недолюбливали его. Они не могли точно определить, так сказать, артикулировать причину неприязни, но инстинктивно чувствовали присутствие там чего-то тяжелого и враждебного. Интуиция, так сказать.

Обычно пожилые женщины, гулявшие во дворе с детишками, прикрикивали на них:

– Не ходи туда. Я кому сказала?

– И что их так непременно тянет во всякие дыры? – удивлялась одна из гулявших, низкая полноватая женщина, обряженная в добротную меховую шубу. – Надо будет мужу сказать, пусть пришлет парочку солдат, чтобы заколотили.

– Ну, Лидия Марковна, это же для угля. Как же отапливать-то будут. Померзнем все, – несколько иронично заметила ее собеседница.

– Ах, да, – с легким смешком по поводу некой нелепости своего предложения отвечала Лидия Марковна.

– Да и солдаты все-таки не для того служат в нашей армии, – еще более язвительно заметила приятельница. – Мой Николай Иванович никогда не употребляет их для личных целей. У него, конечно, не столько, как у вашего Михаила Ефимовича.

– Ну, Мария Петровна, какие же это личные цели?! Это для безопасности наших детей. И всех жителей. Собственно, даже государственной важности мероприятие.

– Ну, уж государственной, – опять съязвила Мария Петровна. – Николай Иванович, может, потому и по службе продвигается не так быстро. А некоторым это легко дается. Видимо, своих выбирают и продвигают, – и быстро, не дав что-либо возразить, закричала: – Петя, Петечка, не ходи к подъезду! Там Бармалей живет. – Закутанный по самый нос крохотный неповоротливый Петечка медленно разворачивается, глядит черными блестящими глазами, единственно видимыми на его полностью замотанном пестрым шарфом лице, и замирает. – Иди, миленький, сюда. Иди, деточка. Здесь вот поиграй, покопай лопаточкой. Вот и Раечка здесь.

– Не знаю, не знаю, – непонятно что бормочет Лидия Марковна. – Но подъезд надо забить. Каких это своих вы имеете в виду. Мой Михаил Ефимович тоже не за пустые слова чины получает. Всю войну от и до прошел. До самой Пруссии. Два ранения. Не просто так. – От волнения она даже несколько подергивает головой. Ее жалко.

– Нет, нет, я вовсе не вашего Михаила Ефимовича имела в виду. Вы же знаете, как я к вам отношусь. Когда Панночка начинает свои скандалы по поводу кухонного стола или места в холодильнике, я же всегда на вашей стороне. – Собеседница корректно промолчала. – Кстати, видели этот последний ее, так сказать, наряд, который муж ей соорудил? Какая-то уж и вовсе неподобающая матроска и юбочка как на пятилетнюю девочку. Ужас. Извращение!

– Да, да, – соглашается Лидия Марковна. – Прямо хоть в милицию обращайся. И дети ведь вокруг, – опять смотрит в сторону подъезда. – Петя, Петечка, сколько можно говорить! Сейчас нашлепаю. – И Петечка разражается неуемным, безутешным плачем.

А недолюбливали тот подъезд местные жители, понятно, все по той же самой причине, что и жители упомянутых деревень, которые хоть и определили местом обитания чудища холмы поближе к замку, однако же предпочитали и к своим не особенно-то приближаться без надобности. Около каждого селенья был свой холм или холмик, подпадавший под подозренье. Определить-то несложно. То с коровой там что-то происходило. То коза в соседстве с ним заблеет некозлиным голосом. То собака прижмет хвост и никакими силами не заставишь ее сдвинуться с места. Хоть убивай – не сдвинется. Конечно, несмотря на страхи и неприятные ощущения, приходилось идти вызволять козу, отыскивать корову и различать странные следы по периметру холма. И другие, уж совсем неведомые, ведущие напрямую к вершине. А на следующий день никто ничего не находил – все было покрыто ровной непомятой травкой. Опять привиделось? Или приврать захотелось кому-то неугомонному?

Обитатели же замка в полной тяжелой амуниции на мощных, обряженных в металл лошадях под нестерпимым солнцем, обволакиваемые клубами едкой пыли, проникавшей под амуницию и зудом доводившей прямо до бешенства как людей, так и животных, медленным кортежем плыли вниз по извилистой дороге. В тонкие прорези забрал они упорно всматривались в холм. Объединенной общей энергией интенсивности ожидания и желания заставляли холм вздрагивать и тем самым выдавать свою укромную тайну. Это заражало нервностью и нетерпением тяжелых лошадей, проявлявших неожиданную и опасную для своего веса и всадника, ненужную в данном случае и в данном строю резвость. Люди с трудом осаживали их. Это отнимало силы и повышало нервозность. Всхрапы животных. Вскрикивание наездников. Какое-то непонятное тонкое и металлическое звучание поверх всего этого, наполнявшее знойный сухой воздух.

У нас же с Санькой все было спокойно. Всерьез и надолго. Ни одна из сторон противостояния не спешила. Но и не пыталась уклониться от встречи и столкновения. Мы упорно и сосредоточенно работали в пустынном заднем дворе, разлучаясь только по зову родителей. По самым уж неотложным делам – обед, там, ужин, сон. Изредка, проголодавшись, Санька подбегал к окнам и кричал вверх:

– Еуа! Ай ааы! – что значило: Дедушка, дай колбасы!

Дед, спускаясь с высоченного этажа на подрагивающих, но все еще мощных ногах, выносил требуемую колбасу и хлеб. Часть этого доставалась и мне. Мы быстро и азартно поглощали паек. Дед исчезал. Мы на него не обращали внимания. Дед в качестве заслуженного красного командира прошедших легендарных времен был прикреплен к какому-то специальному таинственному распределителю, где и приобретал неимоверную по тем временам колбасу. По зову внука он опять стремительно, насколько позволяли его возраст, огромный рост и кривоватые слабеющие ноги, сносил нам следующие бутерброды. Мы съедали их, дыша паром в холодный осенний воздух. И снова принимались за дело, приятно попахивая остатним запахом редкостной колбасы.

Конечно же вне пределов каких-либо наших возможностей было не только осознавать или регистрировать, но даже слабо ощущать, предощущать невероятность нами обнаруженного. Оттуда же, издалека, из спрятанного от нас тяжелой крышкой люка пространства и временного провала, доносились будто бы слабые, но явные звуки металлического позвякивания и гул двигавшегося бронированного конного строя. Кого-то из нерасторопных слуг, не ожидавших такой стремительности, отбрасывало в сторону. Сшибало. Зашибало. Но не до смерти. А то и до смерти. Говорят, что в одной из деревень, из наиболее удаленных, ночью перед тем лисица разговаривала на разные голоса. Да ведь известно, что лисицы большие пересмешницы. Их хлебом не корми, только дай поверещать. Они и так постоянно на многие голоса норовят заговорить. То собак передразнивают. То кошек. Нередко и человеческий голос воспроизводят. Да так похоже! Но один из этих голосов был все-таки очень, ну очень странный. Женский, низкий и непонятный. Если бы у подслушавших достало мужества прослушать все до конца и вдруг по случаю (что, конечно же, по тем временам дико и представить) оказался под рукой магнитофон, то запись, будучи впоследствии воспроизведенной в среде знающих русский язык или славистов, могла бы удивить многих. На ней отчетливо различалось бы: Ренат! Ренат! Хотя, мало ли что это могло значить по тем временам и для событий метафизического масштаба. Да сколько их, Ренатов, раскидано по всему свету и по всем временам. Имя к тому же заметим, нерусское. Но все-таки лисий голос был весьма и весьма странным.

Неясно, слышал ли, расслышал ли это Ренат? Он спешил. Летел. Вернее, даже не летел. Его нес кто-то. Но и это было бы неправильно сказать. Скорее, он со стремительной скоростью изменялся. Как предсказывалось. Как предсказывал он сам. К чему он так долго, упорно и осмысленно приуготовлялся. Рядом летели все остальные. Иван Петрович поторапливал:

– Скорее, скорее!

– Знаю. Знаю. Но скорость трансформации на втором уровне уже константна, – вроде бы происходил между ними такой вот невнятный разговор – да кто мог бы расслышать?!

– Константна! Константна! – как будто недовольно (хотя кто мог со всей достоверностью утверждать подобное? да и почему ему быть недовольным?) бормотал Иван Петрович, сам изменяясь легко и с той же неуловимой скоростью. Даже чуть опережая Рената. Забегая вперед, делаясь неузнаваемым, даже на мгновение невидимым Ренату, возвращаясь, обретая снова синхронный с ним образ, обмениваясь все теми же нерасшифровываемыми словами. Но все это, как мы поминули, условно. Весьма условно.

Вот и я торопил Саньку.

– Скорее! Скорее! – торопил я его.

– Я е оу оее! – отвечал он, бедненький, задыхаясь. (Я не могу скорее!)

Дело в том, что мне почудилось, будто дракон под люком что-то почуял и замер. Заподозрил что-то. И, видимо, нечто замыслил. Нечто уж и вовсе коварное и невероятное в своей непредсказуемости и ужасности последствий. Он больше не издавал металлически скрежещущих звуков. Это было подозрительно. Чрезвычайно подозрительно. Он ведь мог и исчезнуть. Малой струйкой дыма просочиться в какую-нибудь неведомую нам еще незаделанную щель. А может, он сжался и копил силы, чтобы, мощным ударом выбив крышку люка, заваленную нами грудой камней, выскочить наружу во всей своей неописуемой громадности и жестокости и, опережая наши замыслы, погубить все окрест. И нас в том числе. Мы вздрагивали. Молча взглядывали друг на друга и тут же отводили глаза в сторону. Либо же он готовил тайный отход, отыскивая возможность исчезнуть и поселиться в другом месте, где никто бы не мог и заподозрить его присутствие и оказать достойное сопротивление. Подобные мысли одолевали и томили нас.

Все деревянное из ближайших окрестностей было нами стащено к люку. Теперь приходилось таскать горючий материал издалека, что было все-таки нам, малышам, достаточно трудно и могло вызывать подозрение окружающих. К тому же черный подъезд был почти полностью завален. Это тоже могло быть обнаружено ничего не ведающими, нечующими, нечувствительными и непроницательными жителями обычного московского дома. Все могло сорваться.

И тут Санька непредвиденно свалился в ангине. Это было катастрофой. Под укоризненным взглядом деда, одетого в непомерного размера тельняшку, он метался в жару и выкрикивал:

– Оеее! Ао! Оее! Аека! Оеее! Аека! – жар почти плавил его.

Я сидел рядом, временами виновато взглядывая на ничего не понимавшего и поминутно впадавшего в панику деда. Я различал и понимал Санькины выклики:

– Оеее! – Скорее!

– Да, – соглашался дед.

– Ао! – Дракон!

– Какой дракон? – удивлялся дед.

– Мы же с Санькой обнаружили дракона, – объяснял я, не оборачиваясь на него и не отрывая взгляда от странно и пугающе изменившегося Санькиного лица. Оно потемнело. Почти почернело. На лбу проявлялись какие-то неведомые островатые бугорки. Полуоткрытые глаза пропадали в глубоких странно разросшихся костяных глазницах. Дед, казалось, не замечал этого.

– Да, да, – мрачнел он. Его собственное лицо тоже костенело. Вернее, кости проступали наружу. Глаза снизу подпалялись Санькиным жаром и начинали как-то странно неугасимо блестеть. Он не откликался на мои понукания. Словно отброшенный от них обоих смесью жара и прохладных струй воздуха, я отплывал, отплывал и пропадал в странном экранированном блаженстве.

Воочию представилось, как в подобном же тихом и отрешенном блаженстве, легко и необязательно, изредка тревожимые слухами о некоем драконе и неведомой деве, на другой стороне реки среди садов, полей и виноградников обитают маленькие и почти невидимые отсюда человечки. Крохотные и ласковые, как зайчики. А в лесу своя жизнь – волки, рыси, барсуки. Огромные, страшные медведи. Олени с раскидистыми рогами и задумчивым взглядом юных аристократов. Кабаны толстенные. Белки разные. Еноты. Птицы несчитанные. А чего их считать? Нечего их считать. Вот они и несчитанны. Лисы, говорящие на разные голоса и пугающие случайных подслушивателей. Изредка проскальзывало в лесу что-то непонятное. Звук какой-то. Тревожащий и гнетущий. Отчего прижимается к земле всякая тварь и прядет ушами. Самые же нервные, лани – те просто в обморок падали. Так и валялись с недвижно вздернутыми вверх как деревянными ногами. Но никто их не трогал. Только проносился свежий ветерок, легко закручивающийся в столбики между деревьями. Вырвавшись из леса уже вполне возмужавшим и решительным ветром, поднимал немалые столбы пыли и всхлипывающие фонтаны на водяной поверхности. Кто попадал в его зону, мгновенно был прожигаем насквозь – корова ли, мотоциклист какой. Электрик там какой на столбе, одетый в брезентовую мешковатую робу и с кошками на ногах. Тот просто рушился вниз. Ну, естественно, если бы подобное существовало и попадалось в описываемые нами времена.

Некоторые же, наоборот, вздрагивали и начинали словно расплываться. Рассеиваться. Изменяться и терять очертания. И оказывались вдруг в совсем, совсем иных краях, ими досель невиданных, непредставляемых даже. И не возвращались. А возвращались – так и были сами абсолютно неузнаваемы. Или узнаваемы, да ничего не помнили. Только спросит кто:

– Где пропадал? – Тот только недоуменно смотрит в ответ. – Месяц как не было.

– Месяц? А что такое месяц?

Вопрошающий покачает головой, посмотрит исподлобья, да и отойдет.

Я выплывал из забытья. Из-за бытья. Саньке полегчало. Дед в беспамятстве бродил от ванной к кровати с эмалированным тазом, полунаполненным холодной водой, прикладывая мокрое полотенце к пылающему Санькиному лбу. Оно вмиг высыхало, оставляя сырыми только самые края, тяжело свисавшие с огромных и нерасторопных дедовских кистей. Он опять брел в ванную. Наполнял водой таз и возвращался к кровати. Я сидел и наблюдал.

А на следующий день я сам свалился. Подлые самосохранительные усилия дракона увенчались успехом. Он получил недолжную, губительную для нас передышку. Или вовсе спасение? Превосходство и убедительность своих нечеловеческих аргументов.

Дед оставлял выздоравливающего внука и забредал в нашу комнату. Долго смотрел на моих усталых родителей.

– И хорошо. Пусть отдохнут, – бормотал он, вглядываясь в мои блестящие, ничего не видящие и все отражающие зеркальные глаза.

– Какое хорошо! Какое отдохнут! – разом вздыхали отец и мать, с недоумением оборачиваясь на безумного деда. – Вон, всего обложило. А как Сашка-то ваш? – любопытствовали они.

– Хорошо, хорошо.

– Чего уж тут хорошего?! – еще пуще сокрушались родители.

– Ничего, ничего, – настаивал дед. – Пусть отдохнут. Там все само и разрешится, – и уходил. Где это там? Что разрешится? Родители напряженно смотрели ему вслед.

Я не выздоравливал. Это была мучительная история. Температура поднималась и поднималась. Я куда-то проваливался стремительно и неотвратимо. Внутрь самого себя, расширяясь там неимоверно, порождая все новые и новые раздувающиеся пузыри бесчисленных пространств, которые обжить не было никаких моих возможностей. Они нарастали, как прозрачные непостигаемого размера икринки. Я летел все дальше и дальше. В то же самое время в обратном направлении сжимался в некую невообразимо тяжелую, бескачественную и уже неопределяемую черную точку. Влекомый той самой тяжестью, яростно прорывался сквозь тончайшие воздушные перегородки, обозревая открывающиеся собственные окрестности. Это, конечно же, не были ребра или кости, хотя и они мелькали в неком преображенном виде. Светились уходящие вглубь коридоры, переборки и ниши. Напоминающее подземные пространства метро, схватываемые перепуганным детским глазом при стремительном проскакивании мимо них. Они тут же перестраивались вослед направлению моего озирающего взгляда. Я оказывался нулевой точкой. Присутствовал, скорее, некий взгляд из-за меня на все это и на меня самого вместе со всем этим. В одном из коридоров вроде бы мелькнуло большое полутемное помещение с одиноким высветленным столом и двумя собеседниками. Один из них в странном головном уборе. С бородкой и подергивающийся. Другой молодой внезапно рушится на пол и бьется в падучей. Белая пена тяжелыми сгустками выползает из его рта и, вываливаясь за пределы затененной ниши, тут же подстраивается под силовые линии перенапряженного пространства и бледными волокнистыми образованиями уносится вдаль.

Общее сетчатое пространство преобразовывается в поблескивающую под ровным светом луны маслянистую водяную поверхность. Она наливается. Наливается. Переполняет натянутую пленку и страшным холодом обрушивается на все мои внутренние пустоты. Меня передергивало от набрасывающегося со всех сторон бешеного холода. Вслед за этим становилось несколько полегче. Я инстинктивно отталкивал руку матери с мокрым полотенцем от пылающего лба. И опять проваливался. Опять страшной силой всеобщего разлетания был растаскиваем в разные стороны, освобождая внутри себя бесчисленные пустые полости. В то же самое время сжимался в пульсирующую точку неимоверной тяжести, которая эманировала мириадами пузырьков, вспыхивающих во всех секторах этого пространства, мелких, как уколы, блестки фасеточного зрения. Как будто поднимаясь из глубины голубоватой воды, куда погружалось нежное, все время поворачивающееся из стороны в сторону, словно моделируемое чьим-то внимательным взглядом, хрупкое младенческое тело. Вертикально вверх восходили воздушные пузырьки. Кто-то в распластанном вдоль водяных струй одеянии спускался ко мне.

Я ощущал некие ниточки, торчавшие из точки моего сжатия, оставшейся где-то там, в неулавливаемой уже дали, и тянувшиеся на всем протяжении полета. Следуя им, можно было бы вернуться назад, в начальный пункт отправления. Мелкие волоски вздрагивали от скорости движения и больно теребили корни своего прикрепления. Подобных зудящих и болящих мест было на удивление много. Вместе они складывались в самостоятельную сложно строенную боль, покрывавшую меня по всей поверхности. Отделявшуюся от меня и витавшую самоотдельным третьим мной, параллельно мне расширяющимся и мне сжимающимся в точку. Этот третий Я плавно покачивался, исполненный сладкой, томной, пылающей, мучительной и покоряющей боли. То есть он, собственно, и был целиком и полностью эта боль. Поочередно, как для пробы, картинно преобразовываясь то в текучее, то в кристаллообразное тело. То взблескивая стальными латами, превращаясь в некое, покрытое ровным металлическим блеском, существо.

Так и появился Семеон. Никем уже и не ожидаемый. Истомленный, на взмыленной лошади. Сопровождаемый многочисленными недоуменными взглядами, он прямиком направился к Ивану Петровичу. Тот один еще пошевеливался среди всех, застывших соляными столпами под ослепительным солнечным сиянием. Казалось, они спали, опустив тяжелые головы на грудь. В прямой близости от их голов, почти задевая жесткими стальными крыльями, проносились огромные черные птицы. В поднимающемся кверху мареве возникали неясные очертания то полуразрушенных строений, то яркая вспышка некоего хрустального сосуда, помещенного на почти неразличаемой отсюда вершине таинственных дальних синеватых гор.

Семеон склонился к Ивану Петровичу:

– Два последних уровня. Терпим. – Иван Петрович поднял на него укоризненный взгляд.

Через некоторое время они разворотили коней. От замка навстречу спускалась удивительная конная процессия. Покачивались пики и штандарты. Кто-то неведомой рукой сгущал до плотности почти мокрого творога перед лошадями воздух и пространство. Они воротили морды, упирались передними ногами и громко фыркали. Крупные сгустки пены собирали мелкую окружающую пыль и тяжелыми пористыми сгустками падали в придорожную траву. Нервные животные явно не хотели продвигаться в указанном им направлении. В середине процессии в окружении покачивающихся древков, голов, плюмажей и штандартов выделялся всадник в ослепительно белых одеждах и на белом же коне. Его блеск был невыносим. Сияние словно изымало его из колышущегося окружения и помещало в иные пространства и миры. Так представлялось. Прямое солнце, ударявшее в него, мощными рефлексами и вспышками разлеталось по сторонам и почти лунными отраженными бликами играло на всей, едва заметно колеблющейся картине.

Всадники, кольцом окружавшие холм, разом оборотились назад. Их выцветшие истомленные глаза были полуприкрыты. Кони, вздрогнув, тронулись было навстречу приближающейся кавалькаде. Их удерживали. Они отворачивали головы, стягиваемые крепкой сыромятной уздой, и хрипели. Процессия неумолимо надвигалась. Окружавших холм словно оттесняли назад. К тому самому холму. Прямо-таки прижимая к нему по всему периметру. В зону его кривящегося пространства и перенапряженного воздуха. Они пятились, пятились:

И в это время за их спиной что-то странно ухнуло. Странно и страшно. Они обернулись и увидели на месте холма, на месте его недавнего значимого и пугающего возвышения только легкодымящуюся пропасть, медленно, прямо на глазах затягивающуюся, как водой, тонкой земляной колышущейся, дышащей пленкой и мельчайшим прахом. Это все стояло, легко содрогаясь и покачиваясь, как темная, ничего не отражающая поверхность большого горного озера. Оттуда исходило тихое остатнее синеватое свечение. Лошади пряли ушами и перебирали ногами. И в этот момент вереница, гирлянда неких прозрачных, разного размера, неясной кондиции и свойства шаров радостно, почти празднично поблескивая, отлетела от холма. На мгновение застыла перед глазами онемевших созерцателей и устремилась вверх. И исчезла истончающейся нитью.

Все остались стоять, застывшие и бесчувственные.

Я взглядывал назад, различая разные облачка, шевелившиеся и обитавшие в различных фасеточных нишах. Волоски по-прежнему больно теребили мою несуществовавшую плоть, посылая вдоль длинных тянущихся нитей дополнительную энергию. Слышалось:

– Скорее! Скорее!

– Не успеваем, Иван Петрович.

– Успеваем, – вмешался кто-то другой. Во всяком случае, звучавший весьма отлично и как-то сурово даже. – Сосредоточься.

Я хотел окликнуть их, но не знал как. Они бы меня просто и не расслышали, удаляясь по одному из моих внутренних ответвлений.

– Машенька!

– Да, – отвечал Машенькин голос, от скорости становящийся тоненьким и пронзительным. До опережавших же он доносился, наоборот, медленным и тягучим.

«Отстает», – пронеслось у меня в голове.

– Ну, потерпи, миленькая!

«Ууууууу», – умчались вбок, и все оборвалось страшной тишиной.

Мне чудилось, что я качаю на руках прозрачную, беловолосую девочку. Потом оказалось, что их две. Удивительно похожие друг на друга. Они смотрели на меня снизу четырьмя широко раскрытыми немигающими глазами. Они были абсолютно голые, нисколько не стесняясь того. Они улыбались. Они были намного старше меня. Вполне взрослые девушки. Они переглядывались. Снова взглядывали на меня и улыбались. Я пригляделся – это был Санька. Он был один. Странно смуглого цвета и прямо-таки непереносимой красоты. Он томился. У меня перехватило дух. Он лежал с закрытыми глазами. Я чувствовал, как он постепенно истончается и проникает в меня. Мне стало жалко себя. Безумно жалко.

– Ну что ты? Что ты? – плакал я. Все вокруг остывало и застывало. Разные кусочки всевозможного всего спешили вернуться на свои места.

– Потерпи, – говорил я и терпел. Терпел.

Я открыл глаза.

Я впервые пришел в себя после трехмесячного жара и пропадания. Осмотрелся чистыми промытыми безразличными глазами, отдельными от моего слабого и неподвижного тела. Все было спокойно и ясно. Твердо очерчено и определено по своим местам. Я был парализован. Я ощущал себя тяжелой и неодолимой ртутной каплей. Рядом сидела незнакомая старушка в серого цвета белом халате и устало глядела куда-то сквозь меня.

– Санька! Санька! – бормотал я.

– Ой, милый, очнулся! – вскрикнула она, заметив мое слабое шевеление, осмысленность во взгляде и бормотание. – Лежи, лежи, – поспешила она, хотя я и не делал ни малейшей попытки встать или даже приподняться.

– Санька! – продолжал я. – Надо уже спешить.

– Ну, ну, никуда не надо спешить, – не вникая в смысл моих восклицаний, полумашинально и успокоительно бормотала старушка, привстав и копошась в каких-то там медицинских скляночках и ваточках. – Сейчас, миленький. Ишь, как тебя.

– Санька! Санька! Он боковым уходит! – метался я одной своей подвижной стороной, грозя задавить другую неподвижную и не участвовавшую в этом порыве.

– Уходит, уходит. И пусть уходит, – продолжала бормотать старушка, повторяя мои слова и размывая их смысл. Она обернулась от своих склянок и, почти навалившись на меня, успокаивала, приводя обратно в надлежащий лежачий порядок. Ее густоморщинистое лицо страшно надвинулось на меня. Но тут же и отошло в сторону. Приняло обычный и ничего не значащий размер.

Я притих. Оглядывался, пытаясь понять, что же такое происходит. Старушка была мне абсолютно незнакома. Да в тот момент, думаю, был бы незнаком и весь прочий род человеческий. Приоткрыв обметанные губы, я смотрел на суетившуюся нянечку, своим помятым морщинистым лицом опять вплотную приблизившуюся к моему жаркому, разглаженному и розовому. Теперь она взглядывала на меня блестящими и быстрыми глазами какого-то мелкого зверька. Снова отодвинулась. Мир постепенно стал выстраиваться в реальной своей масштабности и агрегатности.

– Ба: – Бабушка, – пробормотал я.

– Лежи, миленький, лежи. Скоро мамка придет. Обрадуется-то!

Я лежал с открытыми глазами, но ничего не видел. Однако же никаких внутренних стремительных движений, провалов, вспышек и болевых ощущений уже не испытывал.

Пришла мама. Она не могла говорить. Только громко всхлипывала. Нянька приобняла ее за плечи, приговаривая:

– Ну что ты, миленькая. Все хорошо.

В глазах матери блестели, перекатываясь из угла в угол, крупные, непроливающиеся прозрачно-голубоватые слезы. Я потихоньку приходил в себя. Была весна. В больнице открывали окна и свежий ветер вместе с шумом птиц, машин и голосов влетал в палату, населенную 20–25 такими же, как и я, малоподвижными и молчаливыми детскими существами.

Прошло несколько дней.

Я узнал, что бедный мой Санька не выдержал возвратного приступа горячки и умер. Огромный кряжистый дед не перенес этого и впал в чистое безумие. Это было ужасно. Он бродил по квартире, выползал наружу, тяжело спускался по мрачной лестнице, выходил во двор, блуждал до вечера, все время повторяя:

– Еуа! Еуа! Оее! Оее! Еуа! Еуаааааа! Оеееееее!

Бедный, бедный дед!

– Он стал походить на какое-то чудище, – рассказывала мать. – Помнишь, здоровенный был, как дуб. А тут непонятно, куда все мясо ушло. Словно сожрал кто изнутри. Мослы повыступали. Кость-то у него была огромная. Широкая. Рот черный. Глаза провалились и прямо пылали изнутри глазниц. Зубы страшные вперед вылезли. Ходит немыслимый такой, – из ее рассказа проступал действительно уж какой-то и вовсе невероятно чудовищный образ. Совсем еще слабый, покрытый легкой пленкой испарины, я слушал ее замерев, с широко раскрытыми глазами. Инстинктивно я начал даже отползать от нее, пока не уперся худенькой спинкой в холодные прутья металлической спинки кровати. Вздрогнул и замер. Мать накинула на меня одеяло, поправила, подоткнула края и вздохнула. – Его хотели увезти – да куда там!

И действительно, дед, несмотря на преклонный возраст, мало кому был под силу. А в молодости, рассказывали, и вовсе был неудержим. В четырнадцатилетнем возрасте командовал дивизией красных кавалеристов, наводивших ужас на бедное население южных уездов революционной России. Любимым его почти магическим занятием было закапывание пленных живьем по голову в землю. Сам же прохаживался вдоль низко положенных вражеских голов и грозно поглядывал на притихших своих. А и то – долго ли кого из них закопать. Тем более что граница между своими и не своими столь хрупка и неопределенна, что поддается только личному дефиниционному волевому усилию. А кому оно дано? Кто взял сию тяжкую ответственность на себя сам – тот и прав. Тот и имеет право. Дед Сашки имел право. Он вдруг падал на колени и, изгваздываясь в липкой осенней грязи, прижимая левую щеку к земле, чуть не утапливал ее в сероватой жиже, оказываясь на уровне бестрепетных и почти безжизненных голов. Всматривался в них и как-то даже просительно, невыносимо жалостливо вопрошал:

– Есть жизнь после смерти? – Ответ несчастного был не слышен. Дед отрывал от земли грязную левую сторону лица, обращал яростный взор на своих. Те вздрагивали. Затем погружал в ту же липкую, как паста, грязь правую щеку и кричал:

– Не знает! Не зна-аааа-ает!

Подползал ко второму, мрачному, усатому, бледному, покрытому легкой свинцовой патиной небытия, и снова кричал:

– Не зна-ааа-ает!

И снова:

– Не знает! Не знает! Не знает!

И на десятом:

– Знает! Знает!

Какой ответ знал этот просветленный десятый? Поди догадайся. Расслышать никому в строю не удавалось. Дед вскакивал во весь свой гигантский рост, небрежно стряхивал с мундира грязь, вернее, размазывал ее по всей гимнастерке и галифе огромными руками и стремительно подлетал к своим:

– Знает! Знает! – и горящими невидящими глазами обводил строй вверенных ему бойцов. Они застывали. Потом такими же нечеловеческими гигантскими шагами возвращался к голове, обладавшей невероятным знанием о загробном мире, и откуда-то сверху, почти с поднебес стрелял в нее. Пуля входила чисто. Редкие капельки крови отлетали в сторону и тут же утопали в окружающей грязи.

– Знает. Значит, не должен мучиться. Ему мукой само его знание, – заключал дед. Возвращался, вихрем обегал ряды своих, оглядывая почти испепеляющим взглядом. Стремительно вскакивал на коня и уводил с собой конармейцев, их коней и могучие столбы вздымаемой жидкой серой почвы. Оставшиеся головы в полнейшем одиночестве под небесами долго провожали его взглядом, с трудом различая уже что-либо в поднявшейся непрозрачной непроглядной пелене. Редкие же из удаляющихся, оглянувшись, обнаруживали за собой некий контур полуразрушенного, странно не замеченного ими до того монастыря с исчезнувшими, рассеянными по всей земле недавними насельниками. Мгновенно вспыхивал над руинами слабый голубоватый свет. И гас.

– А потом во дворе в черном угольном подъезде пожар случился.

– Пожар? – я вспомнил. Вздрогнул, пытаясь не выдать напряжения, что было совсем несложно при моей тогдашней дикой и чуть ли нечеловеческой соматике и неловких, почти марионеточных движениях полупарализованных членов.

– Кто-то накидал огромное количество дров и газет, – обыденными голосом, сообщавшим мне все позабытые детали этого происшествия и иных событий в нашем доме, продолжала мать. – Грохот был. Рев страшенный. В какую-то там вытяжку тянуло. Оттого и рев. Как чудище какое.

– Чудище? – переспросил я.

– Аж на Садовом слышали, прибегали спросить, что случилось? Пожарные приехали, затушили. Но подвал весь выгорел. А дед исчез, – завершила мать и застыла, сложив усталые руки на коленях.

– Куда исчез? – спросил я осторожно.

– Кто знает. Обезумел совсем. Как пожар случился, так и исчез. За ним приезжали, взять хотели. Может, сам и поджег. Многие его подозревали. А скорее всего, увезли. Забрали.

– Куда забрали?

– Ну, куда забирают? – ответила ничего не объясняющим вопросом мать. Я не стал больше расспрашивать.

Я медленно, очень медленно выздоравливал. Как только стал бродить на костылях, добрался до нашего заветного углового подъезда. Он был весь черный. Обугленный и заколочен. Забит крест-накрест досками. Я подергал их. Потрогал рукой замок и заковылял обратно. Уже распускались деревья. Стоял месяц май. Я почувствовал дикую усталость и далеко не детскую опустошенность. Затем появилась боль в позвоночнике. Я опять упал и в который раз потерял сознание.

Меня увезли в какой-то детский санаторий на берегу дальнего моря на какое-то неведомое излечение.

В результате таки я выздоровел.

Так вот все и произошло. Да кому это интересно? Практически никому.

Ну, разве удаленным обитателям некоего высокогорного буддийского монастыря. Расположившись на пологом альпийском склоне спиной к белой, почти пылающей на фоне густо-синего неба ступе, несколько местных насельников внимательно всматривались в высоту. Во что-то вполне неразличимое, несуществующее.

– Нормально, – отметил бухгалтер. Взглядом, которым следят стремительный, почти неухватываемый, промелькивающий с настигающим лишь через несколько секунд диким грохотом, полет наисовременнейших истребителей, он проводил кого-то в небе. Или что-то. Будто своим пристрастным и пристальным слежением, как алмазным резцом прочерчивая там легкую посверкивающую линию. Легкий порез на теле, когда мелкие чуть заметные капельки крови проступают только через достаточно длительный промежуток времени. Или вовсе не проступают.

– Да, – подтвердил Воопоп, сощурив глаза и даже не взглянув вверх.

– Что? – нервно вздернулся литератор.

– Скоро будут, – продолжал бухгалтер, не обратив на него внимания.

– Скоро и Ренатик явится как ни в чем не бывало, – ласково протянул Воопоп и улыбнулся литератору. – Уже все пазухи заполняются.

– Какие пазухи? – хотел было спросить литератор, но не стал. Не стал. – Ладно, мне пора. Через час поезд. – Он поднялся. Никто его не останавливал. – Что мне с рукописью-то делать? – обратился он к Воопопу.

– А выбрось, – протянул бухгалтер и отвернулся.

Воопоп ничего нее отвечал, только, улыбаясь, переводил взгляд с литератора на бухгалтера. Литератор подождал. Постоял. Поглядел на ясное чуть темнеющее небо. Сделал прощальный жест рукой и отправился вниз по узкой петляющей тропинке.

Иллюстрации

Фигура. 1990-е годы

Бумага, шариковая ручка, карандаш

Эскизы инсталляции с фигурой уборщицы

1990-е годы

Бумага, шариковая ручка, гуашь

Эскизы инсталляции с фигурой уборщицы

1990-е годы

Бумага, шариковая ручка, гуашь

Эскизы инсталляции с фигурой уборщицы

1990-е годы

Бумага, шариковая ручка, гуашь

Эскизы инсталляции с фигурой уборщицы

1990-е годы

Бумага, шариковая ручка, гуашь

Эскизы инсталляции с фигурой уборщицы

1990-е годы

Бумага, шариковая ручка, гуашь

Эскизы инсталляции с фигурой уборщицы

1990-е годы

Бумага, шариковая ручка, гуашь

Композиции из серии ”Бестиарий”

1970-е – 1990-е годы

Бумага, шариковая ручка, карандаш, акварель, гуашь

Композиции из серии ”Бестиарий”

1970-е – 1990-е годы

Бумага, шариковая ручка, карандаш, акварель, гуашь

Композиции из серии ”Бестиарий”

1970-е – 1990-е годы

Бумага, шариковая ручка, карандаш, акварель, гуашь

Композиции из серии ”Бестиарий”

1970-е – 1990-е годы

Бумага, шариковая ручка, карандаш, акварель, гуашь

Композиции из серии ”Бестиарий”

1970-е – 1990-е годы

Бумага, шариковая ручка, карандаш, акварель, гуашь

Композиции из серии ”Бестиарий”

1970-е – 1990-е годы

Бумага, шариковая ручка, карандаш, акварель, гуашь

Композиции из серии ”Бестиарий”

1970-е – 1990-е годы

Бумага, шариковая ручка, карандаш, акварель, гуашь

Из цикла ”Рисунки на репродукциях”

1994 год

Цветная репродукция, гуашь, шариковая ручка

Из цикла ”Рисунки на репродукциях”

1994 год

Цветная репродукция, гуашь, шариковая ручка

Из цикла ”Рисунки на репродукциях”

1994 год

Цветная репродукция, шариковая ручка

Из цикла ”Рисунки на репродукциях”

1994 год

Цветная репродукция, гуашь, шариковая ручка

Из цикла ”Рисунки на репродукциях”

1994 год

Цветная репродукция, гуашь, шариковая ручка

Примечания

1

Авторская нумерация (Прим. ред.)

2

Оба сборника опубликованы в томе «Монады»

Content

Дмитрий Александрович Пригов
Монстры
Чудовищное/трансцендентное. Cобрание сочинений в пяти томах

Ирина Прохорова Предуведомление издателя

Дмитрий Голынко-Вольфсон Место монстра пусто не бывает

Что подумает обо мне иной

Прямая и новая антропология

Новая антропология

Прямая антропология

Слово, число, чудовище

Кровь и слезыи все прочее

Апокалиптические видения внутри стиха

Воинств небесных чудны размеры

Демоны и ангелы текста

50 капелек крови в абсорбирующий среде

23 явления стиха после его смерти

Истончение истончающегося стиха

Человек не знает что делать

Архаический способ сочетания слов

Буквы

Ответы из глубины текста

Средне-апокалиптический текст

Явление и убиение чудищ

Тараканомахия

Явление чудовищев не всегда порождает сон разума

Двойник

Внеприродная нежность

Оборотень

Обратимые полуметаморфозы

Кошачее

На известных дорожкахследы всем известных существ

Уродцы

Зайчик

Что я знал и видел

Единорог

Горящие звери

Про крыс

Откуда-то взявшиеся стихи

Венские рассказы

Монстры литературы и монстры истории

Царь белый царь красный и прочие цари

Оральная кантата

Сталинская камарилья

Великие

Земля Ирака

Тема Штирлица в балете П.И. Чайковского Лебединое озеро

Волшебное ведро

Отмщенец

Вагнеровское

Эрос чудовищного

Навеваемые образы

Почти телесная близость тьмы

Кто-то вроде Терезы

Запредельные любовники

Холостенания

Мировое обустройство

Пары

А не стихи ли это

Ах вот кто оказывается ты есть

Бегунья

Чудища властной идеологии

Пятая тысяча или Мария Моряк Пожарный Еврей и Милицанер

Терроризм с человеческим лицом

Махроть всея Руси

Неистовый рецитал

Всеотзывчивость русской бритвы

Новый волк

Знакомое что-то

Неопределяемое интересование

Фантасмагории обыденной жизни

Повседневное и жуткое

Силы человеческие неземные

Чудесные превращения или обычное оборотничество

Разговоры с умершими

Мертвецы

Жизненная рутина одолевающая энтропию

Стихи написанные от усталости

Игра в кости

Невыговариваемое

Членения

Знали ли вы

Что чего напоминает

Про мертвецов

Полуинтересное

Чудища современной жизни

Каталог мерзостей

Жалостливая реклама

Стереоскопические картинки частной жизни

Басни

Жизнь на острие

И это еще не все

Портреты

Кто больше

По материалам прессы

Бог, чудо и чудище

Имя Бога

25 Божеских разговоров

Звери люди и сила небесная

Неодуховные реминисценции

Апофатическая катафатика

Предшествие постсвятости

Физиологемы оставляемой духовности

Полусдержанность на квазинебесах

Предмет сокрушения

Трансцендентное

Зовы из неведомого

Единства и разнообразия

Метафизика по скучным правилам

Недетерминированная анигматика

Укрытия по Плотину

Пустота

Иное

Кормление

Каббалистические штудии

Трансценденция

Трансцендирующая геометрия

О пустоте в оценочных категориях

Про пустоту

Рецепты исходя одно из другого

Из цикла «Азбуки»

Шестая азбука

Тридцать третья азбука

Сороковая азбука

Шестьдесят третья азбука

Восемьдесят седьмая азбука

Сотая азбука

Азбука о жизни Бога

Конец азбуки

Дитя и смерть

Дитя и смерть (пятый сборник)

Дитя и смерть (восьмой сборник)

Из цикла «Классификации зверей»

Классификация зверей (второй сборник)

Классификация зверей (третий сборник)

Классификация зверей (шестой сборник)

Диалогизмы

Диалогизмы 1

Диалогизмы 4

Ренат и дракон

Иллюстрации

Примечания