Керен Климовски

Королева Англии кусала меня в нос

© Климовски Керен, 2016

© Издание, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2016

Моим родителям, с любовью

Молоко

На первый взгляд, это очень простая история. Мы – две израильтянки, которых увезли из России совсем маленькими. Мы вместе учились в американской школе в Питере, где временно работали наши родители, и подружились (хотя ты и старше на три года). Потом ты вернулась в Израиль, пошла в армию, влюбилась в одного мальчика… а его взорвали в автобусе, в котором могла быть и ты, Рахель. И я от отчаяния придумала одну безумную, нелепую игру – чтобы развеселить тебя или хотя бы позабавить, да сама не знаю почему…

Эта история совсем не про молоко, но молоко в ней главное действующее лицо: обычное коровье молоко в картонном бело-синем пакете компании «Тнува». Мне шестнадцать лет, у меня летние каникулы, на улице июльская израильская жара, я лениво встаю к полудню, но всегда соблюдаю ритуал: по утрам мы с папой пьем кофе с молоком. Говоришь «молллоко», думаешь «молллоко», и от ледяного «ллл» на языке становится прохладней, как будто лизнул сосульку, и в комнату врывается зимний ветер назло сорокаградусной жаре за окном – это там душно и влажно, и прохожие открывают рты, как рыбы на суше, и набухают собственным потом, и нельзя есть соленое, потому что от него хочется пить, а пить и так хочется – дальше некуда, а тут – у папы – гудит кондиционер, и полки с книгами скоро покроются коркой льда, а в руке – молоко, прохладное молллоко.

И в одно такое утро как раз собираешься поехать на море – после утреннего кофе, без завтрака, бросить в рюкзак полотенце и бутылку с водой, накинуть на купальник платье и поехать на море. Когда тебе шестнадцать, море – это отдельная история: оно ласкает тебя, каждый раз заново подтверждая ту жизнь, которая пульсирует в тебе так отчаянно, что иногда трогаешь запястье губами и считаешь: сколько раз в минуту, сколько раз в десять секунд, неужели вот это оно и есть, оно самое – моя жизнь? Знакомое с детства ощущение: в этих синих венах за бледной, почти прозрачной кожей, на которую так трудно ложится загар, таится смерть, отсюда это: вскрыть вены, значит, в венах смерть, но тут же рядом и жизнь – неутомимый пульс, часы жизни, которые заведены и хорошо идут, и никто не знает, когда остановятся, значит, жизнь и смерть живут совсем рядом в нашем теле.

И, вернувшись домой с моря, всегда трогаю свои руки и ноги, гладкие, отшлифованные морем, как ракушки и морские камни, лижу щиколотку – еще соленую, почему-то именно щиколотку, не запястье, может, именно потому, что до нее сложней дотянуться губами, а значит, я лишний раз убеждаюсь в гибкости своего тела, в наполненности жизнью, такой очевидной и неиссякаемой, что ее должно хватить надолго, навсегда.

И вот я пью кофе, и слушаю радио, точнее, радио слушает папа, а я просто пью кофе – кофе с молллоком… «Автобус 516… взрыв…» Что за слова? Откуда? Не лезьте, я мечтаю о море, оставьте меня! «…Террорист… автобус 516… по дороге на север… погибшие и раненые…» Да что же это такое, откуда? А, это радио, но кажется, что с другой планеты, какие-то странные слова, я отбиваюсь от них, а они все равно лезут, и почему-то сжимается сердце: не может быть, нет, номер, наверное, неправильный, а они упрямо твердят: «516», и я трогаю босыми пальцами каменный пол, чтобы вернуть себе чувство реальности, ведь 516 – это автобус, в котором ты возвращаешься на базу рядом с Цфатом, Рахель, – каждую неделю, после выходных, а сегодня как раз воскресенье, и взрыв был в 8 утра… Надо что-то повторить, например слово «автобус», пока оно не потеряет всякий смысл, и звонить тебе, но ты не берешь трубку, не берешь, не берешь, бусавто, бусавто, бусавто, папа, заткни радио, выключи, ведь это можно сойти с ума! Рахель, ответь, я уже звонила восемь раз, оставила пять голосовых сообщений, бусавтобусавтобусавто, с этой несправедливостью я не смогу согласиться, ее просто не может быть, этого не может быть…

И вот тут очень важно рассказать про медуз, хотя они ко всему остальному отношения не имеют, тем более что медузы – это за неделю до взрыва, медузы – это привычное, но все, что произошло в июле 2002 года, связано с этой историей – это просто так, и все… Пляж почти пустой: лысые дядечки с большими животами не едят арбуз с брынзой под шезлонгом, не загорают в желтых и розовых купальниках смуглые марокканские красотки, не играют в песке голопопые карапузы, и как будто смыло волной заядлых игроков в «маткот» – не слышен стук пластмассового меча о деревянные ракетки, и в отсутствие этого неутомимого метронома пляж заполняет невесомая, полая пустота, в которой умирают все звуки. В воде всего пять человек, но никто из них не плавает – они странно стоят, чуть покачиваясь, похожие на поплавки. Захожу все глубже, взвизгивая каждый раз, когда рядом мелькает бело-прозрачное желе. Озираюсь по сторонам, как будто высматриваю тайного врага, подпрыгиваю и дергаюсь от каждой волны, от каждого всплеска, принимаю за медузу грязный целлофановый пакет, колыхание песка в воде и собственную ногу. Вода чуть выше пояса, а я уже дошла до ручки: я уже живу в фильме ужасов Хичкока под названием «Медузы», и живой поплавок справа от меня – молодой парень – смеется. Я говорю:

– Может, ты с медузами дружишь, они тебя не смущают, ну и целуйся с ними!

А он продолжает смеяться. Я не знаю, что ему от меня надо: заигрывает или просто хочет поболтать – в Израиле не всегда разберешь, и одно может очень быстро перейти в другое, но в любом случае все очень легко и ни к чему не обязывает, и я постоянно завожу знакомства с самыми разными людьми, это очень веселое и интересное занятие, особенно здесь, где почти все сумасшедшие, особенно в июле, когда сумасшедшие все абсолютно. Он смеется – обычный израильский парень – черноглазый и загорелый, и немного нахальный, но при этом спокойный – значит, после армии – такой оттенок непоколебимой уверенности в себе, но без заносчивости, появляется именно после армии. Он говорит:

– Они меня и правда не смущают, но так забавно наблюдать за людьми и их реакциями… Я даже прозвища даю.

– В смысле?

– Ты всех превзошла.

– Да ну?

– «Исследовательница». В панике смотришь по сторонам и выискиваешь: откуда может прийти опасность…

– Может, от тебя?

– От меня?!

– Может, ты сам медуза?

Иврит – мой самый легкий язык, в том смысле, что легкий сам по себе – домашний, смешной, импульсивный, быстрый и как будто понарошку, не всерьез, поэтому на иврите я говорю очень быстро и сказать могу все, что угодно, не задумываясь. Намечается закат, я в своем любимом море, я знаю, что под водой скрыты мои соленые щиколотки, что во мне жизнь и кругом жизнь, и болтаю без умолку:

– Конечно, ты – медуза, поэтому они тебя и не жалят, чувствуют, что ты один из них. Ты – волшебная медуза, которая может превращаться в человека, напускать на себя безразличие и заманивать невинных людей в море. Ты медузный жрец и приносишь нас всех в жертву медузному богу…

– А-а-а-а-а-а-а-а! Иди отсюда, – кричу я, отмахиваясь от щупальца. – А-а-а! Убери ее, у меня скоро будет душевная травма!

– Это у меня будет душевная травма – от твоих воплей. – И он берет медузу за шляпку, поднимает и держит у лица: – Ах ты моя медузочка, красавица моя, лапочка! – И вдруг неосторожным движением натыкается на щупальца: – Твою мать, сука!

– Что, – говорю, – любовь прошла, завяли помидоры? Где ж нежные чувства, где солидарность, где уважение к личности, наконец? Цапнула – так сразу «сука»? Какой ты непостоянный…

И вдруг резко вылезаю из воды, надеваю шляпу с широкими полями и ухожу с пляжа – искусанная медузами вдоль и поперек и непонятно, странно счастливая.

И такая же странно счастливая я была, когда три дня смазывала себя противоаллергической мазью: от плеч до ступней – на теле не было ни одного живого места, я не могла ни сесть, ни лечь, все чесалось, зудело, пылало, даже температура поднялась, казалось, что я вся – один сплошной ожог… А потом – спустя неделю – услышала по радио сообщение о взрыве и поняла, насколько коварны медузы: жар и пылающая кожа притупили мое тревожное внимание, успокоили, убаюкали, а оказалось, что вот он – настоящий ожог, когда в глазах не темно, а светло, слишком светло и ярко, так, что больно смотреть на этот белый свет – белый от солнца и от молока, которое льется мимо чашки с кофе на холодный, пятнистый пол. Какая же я дура, ведь надо было знать, надо было предчувствовать, что расплата будет, что цена есть у всего, а у того, что происходит со мной этим летом, – цена двойная. Когда наслаждаешься каждым движением, когда откровенно и нагло любуешься своим телом и лижешь соленую кожу на щиколотках, и любишь все проявления этого мира, а особенно все вещественное и зримое, все, что на ощупь, по-щенячьи, без мысли, а по наитию, когда пальцы думают и познают за тебя, тогда – тогда надо очень четко понимать, что такое бездумное существование не может остаться безнаказанным, такое нахальное счастье не прощают…

Выбегаю на улицу, точнее, здание выдыхает меня на улицу, как застрявший в горле ком, а тут такая тяжесть воздуха, такое сопротивление, что бежать невозможно, только протискиваться сквозь воздух. Это даже не ветер, это небо такое низкое, что хлещет тебя по лицу, песчинки застревают на губах и ресницах, пот почти застывает и наслаивается на кожу, и дышать больно, а ты хочешь, чтобы тебе было больно, и твой взгляд напрягается, как упругая леска в руках рыболова, силясь разглядеть что-либо в густом, колючем воздухе, поймать на крючок любой предмет, зацепив его из песочного пространства, в котором все сливается и все время соскальзывает на раскаленный до блеска асфальт, и в этом скукоженном, почти нереальном мире-за-окном, мире за пределами молллока, кондиционера, мерного тиканья часов и всех этих утешительных вещей, мире, где люди ведут охоту за тенью, оскаливаясь друг на друга, в этом мире время плавится, распадается, минутам тесно, они выскальзывают из оболочки суток, оставляя в горсти лишь несколько секунд, как ящерица хвост, и так ощущается время – короткими отрезками, когда больно дышать, так больно, что на секунду, на пять, на десять забываешь про автобус номер 516.

В четыре ты наконец-то берешь трубку. Это точно ты, хотя он – другой, твой голос – в нем что-то новое, непонятное мне, в этом усталом «алло», но голос твой. А я не знаю – разрыдаться или рассмеяться, или сказать «я чуть с ума не сошла», я просто молчу, мои пальцы облегченно обмякают, трубка почти выскальзывает. Выдавливаю: «Ты в порядке?» – и слышу: «Нет». Вытираю потные пальцы о майку. А ты говоришь: «Йони погиб. Сразу. Его разорвало на куски. Еще два солдата из наших ранены, а Йони погиб». Ты говоришь: «Я должна была быть в том автобусе, просто опоздала». И еще ты говоришь: «Я все утро сидела на телефоне – звонила во все больницы и „скорые помощи“, ведь пол-автобуса было с нашей базы – розыск поручили мне».

Я молчу, я не могу понять: почему ты не сказала своему командиру: «Я любила Йони, я не могу делать вид, что жизнь продолжается – копаться в бумажках или смотреть в компьютер, мне тяжело и больно, дай мне увольнительную, хотя бы на пару дней, дай прийти в себя»? Хотя… я знаю ответ: кто угодно, только не ты. Ты никогда не снизойдешь до того, чтобы рассказывать командиру или кому-либо еще о своих чувствах, ни при каких обстоятельствах, и эта работа – и компьютер, и бумажки – нужна сейчас прежде всего тебе самой. Я восхищаюсь твоей стойкостью, тем, что ты говоришь таким спокойным тоном – восхищаюсь и одновременно в ужасе перед тобой – такой сильной, слишком сильной, я никогда бы так не смогла, и я знаю, чего тебе это стоит… Вернее, нет, не знаю – догадываюсь.

Папин мир слишком аккуратный, упорядоченный, несмотря на тот бардак, который вношу я, разбрасывая всюду свои майки и лифчики, это мир молллока, а мне надо туда – в хаос, духоту, в пыльный хамсин. Солнце уже не такое яркое, оно грузно оседает за высокими домами, свет больше не ослепляет, он потемнел, помягчел, стал такой же, как песок – тепло-терракотовый. Я иду по парку, где мужики в шортах выгуливают породистых собак, а молодящиеся бабушки – кудрявых детей, иду мимо моей любимой скульптуры – синей полулетящей девочки с открытым зонтиком, мимо скамейки, под которой гора шелухи от семечек, мимо холма, на котором иногда лежу и рассматриваю облака, иду и вспоминаю все, что знаю о Йони и о Йони и тебе, и понимаю, что знаю очень мало, почти ничего, и теперь не узнаю, и самое страшное – что не узнаете вы. Я знаю только, что он служил вместе с тобой, но на год старше – ему исполнилось двадцать, что у него была своя музыкальная группа с неприличным названием «Lucy’s Pussy», что ты была влюблена в него и что он был очень необычный человек, и это – бесспорно, иначе ты не влюбилась бы, ты ведь ни в кого раньше не влюблялась, и вот наконец Йони, а тут… не просто несправедливость, а совпадение – совпадение любви и смерти, с очень коротким промежутком, в который нереально успеть – особенно с твоим характером, Рахель. Из всех совпадений – именно это, и еще одно: ты опоздала, ты должна была быть в том автобусе, вполне вероятно, ты сидела бы рядом с Йони, но задержалась у зеркала, или забыла что-то и вернулась, или просто проспала – наверное, даже огорчилась, когда пришла на остановку и тебе сказали: «516? Он только что уехал…» – а может, бежала за его красным задом, матерясь по-арабски…

Я не заметила, как побрела обратно к дому, а на автобусной остановке сидят два мужика и курят кальян, и густой пар от кальяна сливается с горьковатым, дымным от песка воздухом, так что кажется, будто этот пар соединяет небо с землей, будто эти мужики на одинаковом расстоянии от земли и от неба. Наверное, у меня совсем ошалевший взгляд, потому что один из них предлагает присоединиться, выдохнув пар из ноздрей, как волосатый дракон. Я отказываюсь, и тут же проходящая мимо старуха в обтягивающем спортивном костюме орет: «Разве можно отказывать мужчинам? Кто тебя воспитывал?» Это местная городская сумасшедшая – тощая, с вечным ядовитым макияжем в стиле 80-х на сморщенном лице. Я часто вижу ее: она закатывает истерики в автобусах, если рядом с ней садятся, считает, что эфиопы питаются кошками и что террористы взрывают нас от большой любви, идя к высокой цели, потому что только так наступит мир.

Иду дальше, группа подростков окружает меня. У них важный спор, и я должна помочь. «Ты потрогай мой Маген Давид, – говорит один из них, пытаясь поймать мою руку, – правда это – серебро? Скажи им, а то они не верят». Да, это именно то, что я искала, – пестрая израильская суета, спасительное земное безумие, телесное, почти болезненное в своей остроте и напористости, доказательство существования мира вне моих мыслей. Я незаметно проскальзываю домой, спрятавшись от сумерек, звоню тебе, но ты не отвечаешь. Вешаю трубку – и сразу звонок. Рахель! Перезванивает! Мужской голос: «Можно заказать такси?» «Ошиблись номером», – говорю привычно и вдруг чувствую себя очень уставшей.

На следующее утро вижу фотографию Йони в газете – она в черной рамке, и рядом еще четыре фотографии – тоже в черных рамках. Наконец узнаю, как выглядит Йони, как выглядел Йони – от этого нюанса, от вынужденного прошедшего времени, от этого маленького изменения в слове, которое отсылает существование целого человека в небытие, все внутри холодеет. Я знаю: разговоров о нем больше не будет, спрашивать – это делать тебе больно, упоминать – делать больно, а я не хочу делать больно, и в нашей дружбе появится молчание, мы будем делать вид, что целой главы нашей переписки не было, и телефонных разговоров со скупыми признаниями и шутками, и этой фразой, которую мне не забыть – «кажется, я влюбилась», – не было, и рядом с нами, между нами будет жить и с годами расти молчание по имени «Йони». Я смотрю на фотографию Йони в газете (он, конечно, не такой, каким я его представляла, но таким он и не мог быть, потому что я представляла кого-то, в кого влюбилась бы я, а это человек, в которого влюбилась ты, Рахель). И когда я смотрю на фотографию Йони, меня пронзает именно эта мысль: не успели, не успели, и даже больше – не сказали! И самой себе не могу объяснить эту странную зацикленность – неужели если бы вы успели объясниться или поцеловаться, если бы Йони стал твоим первым мужчиной, тебе было бы сейчас легче? Нет конечно – ровно наоборот, по всей логике вещей – наоборот, и все же… и все же мне не дает покоя именно эта недосказанность – неосуществленный разговор, неоконченный диалог, непреодолимое отсутствие катарсиса, я не могу с этим смириться и пытаюсь представить себе, как это – проглотить слова, которые так долго были на кончике языка и грозились сорваться, а потом вдруг стало поздно, адресат выбыл, и эти слова – невостребованные, ненужные – осели на дно души, но окончательно от них не избавиться – их некому вернуть и невозможно уничтожить, и я решаю, про себя решаю, что я бы не пережила этого – решаю, и помню про свое решение, и всегда потом не жду – боюсь, и знаю, насколько обманчива видимость пружинистой жизни в человеке и пульсирующее жизнью запястье – резко, даже отчаянно не жду: говорю первая – раньше, чем надо, раньше, чем можно, даже тогда, когда совсем нельзя, главное – поскорее избавиться, перестать владеть этими словами, не рисковать тем, что они могут остаться со мной навсегда, и мама говорит, что во мне нет загадки и я – прямая, как танк, а я отвечаю: я просто израильтянка – я знаю кое-что про смерть, то есть про жизнь.

Еще одна твоя фраза: «У меня нет ненависти. Я бы хотела – ненависть помогает, если бы я могла ненавидеть, мне было бы легче. Мне страшно жалко этого несчастного идиота с промытыми мозгами, который взорвал автобус. Не знаю, что ему обещали – девственниц в раю или просто большие бабки его семье, но мне его жалко». И я потрясена твоим великодушием, твоим невероятным великодушием, которое мне и пример, и урок, и укор – на всю жизнь, и одновременно я злюсь на тебя: ты опять отказываешься от помощи, от очередной возможности, сама говоришь, что было бы легче, и отказываешься, ты упорно не хочешь ни плакать, ни ненавидеть, ты явно не ищешь легких путей… И еще я думаю о том, что утром обсуждали по радио: о двух арабских девушках в белых хиджабах, которые тоже ехали в автобусе и были предупреждены. Террорист подошел к ним и тихо по-арабски приказал выйти – сойти на ближайшей остановке. Взрыв прозвучал минут через двадцать после этого. Они могли позвонить в полицию – предупредить, можно было бы что-то сделать – водителю позвонили бы, он мог бы успеть эвакуировать пассажиров, или толпа солдат (пол-автобуса!) обезвредила бы того парня. Но они не сделали этого – они ничего не сделали, просто сошли на остановке и, наверное, сели на следующий автобус – почему? Они не могли не понимать, что должно произойти, – так почему? Мусульманский фатализм или полное безразличие, или… Или ненависть? Неужели и эти две девушки, студентки израильского университета – неужели настолько? Я еще не знаю, что об этих девушках буду думать очень часто, почти так же часто, как о вечном недосказанном между тобой и Йони, но думать не в контексте политики (я не знаю, что такое политика – это пустое слово, это то, о чем пишут и ругаются на «Фейсбуке» и в «Живом Журнале», и мне никак не удается проникнуть в суть всех этих фраз, а особенно определений), нет, я думаю не о лояльности, даже не о порядочности, я думаю о страхе – о том страхе, который прячу, с которым борюсь, которого стесняюсь, но он вылезает, как горб, и я стараюсь отвести взгляд или улыбнуться, чтобы ничем себя не выдать – я ведь знаю, что такой страх, помимо всего прочего, оскорбителен – и для меня и для того, на кого он направлен, и краснею, и мне очень стыдно, но каждый раз, когда я говорю с арабом, вступает в свои права страх, и мелькает – иногда очень быстро, но мелькает – эта мысль: а что, если он ненавидит меня, если в глубине души этот человек ненавидит меня и видит меня мертвой, улыбается мне и ненавидит меня. Конечно, скорее всего это не так, но что, если так, и что мне с этим сделать, как быть, как выдержать?

…Через одиннадцать лет после этого разговора я окажусь в арабской деревне Дабурия под горой Тавор – одна, за рулем и беременная. Будет солнечный, теплый январский день, и я спущусь с горы, пахнущей туей, розмарином и лимоном, по извилистой дороге, притормаживая на резких поворотах, к желтому минарету, чтобы встретить потного и счастливого мужа, взлетевшего с горы Тавор на своем сине-белом, как флаг Израиля, параплане, парившего, как огромная птица, с удивленными пеликанами и приземлившегося у шоссе. «Я у желтого минарета, – скажет муж, – приду минут через двадцать, жди». А я, разогретая солнцем, как ящерица, изможденная сильными толчками в дынном животе, нетерпеливая, заведу мотор и быстро парирую: «Зачем? Лучше я тебя заберу, желтый минарет – не иголка, я найду, я уже отсюда вижу». Но, объехав трижды желтый минарет, я пойму, что мужа тут нет и не было, а он будет убеждать меня в том, что стоит именно у желтого минарета, и я буду ездить кругами, задерживая движение, пока не догадаюсь, что в деревне Дабурия не один желтый минарет. И не будет выхода, как обратиться за помощью, но я пойму, что школьники, толпой хлынувшие на улицы, плохо говорят на иврите, а к мужчинам мне будет страшно обратиться, и, наконец, женщина за рулем «ауди» в черном блестящем хиджабе, приветливо улыбнется мне, откроет окно, скажет «шалом», и я, бледнея и запинаясь, задам свой вопрос и узнаю, что в деревне Дабурия даже не два желтых минарета, а четыре. Она подскажет мне, как ехать к самому главному – наверняка муж там, – а я собьюсь с пути, заеду в самую глубь деревни, петляя на узеньких улочках в середине горы, еле вписываясь между низенькими, острыми домами, проезжая вплотную к веревкам с развешанным бельем, окруженная любопытными школьниками, заглядывающими в окно машины, и пожилыми неторопливыми мужчинами, пьющими крепкий кофе на каменных ступеньках, которые будут пожимать плечами на мой вопрос: «Какая это улица?» – а я буду каждые две минуты звонить мужу, и – чуть не плача, нервно – говорить: «Ну узнай, какой адрес, спроси название улицы, и я поставлю Джи-пи-эс. Почему ты не можешь узнать название улицы?!» – пока не дойдет, что это – бесполезно, что на Джи-пи-эс никакой надежды нет, потому что Дабурия – маленькая деревня и здесь просто нет названий улиц, и что зря не послушалась мужа и не осталась в сверкающем на солнце серебристом «хёндэ» на горе Тавор среди своих любимых розовых анемонов, и что сейчас меня растрясет на этой крупной брусчатке, и начнутся преждевременные роды… Но я, конечно, буду говорить себе «успокойся, нельзя нервничать», ловя на себе взгляды местных жителей, понимая, что практически заехала к ним в гостиную, что я – в самой гуще деревни, в самом сердце плотной и незнакомой мне жизни, и, конечно, они смотрят на меня, им интересно, кто это бесцеремонно вторгается к ним, что тут потеряла эта молодая беременная женщина, но смотрят не враждебно, просто с любопытством, и буду уговаривать себя, что это – наши арабы, израильские, и тут же передернет: что значит «наши» – это неправильное слово, они ведь не домашние животные, они не могут быть «наши» или «не наши», они – сами по себе, ничьи, как и все люди, и тут я быстро вспомню тех двух девушек в 516 автобусе, и сразу заставляю себя их забыть. И в это время зазвучит муэдзин из очень громких, надтреснутых динамиков, созывая жителей деревни на послеполуденную молитву, а я как раз заеду в тупик – в закуток жилого дома, откуда одна дорога – резко вниз по откосу, куда ехать страшно, особенно мне – с дрожащими руками, с живым, дышащим пузом, а развернуться, не покалечив автомобиль, я тоже не смогу, поэтому я просто замру, загораживая дорогу едущей за мной машине, и зарыдаю в голос, а в мобильный телефон, прижатый к уху, будет доноситься глубокий баритон мужа, говорящий какие-то утешительные и вразумительные слова, которые будут казаться в тот момент полной бессмыслицей, и муэдзин – муэдзин будет звучать дважды: и совсем рядом – за домами внизу, и в трубке, и я пойму, что муж – там, у того минарета, где поет муэдзин, и мне тоже надо туда, это совсем рядом, судя по близости звука – внизу, там, куда страшно поехать, а солнце уже ниже, и машина сзади загудит, и слепыми глазами посмотрит на меня старуха в белом платке и черном платье, а рядом – мужчина лет пятидесяти, с седыми волосами, забранными в хвостик, – обратится ко мне на иврите – что-то спросит, постепенно до меня дойдет, что он все понял и предлагает самому сесть за руль и съехать вниз с той страшной горки, но я яростно замотаю головой, сквозь слезы, и поглажу живот, и подумаю в ужасе, что если они захотят, то смогут сделать со мной все, что угодно, абсолютно все – я сама к ним приехала, вторглась, напросилась, блокирую движение, и что я вдвойне беспомощна из-за своего неуклюжего, живущего своей жизнью живота, и как это не лепо – полнота жизни во мне и ужас моего положения…

Водитель в машине позади меня сообразит, что имеет дело с непроходимой дурой и даст задний ход, а седой, длинноволосый мужчина движением фокусника вдруг достанет из-за спины большой мешок и начнет разбрасывать кругом ошметки рыбы и мяса, и на это угощение слетятся кошки, тьма кошек – наверное, не меньше сорока: черные, тигристо-рыжие, пятнисто-серые, по-египетски длиннолапые, с вытянутыми мордами и большими ушами – обыкновенные израильские уличные кошки… И это будет настолько неожиданно, настолько вразрез с моими ожиданиями, что я сразу приду в себя, соберусь и медленно, осторожно, не спуская ноги с тормоза, съеду со страшной, почти отвесной горки и приеду к очередному желтому минарету, у которого опять не найду мужа. Но это уже неважно, потому что за время моего рыдания в закоулке муж договорится с местным арабом, и тот позвонит мне, по моим мало внятным описаниям поймет, где я нахожусь, приедет за мной на мотоцикле и выведет меня туда, где ждет взволнованный муж, так что четвертый минарет деревни Дабурия я так и не увижу.

Я покорно поеду за мотоциклистом и вдруг пойму, что за этот мучительный час все жители деревни пытались мне помочь, и станет ужасно стыдно за свой страх, а в то же время я буду четко осознавать, что ему некуда деться, что он так и будет жить во мне, вылезая при каждом удобном случае, выпирая из-под одежды, как лишняя часть тела, – сильнее и выпуклее, чем мой живот, и еще я пойму, что, если бы не этот страх, я бы получила удовольствие, я бы насладилась этой безумной картиной: в конце вертлявой улочки, ведущей в никуда и вниз – почти в обрыв, под надтреснутые крики муэдзина, на фоне начинающего заходить солнца слепая старуха, похожая на древнюю статую богини правосудия, неподвижно сидит на белом пластмассовом стуле среди бельевых веревок, седеющий мужчина с артистическим хвостиком кормит пеструю стаю кошек, и рыдает за рулем серебристого «хёндэ» беременная тетка…

* * *

Ту нашу единственную встречу летом 2002 года я не забуду никогда. Я уже не надеялась, Рахель, не смела, думала, что ты ускользнешь в своей непринужденной манере, закрытая для меня в своем решительном, гордом отказе от горя, и лето 2002-го останется навсегда незавершенным, оставившим за собою ничем не заполнимую пустоту. Я мысленно представляла, как ты отдаляешься – неуловимая и прекрасная, растворяешься в гуле шумной израильской толпы, в грубоватом и густом кофе «боц» (получившем такое прозвище из-за схожести с мокрой, вязкой землей), который пьют солдаты, и во всяких других армейских словечках, указывающих на твою принадлежность недоступному мне и взрослому (как я успела понять) миру. Но случилось чудо: ты сообщила, что сможешь заскочить в район Тель-Авива в четверг вечером – на пару часов. А я, вспомнив про пустующую квартиру мамы в Гиват Шмуэле, сразу предложила тебе остаться на ночь и поехать домой в Наарию в пятницу утром. И целую неделю я готовилась к встрече, продумывая, что сказать тебе, проигрывая в голове бесконечные варианты диалога и те спасительные соломинки, которые могу предложить тебе на выбор. Да, я считала тебя утопающей, Рахель, причем в худшем варианте – когда человек даже сам не подозревает о своем «утопании», но мне это было ясно из тех обрывков твоей жизни, о которых ты вскользь сообщала по телефону: о том, как на похоронах Йони ты упала в обморок (рассказывая мне об этом, ты быстро добавила: «Все из-за жары, я очень мало пила в то утро»), и о том, что ты наотрез отказалась от услуг армейского психолога и даже твои родители не смогли тебя уговорить… Ты изо всех силах мужественно держалась, как последний воин в осажденном городе, а я стремилась прорвать твою осаду, докопаться до тебя, я хотела, чтобы ты перестала – хоть на час! – быть сверхчеловеком. Конечно, у меня не было права, конечно, это было высокомерно и нагло – думать, что мне видней, что я лучше знаю, как помочь тебе, но мной руководили не соображения, а страх – дикий страх перед твоим непроницаемым молчанием: меня пугало это упрямство, и еще больше то, что стояло за ним, меня пугало то, что будет потом, если глухо запертое на все замки, застоявшееся горе вдруг отомстит тебе – в самый неожиданный момент предательски попрет на тебя, хлынет изо всех щелей, неостановимое и нескончаемое, как каша из сказки «Горшочек, вари!». Я уже понимала – догадывалась, – что горе нельзя копить и тем самым множить, что от него надо избавляться сразу – хотя бы заплакать, Рахель, хотя бы один раз позволить себе заплакать!

Но когда ты шагнула навстречу из дверей автобуса – в оливковой форме, с взъерошенным ежиком черных волос, с той же неизменной мальчишеской стрижкой, которая так тебе шла, и без автомата, который я так жаждала увидеть (последняя полудетская иллюзия отпала) – я поняла, что все то, что я собиралась делать, – делать ни в коем случае не надо. И весь вечер, и все утро убеждалась, что права: когда ели пиццу в пиццерии Ави за углом – почти молча, когда допоздна разговаривали на кухне, когда ворочались на широкой кровати в спальне мамы и отчима в летней непроницаемой темноте и обе не спали, когда утром пили кофе с булочкой в большом торговом центре Азриэли (по-нашему «каньоне»), откуда уходил поезд, когда курили на перроне, я – вторую сигарету в своей жизни, и не потому, что хотелось, а из солидарности, и я любовалась твоими длинными ресницами (вспоминая, как ты жаловалась, что они мешают тебе смотреть в микроскоп на уроках биологии) и тем, как ты играешь с сигаретой своими неправдоподобно длинными пальцами, и в тот единственный короткий момент откровения, когда, сидя на диване, покрытом блеклым голубым покрывалом – мнимой защитой от когтей нашей кошки, – в пыльной, запущенной за безлюдное лето квартире, ты сказала, глядя мне в глаза: «Это больно, знаешь, это очень больно», но я понимала, что это – совсем не то, что я хотела услышать, настолько отстраненно, почти с иронией это прозвучало, с интонацией мудрого, взрослого человека, который смирился с тем, что горе в жизни неизбежно, что оно везде, кругом, и поэтому нет надобности пускать его в себя или как-то разбираться с ним, оно так же естественно, как то, что растут ногти и заканчивается туалетная бумага…

Что-то такое было в тебе в тот вечер, что я сдалась – сразу, поняла: нельзя туда лезть. Надо уважать твой выбор, каким бы опасным он ни казался, не только не мешать, но подыгрывать тебе, Рахель, не нарушать твой хрупкий баланс и, если ты – одинокий, стойкий воин в осажденном городе, молча подавать тебе патроны. Я забыла про все свои заготовки, про все придуманные, прокрученные в голове диалоги и не сказала ни слова на эту тему, и следила за тем, чтобы даже паузы были не на эту тему, а уж тем более – длительное молчание. Весь вечер и полночи, лежа на животе на кровати и болтая ногами в воздухе, мы говорили о чем угодно и обо всем на свете, и я сама не заметила, как с необыкновенной легкостью и непринужденностью рассказывала тебе о своей любовной истории, самой последней, непонятной (как мне казалось, загадочной!), хотя одновременно что-то заставляло оценивать каждую деталь, каждый эпизод заново, и какой ерундой казались все мои переживания по сравнению с твоими – несравнимо, просто несравнимо! Я сама удивлялась, как, не стесняясь, рассказываю эту чушь (стандартный набор: не позвонил, не написал – то есть пропал, всевозможные предполагаемые причины такого поведения и подробный разбор доказательств того, что он ко мне все же неравнодушен, напоминающий реплику Золушкиной сестры из пьесы Шварца: «Принц взглянул в мою сторону три раза, улыбнулся – один, вздохнул – один, итого – пять»), как ты выслушиваешь это все, уточняешь, анализируешь, советуешь, и как ты ухитрилась сделать так, что все это – несмотря на контекст – выглядит совершенно естественно, и я не только не сгораю от стыда, но даже не краснею…

И вот тут появляется молоко… Весь вечер, несмотря на мою бессовестную болтовню, мне неспокойно, потому что я понимаю, что играю по твоим правилам и этим выполняю твою молчаливую просьбу, но – по большому счету – никак не помогаю тебе, не сделала для тебя ровным счетом ничего, да и не могу сделать, и что эти идиотские подробности моей расплывчатой любовной истории отвлекают тебя, может, даже развлекают, но это ведь не то, мягко говоря, и ощущение бессилия, своей полной беспомощности приводит меня в ярость, я никак не могу с этим смириться, и весь вечер и половину ночи ищу, все время ищу выход, и вот утром он находится сам, точнее, даже не выход, а ход – находка, отгадка того единственного направления, в котором могу пойти, не нарушив твое равновесие, не разрушив твоей обороны.

Проснувшись, не заходя в туалет и не почистив зубы, я голодными, торопливыми шагами врываюсь на кухню и распахиваю дверцу огромного, дребезжащего, как старик, холодильника. Но в отсутствие мамы он сильно захирел и осиротел – гулко, оледенело и остервенело пуст, в нем ничего нет, кроме нераспечатанного сине-белого картонного пакета компании «Тнува» – моего хорошего старого знакомого – «молллока». Срок годности еще не вышел. И мне приятно, что единственное содержимое холодильника – именно молллоко, мысль о привычном кофе с молллоком вселяет чувство уюта, обычности и повседневности происходящего. Я нахожу в маминой спальне маникюрные ножницы и аккуратно срезаю белый картонный уголок. Теперь из круглой маленькой дырки в любой момент может политься заманчивая струя молллока… Вот только кофе на кухне нет. А молоко без кофе ни одна из нас не пьет. Но я уже вытащила тугой, до краев заполненный пакет, удерживаю на раскрытой ладони, ощущая его вес, его тяжесть, его значимость, и ставить обратно не хочу. Мне все кажется, что надо найти применение, что именно этот пакет с молоком может спасти ситуацию. И вдруг осеняет. «Рахель, – говорю я, – у меня есть идея». Ты сидишь, забрав ноги на стул, обхватив колени, и смотришь перед собой, а на самом деле – внутрь, куда-то далеко внутрь себя…

Но я уже придумала, я знаю, что может растормошить тебя, завести… «Рахель, – говорю я, – мне очень жалко это несчастное молоко – оно столько простояло тут, в холодильнике, а пока кто-нибудь в следующий раз сюда приедет, оно уже испортится, и останется только выбросить его на помойку, и получится, что оно жило зря – а оно ведь и так страдало: провело несколько недель в холодильнике, совсем одно». (На самом деле я говорю не «оно» а «он» – молоко на иврите – халав, мужского рода.) «Нельзя допустить такую несправедливость, Рахель, ведь ради этого литра молока мучили бедную корову: бородатый киббуцник Хаим впивался ей в вымя грязными ногтями минут десять, это молоко было частью живого, поэтому оно и сейчас – даже после пастеризации и упаковки – немного живое и заслуживает другой участи, оно должно оправдать свое существование, давай, Рахель, давай я возьму его с собой в Питер – пусть у него будет яркая, хоть и короткая жизнь, пусть это молоко, этот халав, станет гражданином мира, путешественником, странствующим артистом, пусть он удостоится необычной, особой судьбы – ты ведь никого не знаешь, кто летал бы из страны в страну в обнимку с пакетом молока из супермаркета…»

Ты, как всегда, понимаешь меня с полуслова, и все это время увлеченно слушаешь, и чертики бегают в твоих глазах, и в этот момент ты возвращаешься, ты – та Рахель, которую я знала, Рахель, которая-до-гибели-Йони, и ты не выдерживаешь, перебиваешь, включаясь в игру: «Тогда, – говоришь ты, – надо сделать ему биографию, чтобы было понятно, что это – не простой халав, а Халав с большой буквы – личность…» «Паспорт! – подхватываю я. – Это все будет в его паспорте, ведь без паспорта не пускают в самолет». И мы, разыскав большой черный фломастер, грубыми, толстыми штрихами, рисуем сзади на пакете большой прямоугольник и внутри записываем все данные нашего подопечного, присочиняя новые категории по воле фантазии. Мы сразу пишем, что гражданство у него израильское, а про национальность колеблемся: может ли он быть евреем? А если именно эта корова принадлежала арабу или родилась в арабском селе? И в итоге пишем «национальность: молочная», дата изготовления – дата рождения, а дата истечения срока годности – это дата, когда нужно поменять паспорт и одновременно наградить наше Молочко (Халавуш – так звучит это уменьшительно-ласкательное на иврите) статусом почетного долгожителя, и долго спорим, кто его мать: корова или фирма «Тнува», и решаем, что все-таки – корова, а «Тнува» – роддом, и женат он на своей красавице упаковке, с которой не расстается, но у него внебрачные дети – девочка и мальчик: сметана и йогурт, а папа конечно же тот самый киббуцник Хаим – придуманная нами бородатая доярка.

Мы сочиняем весело, увлеченно, задорно, перебивая и одновременно читая мысли друг друга, мы дурачимся и смеемся, но это все всерьез, очень всерьез. Вдруг ты обращаешь внимание на отрезанный уголок Халавуша: «Но зачем ты открыла? Как ты теперь его увезешь?… Больше недели до отлета – оно прокиснет, будет вонять…» – «Это – мои проблемы. Я тебе обещала, и я это сделаю. Чего бы это мне ни стоило, даже если у меня попытаются отобрать его на контроле – в крайнем случае, самолет улетит без меня, но я не сдамся. Представляешь, наш Халав будет узником Сиона, только наоборот – буквально…

Рахель! Посмотри на меня!» Я знаю, что мой голос звучит торжественно и глупо, но мне плевать: мне нужно, чтобы ты поняла меня и – еще важнее – чтобы ты поверила. «Послушай меня! В тот день, когда я буду улетать, я хочу, чтобы ты думала обо мне, и я хочу, чтобы ты знала, что я лечу вместе с Молочком, чтобы у тебя не было никаких сомнений, чтобы ты представляла себе выражение лиц людей на контроле, моих соседей по самолету, моей мамы, которая будет меня встречать… и да – можешь представить себе и запах – тот запах, который будет исходить от Молочка через девять дней… И еще – мое лицо: представляй весь день мое непобедимое, непоколебимое лицо, мое хладнокровное, непроницаемое лицо – лицо защитницы Молочка: победоносное и ликующее, наглющее, самодовольное, идиотское и счастливое!» И ты смотришь мне в глаза и очень тихо, но властно – с напором, с надеждой, со скрытой мольбой – говоришь: «Обещай мне. Обещаешь?» И я говорю: «Обещаю».

Про Израиль говорят «земля, текущая молоком и медом», и теперь я понимаю, почему на иврите Исраэль – это всегда она, женщина. Когда рожаешь ребенка – истекаешь молоком. И медом. Точнее, молоко становится сладким, как мед, густым, как мед, и голубоватым, как синие прожилки на набухшей груди. Конечно, сладкое, медовое – ведь все последние месяцы беременности я поглощала бесчисленные шоколадки, пирожные, булочки с корицей, какао, варенье, по два раза в день пила чай со сливками – с бессовестным наслаждением ублажала поселившегося во мне Винни Пуха, а на самом деле – трудилась, как пчела: взращивала внутри себя самое вкусное, самое сладкое молоко – тягучее, теплое, сонное, и вот теперь у меня две тяжелые, как вылитые из меди, груди – постоянная молочная фабрика, и молоко не просто льется, оно бьет ключом – упругой струей, фонтанной дугой, заливая все вокруг. Я живу в полусне – в рассеянном, почти потустороннем молочном мире: из меня сочится молоко, я буквально истекаю молоком, оно везде – на ночных рубашках, лифчиках для кормления, на простынях, на пододеяльниках – оно просачивается всюду, затапливает верхние этажи памяти, и я забываю нужные вещи, теряю элементарные навыки и хочу только есть и спать, и видеть сны, и любить – это все мне нужно для производства, для главной молочной работы. Я пахну душистым, как мед, молоком, и моим молоком пахнет ребенок, насосавшийся, отваливший, причмокивающий во сне, а на носу у него капельки пота – он прижимается ко мне, по-хозяйски обхватив ручкой грудь, а грудь жаркая, горячая, как перегретая плита, – она работает без перерыва, производит все новое и новое молоко для своего выкормыша, для смешного сосунка, и, чтобы она не забывала, чтобы ни на миг не прекращала работу, он слепо тычется в грудь и долбит ее, стучит в нее, как маленький дятел, который не умеет пока ничего – только есть и спать, но этого ему вполне достаточно для того, чтобы его любили, и я люблю и истекаю молоком, и много ем, и много сплю – вместе со своим Дятленком, который не оставляет грудь даже во сне, не разжимает челюсти, как бульдожка, и недовольно морщится, если теряет сосок, и я уже не знаю – это он продолжение моей груди или я вся – продолжение его маленького, нежного тельца, но мы – одно целое, погруженное в один молочный сон. Наяву я тоже почти во сне: на что-то не реагирую, а многое не слышу, ко мне трудно пробраться сквозь молочную пелену, которая заглушает, смягчает все звуки и мысли, сквозь убаюкивающий, мерный ритм сосания и глотания, и только муж поддерживает связь между мной и реальностью, а иногда и он становится частью моего дымчатого, мягкого молочного мира, прижимаясь к моей спине, когда я кормлю, когда вижу молочные сны. Это мое молоко – оно ничем не похоже на освежающее, невесомое молллоко юности, на молллоко лета 2002 года, но почему-то не раз вспоминаю о нем во время кормления – и о молллоке, и о том лете, и о Молочке-путешественнике: не знаю почему, но все пытаюсь понять – зачем я это сделала, зачем совершила тогда эту дикую выходку с Молочком, и теряюсь, путаюсь в мыслях, и понимаю только одно: что у меня есть время, что пока я все могу – и любить, и защитить, и оградить от беды, и именно для этого мое молоко, и оттуда эта потребность – чтобы Дятленок брал грудь, чтобы его губы смыкались волшебным кольцом вокруг соска, регулярно освобождая от этой тяжести, которая и есть любовь, чтобы молоко текло, текло – так же постоянно и беспощадно, как время, что мне нужно это, необходимо, и поэтому – в тот раз, когда в середине апреля я выбежала на еще прохладный, сырой шведский воздух в одной ночнушке – выскочила за дверь, чтобы поскорее достать из коляски, поскорее покормить, – и простудила грудь, и начался мастит, – именно поэтому грудь стала невыносимо тяжелой и болезненно твердой – это забродила, загустела и застыла комками любовь, которой не дали пролиться молоком, это от закупорки любви у меня поднялась и держится температура, и пока сын спит, я мучительно сцеживаюсь и прижимаю к груди горячую грелку, а она ждет единственного прикосновения, и ничьих губ так никогда не ждала: еще давно, в период первых свиданий, когда мы с мужем летали друг к другу через континенты, я призналась ему, что грудь у меня совсем не эрогенная зона – «Я просто ничего не чувствую – они для меня все равно что ноготь…» – и с тех пор он стал звать мои груди «ноготочками», но теперь моя любовь живет и там тоже и напряженно работает, и, когда под медным хохолком вздрагивают рыжие брови, чуть приподнимаются рыжие ресницы, а губы уже делают «сисечные движения», я облегченно притягиваю к себе полусонного ребенка и наслаждаюсь тем, как он опустошает меня, дарит чувство легкости, в который раз принимая мое молоко, временно освобождая меня от бремени любви, от ее жара и бреда. И я думаю – ну, хорошо, год, полтора, два – но когда-нибудь я перестану кормить, оно закончится, мое молоко, а что я еще умею, кроме этого: как противостоять голодному, жадному миру – с каким оружием в руках, и вспоминаю историю с молоком, которая демонстрирует: ни на что, кроме глупостей, я не способна, и мне становится страшно, и в ночной темноте я прижимаю к себе двух-, шести-, десятимесячного ребенка, а он все так же доверчиво, не открывая глаз, ищет грудь, воркует, находит и впивается в нее, поглаживая рукой (сейчас иногда и ногу на меня кладет или просто пинает в живот, а иногда смеется во сне, не выпуская изо рта сосок), а я нюхаю его, и, хотя днем он уже ест взрослую пищу, он все еще пахнет мной – моим молоком, и я утешаюсь, успокаиваюсь и начинаю ровно дышать, чтобы поскорей уснуть, но мне все равно страшно, чем больше любви – тем страшнее, и надо понять, что это было летом 2002 года, что за история с Молочком: зачем я это сделала и что дало мне тогда ощущение силы – абсурдное, нелепое ощущение силы (а я это хорошо помню!), поэтому я пишу, хотя ты запретила мне писать об этом, говорила резким, ледяным тоном, и я сдалась… Эта история жила где-то под нёбом, за языком, который я прикусила, запрещая ей вырваться наружу, но сейчас мне хочется выдохнуть, я должна, я не могу иначе.

С того дня, когда я обещала тебе провезти Молочко через границу – взять в небо, а потом показать ему питерское небо – по-северному светлое, блеклое (даже вечером), с того дня прошло двенадцать лет, если быть точнее – одиннадцать с половиной. С того времени мы говорили о Йони два раза. Один раз – год спустя, когда ты мимоходом сообщила мне, что мама Йони – в 51 год! – ждет ребенка (теперь я понимаю: это просто был самый верный путь к спасительному забвению, потому что когда течет молоко – забываешь), и второй раз – три года назад, когда я сказала тебе, что хочу написать этот рассказ, а ты пришла в ярость и запретила мне, хотя имя «Йони» даже не было напрямую произнесено, согласно молчаливому договору между нами, я просто сказала, что хочу написать про «историю с молоком», и ты сразу все поняла, и рассердилась на меня, и запретила. Значит, это не придуманная мною бредовая фантазия, а ты тоже прекрасно знала, что наш Халав-путешественник имеет прямое отношение к Йони и к взрыву в автобусе. А я, конечно, тоже знала, но не смогла бы объяснить, сформулировать, какая тут связь. А теперь могу. Это заняло у меня одиннадцать с половиной лет и четырнадцать вордовских страниц…

Я не знаю, представляешь ли ты, Рахель, как непросто было выполнить обещание. В письме-отчете я только написала тебе, что Молочко долетело до Питера, – без подробностей. Я опустила то, что Молочко, стоявшее на одной из папиных книжных полок (я не захотела поставить его в холодильник, опасаясь, что папа – по рассеянности – просто выпьет его с кофе), скисло и запахло намного раньше, чем я предполагала, и то, что опрыскивание Молочка духами «Hugo Boss» не улучшило ситуацию, а наоборот, и что все девять дней до отлета папа шутливо, но ежедневно грозился выбросить Молочко на помойку в мое отсутствие, а я огрызалась: «Только попробуй!» – и даже пару раз перепрятывала его в менее доступные места, но беднягу выдавал запах, и в последние дни перед отъездом, когда положение было уже катастрофическим, я не отлучалась из дома, не рискуя испытывать папино терпение, и что я повезла открытое, вонючее молоко с собой в ручной клади – в своей изящной небесно-голубой сумочке, которую потом пришлось выбросить, потому что ее было не отмыть от этого запаха, молоко выпирало из нее своим сине-белым картонным выменем – оно не влезало в сумочку полностью, поэтому молния была не до конца застегнута, и я все время волновалась, что выпадет паспорт, но послать Молочко багажом было исключено – во-первых, зловонная полужидкость могла пролиться, во-вторых, часть уговора-обещания состояла именно в игре до конца – в полной провокационной бредовости этой затеи. Я опустила и то, что в день полета запах Молочка достиг своего апогея и люди в аэропорту шарахались от меня, как от бомжа, что чудом меня пропустили с жидкостью на борт самолета (хотя, наверное, к этому времени Молочко уже створожилось и жидкостью больше не являлось), что встречающая меня бедная мама, которую всегда пугали проявления моей «ненормальности», сначала отказывалась посадить меня с Молочком в машину (я настояла), а потом всю дорогу спрашивала: «Ну зачем ты это сделала, скажи: зачем ты это сделала?» – и мои ответы («он заслуживал другой жизни», «ему было одиноко в холодильнике», «я обещала Рахель») ее явно не удовлетворяли. Но, сказать тебе честно, мне все это было до лампочки, в тот вечер мне все было до лампочки, я въезжала в бледно-сумеречный Питер победителем (хоть и на заднем сиденье), улыбаясь, и улыбаясь стояла потом перед подъездом дома – одна, у большого мусорного бака, прощаясь навсегда с Молочком: мама сказала, что «домой – это не войдет», и я не возражала. Молочко пролетело со мной тысячи километров, оно въехало в августовский Питер и увидело из машины Спаса-на-Крови – у него была исключительная, выдающаяся жизнь, и теперь ее было не жалко прервать (ведь не собиралась же я объединиться с Молочком навеки!), а главное – цель была достигнута, очень простая, очень внятная цель: теперь я могла написать тебе, Рахель, написать без лжи и без преувеличения, что наш Халав долетел до Питера, что он повидал мир и умер смертью храбрых на чужбине, и я знала, что ты прочтешь эту фразу и поймешь то, что я хочу тебе сказать (ведь «история с Молоком» – это просто наш с тобой диалог, Рахель, наш разговор в той области, которая за пределами слов): конечно, мы живем в ужасном мире, где взрываются автобусы, и гибнут мальчики, которым не успели сказать главное, и любовь совпадает иногда со смертью, и мы с тобой проживем жизнь и состаримся, и у нас будет много забот, и горе тоже будет – оно ни про кого не забывает, в щедрости ему не откажешь, но у нас всегда будет «история с Молоком» – она наша, Рахель.

Девочка-которую-очень-любят

Мама достает меня из ванны и закутывает в огромное голубое полотенце. Через ее плечо я вижу мир. Первое воспоминание.

Плед в бело-розовую клетку. Уменьшается по мере того, как я расту. Шагреневая кожа.

Рядом с папой, на ковре, юла размером с мою голову. Крутится, крутится, крутится. Уже не разобрать, где какой цвет, а может, и не было цвета, и юла существует только так – в движении. Потом так же будет крутиться севивон – ханукальный волчок, только он – намного меньше, и я смогу сама запускать его, а юла останется непостижимой, подвластной только папе. Я пока умею смотреть, не больше.

Просыпаюсь от того, что лицо щекочет солнечный зайчик. Комната разрезана на две половины лучом света, а в нем летают пылинки. Может, и не пылинки, а частицы воздуха. Их особенно видно, если сильно зажмуришь глаза, а потом чуть приоткроешь. Они почти прозрачные, но по краям изгибисто-золотистые. Я их называю змейками.

Змейки никак нельзя поймать – они очень изворотливые. Остается только смотреть на них. Это и есть счастье. А счастьем нужно делиться. И, посмотрев на спящую молодую женщину на другом конце комнаты, я громко и бодро говорю: «Мама, я проснулась!» Потому что это большое событие – проснуться утром, уверена, что это получается далеко не у всех.

Сижу полуголая на кровати. Шум воды – это мама наполняет до краев ванну. Стягиваю колготки – терпеть не могу, тем более что дома жарко, и я всегда в них потею. Рассматриваю ноги. Между пальцами – что-то темно-серое, особенно рядом с большим пальцем. Скатываю в комок, пробую…

– Фу, что у тебя во рту? Выплюнь немедленно!

– Мама, это моя грязь!

Три года. Учусь читать по деревянным кубикам. Надкусываю букву «Г» – соленая. Люблю дерево.

Под елкой нашла деревянный конструктор. Он светлый, гладкий, очень приятный на ощупь. До сих пор пахнет мандаринами. И сосной. Конусы, цилиндры, кубики, арки. И как пахнет! «Ты посмотри, она не строит, она нюхает!» – говорит мама папе.

Я не понимаю: почему оттепель – когда совсем не тепло и льет как из ведра? Больше не могу дышать на окно и рисовать на стекле пальцем. Поле моей деятельности сужается, особенно с тех пор, как запретили рисовать на стенах и в книжках…

Держу луковицу в стакане с водой. Выращиваю. Из нее торчит один-единственный зеленый росток. Каждый день проверяю, на сколько он вырос. На участке земли перед домом проклюнулись пучки. Значит, скоро будет тепло. А пока нужно надевать куртку с капюшоном и не наступать в лужи. Если сухо, можно рисовать голубыми и сиреневыми мелками на асфальте – под небом такого же сиреневого цвета. Но мне больше нравится играть в «сад». То и дело слышу:

– Не рви, не трогай, не смей есть землю и вообще отойди от клумбы!

– Мырза, домой!

Домой меня затащить невозможно. Иногда ложусь на землю (на листья, на снег), демонстрирую умильную улыбку и говорю: «Нет». Брату приходится брать меня в охапку и вносить в подъезд.

Когда скользко, брат держит меня за конец шарфика. На всякий случай.

Мою лучшую подругу зовут Катя. Она старше меня на три года и живет в квартире напротив. Точней, не совсем напротив, а прямо и направо – так ходит шахматная фигура коня – единственная, которую знаю. Я ей завидую, потому что у нее и мама, и бабушка, и прабабушка, а у меня – ни одной, хотя бы завалящей, бабушки. Правда, у Кати нет папы, а у меня есть. Сидим у батареи, делимся гематогеном – любимым лакомством.

– Мама говорит, что гематоген полезный, особенно для крови. От него она очень красная.

– Нет, – говорю, – коричневая.

– Не спорь, я старше.

– Ладно, пусть красная.

Мы один и тот же батон ели – хоть это и не пуд соли, но все же…

– Мама, очень жарко, уже можно носить сандалии без носков!

Стаскиваю носки, переворачиваю наизнанку, гляжу на шов, мусолю в руках, а по ступням, начиная с пяток, растекается ощущение легкости и свободы.

Пакуем зимнюю одежду. Перебираем летнюю. В воздухе сильный запах нафталина. Им пахнет слово «антресоль». Значит, точно лето. Радостно напеваю:

– Мам, смотри, оно короткое, короткое, надо отдать!

– Это же твое любимое платье… – удивляется мама.

Я расту – еще одно доказательство моего существования – помимо грязи между пальцами ног. А где-то на антресоли, вместе с молью (не зря ведь эти слова рифмуются), осталась зима, запакованная в мою шубку.

Залезаю на мебель. Игра такая. Нельзя дотронуться до паркета. А иначе случится несчастье – не знаю какое, но случится. Особенно люблю сходить со стола – в воздух. С лукавой улыбкой. Проверяю взрослых на бдительность. И ни секунды не сомневаюсь, что поймают. И ведь ловят, ловят…

Москва тонет в шелковистой пыли. А на площадке валяются «сережки» – душистые и мохнатые, похожие на гусениц. Я не знаю, как называется дерево, только вижу, как с него падают в пыль сережки. И не разберешь, где пыльца, а где пыль. Мне нравится слово «асфальт» – в нем московское лето. Голубые мелки, и «сережки», и пыль. Играю на «холме» рядом с домом. Копаюсь в земле, в траве, ищу божьих коровок, охочусь за воробьями. Командую Гришей и Димой, придумываю игры. Запасаемся на зиму. Собираем камешки, зерна, листья. Мне нравится держать на ладони темную, слегка влажную землю. Рядом с домом папа с дядей лежат под папиной машиной и чинят ее – на них солнечные блики. Дядя громко чертыхается. А над машиной летает огромная, синяя стрекоза, похожая на большеглазую суровую учительницу.

Корчу всевозможные рожи, кашляю, хватаю ртом воздух.

– Кыня, хватит кривляться!

– Снимите, она меня душит!!!

– Панамка?

– Резинка!

– Вот Мырза!

Так начинается каждый поход в Филевский парк. Фи-ле-вский-парк – моя персональная сказка. Междорожье, распутье, как у Ильи Муромца или Алеши Поповича. Налево пойдешь – выйдешь к реке. Будешь смотреть, как парни в тренировочных штанах сидят на больших камнях на берегу, нацелившись цепким взглядом на воду, как по воде идет мелкая зыбь, а если кинуть камешек – круги; как дрожит, накренившись, голубоватая леска, как из воды выпрыгивает нечто серебристое, но его почти не разглядеть из-за яркого солнца, а оно так блестит, что ослепляет, и приходится прищуривать глаза… Прямо пойдешь – попадешь в гущу парка, выберешь самую заросшую аллею, где так сгустились кроны над тобой, что почти темно, и только изредка какой-то луч разрезает воздух, щекочет нос, и хочется чихнуть; сядешь на голубую скамейку, недавно покрашенную, еще пахнущую краской, и брат достанет припасенные для тебя банан и ягодный морс, и будешь жевать медленно-медленно, боясь проглотить, потому что только так можно в зачарованном месте… Направо пойдешь – там парк аттракционов, и тебя охватит сладкий страх на колесе обозрения, что сейчас оно остановится, замрет и ты останешься на этой высоте навсегда, но самое любимое – машинки, особенно сталкиваться с другими машинками; и когда брат дает немножко порулить, и запах разогретой черной пластмассы, и следы от шин, и мысль о том, что ты теперь как в мультике «Ну, погоди!», тем более что торжественно надета майка с волком, которую папа привез из Польши, и можно ехать и ехать – на ограниченном пространстве, но в любом направлении, почти как в песне «мы едем, едем, едем в далекие края», а еще лучше, как в песне про Амазонку, и мы тоже теперь едем почти на Амазонку, а если еще сахарную вату – вот тут продается, я видела мальчика с палочкой, а на ней – сладкое облако, – то у меня будет самый лучший день в мире, ну купи сахарную вату, пожалуйста, ну купи-и-и-и, у меня все равно еще нет коренных зубов, и мы в Филевском парке, ты можешь идти домой, пожалуйста, а я еще останусь, никогда не уйду.

Гамак качается, и вместе с ним качается сестра. Одновременно вяжет и читает. Точнее, вяжут ее руки – как бы отдельно от нее. Иногда перелистывает страницу, и тогда становится понятно, что ее руки – это все-таки она. Пухлые, всегда чуть влажные губы шевелятся – повторяет слова, на глаза налезает челка, короткие волосы собраны в пучок, и только одна светлая прядь вечно выбивается. Проходящий мимо дядя шутливо окликает ее, она поднимает на секунду глаза – светло-карие, медовые – и показывает ему язык. И продолжает качаться – мерно, безмятежно, а из-под ее рук все удлиняется пряжа, все укорачивается клубок, щелкают спицы и мелькают в воздухе, спицы – это нечто среднее между цикадой и стрекозой, а я лежу на траве, жду, пока брат придет с озера, а сестра все качается, и вместе с ней качаются маленький дачный домик, и мангал, на котором папа с дядей прожаривают шашлык, и таз, в котором меня моют, и настольные шашки-нарды, и простыни, прикрепленные к веревкам деревянными прищепками, и острая трава-осока, которая режет мне пальцы в кровь, и пчела, присевшая на блюдечко с медом, и мама в клетчатом фартуке, которая варит варенье – все качается, все кача…

Запах сосен и земляники – ничего лучше в мире нет. А на полдник – черника с сахаром. Крыжовник – слишком кислый, но мне нравится само название.

Мы с мамой пошли в дальний лесок. Есть ближний – совсем рядом, за оврагом. А к дальнему надо идти вдоль озера, окружным путем. Зато в дальнем самая крупная земляника.

– Давай пописай, а то до дому еще далеко. Вот выберем кустик…

– Нет!!!

– Терпеть будешь?

– Буду.

– Почему?

– Не могу! Тут ягоды! Не могу писать на ягоды!

– Мы выберем место, где нет ягод.

– А вдруг они под землей, затаились?

Все колени в зеленке.

– Не надо было так рано пересаживать ее на двухколесный, – говорит мама.

А дело-то совсем не в этом. Встреча с канавой произошла не потому, что я не умею ездить. Просто подумалось: а что, если не заторможу, вот возьму и не заторможу – что будет?…

– Хочу в поле, я там утопаю в цветах!

Мама плетет венки. Я ей подаю синие:

– Незабудки!

– Васильки!!!

– А мне хочется незабудки – так красивее!

Но удобнее всего плести из одуванчиков.

Разыскиваю самые крупные и подаю маме – возле нее стопка желтоголовых одуванчиков, на волосах – венок. Восседает на камне, как на троне.

– Мама, давай поиграем, как будто ты – королева, а я – твоя дочь!

Мама читает книжку, а вместе с ней книжку читает ветер. Ветер читает венок, читает траву, читает ямочку над моей коленкой. Срываю гороховый стручок, надкусываю его и отправляю в рот. (Хорошо, что мама не видит, сказала бы, что нужно помыть.) Но сначала перекатываю шарики на ладони – какие круглые! И ладони пахнут душистым горошком – пахнут ветром.

А еще одно поле – кукурузное. Туда ходим с братом рвать кукурузу.

– Иначе сгниет, поле ведь теперь ничейное.

Рядом с полем живет козел. Бородатый, белый. Внимательно вглядывается в мое лицо – точно как один папин знакомый.

– Ме-е-е, – робко говорю я.

Козел не удостаивает меня ответом, надменно поворачивает голову. Но я не сдаюсь. Я немножко влюблена в козла. Так что у нас с братом разные цели: он идет за кукурузой, а я к козлу.

Но кукуруза меня тоже интересует. Особенно когда ветер. Она так высоко, что до початка не дотянуться. Разгребаю руками заросли, и зеленое море закрывается за мной. Я ушла в кукурузу. Теперь буду тут жить. Брат выуживает меня обратно: живи в мире людей, Кыня, скоро к козлу пойдем. У него в руках несколько початков – такие смешные, как запеленутые.

– Что ты делаешь? Не обдирай, а то испортится!

Но я уже распеленала кукурузу и жадно внюхиваюсь в ее бледно-желтое морщинистое тельце.

– Смотри, – показываю кукурузу козлу, – это варить будем, долго-долго, а потом есть с маслом и солью, только я – без соли, мне не нравится.

Козел смотрит почти с одобрением. А брат застегивает на мне куртку – холодает.

Я ближе всех к земле, поэтому грибы сразу находят меня. Сверкают шапочками, призывают.

Подосиновики, подберезовики, неуклюжий, ноздреватый груздь, крошки маслята, стая опят. Рыжая поляна усыпана лисичками. Сразу в корзинку. Белые грибы нахожу только я. Белые грибы с коричневыми шляпками и толстыми белыми ножками. Нахожу, но сама не срываю – вдруг червивые? Червей боюсь больше, чем мухоморов, хотя мухоморы – это смерть, так говорит мама, но они красивые; волчье лыко тоже красивое и тоже смерть, но боюсь я червей.

В последние дни ежик не приходит, и молоко в блюдечке остается невыпитым – ушел запасаться на зиму: бродит по огородам и накалывает на иголки капусту, картошку, морковку. Скоро вернемся в Москву.

– Сегодня только в ближний лесок и обратно, быстро-быстро.

На тропинке желтые листья.

– Какие большие, пап! Давай соберем!..

– Давай. А потом засушим. Знаешь как? Положим между двумя толстыми книжками.

– А потом что?

– А потом вклею их в твой красный альбом. В самом конце, после всех фотографий.

– И они там так и останутся?

– Так и останутся. Ты вырастешь, а они все еще будут в альбоме.

– И я тебе их покажу и спрошу: помнишь, когда мы их нашли?

– А я буду уже очень старенький и не буду ничего помнить.

– Неправда! Ты не будешь стареньким!

Полдник. Уже сумерки, а когда я заснула после обеда, было еще светло. Из царства снов сонную тащат на кухню, поят чаем. Бутерброд с сыром и черничным вареньем или хлеб с маслом и сахаром – любимая еда. А вот остальное надо заставлять. Особенно молоко – на нем всегда пенка, а мама делает вид, что не видит. Но приходится выпить, потому что брат специально за ним ездил. В деревню… Я почему-то представляю, что ездил прямо к самой козе и на велосипеде. Как летом на даче. Папа и брат по очереди рассказывают сказки. Брат говорит: «Ну и Мырза!» Я хнычу, но потом милостиво соглашаюсь: делаю глоток или открываю рот, куда сразу вплывает ложка с ненавистной овсянкой.

Никого из детей нет. Не с кем лепить куличи из песка и висеть вниз головой на разноцветной «паутинке». Небо темно-серое, угрожающе колышутся верхушки деревьев. Но мне не страшно, потому что на них кормушки для птиц – деревянные домики синего или зеленого цвета. Брат кладет в них хлебные крошки. Мне до них не дотянуться. И я знаю, что лето кончилось и что птицы скоро улетят… Дует ветер, и кормушки качаются еще сильней. Брат держит меня за руку, и мне очень тепло. И думаю, что скоро пойдет снег, и деревьям тоже будет тепло. А птицы улетят, но кормушки останутся. Идем дальше – в аллею, которую я называю рощей. Я очень хочу увидеть белку, но ни одной не видно. Зато под ноги оголтело бросаются листья. Собираю. Те, которые еще не высохли, пахнут сильней, зато высохшие лучше шуршат. Надо возвращаться – совсем темно. Зажглись фонари. К кормушке подлетает галка. И мне кажется такой загадочной эта Москва, которую рассекают провода и полосует электрический свет, из которой улетают птицы и листья и где живет коза, к которой ездит на велосипеде брат.

– Я в октябрята записалась, – с гордостью говорит Катя, – а тебя не возьмут, тебе еще рано.

– А я и не хочу, – говорю, – как я могу быть октябренком, если родилась в декабре? Я могу быть только декабренком!

На каникулы приехала сестра. Она учится в Тарту – месте, которое кажется мне волшебным и, наверно, находится за тридевять земель. Она привезла белый клубок шерсти с черными и рыжими пятнами. Я решаю, что это лично мне, и порываюсь схватить котенка и накормить гречневой кашей из своей тарелки.

– Она не будет это есть, – говорит мама, – мы ей нальем молока. – И поспешно отодвигает меня – от греха подальше.

– Это мой котенок, – обижаюсь я, – это я решила, что лучше котенка, чем щенка.

– Твой, твой, – не возражает мама, пресекая мою очередную попытку подобраться ближе к жертве, – но пусть сначала освоится. – И спрашивает у сестры: – Как назовешь?

– Рэмедиус Прекрасная, – отвечает та не задумываясь.

– Значит, Рэма, Рэмочка, – говорит мама.

Рэмедиус Прекрасная подходит к блюдцу с молоком, вступает в него передними лапами, обрызгивает мордочку, фыркает, облизывает усы, а затем лапы – правую и левую. А я смотрю на нее, затаив дыхание, надежно зажатая между папой и братом.

Маме с папой наконец надоедает история с мебелью. «Скоро ни целой мебели не будет, ни целого ребенка!» В моей комнате устанавливают спортивную стенку. Шведскую. Брусья, кольца, трапеция и канат. На пол стелят толстые маты. «Все, обезьянка наша, лазай теперь сколько влезет». И я весь день вишу под потолком. Буквально. Иногда вниз головой. Играю в джунгли. Восторгу нет конца и края. Иногда, особенно в солнечные дни, в комнату врывается Рэмедиус Прекрасная и висит под потолком вместе со мной.

– Мы с Рэмочкой занимаемся спорто-о-о-о-ом!..

У меня ветрянка, а соответственно – горе, потому что ко мне не пускают брата. Вижу его только издалека, улучив момент и высунувшись в дверь комнаты. Он выглядит каким-то незнакомым и чужим – в белой марлевой маске. «Ему нельзя к тебе, это опасно». – «Почему?» – «Он может заразиться». – «Почему?» – «Потому что он ветрянкой не болел». – «Почему?…»

Зато мама, в виде компенсации, разрешила надеть любимое розовое платье с вышитым осликом, похожим на ослика Маффина. Если бы не лицо в зеленке, я была бы совсем красавица, как Марья Моревна. Мама приносит горячую воду с лимоном и сахаром. Я отказываюсь есть, пока брат не расскажет сказку. «Мырза, какая ты противная!» Но сидит за дверью. Сквозь щель вижу только прядь темных волос и круглые очки. И краешек марли. Сидит. Рассказывает. Про Бильбо Беггинса и Гендальфа, и про гномов, и про дракона с переливчатой чешуей, к которой прилипло золото и драгоценные камни. Они поют «За синие горы, за белый туман в пещеры и норы уйдет караван», а я завороженно слушаю, представляю себе горы и гоблинские пещеры, а также кексы Бильбо, а мама, по мою сторону баррикады, пользуясь моментом, впихивает в меня творог.

Таким образом брат пересказывает всю трилогию «Властелина колец» и несколько книг «Муми-троллей»…

Моя первая любовь – Снусмумрик. Настоящая страстная любовь – снится ночью, разговариваю с ним днем, рисую ему картинки и пишу корявые записки. Люблю за то, что он любит одиночество, за то, что уходит каждую осень неизвестно куда, за то, что по нему скучаешь, за то, что не знаешь, когда вернется, но это может произойти в любой день, и с начала весны можно начинать ждать… Так оно и вселяется в меня, поселяется – в пупке, между пальцами ног, где грязь от колготок, под ногтями, разноцветными от пластилина, поселяется прочно и надолго: любовь – это ожидание…

Через какое-то время к спортивной стенке присоединяются качели. Висят. Посредине комнаты. На веревках. Деревянного цвета. За окном – зима зимняя, а у меня – солнце и качели. И форточка чуть приоткрыта. Лечу к окну, и возвращаюсь назад, и опять лечу, и так до бесконечности. Пытаюсь пуститься в полет вместе с кошкой, но она не разделяет мой восторг, спрыгивает, фыркает, обиженно облизывается в углу. Ничего ты не понимаешь, Рэма. Это же такая сила, когда сам себя раскачиваешь, и непонятно, откуда появляется это движение… И чем дальше возвращаешься назад, вглубь комнаты, тем дальше тебя уносит вперед, к окну. Иногда кажется, что вот-вот еще – и пробьешь окно, вырвешься туда, в неизвестное… Но в решающий момент твои готовые к полету руки остаются ни с чем, и отлетаешь резким рывком назад, только чтобы опять вернуться к цели! Почти к цели… Как горизонт: всегда – почти, а достичь, нагнать – нельзя. Но это и есть счастье – почти.

А по ночам кровать приподнимается, плавно проскальзывает сквозь окно и летит над ночной Москвой. Не очень высоко – чуть выше огней. А я – сонная, теплая – только щекой ощущаю прохладный воздух, даже не открываю толком глаза, но знаю, что кровать летит, и этот полет неизбежен, от меня ничего не зависит, хорошо, что брат перед сном подоткнул одеяло.

* * *

Меня надо «угуливать», чтоб не бесилась допоздна… Мама и брат закутывают меня, как капусту. Поверх всего остального – шубка – изящная, рыжевато-желтая, ворсистая. Мама потуже затягивает шнурок на капюшоне (такого же цвета, с такими же длинными ворсинками), я делаю вид, что задыхаюсь, что шнурок слишком близок к горлу, но мама упорствует. Я уже собираюсь заплакать, но быстро отвлекаюсь на что-то другое. На лестничную площадку выбегает Катя:

– Я с вами!

Выходим на улицу. Темно. Двор плохо освещен. Снег лежит на земле густым слоем, и под светом фонаря кажется, что в нем мерцают голубые звездочки. Настолько отчетливо, что их можно оттуда выкопать. Наши подошвы оставляют в снегу глубокие следы, и я каждый раз думаю, что мы давим звездочки. Хочется снять ботинки и пощупать снег носком, но кто же разрешит? Над лестницей, ведущей в подвал, висят большие сосульки. Они тоже светятся голубым светом. Я прошу брата поднять меня и отламываю их – мне очень нравится хруст и нравится держать сосульку варежкой, смотреть, как она медленно тает. И пару раз лизнуть…

– Не вздумай лизать железо, язык прилипнет!

Брат катает меня с Катей на санках – на ровной поверхности (с горки мы катаемся днем). Я смотрю назад, на след, который оставляют санки. Мы с Катей сидим очень тесно друг к другу и не разговариваем. Вдыхаем в себя даже не воздух, а свет, идущий от фонаря. Чувствую себя закутанной, круглой и пушистой и придумываю, что я – медвежонок. Я и есть медвежонок: я такой же окраски и мне очень-очень нравится сладкое! Брат не согласен – он называет меня «кошачьими» именами – «Кыня» и «Мырза», а иногда «Порося». А я все равно медвежонок – и в доказательство кладу в рот лапу… «Ты только что этими же руками трогала перила!» – сокрушенно говорит брат, и я слышу за его словами мамин голос. Перед сном думается: в следующий раз надо обязательно лизнуть перила…

Новый год. Кручусь, как юла, у стола, на котором «Наполеон». Смотрю на него горящими глазами, но знаю, что путь к нему – заказан. Диатез. Зато в квартире пахнет елкой. Рэмэдиус Прекрасная играет золотистым «дождиком». Всюду свечи, огни. Сестра уютно вяжет на диване, иногда дразня Рэмочку клубком. Приходит сестра-которая-совсем-старше. От нее пахнет духами, и она часто приносит мне украшения, особенно бусы. И на этот раз – длинные, блестящие, прохладные. Надеваю их на брата, пусть тоже побудет елкой. Приезжают дяди. Самый дядистый дядя, который бывает у нас чаще всех и который больше всех похож на папу, и еще двое дядь – веселый дядя и грустный дядя. Веселый дядя качает меня на качелях, шутит, громко смеется басом, играет со мной в тепло-холодно, подбрасывает в воздух. Грустный дядя напоминает Степу – степного брата из «Полынных сказок». Он серебристый, и глаза у него – серебристые, и оправа очков – серебристая, и грусть – серебристая. Он мало говорит, и я сажусь к нему на колени, чтобы стать немножко серебряной. Мама сидит с гостями в моем любимом платье – шелковом, сине-оранжево-желтом. Она похожа в нем на Жар-птицу, и на шее у нее украшение с оранжевым камнем. Она смеется чьей-то шутке, закуривает, хотя обычно она не курит – только по праздникам, когда гости. И я вдруг с ужасом думаю: неужели так будет не всегда? Подхожу к маме, прижимаюсь к ней. Она теплая, от нее пахнет феном и укладкой. Нет, мне только показалось.

Папа с мамой сидят на кровати. Вдвоем. Обычно укладывает кто-то один. Папа рассказывает сказки про Зайчика и Ежика, которые живут в леске рядом с нашей дачей и борются с кознями Волка и Лисы. Со временем Лиса и Волк исправляются и становятся вегетарианцами, и появляются новые Лиса и Волк – вражеские – из соседнего, дальнего леса, а потом и другие персонажи: Бобры, Грифон, Летающие медвежата и конечно же младшая сестра Зайчика – Зайка – добрая, но озорная, немного избалованная, неосторожная, запальчивая врунишка и хвастунишка…

– Тебе Зайка никого не напоминает? – время от времени спрашивает папа.

Мама читает стихи и поет песни. Мои любимые – про качели, которые летят, но никак не долетают до неба, про сказку-невидимку и бедных взрослых, про синий троллейбус, который плывет по Москве, почти как моя кровать, и песню про третьего лишнего, которую не совсем понимаю, но в которой «беспечно и упрямо, презирая правду схем, каждого рожает мама, будто Бога – насовсем»[1].

Но сейчас никаких сказок или песен – гости ждут. Мама и папа сидят по разные стороны кровати, а я держу их за руки и не отпускаю.

– Па-а-ап…

– Не папкай!

– Еще посидите!

– Что-то ты совсем разгулялась.

– Мама, подержи мою пятку – это очень приятно.

– Ее давно надо было уложить, я же говорила.

– А еще почешите мне за ушком…

– А еще что?…

– Ой, а можно я еще выйду показать свою пижаму и скажу еще раз всем «спокойной ночи»?

– Гости испугаются, подумают, что ты – привидение.

– Не смешно, папа.

– А кое-кто завтра не получит подарки, если не заснет…

– А я знаю, что Дед Мороз не настоящий!

– Зато мы очень настоящие!.. Все. Поздно уже. Спи.

– Ма-а-ам… ну, ма-а-ам… Ну па-а-а-ап…

– Спи. Спи.

Спи, девочка-которую-очень-любят, девочка на качелях, девочка, которая сходит со стола в воздух и знает, что поймают, девочка, которая думает, что это легко – быть девочкой-которую-очень-любят, и если тебе приснится эмиграция, развод родителей, постоянные переезды и жизнь на чемоданах, чужие квартиры, пустые стены – не верь, этого не может быть, такого с девочками-которых-очень-любят не бывает, перевернись на другой бок и спи дальше, а это все не про тебя, не про тебя…

Банановый рай

– Мама! Сегодня ночью я забралась в чужую сказку. И было очень страшно.

– Почему?

– Потому что она чужая. Я вначале залезла на дерево, сорвала листочек, понюхала его и стала упрятываться в сказку, и упряталась так глубоко! Там шла война, были указы. Я не захотела с королем воевать. Я сказала: «Отпустите меня. Это чужая сказка. Я из другого мира». И меня отпустили. Я выбралась в свой мир. А на дороге меня встретил дракон. Это был добрый дракон. Он мне сказал: «Больше никогда не попадай в чужую сказку. Ты там можешь заблудиться». Я вернулась домой вместе с драконом и улеглась удобненько спать. Очень уютненько.

Но у меня пока нет своей сказки, нет одной сказки – их много. Мамины и папины. И речь не о «Буратино», не о «Красной Шапочке», не о тех сказках, что рассказывают на ночь, не о колыбельных, которые поет мама. Настоящие сказки не рассказывают, на них только намекают – жестом, словом, самое большее – фразой, но именно они – самые важные. Папины сказки – деревянные, шероховатые, они пахнут клеем, стружкой и елью. Мамины – тревожные, взволнованные, от них становится холодно и жарко. Папины о том, что вещи – живые. Нельзя рисовать в книжках – а то они обидятся и уйдут, как посуда от Федоры. Нельзя дергать гирю на часах с кукушкой, если она оторвется – часы остановятся, и тогда случится беда. Надо уважать зеркальный буфет, покрывало с бахромой, блестящий паркет. Папа их любит. Любит чернильные ручки, павлиньи перья в вазе, блокноты. Он и не трогает их без надобности – смотрит издали, любуется. Папа всегда все кладет на место. Я смотрю, как меняется предмет «на месте», как гордо держит голову наточенный карандаш, как четко и строго складывается бумага, как папины руки отрезают, клеят, измеряют длину линейкой, и я знаю, что папа любит линейку, клей, ножницы, что все эти предметы – особенные, и значит, волшебные. В них сила, и лучше их уважать. И я уважаю. Мамины сказки – как матрешка: в одной сказке скрывается другая. Например, сказка о девочке, которая собирала пыльную черешню прямо с дороги, а потом у нее неделю болел живот. Ведь это та же сказка о волчьей ягоде, которую нельзя трогать! И «нельзя» сказано таким тоном, что я понимаю: тут скрывается страшная опасность, самая страшная. Съешь волчью ягоду и превратишься в волка. Это то, чего боится мама, боится так сильно, что даже не говорит напрямую. А еще это сказка про Иванушку, который испил из копытца и стал козленочком. Но это совсем не о копытце, не о волчьей ягоде и не о пыльной черешне. Это о словах. Кто-то говорит тебе «не делай», а ты делаешь – из упрямства, назло, из каприза – и сразу наказан. А с кем-то другим, кому всего этого не говорили, может, и не случилось бы ничего. Это особые сказки, которые учат слушать предупреждения, то есть верить в слово. Если сказано, то уже правда. Раз волчья ягода – станешь волком… А есть другая сказка, самая страшная и самая любимая. О девочке, которая села на иголку, иголка вошла в тело, по венам доплыла до сердца, и девочка умерла. Мама рассказала ее, когда я забыла вернуть иголку в шкатулку, оставив на диване. Как я сразу не догадалась! Ведь у Кощея Бессмертного смерть спрятана в игле, значит, игла – это и есть смерть. Тонкая, острая, почти невидимая, как жало. Это не жизнь переламывается пополам, это смерть выскакивает из заточения. Поэтому дети плачут, когда у них берут кровь – чувствуют близость смерти, такой же быстрой, такой же незаметной, как укол. Мамины сказки и папины сказки – не такие уж разные. Они говорят о том, что мир обманчив – смерть может быть уютной или красивой. Все вокруг смертельно, если не знать правила. А правила знают только папа с мамой.

Мою любимую куклу звали Таня. Мне было пять, ей – два. Я была на три года старше, и я была ее мамой. Когда ее подарили мне, мы обе были блондинками. Мои волосы потемнели, а ее – остались такими же, не седели от пыли. Каждую неделю я мыла Таню шампунем из мыльных пузырей и зубной пасты. Я была хорошей мамой.

У Тани не было платья – я его потеряла. Ей было очень комфортно в своей пластмассовой наготе. И она никогда не простужалась. Ни разу! В отличие от меня. В отличие от меня, она не капризничала и ела все, что ей предлагали: одуванчики, песок, а один раз – земляного червяка.

Я рассказывала Тане сказки. Те сказки, которые знала. Про гирю от часов, про девочку, которая поела немытой черешни, – чтобы Таня не вздумала есть немытую черешню! Я рассказывала эти сказки Тане, потому что была хорошей мамой и еще потому, что иногда страшно хотелось поесть немытой черешни или оторвать гирю и посмотреть, что будет…

У Тани были зеленые глаза. И ямочка на каждой щеке. Папа пообещал, что у меня тоже будут ямочки. Когда вырасту. Я не хотела ждать. И, стоя у зеркала, давила на щеки указательными пальцами.

Однажды мне подарили тряпичную, роскошную Пеппи. Большую, рыжую, с улыбкой до ушей. Я ее возненавидела. Она угрожала Тане – замызганной, голой, растрепанной Тане. Я стала брать Таню с собой в постель, а Пеппи оставляла без сладкого и ставила в угол.

Иногда я лежу и пытаюсь представить себе смерть. Значит, меня не будет – но тогда ничего не будет – если не будет меня. А если бы и не было ничего? Никогда. Сочетание – ничего и никогда – самое загадочное и манящее. Это не черное, не яма, в которую падаешь, это ничто – скорее белого цвета, зияющее белое ничто, но ведь если нет ничего, то и белого нет, и слова «ничто» тоже нет… и в этот момент становится так страшно, что невозможно больше думать об этом, надо съесть что-то или погладить кошку, или обнять Таню – тогда сразу понятно, что все – глупости, вот Таня: она закрывает и открывает глаза, пахнет моим шампунем, у нее гнутся руки и ноги, значит, есть что-то, а что-то уже не может стать ничем, исчезнуть в ничто – так не бывает.

А можно дать волю страху – погрузиться в это манящее, слепяще-белое, и чем страшней, тем дальше заходить туда, проваливаться в белое ничто, и горько заплакать, так сильно, чтобы мама прибежала из кухни, утешала и уверяла, что я – буду всегда.

В мае над городом летал тополиный пух, а по нашему дому летали белые листы бумаги. Они были почти как голуби, только с морщинами синих помарок и черным шрифтом печатной машинки. Я думала: голуби, которые постарели. «Сколько рукописей», – вздыхала мама. Она ловила голубей и сажала в картонные клетки. Папа осторожно складывал в ящики книги, бережно сдувая пыль. Те книги, чьи обложки были потертыми, как изношенные воротники, книги, которые выглядели усталыми и больными, – он переплетал заново. Папа был книжный врач, а у мамы летала бумага. Я боялась, что бумажные голуби вылетят в открытое окно и не вернутся.

Не только бумага летала по дому. Со свистом, проносились мимо слова: «ОВИР», «разрешение на выезд», «гражданство». Эти слова вихрем неслись на меня из прихожей, поднимались с водой из кухонной раковины, осыпались, как нафталин, с нашей зимней одежды…

– Там апельсины растут прямо на улицах, – сказал папа, – и нет снега. Даже зимой.

– А Тане там понравится?

– Понравится, – обещал папа, но как-то неуверенно.

– Там полным-полно бананов, – уговаривала мама, – так много, что ты сможешь их есть хоть каждый день!

Я очень любила бананы. Мама часами стояла в очередях, возвращалась с двумя-тремя бананами, а я пыталась растянуть удовольствие – ела по половинке.

Там полно бананов…

– Родину за бананы не продают!

– Что, по-твоему, родина? – удивилась мама.

– Это там, где тебя даже кусты помнят.

Гуляя во дворе, я подошла к кустам и спросила: «Вы будете меня помнить?»

Я думала, что со мной все будет хорошо, пока живу между папиными сказками и мамиными, балансируя, как на валике от дивана: прятать иголки в шкатулку – аккуратно и любить круглые и гладкие мотки ниток, трогать бисер на шкатулке и перекатывать на языке это слово – «бисер». Но оказалось, что этого мало – надо еще и придумывать свои правила, соединяя мамо-папины сказки в свою – одну. Балансировать на валике от дивана – всерьез, и с него перелезать на стул, оттуда на матрас – главное, не ступить на пол. Главное, не задавить солнечного зайчика на паркете. Главное, чтобы были зима и лето, и выполнять зимой все зимние радости, а летом – летние, и осенние – осенью, а весной нюхать воздух – это главная весенняя радость. И какой может быть мир без зимы, мир без снежков и снеговиков, без вкусных сосулек и заснеженных перчаток, мир без белых следов и рыжей шубки, без колготок, которые сушатся на батарее, без заледеневшего стекла? Как может не быть зимы? Она, как и Таня, не может вдруг исчезнуть, если была, то она есть всегда. А если зимы нет, то сразу после осени весна – но как тогда нюхать воздух, чем он будет пахнуть? Как отклеивать окна, если они не были заклеены? Как ждать первой травы, первых листьев, если они никуда и не девались? Отсутствие зимы все сбивает – это против правил, это невозможно.

Мама купила самоучитель иврита. На этом языке говорят ТАМ. В книге было мало слов и много картинок. Слова делились на группы: фрукты, овощи, одежда, кухня… Каждый вечер мы с мамой учили новые слова. Первое слово, конечно, «банан», и я обнаружила, что на иврите оно звучит почти так же, нужно только прибавить «а».

«Мазлег» – вилка, «ципит» – наволочка, сразу запомнились. Любимые слова: «тхелет» – голубой и «афарсэк» – персик. Такое заклинание, как «Сезам, откройся!». Перед сном я просила брата подоткнуть одеяло. Прижимала к себе Таню и шептала в темноту: «тхелет – афарсэк, тхелет – афарсэк…»

В ночь перед отъездом я плакала, я знала, что последний раз сплю в своей кровати. Папа сказал, что в Израиле будет новая, потому что я расту. Я не хотела новую, гладила деревянные доски: «прости, что я расту…» Потом снились бананы, которые росли не на деревьях, а прямо на столах.

Утром комната выглядела пустой. Спортивная стенка, качели, белые стены и толстый матрас на полу. Наша кошка Рэмедиус Прекрасная сидела на форточке, повернувшись к нам спиной… Она знала, что не едет с нами. Таню я хотела взять в самолет. «Она будет сидеть у меня на коленях и хорошо себя вести. Мы будем смотреть из окна…» Но мама боялась, что я потеряю ее. «Мы положим Таню в синий чемодан, там простыни и наволочки – ей будет мягко и уютно, она поспит в дороге». Я согласилась. Я была хорошей мамой.

По дороге в аэропорт мама сказала папе: «Ты ее так и не сводил на Красную площадь!»

Из самолета были видны одни облака. Хотелось открыть окно и потрогать их. Мне приснилась красная площадь. Красный тротуар, красные здания и красные фонари. По ней ходили белые лошади. И падали яблоки, как осенью на даче. А в середине стояла моя комната – пустая комната, комната, в которой может жить любая девочка – уже не моя комната, значит, немая, безголосая. Красная площадь проглотила ее, как будто и не было. Эта площадь и была страной. И она медленно гасла, как догорающий костер.

Мы прилетели. Нас встретил друг родителей – Володя. Он подарил мне жвачку. Я такой никогда не видела. Попыталась надуть из нее пузырь, чтоб потом лопнуть. Ничего не вышло. Только папа сказал, что я его всего оплевала…

Володя повез нас к себе домой. У ворот стоял коричневый почтовый ящик – настоящий, как в кино! На него осыпались иголки с большого дерева, похожего и непохожего на сосну. Дочка Володи – Натали – взяла меня за руку и увела к себе, на второй этаж. Ей было целых 11 лет! Натали что-то спрашивала, а я не понимала, но на всякий случай отвечала «кен» и «ло» – «да» и «нет» – наугад. Мне нравилось звучание этих слов, и казалось, что вот я и говорю на иврите. Натали разложила передо мной длинноногих барби с роскошными волосами, в бальных платьях и брючных костюмах. Она что-то спрашивала. Я подумала, она хочет знать, нравятся ли мне барби. И радостно кивала – «кен» – на каждую, даже на тех, что нравились меньше. А она сложила их в мешок и сказала: «Это твое». Единственная фраза, которую я поняла. Значит, она спрашивала, хочу ли я их! А я все забрала – как очень жадная девочка. Было ужасно стыдно, до слез.

Я не знала, куда деться, спустилась вниз. Там никого не было – взрослые сидели в саду. Зато стояло большое блюдо, до краев наполненное бананами. Мама говорила правду… Может, тут бананы растут на столах?! Большие, почти оранжевые, с черноватыми полосками – мягкие, тяжелые и невесомые одновременно, теплые – нагретые солнцем. В полутемном зале с задернутыми шторами бананы светились, от них шло сияние. Банановый рай. Я ела бананы и не считала. Как очень жадная девочка. Блюдо опустело, и в зале стало совсем темно.

Я вышла в сад. Тут было светло, так ярко светло, что в глазах потемнело. В саду росло много цветов, названия которых я не знала. Я каталась туда-сюда на воротах, потом надоело. Подставила камень и залезла на забор. За забором тоже был дом, и тоже сад, только без растений: сухая земля и большая муравьиная тропа. Над тропой на корточках сидел мальчик и следил за муравьями. Очень кудрявый. Ему было 5, как и мне, ну, может, 6, решила я. И прыгнула с забора. Мальчик не удивился, но обрадовался. Мы вместе смотрели на муравьев. Потом играли. Потом перелезли обратно и играли в саду у Володи. Я уже боялась говорить «кен» и «ло», чтобы опять не влипнуть, но мы и без слов отлично понимали друг друга. Вдруг мальчик спустил шорты и стал писать. Он полил все растения, чьи названия я не знала. Я удивилась: во-первых, меня учили, что на улице писать нехорошо. Во-вторых, он писал совсем не так, как я, а стоя и придерживая письку одной рукой. Я быстро поняла, что (во-первых) писать на улице нехорошо в России, потому что там холодно и можно простудиться, а тут жарко, и не страшно, а (во-вторых) в Израиле писают по-другому, чем в России, и нужно научиться, а то неудобно… надо попробовать! Но у меня не очень получилось – как-то даже совсем не получилось… Я подумала, что мальчику, наверное, все-таки уже шесть, и поэтому писька длиннее и ему проще. Надо будет тренироваться, решила я, и тут меня позвали…

– Где ты была? Ты вся красная! – ужаснулась мама. – Ты сгорела, неудивительно, на этом солнце!..

– Мам…

– И почему у тебя трусы мокрые?…

– Я пыталась писать, как в Израиле, но пока не получается…

– Что???

– Мам, меня тошнит…

– Что ты ела?!

Бананы…

Сколько?

Много…

Сколько: 5? 6?

Может, 15…

Господи, где ты столько…

И тут меня вырвало. И рвало, и рвало, и рвало… на блестящий, плиточный пол, на коврик, на мамины туфли, на лестницу, по которой меня понесли, в ванну, которая оказалась ближе, чем унитаз…

Вечером я сидела на кровати без трусов, красная. Меня все еще мутило. Я хотела Таню. Обнять Таню, вдохнуть ее знакомый запах и заснуть. Обнять Таню, закрыть глаза и представить себе, что я опять в своей комнате, что скоро чай с вареньем, что скоро зима. Мама пошла искать. Но не нашла. Чемодан, в котором спала кукла, среди простынь и наволочек, исчез… Мы даже не заметили, что он не пришел вместе с остальным багажом. Может, не дождались, может, кто-то украл («Вряд ли – кому нужны наши простыни?» – сказала мама), может, по ошибке полетел не туда, а может, просто растворился, исчез в небе, рассеченном рейсом Москва – Тель-Авив…

…Меня утешали. Обещали купить новую куклу. Я плакала и яростно мотала головой. Я обещала Тане… Я была хорошей мамой… Где она, к кому попала? Может, ее нашла другая девочка и удочерила? А может, жирный грузчик выбросил ее на помойку, и ей холодно и страшно, и по ее лицу бегают крысы?… Таня, зеленоглазая, почти лысая, любимая… Как страшно я виновата перед ней.

ДОРОГАЯ ТЕТЯ ИРАЧКА Я ХОЧУ ТЕБЯ УДЕВИТЬ МОИМ РОСКАЗОМ…

КОГДА Я ПРИЕХОЛА В ИЗРАИЛЬ И ОСТАНОВИЛАСЬ НА ЭРОДРОМЕ ТАМ БЫЛО ШУМНО И БИЛО МНОГО НАРОДУ Я ЗАКРИЛА ГЛАЗА Я ЗАТКНУЛА УШИ Я НАУГАД БЕЖАЛА ЗА МАМОЙ Я ОТКРЫЛА ГЛАЗА Я УВИДЕЛА ЧТО МОЯ МАМА ДАЛЕКО ВПЕРЕДИ Я БРОСАЮСЬ ДОГОНЯТЬ

У НАШЕГО ОДНОВ ЗНАКОМОГО ЕГО ЗОВУТ ВОЛОДЯ У НЕГО ЕСТЬ СВОЙ САД С ЯБЛОКАМИ ГРУШАМИ И СЛИВАМИ А КОГДА ЕДЕШ К НЕМУ ТО ПО-ДОРОГЕ ВСТРЕЧЯЮТСЯ ОПЕЛЬСИНОВЫИ РОЩИ И ПАЛЬМЫ И ВООПЩЕ ИЗРАИЛЬ ВЕСЬ УСЫПАН ПАЛЬМАМИ И ФОНТАНАМИ АГОРОД ЕРУСАЛИМ

И НА ИВРИТЕ ЕРУШАЛАИМ СТОИТ НА ГОРАХ А САМ ДЯДЯ ВОЛОДЯ ЧЕЛОВЕК ДОБРЫЙ И ХОРОШИЙ У НЕГО ЕСТЬ ЗАМЕЧАТЕЛНАЯ ДОЧКА НАТАЛИ И ЗАМЕЧАТЕЛНАЯ И ДОБРАЯ ЖЕНА СЮЗЕН И ЕЩЕ У НИХ ЕСТЬ МАЛЬЧИК ПО ИМЕНИ АЛОН АЛОНУ 14 ЛЕТ А НАТАЛИ 12 ЛЕТ НО К СОЖОЛЕНИЮ И ЖЕНА И ДЕТИ ИЗ ОМЕРИКИ ОНИ ЗНАЮТ ИВРИТ И ОНГЛИСКИЙ НО ДЛЯ МЕНЯ ЭТО НЕ ТРЫДНОСТЬ Я ЗНАЮ И ОНГЛИСКИЙ И ИВРИТ ЕЩЕ У НИХ ЕСТЬ МАЛЕНЬКАЯ ДОБРАЯ СОБАЧКА ЛЕДИ ПЕРЕДАЙ ПРИВЕТ АНЕ И ОНТОНУ САМА Я ЖЫВА ЗДОРОВА ЖИВУ В ТЕПЛОЙ КВОРТИРЕ И У НАС МНОГО ПРОДУКТОВ ЦЕЛУЮ ОБНИМАЮ

…Я перестала плакать. Плакать можно было в той стране, а в этой – и солнце другое, и писают по-другому, и плакать лучше не надо – бесполезно. Плачут там, где все знакомо, где лежат солнечными пятнами на паркете ручные сказки, и там от плача теплое ощущение в животе и сладко. А в бессказочной стране – надо стиснуть зубы, надо быть смелой. Я – взрослая, я любила Таню и потеряла ее. Я думала, Таня не может исчезнуть, ее не может не быть, и я ошиблась. Значит, не важно, все не важно, потому что тогда и меня может не быть, то есть может не быть ничего. Прямо у меня под ногами – даже не щель, а маленькая щелочка, откуда дует холод и может заползти белое ничто, то ничто, от которого не спасут никакие сказки – они остались там. Может, здесь свои сказки, может, я их найду, но, когда это еще будет, кто знает, и поэтому пока – молчать. Я оплакала Таню, а теперь похороню в молчании. Она – там же, где моя кровать и пустая комната, на красной площади, где цокают лошади по мостовой и падают яблоки, они падают прямо на Таню, она лежит под ними, ее уже не видно, падают яблоки, падают дождь и снег, все глубже Таня, все дальше – не отыскать, не найти красную площадь и не попрощаться, уже не успеть попрощаться…

Куда ходить нельзя

Есть места, куда ходить нельзя. Например, Поле на окраине города. В феврале цветут ирисы, в апреле – время маков, после Песаха – одуванчиков. А на Поле законы не действуют: ирисы, маки и одуванчики цветут одновременно – всю весну. После Поля ничего нет – им заканчивается городок Нес-Циона. Если идти по улице Аширьйон, мимо последнего дома, и дальше, не сворачивая, и все вперед, даже когда закончатся дома, и мимо пардеса – цитрусового сада, не соблазнившись мандаринами и грейпфрутами, и еще идти, пока дорога не превратится в песок, – обязательно дойдешь до Поля. Здесь законы не действуют: так и будешь по нему идти, а вокруг – много красного и желтого, и фиолетово-черного, и все одновременно, а город – позади, может, навсегда позади – потому что это очень опасно – захотеть остаться, захотел – и желание исполнилось, а не захотеть невозможно, когда красные пятна маков и гордые ирисы – они всегда поодиночке. Поэтому только со взрослыми – с мамой-папой. Или вместе со всем классом и учительницей. Когда со взрослыми, помнишь, что за Полем – шоссе, а дальше – другие города, прыгаешь по камням, взбираешься на холмик, смотришь кругом – красные пятна и желтые пятна, ну и что, ничего загадочного, сзади остался дом, и так просто вернуться, когда насмотрелся на пчел, на стрекоз, на жуков, на черепах и ужей, которые дремлют на солнце, а на шее фляжка с водой, и хочется пить – полдень, и солнце напекает, и камешки, которые набиваются в сандалии, доказывают, что ты помнишь, все помнишь. А если без взрослых, то можно забыть – невзначай, ненароком. В этом главная причина запрета: они не хотят, чтобы мы забыли, они боятся, им очень страшно – взрослые тоже боятся, как странно! Конечно, они ничего такого не говорят: про ирисы и маки, про то, что законы не действуют и можно захотеть остаться, но взрослые редко говорят то, что думают, так что неудивительно. Может, они от нас скрывают – думают, мы не знаем… А свобода передвижения есть, конечно, есть: весь район и даже дальше – пожалуйста, только налево, всегда налево – школа, культурный центр, библиотека, магазины, или чуть вбок – к ларьку, где продаются разноцветные жвачки за шекель, или назад – за стоянку, в парк или в соседние дома и дворы – хоть пешком, хоть на велосипеде (только осторожно!) – кто запретит, когда тебе семь лет и ты уже умеешь писать (правда, пока только печатными)… А направо – туда, где кончается улица, в сторону Поля – ну нет, просто нет, и все! Без почему, кончается на «у» – нет! (Не хотят говорить, боятся. А мы все равно знаем.) Я часто смотрю в ту сторону из окна, потому что наш дом – самый последний на улице Аширьйон, крайний – Аширьйон, 14 – за ним идет просто дорога, которая опасна тем, что просто дорога, а не улица: улица для того, чтобы там были дома и в них жили люди, а для чего просто дорога – непонятно – наверно, для того, чтобы по ней уйти, дойти до Поля и все забыть, значит, наш дом – последняя черта, последнее понятное место в городе Нес-Циона, а дальше начинается опасное. Наш дом – щит, улица так и называется «щит» – Аширьон, и наш дом, Аширьон, 14 – щит щита – двойной щит, и надо быть на страже, смотреть из окна в сторону Поля, не изменилось ли что-нибудь, не подул ли новый ветер, не прилетели ли птицы, не появилась ли саранча вместо кузнечиков, все ли идет, как надо, потому что непонятно, что от него ждать – от этого Поля. Страшно думать о том, какое оно, когда там никого нет, и помнит ли то, что должно помнить, или тоже забывает в отсутствие взрослых, и так хочется понять, как это – забыть то, что надо помнить, но есть места, куда ходить нельзя, поэтому надо срочно вытряхнуть камешки из сандалий или выпить глоток минеральной воды из голубоватой бутылки с надписью Мэй Эден – райская вода – и рисунком горного козла на пробке.

Достаю из шкафа коробку из-под обуви: в ней кеды, которые мне уже малы, и пакет с надписью «булочная Йоси», а в нем абрикосовые косточки – прошлогодние гогоим…

Ну, в общем… это просто. Только сначала надо их высушить, чтобы были светлые и легкие, иначе не пойдет – полет не тот. Короче… Нет, сидя. Да не попой – на корточках или на коленях. Хватит перебивать! Каждый бросает свое гого – ну, косточку то есть – да не друг в друга! Все, я не буду рассказывать! Ладно… Нужно бросить в стену, даже не бросить, а толкнуть – чтобы не по воздуху, а по полу. Да, гого должно дотронуться до стены – но совсем чуть-чуть – и отскочить назад. Все кидают. И тот, у кого гого ближе всего к стене, забирает остальные гогоим. И не так легко выиграть – надо рассчитать. А у меня смотрите сколько – с прошлого лета. Почему глупая игра? А что умное? Остальное нам запретили! Да! Вот мы играли с Ноамом в армию и рыли окоп, никого не трогали, ну, подумаешь, подковырялись под плитки – мы их собирались потом назад вернуть – а все из-за Артура: его не взяли в игру, потому что, когда мы песком бросались, он ныл, что ему штаны испачкали, так он пожаловался соседям… А пото-о-о-ом… Да ничего мы не делали, только бежали между поливалками – с Моше, Яроном, Ноамом и мальчишками с соседнего двора – так мы не мешали – наоборот, надо было успеть пробежать, когда все струи направлены не на тебя, а если на тебя попала вода, ты проиграл. Ну хорошо, один раз мы специально встали под поливалки, но тогда было 39 градусов, а машина мороженого как назло не приехала, и Ноам хотел достать из морозильника лед, но ему папа не разрешил, так что мы умирали от жары, ну а Моше подарили ружья – такие пластмассовые – как раз для водяной войны – да, это мы так называем – и мы наполняли их из поливалок, бегали друг за другом и стреляли, а Ярон спрятался в мусорной комнате, и из одного бака ка-а-ак выскочит кошка – рыжая такая, худая, у нее еще котята были – он испугался, закричал, и тут мы его застукали и взяли в плен, а он, по-моему, описался, хотя отрицал и говорил, что это я в него попала водой из ружья, а я ему: «Я туда не целилась!» Короче, мы бегали, бегали, и только еще больше вспотели, ну и так захотелось, такой кайф, когда всего с головы до ног обрызгивают – ты стоишь, а поливалка крутится и обливает, а тут высовывается из окна Шоши с первого этажа (вечно она торчит у окна) и начинает орать: «Безобрааазие!!! В стране нет воды, а эти пишеры балуются! Как вам не стыдно, у вас нету кавода[2], мы ради вас строили страну, а вы только разрушаете…» – и бла-бла-бла про свою драгоценную воду – стояла и орала, хорошо, что у нас летом долго не поорешь – горло пересохнет, она попить ушла, а мы сбежали, но потом она, конечно, всем пожаловалась, эта дура, ну и вам – что, не помните? Почему некрасиво, а врать – красиво? Так что, если она дура, я должна говорить, что она – умная? Она вообще уже того, ей лет сто, она все время рассказывает, как встретила на улице Бен-Гуриона, и он ей сказал: «Такие девушки, как вы, – надежда Израиля». Аx-аx! Сейчас заплачу! Придумала, конечно, – слишком страшная. А Ноам ей потом отомстил, потому что она тогда забрала ружья у Моше: пришла домой и забрала. Ее все боятся, и родители Моше – тоже, и вы боитесь, поэтому не спорите с ней! Но Моше мстить не захотел, а Ноам отомстил. Сбросил на нее водяную бомбу с крыши – ну, пакет с водой, – когда она пошла мусор выбрасывать. Все утро караулил. Не совсем на нее, пакет прямо перед ее носом разорвался. Чтобы знала. Да не может от этого быть инфаркта! Все равно. Что вы хотите – это же не я, а Ноам, я за него не отвечаю… А почему к ним внуки не приезжают и дети? Это она вам сказала, что не могла иметь детей, а сама, наверное, их отравила, потому что она – ведьма, и старик ее – страшный, прям Кощей, космы такие, и хрипит все время, это не потому, что больной, а чтобы нас напугать, и зовет ее: «Шоши, Шоши!», и голос такой – стра-а-а-ашный, а она сразу: «Барух, Барух, сейчас!» – так вопит, что в Тель-Авиве слышно, а на нас чуть что – шикает: «Тише, Барух спит!» Она просто детей ненавидит, мы ей мешаем, что бы ни делали! А сама она всегда с длинными рукавами – даже в самый жаркий хамсин, и постоянно у окна, следит за всеми: вдруг заорет – я прямо подпрыгиваю каждый раз, а она спокойненько старику: «Барух, видишь, что творится? Барух, слышал последние известия? Страна разваливается, арабы то, евреи се, кругом наглость, дети наглые…» А старик только: «Шоши, Шоши…» – как слабоумный, что за удовольствие с ним говорить? Ну, хорошо, хорошо, вот я и пошла играть. А это просто. Если ты меткий. Надо только высушить косточки. На подоконнике, несколько дней. Чтобы были легонькие и звенели, соприкасаясь.

Ты вот рассказываешь, а сам многого не знаешь, но я не могу тебе сказать, мне тебя жалко, некоторые вещи я бы и маме не рассказала, а тебе просто нельзя, я вообще поняла, что мамам можно говорить многое, а папам – нельзя, мамы как-то справляются, а папы не знают, что с этим делать, вот-вот заплачут, беззащитные такие, поэтому я просто слушаю, молча слушаю. Только я сразу поняла, что это – Дана. Ты сказал «задавили девочку», и я поняла, а потом ты сказал «на нашей улице, возле школы», но это уже было не важно, я знала точно, что это она, и ты сказал, что длинные черные волосы, а больше ничего и не разглядеть, потому что кровь, а когда положили на носилки, то одна рука свесилась, а на ней – шесть пальцев, и все уставились на эту руку, уже человек двадцать к тому времени, и я совсем не удивилась, потому что знала, что это – Дана, только вспомнила, что старалась не смотреть на ее руку и смотрела, хотя Дана была очень красивая, и можно было смотреть на лицо, и на волосы, и на ноги, а получалось, что смотришь на руку, но Дана совсем не замечала, если бы у меня была такая рука, я бы все время думала про нее, а Дана забыла и была веселая, и все в шестом ее любили, и из параллельного шестого тоже любили, и мы любили, девочки из нашего класса, хотя мы с ней не говорили, но знали, особенно после того, как она была ведущей на линейке в день Иерусалима… Ты говоришь, что мама Даны порвала рубашку водителю, расцарапала ему лицо, а он даже не пытался сопротивляться, только бормотал, что она выскочила, вдруг, и он не успел затормозить, а его лысина блестела, с нее падали капли пота, и из глаз падали капли, и ты ему не поверил, а потом кто-то из прохожих подтвердил, и кто-то еще, и сказали, что это – не в первый раз, игра такая, и один из мальчиков заплакал… я тебя слушаю и киваю, и ты не подозреваешь, что я знаю: они почти каждый день играли – сразу после уроков, и, когда у нас совпадали занятия, то есть у них было пять уроков и у нас пять, я иногда смотрела, как они играют, не знаю почему, не могла оторваться, они втроем играли: Дана, Амос и Гилад, и Дана – лучше всех, она очень быстро бегала, даже в соревнованиях участвовала от нашей школы, Амос был осторожный и выбирал машины, которые медленней едут, а Гилад наоборот – было видно, что он нарочно делает: водитель высовывался из окна и орал на него, и это портило игру, а некоторые тормозили и выходили из машины – Гилад и Дана убегали, и Амос за ними – один раз чуть не попался, потому что не так быстро бегал, а Дана играла очень легко, как будто убегала от кого-то и не успевала остановиться на перекрестке, как будто это случайно, и она не видела машину, а мне очень нравились ее ноги – смуглые, в белых сандалиях – и она бежала, наступая только на белые полосы, это было одно из правил игры, но у мальчиков не получалось, а у нее ноги бежали сами, так что ни один водитель не открывал окно и не орал на нее: бежали белые сандалии, и когда Дана добегала до тротуара, она резко поворачивалась, так что волосы летели в другую сторону, и улыбалась Амосу и Гиладу, а они, конечно, были в нее влюблены, и она это знала, поэтому так улыбалась и так бежала, а может, и для того, чтобы не смотрели на ее руку, чтобы так смотрели на ноги, на сандалии, что невозможно было бы помнить о руке, особенно когда летели волосы… Я знаю: ты думаешь о том, что я перехожу эту дорогу каждый день, в сентябре вы меня провожали, пока я не сказала, что хватит – все сами ходят, только в детский сад провожают, и вы меня позорите, и всю осень мама смотрела из окна, как я перехожу дорогу, как будто это помогает, а после зимы даже не смотрела, и вообще мне исполнилось семь, и я стала ходить сама в ларек, в магазин и к друзьям – всюду, кроме Поля, то есть всюду налево, и ты говоришь, что я должна быть осторожней и всегда смотреть: налево, направо и еще раз налево, а я молчу и никогда не скажу, что часто читаю, переходя дорогу, – иду из библиотеки и не выдерживаю: открываю книжку, говорю себе, что сразу закрою, потом что еще одну страницу – и все, и так далее, иду и читаю, и на переходе тоже читаю, и забываю, что налево-направо-налево, потому что справа налево, справа налево бегут глаза, а ноги идут сами собой, поэтому я стараюсь не смотреть на тебя, как хорошо, что мамы нет дома – она бы поняла, что я скрываю, что вру, и ты говоришь, что Дана была жива, когда ее увезли, но неизвестно, что дальше, и, может, она не будет ходить, но я не верю в это, потому что это – Дана: она скидывала ранец и швыряла его направо, а волосы летели налево, когда она наклонялась к фонтанчику перед школой, нажимала на кнопку и долго пила – залпом, касаясь губами крана, и иногда продолжала держать кнопку, и струя дугой – на землю: на шишки и иголки от кедра и на форму Даны – красную футболку со значком нашей школы, и всегда кто-то проходил мимо и говорил, что мы не в Швейцарии и нельзя тратить воду, а Дана отпускала палец, смеялась и убегала, и так же она бежала через дорогу – наступая только на белые полосы, и волосы летели направо, а когда поворачивалась – налево, поэтому она не смотрела направо, налево и еще раз направо, во всем виноваты волосы Даны, а не ноги, и не может быть, чтобы она не смогла ходить, и тем более не может быть, чтобы она… потому что, потому что, я не знаю, как объяснить, но если ты швыряешь ранец в пыль и пьешь залпом из фонтанчика, и даже касаешься губами, и все равно никогда не болеешь, то не может вдруг, просто так, это же ошибка – не рассчитать расстояние, но другие вещи важнее: кедр и вода, и волосы, ну просто важнее, я в этом уверена, иначе не может быть, не может быть…

Подползаю к маме на четвереньках:

– Мам, ты встань сзади, как я.

– ???

– Ну мам – надо.

Мама – с морковкой в руках – покорно встает сзади на четвереньки.

– А теперь загляни под платье: видно трусы?

– А ты как думаешь?

– Ну вот! – возмущаюсь. – А я все думала: почему Артур все время сзади пристраивается во время игры и хихикает?! А Моше ничего не сказал – тоже мне друг!

На кухню входит папа. Немая сцена.

– Мы тут кое-что проверяли, – говорит мама и встает. Папа хмыкает.

– Все, – говорю, – надоело: я теперь только в шортах, а то не поиграешь, и вообще – туда нельзя ногу, сюда нельзя ногу…

Есть места, куда ходить нельзя. И не надо спрашивать. Ни о чем. Про Поле сказали родители: нельзя. А про качели ничего не говорили. Не догадались. В парк – можно, значит, и на карусель, и на качели – можно, но просто так нет смысла, не интересно – надо раскачаться до полета, чтобы трещали цепи, на которых они держатся, чтобы казалось: еще чуть-чуть – и перевернешься, качели сделают круг, как на самом страшном атракционе в луна-парке, или сорвутся с перекладины и полетят, но чем дальше летишь, тем дальше отлетаешь назад, и каждый раз думаешь: может, именно сейчас не будет назад, только вперед – еще и еще, знаешь, что это невозможно, но есть секунда, в которую веришь – и опять, и опять, так что потом не можешь больше выносить это: надежду и разочарование, и на самой высоте, на самом пике «вперед» – перед тем, как будет «назад» – прыгаешь и… точно знаешь, что если бы не прыгнул, то сейчас бы это было: «вперед» без «назад», что ты сам в последний момент оборвал, не позволил, отложил полет, не захотел лишать парк таких прекрасных качелей, но что это могло быть, могло… приземляешься в песок, отряхиваешься, а качели все еще качаются туда-сюда, подпрыгивая, дразня, говоря: залезай, сейчас получится, и залезаешь, и все повторяется, и этот ритуал делает одну неделю похожей на другую, потому что прыгать можно и осенью, и зимой, когда качели чуть влажные и песок мокрый, и весной, и летом – но тогда раскачаться сложней: воздух – вязкий и тяжелый, а вообще не важно – каждому месяцу свои растения, птицы и запахи, но останавливать качели и руководить миром можно каждый день. Раскачиваешься – прыгаешь, раскачиваешься – прыгаешь, не помнишь уже, с чего все началось и почему, это уже было, было – и в куртке, и босиком, и все получалось, всегда получалось, пока не наступил май и над Нес-Ционой не повис первый хамсин. И над городом стоял песок, и воздух был желтый и густой, и лень было пошевелиться, даже руку поднять, а на следующий день стало светло, песок рассеялся, но воздух был густой, и сразу захотелось побежать в парк – расшатать, растрясти, и был в этом бунт и дерзость, и глухота к этому миру, и качели – которые тоже были миром – нарушили уговор, отшвырнули тебя, точнее, край рубашки зацепился за выпирающий кончик от цепей, и русские бабушки, пасущие внуков у скамейки, увидели, как ты летишь вперед с самой высокой точки, и вдруг резко, рывком, качели одергивают тебя, возвращают к себе, секунду ты висишь в воздухе, а потом шмякаешься на песок под качелями, падаешь со всего размаху на распрямленную правую руку… Больше всего пугает не хруст и не боль, а то, что рука выглядит совсем по-другому: кости сошлись крест-накрест, как спицы, а рука висит на одной коже, вот-вот оторвется – крови нет, но смотреть на это невозможно, берешь ее левой рукой и убаюкиваешь, как младенца, как чужую, потому что это уже не совсем твоя рука – твоя бы так не могла – но все равно жалко, и медленно бредешь домой, и плачешь, потому что вдруг понимаешь: руку отрежут, непременно отрежут – это наказание, и даже не надо спрашивать «за что», понятно «за что», и вспоминаешь Дану: ее смуглые ноги и белые полосы, и превосходство ее пяток над миром, конечно, за такие вещи всегда бывает расплата, но ее наказание намного, неизмеримо больше – даже не можешь себе представить, что это, и свое тоже пока не можешь – как это ты будешь без руки, но все-таки лучше, несравнимо лучше, и на самом деле ты даже ни о чем не жалеешь: конечно, это не могло кончиться иначе, нельзя пытаться изменить законы, но и невозможно не пытаться их изменить.

Вертящийся калейдоскоп становится маминым лицом. «Хочешь пить?» Мотаю головой. Шевелю пальцами. Пытаюсь повернуться на правый бок, но это неудобно: правая рука – застывшая и твердая. Все-таки не отрезали. Поворачиваюсь на левый. Потом думаю, как буду хвастаться: некоторым за десять минут накладывают гипс, а мне делали операцию под общим наркозом три часа. Бормочу кукле: «Такие девушки, как вы, – надежда Израиля!» – и проваливаюсь.

Когда правая рука в гипсе, учишься писать левой, и даже рисуешь левой – это не так тяжело, особенно пастелью, а правая рука – неподвижная, твердая, вечно согнутая, постепенно привыкаешь, и завидуешь Ури из третьего класса – ему на гипсе нарисовали всякие картинки, написали кучу всего, а твои одноклассники – ни писать, ни рисовать еще толком не умеют… Но вот в гогоим играть левой почти невозможно: не рассчитываешь силу броска – или слабенький, не долетает до стены, или слишком сильный – шмякается об стену и летит назад: твой гого позади остальных, и кто-то другой собирает урожай, и мешочек уже не такой тугой, все легче, все звонче, хорошо хоть начался сезон и можно пополнять запасы, я теперь никакие другие фрукты не ем, оставляю на блюде огромные, сладкие персики, прохожу на рынке мимо сочных краснощеких нектаринов, толкаю маму, тяну за лямку от сумки: еще, еще, мне мало одной коробки, возьми две, скоро ведь закончится, не будет, да, я все съем, по шесть абрикосов в день, по семь, по восемь, уже тошнит от них, но надо, открываешь бледно-рыжую раковину, отправляешь в рот створки и вынимаешь жемчужину – шоколадную, гладкую косточку, моешь под краном, очищаешь от оранжевых волосков и кладешь на подоконник сушиться, но и этого мало: «Мама, съешь абрикос. Папа, съешь абрикос. Что „отстань“? Мне очень надо!» – и не выбрасывать косточки, я ведь все проигрываю, а гипс снимут только через две недели, и я не буду есть арбуз, даже не пытайтесь, я сегодня пропустила машину мороженого, чтобы оставить место для абрикосов, да, у меня во рту шершаво и золотисто, и на окне покорно лежит стая гогоим, а когда я трясу наполненный мешок, они стукаются друг о друга, как будто деревянные, это абрикосовая песня, песня гогоим, песня лета, жары, поливалок, ос и муравьев, сладкая песня, звонкая песня, оранжевая песня, Боже, Боже, Боже, после этого лета я больше никогда не буду есть абрикосы…

Ты сказала не выходить и не смотреть, а я вышла и смотрела, но ты зря волновалась, мне не было страшно, хотя я знала, что это – смерть, но совсем по-другому представляла, знаешь, он и живой был страшный – седая щетина, невидящие глаза и этот хриплый голос – «Шоши, Шоши» – в нем была смерть, уже тогда, поэтому мы его так боялись, хотя он ничего не делал, никогда не выходил из дому, – мы его только на балконе видели и через полузадернутые шторы – звал Шоши, и ничего его не интересовало – мам, может, это и есть смерть – когда ничего не интересует, мне кажется, что человек начинает умирать, когда еще жив, то есть он уже знает и готовится, знакомится со смертью, чтобы потом было не так страшно, и для Баруха уже не было людей, только смерть. И Шоши. Может, он их путал иногда, ну я не знаю, вдруг подумала про это, а вчера – нет, не было страшно, его не было видно – только носилки и белая простыня, а потом его так быстро внесли в амбуланс – ну, в «скорую помощь», я даже не успела разглядеть, а Шоши кричала, ее санитары вели под руки, она пыталась вырваться, мне кажется, она не понимала, что Барух – в машине, и кричала, что ей надо вернуться домой, к нему, и знаешь, что самое интересное – она по-русски кричала, представляешь – по-русски: «Боренька, Боренька, я иду, уже иду!» Значит, они тоже из России, мама, но они очень давно приехали – я никогда не слышала, чтобы Шоши говорила по-русски, и даже с тобой – никогда, хотя она знает, что мы – из России, подожди, я вспомнила: она орала на меня и Моше с балкона, и я ей крикнула «ведьма» – по-русски, я же думала, что она не понимает, а она так странно на меня посмотрела, но я не виновата, я правда не знала, а вчера она кричала: «Боренька, подожди, я сейчас, Боренька, не пей без меня чай!» Мам, я поняла: ее звали Роза, а здесь она поменяла на Шошану – это же то же самое, а Боря стал Барухом… Но это еще не все, ты не представляешь, она так кричала, почему-то все про чай, а я пряталась совсем недалеко – за газовым баллоном, и я вдруг подумала: интересно, какой чай он любил, это же очень глупо, и вообще – какая разница, но я про это думала, а санитар делал Шоши укол и держал ее руки, потому что она не давалась, а она выбежала в ночной рубашке, это же было семь утра, и вот он взял ее запястье, а она все кричала про чай и звала «Бореньку», и я увидела, мама, какой-то номер – чуть выше запястья, восемь, пять, а дальше не помню – кажется, еще три цифры, или четыре, что-то знакомое – потом вспомнила, что у папы Моше машина с похожим номером, но зачем у Шоши номер? Очень странно, правда? И знаешь, она после укола перестала кричать и пошла в амбуланс, она почему-то взяла санитара за руку, как будто… как будто она его дочка, а сегодня Ноам принес газету – там написано о смерти Баруха и фотография его и Шоши: мама, она была красивой, очень красивой! И он тоже, они оба, и я вот теперь думаю, я не знаю, как это сказать, но… вот Шоши – была красивая, носила сарафан, и Бен-Гурион ей сказал, это самое… «такие девушки, как вы, – надежда Израиля», и она любила Баруха, и он ее, и они вместе пили чай, у них ведь не было детей, так что было полно времени пить чай, а потом она стала той Шоши, которую мы все ненавидели, и если такое может быть, то в чем вообще смысл, мама, ведь мы ничего не знаем, если можно любить кого-то и пить с ним чай, а потом сойти с ума – это страшнее, чем Барух под белой простыней, и как всегда знать, что ты – это ты, а не превратился в кого-то другого и об этом не догадываешься, потому что я поняла: главное – знать, что ты – это ты, всегда: когда чистишь зубы, читаешь книжку или зеваешь – знать…

Наконец-то снимают гипс! Рука согнута в локте – застывшая, как неживая. Говорят, что надо будет ходить на физиотерапию, разрабатывать. Сжимаюсь: а это больно? Нет, приятно. Парафин будуть класть на руку. И она начнет сгибаться и разгибаться? Конечно начнет. Как левая. Может, чу-у-уть-чу-у-уть похуже, будет менее гибкой. А шрам? Что делать со шрамом от хирургических гвоздей? Их было три: тут, тут и тут, и прямо на локте безобразный шрам, который не пройдет, я знаю, что не пройдет, даже через десять лет, и через двадцать, и когда я буду старой. Папа, я же теперь уродина с этим шрамом. Вот-вот зарыдаю. И папа смотрит на меня и говорит:

– Запомни: когда ты будешь взрослой и появится мужчина, который будет тебя очень любить, он больше всего будет любить этот шрам и твой правый локоть, вот посмотришь, вот увидишь, еще вспомнишь мои слова…

Но я все равно рыдаю: потому что не понимаю и потому что взрослой я буду еще очень-очень нескоро.

Вспотела, за две минуты, в июне всегда так, а поливалки сегодня выключили, во дворе никого нет, хотя мы договаривались поиграть, и в руке мешок, в котором перекатываются гогоим и поют абрикосовую песню, но ни Моше, ни Ярона, ни Ноама, даже уличных кошек не видно, как будто из города все ушли, как будто город стал немножко Полем, затих, закрылся, и тяжелое, желтое небо приближается все больше к земле, накрывает ее, поглощает, и медленно бреду за стоянку в другие дворы, может, хоть там кто-то найдется, и думаю, как это будет, если никому больше не скажу ни одного слова, разучусь ли говорить, но это мне не грозит, потому что вдруг навстречу незнакомые мальчишки – постарше, лет десяти, показывают на меня пальцем и смеются, говорят: «Ты разве мальчик? Ты мальчик или девочка? Ответь!» Может, это волосы, думаю, я же просила, чтобы постригли, сказала, что левой рукой не буду причесываться, и мне сделали каре, но мальчиков по-другому стригут, мне очень жарко, что вы хотите, я вас не знаю, может, кроме вас и меня в городе уже никого не осталось, а один из них показывает пальцем выше моего живота и говорит: цицим, цицим – сиськи, смотрите, у нее сиськи наружу, но это неправда, цицим – это то, что у женщин в душевых, а у меня даже близко нет, все гладко, и я похожа на папу, а не на маму, но они смеются и говорят: «Дура, как же ты ходишь без майки, ты, наверно, учишься в классе для умственно отсталых. А может, все русские так ходят, может, у вас так принято? Дай потрогать, что тебе – жалко? Раз мы видим, почему не потрогать», я убегаю, на бегу пытаюсь прикрыть свои цицим мешочком с гогоим и реву, но не потому, что меня обидели, а потому, что вспоминаю Эден, как она сказала, что не знает, кем лучше вырасти – мужчиной или женщиной, потому что цицим – это же отвратительно, но то, что у мужчин между ног, – ничуть не лучше, и она не знает, что выбрать, а я смотрела на ее стриженую голову – под мальчика – и на умные, чуть косящие глаза за очками и верила, а теперь точно знаю, что выбора нет, и у меня тоже когда-то будет это, и что это – враждебно, оно появится изнутри, не спрашивая, такая округлость, как адамово яблоко, на которое противно смотреть, только больше, и будет все раздуваться и утяжелять меня, притягивать мое тело к земле – вбегаю в ванную, смотрю на себя в зеркало – на веснушки, на растрепанное каре, на расширенные зрачки и туда – где все гладко, спокойно, только два пятнышка – чуть темней веснушек – говорят о том, что так будет не всегда, и о том, что измена придет изнутри и внезапно, и тогда мир, в котором я живу изменится, и больше не будет Поля и городов, которые могут опустеть в течение суток, а будет что-то другое, о чем только догадываюсь, и вдруг хочется примерить к себе эту чужую жизнь, достаю из пакета две косточки и кладу их туда, где когда-нибудь – еще очень нескоро – будет грудь, и смотрю в зеркало, и не узнаю себя – даже глаза потемнели, вот и все, я уже не смогу выбегать на улицу без майки – надо прятать улики, свидетельства того, что будет, даже от себя прятать, я не хочу, не хочу… Вываливаю гогоим в окно и даже не смотрю, как они падают.

Моше, не трусь, ты же не трус, может, ты испугался на минуту, но это со всеми бывает, мы на полпути, мы сделали главное – зашли дальше нашего дома – пошли вправо. Мы нарушили запрет, и дороги назад нет, ну ладно, может, и есть, но что это будет за дорога? Ну вот, ты сначала сам согласился, а теперь говоришь, что я тебя тащу, так всегда… Это последний шанс, сам знаешь, поэтому нагнулся завязать шнурок, ты прекрасно понимаешь, что если сделать еще один шаг, то потом – до конца, не останавливаясь, и делаешь вид, что тебе интересен осколок бутылки у ботинка, чтобы протянуть время, думаешь, может, откажусь, но я уже вся там – в Поле – здесь дорога пока еще асфальтовая, но поперек – песочная, как намек на то, что нас ждет, если пройти еще чуть-чуть, ну чего ты боишься, что нас похитят арабы? Ой, зачем я это сказала, теперь тоже стану этого бояться – никогда нельзя говорить вслух, начинаешь верить, но мы будем смотреть, какие номера у проезжающих машин – израильские или с территорий – и если второе, то спрячемся… Не могу объяснить толком, но мне очень надо в Поле, я хочу проверить кое-что, именно сейчас, в темноте, потому что если уж идти в Поле, то как следует. Моше, ты ничего не понимаешь! Я недавно обнаружила, что мне противно смотреть на свои вены – особенно там, где они хорошо видны, где кожа самая тонкая – у запястья, кажется, что там что-то неприятное, страшное, что это – часть меня, которая может вдруг стать не-мною, и мне нехорошо от этого, Моше, я каждый день нахожу какие-то новые вещи и думаю, думаю, то есть не просто новые вещи, а вещи, которых не понимаю, которые оказываются не тем, чем кажутся, и я хочу проверить – насчет Поля: правда ли это, и хочу проверить, могу ли я вот так взять и пойти в Поле, да еще вечером, потому что если могу, то плевать на все – на вены, на гогоим, на старую Шоши, на шрам на руке, ну, на все… И если могу, если Поле меня не проглотит, значит, у меня есть силы, значит, я буду жить так, как хочу, и мое тело не будет мне мешать, даже когда начнет меняться, Моше, как ты не понимаешь, ты же мой лучший друг… Ой! Смотри, фары – давай сюда, быстро, тише, шепотом, я не вижу, какие номера – свет в глазах, кажется, останавливается, думаешь, он нас увидел? Если будет спрашивать, не отвечай, да нет, я поняла, он заехал, чтобы развернуться и вдруг нас увидел, не знаю, как отличить, если есть усы без бороды, то араб, а если нет, то, может быть и арабом, и евреем, ну тише, тише, а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а, бежи-и-и-и-и-и-и-им, быстрее, быстрее, что ты ползешь, он гонится за нами, гонится? Что он кричит? Подожди, остановись, у него знакомый голос, это же… Это папа Ярона! Черт! Как ты думаешь, он наябедничает нашим?

Мы тогда соврем, ну, Моше, совсем немножко соврем, чтобы нас не наказали, скажем, что мяч туда закатился, вот мы и… да нет, я уже не пойду в Поле, уже не могу, это надо было сделать тогда – или никогда, а ты… Если бы мы сделали хоть шаг вперед, дороги назад не было бы, но как только мы сделали шаг назад, перестала существовать дорога вперед. Я даже перестала видеть ее, дорогу, ну да, мы бежали, а я затылком чувствовала, что сзади ничего нету, что дорога, которая ведет к Полю исчезла, та дорога, по которой могли пойти мы, растаяла, пока за нами гнался папа Ярона, но, может, это и к лучшему, может, я бы не вынесла, если бы увидела, что ничего там нет, то жизнь – невыносима, невыносима… Знаешь, я так расстроилась, когда оказалось, что человек из машины – папа Ярона, что никакой опасности не было, потому что папа Ярона с лысиной и в шортах – это смешно, а не страшно, а мне надо, чтобы иногда было страшно, иначе все становится дневным, и нет жизни Поля, и нет нашего дома, который защищает улицу и весь город, и того непонятного, когда долго глядишь на огонь или в темноту, и что остается, если не бояться ночи – если это придумали взрослые, то все, что мы делаем днем, лишено смысла, глупо, надо, чтобы были законы, которые нельзя нарушать и нельзя не нарушать, чтобы города могли вдруг пустеть, чтобы можно было – на долю секунды – создать тишину вокруг, чтобы были места, куда ходить нельзя.

Я сейчас запишу в дневнике: «26-е июня 92-го года. Мицка поцарапала Артура». Остальное я помню и буду помнить. Раньше совсем про это не думала: когда говорили в новостях про бешенство – про бродячих собак, которые кусают людей, и, если не сделать сразу сорок уколов, у человека поднимется температура, пойдет пена изо рта и он умрет, но перед смертью наверняка успеет кого-то укусить, и, когда в наш двор пришла серая Мицка, я дала ей сметану, и она осталась… А теперь все совпало: плачущий Артур с расцарапанной рукой, звонящий по домофону своим родителям, глотающий сопли и мычащий так, что они не могли ничего понять, его упреки, проклятья в мой адрес, мои оправдания, что я не нарочно: мне показалось, что он мучает Мицку, заманивает ее, чтобы потом отомстить ей за то, что я его не люблю и играю с другими, я не увидела, что у него в руке хлеб, размоченный в молоке, и закричала на него, а Мицка испугалась, перевернула миску и со страху вцепилась в Артура когтями, а он сначала застыл и в ужасе смотрел на свою ладонь, а потом завопил и бросился к домофону и, рыдая, кричал, что теперь его будут колоть в живот, что все из-за меня, а я сказала, что бешенство у собак, не у кошек, а он вопил, что я дура, у всех бешенство, что ему надо срочно в больницу, и мне стало его так жалко и страшно, что он может умереть из-за меня, и я была готова на все, чтобы он не умер – даже чтобы мне вместо него сделали сорок уколов, и вдруг почувствовала, что готова полюбить его, уже почти люблю – этого мальчика с бледным, острым лицом и тоненьким голосом, в нелепой клетчатой рубашке, занудного, ябеду – почти люблю только за то, что он может умереть и я виновата… Артур не дождался лифта и побежал домой по лестнице, а я догадалась, что мы любим людей за то, что они могут умереть, за то, что у них есть тело, которое можно ранить, и вены, которые особенно видны с внутренней стороны руки и на которые больно смотреть, за то, что притаилось внутри каждого человека и в любой момент может вырваться наружу, и стало горячо дышать, я ушла в тень, залезла на бетонное возвышение, где обычно сидят и курят старшеклассники, но дышать все еще было горячо и больно, и я поняла, что это не из-за жары, а из-за того чувства, которое может появиться только от страшного и необъяснимого, и что, когда мы любим кого-то, мы спасаем его – на время освобождаем от законов, от того ненадежного и зыбкого в венах, от того, что существует, когда мы закрываем глаза – и спасаем себя, потому что не думаем о собственном теле, о собственных венах, и что только так можно ходить туда, куда ходить нельзя. И знать, что вернешься.

Отряд по спасению улиток

Илюше

Я – ребенок ключа. Наконец-то! Я так завидовала таким детям – свободным и стремительным: у них на шее болтался красный пластмассовый шнурок, а на нем – ключ от квартиры. Нет, не болтался, а летал, то исчезал под футболкой, то показывался снова, сверкал на солнце – как это было красиво, торжественно! Они казались мне такими независимыми и взрослыми, эти дети ключа, они ходили по земле гордыми ногами, им доверяли, они были хозяевами жизни – прежде всего своей, а значит, и вообще. Дети ключа говорили уверенней, смеялись громче и бегали быстрее, и всюду бесконечно царили и властвовали дети ключа… Мама утверждает, что по-русски так не говорят, но это просто потому, что в России таких детей нет, а здесь – есть. Ялдей мафтеах – очень красиво звучит! Теперь я одна из них. Как долго я этого ждала… У меня на шее летает красный пластмассовый шнурок, и ключ то исчезает под футболкой, то показывается снова, сверкает на солнце – пусть все видят, пусть все знают, что теперь я – тоже, я – ребенок ключа, я – независимая и свободная: моей мамы вечно нет дома, она уезжает на курсы, она берет интервью, и папы тоже нет дома – он ищет работу. Раньше сидел дома: угрюмо смотрел в учебник иврита, выписывал новые слова или просто разглядывал свои ладони, потом устроился в супермаркет, возвращал на место тележки, но ему не понравилось – слишком умный, и теперь он все ищет, каждый день уезжает искать работу, а я возвращаюсь из школы – сама, с ранцем за плечами, засовываю руку под футболку, достаю драгоценный ключ, открываю дверь – сама, захожу в пустую квартиру – сама, подогреваю обед – сама, и ем – сама, и делаю уроки – сама, и играю – сама, и смеюсь – сама, и плачу – сама, я независимая и свободная, я – ребенок ключа!

Ладо. Первый. Мне четыре года, ему – двенадцать. Красивый кудрявый грузинский мальчик. Он и не подозревает о моих чувствах. Он просто любит маленьких детей, нянчится со мной, тем более что я тоже красивая и кудрявая. И спортивная, очень спортивная. Даже Ельцин, который опальный, это отметил и хлопнул по попке. Мы с мамой в Дубултах, в писательском доме отдыха. Писатели в основном старые и неинтересные, особенно этот дядька Межиров, который постоянно подсаживается к нам за обедом и говорит с мамой на страшно скучные, непонятные темы, да еще и заикается… Зато тут есть море, и все было хорошо, пока я не уселась на муравейник и мне не искусали всю попу – ту самую, которую дружески шлепнул Ельцин. Он проходил мимо, когда я висела на турнике, как обычно. Кувыркалась, выделывала кульбиты… Так вот этот дядька – толстый и с красным носом – проходил мимо, увидел, как я кувыркаюсь на перекладине, и сказал: «Какая спортивная девочка!» – и шлепнул меня по попе – легонько, но мне все равно не понравилось, я ведь его не знаю… А мама потом сказала, что это был Ельцин и что он опальный. Я это запомнила, потому что мне нравится слово «ель», ну и приятно, когда говорят, что я – спортивная девочка. А опальный он, потому что опаленный – его солнце спалило, он ведь ходит без панамки, и поэтому у него такой красный нос. А Ладо все равно о моих чувствах не подозревает. Он просто со мной играет, а я его люблю. Мама спрашивает: «В чем разница? Ты ведь со многими играешь во дворе в Москве, со многими дружишь…» Такая большая, а не понимает! «Дружить можно со многими, а любишь только одного, мама. И потом – когда дружишь, все просто: и разговаривать, и играть. А когда я смотрю на Ладо, то даже слово сказать не могу – язык немеет, и горло пересыхает». А Ладо не подозревает, он думает, что я – маленькая, строю башни из песка – какая тут любовь? На площадке он играет в футбол с мальчишками, гоняет мяч по горячему асфальту, поднимая пыль, а я изнываю рядом на скамейке. Ладо подбегает к фонтану, смачивает лоб водой, капли стекают по мокрой от пота майке, в мою сторону даже не смотрит, хотя я красивая и кудрявая, но я – всего лишь маленькая девочка, а тут футбол… Говорю маме: «Пойдем к фонтану. Только притворимся, что нам что-то нужно, что у нас очень важное дело у фонтана, чтобы Ладо не догадался, что это я из-за него туда иду…» И мы идем к фонтану, и я делаю вид, будто только что съела шоколадку, и у меня липкие руки. Мою совершенно чистые руки в фонтане, старательно тру ладошки, поглядывая на Ладо, а он мотает черными кудрями, брызги попадают и на меня, но он меня не видит. «Ладо!» – говорю и больше ничего не могу выдавить – не получается, просто повторяю: «Ладо!» Он наконец-то меня замечает, улыбается: «Привет, Пушистик!» – небрежно гладит по голове и убегает – на площадку, к мальчишкам, к красному кожаному мячу…

Надо записывать, надо все записывать, не потому, что забываешь, а потому, что становится неправдой, точнее, это тебе кажется, что неправда, сейчас – неправда, но важно не то, что сейчас, а то, что было. Например, я любила одного мальчика, а потом полюбила другого, и теперь мне кажется, что того, первого, я совсем и не любила, что то – не любовь, а любовь – это сейчас, но ведь тогда, тогда я не знала другого, второго, тогда не было «сейчас», тогда было только «тогда» – это и была любовь, и раз я думала, что любила, значит, любила, и нельзя отрекаться, иначе это и будет самая большая неправда – если буду всегда та девочка, которая «сейчас», и все девочки, которые «тогда», во мне умрут, а они не должны умирать, они никуда не деваются, они как матрешки – одна живет в другой, а та в третьей, а видна только одна – та девочка, которая «сейчас». Конечно, это просто пример – я любила не одного мальчика, и – хотя мне только семь с половиной – у меня было много любовников! Мама и папа очень смеялись, когда я это заявила, и сказали, что я использую неправильное слово, а по-моему, очень даже правильное: если кого-то люблю, значит, он мой любовник – очень понятно, по-моему. Вот я и решила, что надо написать про них, про своих любовников – чтобы не забыть, чтобы запомнить это «тогда», или хотя бы сделать список, назвать каждое «тогда» одним словом, самым важным словом – именем. Да, напишу список – короткий, на одну страничку, но за каждым именем будет скрываться огромное «тогда», и днем, когда я одна дома, если мой лучший друг с восьмого этажа занят и не с кем играть, буду сидеть у окна и перечитывать список, читать имя и до-о-о-олго вспоминать, читать и вспоминать, читать и вспоминать…

В первом детском саду, в Москве, я вылезла через открытое окно на улицу и плюхнулась в сугроб. Во втором, в Иерусалиме, заразилась дизентерией. Зато в третьем – здесь, в Нес-Ционе – встретила Шахара. И страшно его полюбила. Шахар был очень хороший: он не обижал меня, а всегда защищал, не смеялся над моими ошибками, а учил ивриту, делился бутербродами с шоколадным маслом, уступал мне лучшие мелки и фломастеры, охранял мои башни из кубиков, гладил по голове, два раза показал свою письку и делал вид, что не замечал, когда я ковыряла в носу…В том детском саду я была новенькая, пришла не в сентябре, а в марте. Надо мной все смеялись: над тем, как я была одета – над платьями с рюшечками и сандалиями, обутыми на носки. В первый же день, в песочнице, одна толстая девочка отобрала мою лопату. Я отобрала ее обратно, и толстая девочка толкнула меня в песок. Все рассмеялись. Я встала, выплевывая песок, плача от обиды, и слезы смешивались с песком, я вытирала их рукавом, размазывая по всему лицу… и все смеялись. Только один мальчик не смеялся – это был Шахар. Он взял меня за руку, повел к умывальнику, помог умыться, и что-то говорил, говорил, хотя я далеко не все понимала. С тех пор мы были всегда вместе, неразлучны, хотя его все любили и хотели с ним дружить. Он был очень счастливый мальчик – все время улыбался, иногда рассеянно, как будто думал о своем, а улыбался так, по привычке. Шахар хорошо пел – лучше всех, у него были ямочки на щеках, он был очень хороший и очень счастливый – мне даже казалось, что так не бывает: он никогда не плакал, не жаловался, не злился… У него даже тень была счастливая! И это счастье было таким заразным, особенно когда он улыбался, что всем казалось – надо с ним дружить, достаточно просто быть с ним рядом, и на тебя тоже прольется немного счастья, потому что его оно переполняло и лилось через край. И так прошли март, апрель и май, а к концу мая я уже носила сандалии на босу ногу, понимала все, что говорил Шахар, и успела один раз показать ему свою письку. Потом садик закончился и начались каникулы, и я написала Шахару на бумажке свой телефон, потому что осенью мы шли в разные школы. Я была уверена, что он позвонит на следующий день, мы попросим родителей, и он придет ко мне, или я к нему, или мы пойдем гулять, или… но он не позвонил. И на следующий день он опять не позвонил, а потом опять не позвонил. Я не знала, почему он не звонит, и ждала, и мечтала, что случайно встречу его, ведь Нес-Циона не такой большой город – конечно, он живет в районе вилл, а мы там, где дешевые съемные квартиры, но все равно… И я ждала весь июнь, и весь июль, и весь август, а Шахар так и не позвонил, а в конце августа я вдруг догадалась, что можно найти его номер телефона в справочнике, я ведь знала его фамилию… но не сделала этого – мне уже не хотелось.

И мама, и папа дома, но тихо так, как будто их нет. Час назад было очень громко – они кричали и кричали друг на друга, а потом все затихло, и с тех пор – тишина. Но какая-то неприятная, очень громкая такая тишина, оглушительная, колючая и твердая. Трудно ходить по квартире из-за этой тишины – она громоздкая, остроугольная, не так-то просто ее обойти. Я сижу в своей комнате, сжавшись в комок: ухожу в свои мысли, прячусь в них от тишины, но от нее никуда не денешься, она плотно обступает меня, наваливается на меня своей тяжестью… И вдруг знакомый мелодичный звон разбивает тишину, пробивается сквозь ее броню. Любимый звон! Это машина мороженого со своей веселой песенкой – про мороженое конечно же – с припевом «куку – ага, глида – това!», «глида – това» означает «мороженое – хорошее», а «куку – ага» просто красиво звучит. Машина мороженого звенит и поет, и тишина надломилась – рассыпается, как стекло, которое треснуло, как стекло, которое вдруг пронзил солнечный луч. Теперь можно выйти из комнаты, и я не выхожу, а выбегаю – попросить пять шекелей на мороженое – банановое в шоколаде эскимо. Я выбегаю и вижу: в квартире опять просторно, но… но сразу замечаю, что папа читает газету, погруженный в облако тишины, нет – тучу! Он сидит на диване, а вокруг него сгустившаяся тишина, как будто все осколки треснувшей тишины сгустились в тучу и окружили папу. А мама режет салат, яростно лупит помидоры, отрубает головы редискам, из-под ее пальцев вылетает свистящая, стремительная тишина. «Возьми – там на столе», – говорит она, не поднимая глаз. «Куку – ага, глида – това!» – звенит за окном. «Куку – ага» – это заклинание, оно работает, работает! Я ведь сама видела, как тишина ежится, бледнеет, рассыпается, только остатки тлеют на полу. Серебристые, блестящие шекели – ровно пять – звенят у меня в зажатом кулаке, но бесшумно вылетает тишина из под маминых пальцев, бесшумно клубится туча тишины вокруг папы, повторяя все его движения, а я стою как вкопанная, не могу двинуться, не могу выбежать на улицу, догнать собственные пятки и протянуть водителю звенящие шекели, получив взамен банановое эскимо в шоколаде, я стою и не могу пошевелиться, как будто тишина сползла с папиного дивана, выстрелила из-под маминых пальцев и сковала мои ноги, мои вечно бегущие ноги, и все дальше, все глуше звон машины мороженого, все глуше звучит песня. «Куку – ага» – дальше, «глида – това» – еще дальше, а я все стою – тишина победила! – я все стою – «куку – ага» – уже еле слышно, и незаметно разжимается мой кулак, и шекели – новенькие серебристые шекели, пять монеток – вырываются на волю и падают на пол, и звенят, и поют – «куку – ага», и тут – внезапно – папа перестает читать газету и поворачивает голову, и мамина рука застывает в воздухе (редиска остается нетронутой!), она тоже поворачивает голову, мама и папа поворачивают головы и смотрят на меня – как будто только что заметили – а шекели бренчат на полу, никак не угомонятся…

Третий в списке – каштановый Коля. Написано просто «Коля», но я-то знаю, что каштановый. Он весь коричневый: карие глаза, каштановые волосы, брови, похожие на смешных червяков. Совсем как мой мишка, которого тоже зовут Коля, только мишка темно-коричневый, а мальчик – светло-коричневый. И глаза у Коли, как у моего мишки – гладкие и блестящие глаза-пуговки. Как я люблю коричневый! Люблю желуди, каштаны, шляпки белых грибов. Это моя коричневая подмосковная осень, последние дачные дни. А в Москве ждет посылка от дедушки: мешок грецких орехов, которые – крик-крак, как в щелкунчике, – трещат в пасти серебристого дракона. Я люблю коричневый, и поэтому я люблю Колю. И Коля меня любит. А еще меня любит Колина бабушка. Радуется, когда прихожу. У них много детских русских книжек, которые Коля не читает, а я всегда беру почитать. И Колина бабушка ставит меня в пример Коле. Но Коля совсем не любит читать, он любит строить, и мы вместе строим – города из «Лего», дворцы из камешков, башни из земли и земляных червей… Еще Коля любит пить чай с сушками – он дует на горячий чай, и его коричневые глаза-пуговки слегка косят. И вот мы сидим, пьем чай, и Колина бабушка говорит о коричневом. Она знает место, где растут каштаны. Недалеко, рядом с городом. Мы обязательно поедем их собирать, только сначала они должны созреть. Каштаны? В Израиле?! Неужели это правда?! Я начинаю бредить каштанами: каждый раз спрашиваю Колину бабушку: ну, уже можно, уже созрели? И очень осторожно, одними уголками рта повторяю «каштаны», если сказать правильно, то волшебство происходит, и можно его понюхать – этот подмосковный осенний воздух… Но у Коли часто-часто моргают глаза-пуговки, ползут к переносице червяки-брови. Он ревнует. Я думаю, что бабушку ко мне. Оказывается, меня к бабушке. Он затаскивает меня в свою комнату и говорит злым, дрожащим голосом: «Ты совсем не со мной дружишь, ты из-за бабушки, из-за книжек и каштанов!» И глаза-пуговки – уже совсем черные, коричневое ушло. Как ты мог, Коля? С такими глазами, как у мишки Коли… как ты мог? Неужели тебе было жалко книжек и каштанов и даже бабушки, которая тебе принадлежала полностью, а я хотела только чуть-чуть, потому что своей не было, потому что это слово «бабушка» – такое коричневое и теплое, и очень нужное мне сейчас… Я ничего тебе не ответила – молча повернулась и ушла. И больше не приходила. И несколько месяцев не могла называть мишку Колю по имени.

* * *

Уже не помню, из-за чего все началось, но вот – опять: мама что-то говорит, очень много слов – их так много, что я уже не понимаю смысла, как будто она говорит на иностранном языке. Ничего не понимаю, только смотрю, не отрываясь, на мамины губы – они накрашены помадой персикового цвета. Сегодня Йом Кипур, судный день, и через час, когда стемнеет, в синагоге будут петь «Коль Нидрей» – из этой молитвы я тоже не понимаю ни слова: она на арамейском, а не на иврите, но, когда слышу ее, сжимается сердце, и от маминых слов тоже сжимается, но по-другому. Мы готовимся к выходу: мама, по традиции, в белой одежде – белой кофте и белой юбке, а папа в парадных брюках – шелковистых серых – и такой же жилетке, надетой на белую рубашку. Я слежу за мамиными персиковыми губами, и все не могу понять смысл слов, но каждое слово – отчетливое, острое, колючее, как пчела. Мамин рот закрывается и открывается – как персиковый цветок – а из цветка вылетают, одна за другой, пчелы, только это очень горькие пчелы, которые делают горький мед. Целый улей пчел летит на папу, а он раздраженно отмахивается от них руками, а когда пчеле все-таки удается ужалить, морщится – скорее брезгливо, чем от боли. Но пчел слишком много – от них уже не защитить лицо, они жалят и кусают всюду, эти горькие пчелы… Папины ноздри раздуваются от гнева, его губы дрожат, он кричит: «Замолчи!» – но из маминого рта-цветка вылетают все новые и новые пчелы, и вдруг папа выдергивает из своих серых брюк ремень – тоже серый – и начинает со всего размаху хлестать им по спинке стула. Мама замолкает на полуслове и оторопело смотрит на него, а папа все хлещет и хлещет стул ремнем, его рука двигается как заведенная, он тяжело дышит, с него слетели очки и болтаются на шнурке, а он наказывает стул, и ремень страшно свистит в воздухе – как бич, как плетка. Он стоит далеко от мамы, он не прикасается к ней, я знаю, что не маму он бьет ремнем, но ремень опускается на спинку стула с таким свистом, так яростно сжаты папины губы, так напряжены его скулы, такие колючие у него глаза – как будто мамины пчелы укусили его в глаза, и глаза превратились в пчел, – что мне становится страшно……А потом папа вдруг перестает – наверно, в руке закончилась батарейка, вдевает ремень обратно в брюки, причесывает волосы, и мы все выходим из дома и направляемся к синагоге. Идем молча, я – между мамой и папой. Они не смотрят друг на друга. Не поворачивая головы, мама цедит: «Ты совсем озверел», и мы продолжаем идти в тишине. Я смотрю на папу – он и правда озверел: в этом сером костюме, с напряженными, белыми скулами и острыми глазами он похож на седого волка, потрепанного и постаревшего волка, побитого, но не сдавшегося – на Акелу из «Маугли». И хочется сказать это вслух, но я знаю, что папе это не понравится. Просто невыносимо хочется что-то сказать – что-то смешное, чтобы растормошить, развеселить маму и папу, но в голову ничего не приходит, а сказать хочется очень сильно, какой-то бесенок сидит во мне и щекочет, и страшно хочется проверить папину реакцию, посмотреть, что будет, смогу ли вызвать опять это бешенство, и страшно, и любопытно одновременно – потому что этого я боюсь больше всего, но именно этого и хочется – пройтись по кромке, по краю, посмотреть, как далеко могу зайти… И я набираю в легкие воздуха и не говорю, а пою – неуместную и глупую песенку: «Папа-папа озверел: превратился в петуха, папа-папа озверел: превратился в петуха!» Почему именно в петуха? Это просто первое, что пришло в голову – конечно, хотелось сказать: «превратился в волка», но это слишком близко к правде, поэтому иду от обратного – от неловкости, от растерянности, от желания замести следы – пройти по краю и одновременно рассмешить – выбираю самый нелепый, неподходящий образ, потому что, конечно, меньше всего папа похож сейчас на петуха…

«Папа-папа озверел…» – осекаюсь, встречая папин взгляд – грозный, как ему кажется, а на самом деле жалкий… И вдруг сердце сначала сжимается в комок, а потом начинает биться часто-часто. Сердце очень быстро бьется, я вытираю потные руки о нарядное платье – до меня дошло: петух, конечно, петух. Нам рассказывали, в школе, именно сегодня, про обычаи и традиции Йом Кипура, и мне запомнилось больше всего про петуха. Петуха, живого петуха, вертят над головой, читая молитву, и он, петух, берет на себя твои грехи, а потом его режут и дают бедным – на обед, то есть сначала он берет на себя твои грехи, а потом его приносят в жертву. И я понимаю, что только что принесла в жертву папу, потому что взяла сторону мамы, хотя и не взяла даже ничью сторону, а просто не выдержала и запела, но папа уверен, что взяла, и мы с мамой отделяемся от него, горячий ветер надувает наши белые платья, как паруса, и мы плывем по жаркой, душной улице в синагогу, а папа только делает вид, что идет рядом, а на самом деле застрял во времени – все стоит там, дома, один, и хлещет стул ремнем. Или – нет – папа принес в жертву сам себя: другие вертят петухом над головой, а он вертел ремнем перед собой, рассекая пространство, это была его, папина, молитва – ведь ремень так свистел, он разговаривал… всю обиду, всю горечь и досаду – которые у мамы превратились в пчел – папа обрушил на стул, он принес его в жертву, и этим искупил свои грехи – все не сказанное им и не сделанное, но он ошибся, не рассчитал: ремень больно ранил воздух, и этот воздух бумерангом ударил по папе, порезал его своими расколотыми краями, так что вышло, что папа сам стал петухом, и неведомо, искупил ли грехи и простит ли папу израненный воздух… Я смотрю на папу, на седые редкие волоски на шее, как будто его уже пытались ощипать для супа, на глубоко посаженные птичьи глаза за большими очками, на похудевшие руки, на взъерошенный, но совсем не победоносный вид, и думаю: петух, конечно же петух, бедный петух, который проиграл в петушином бою, и из-за этого его надо было принести в жертву – проигравших съедают, из них готовят суп, бедный папа, зачем же ты избил воздух и стал петухом?… Бедный папа…

Леня, четвертый любовник, был совсем не в моем вкусе – блондин. Но я сразу в него влюбилась из-за жеста, которым он откидывал назад челку, и из-за того, как он уверенно и небрежно жевал жвачку – как в кино! Он приехал в Израиль всего месяц назад, поэтому я не понимала, откуда это он такой уверенный и небрежный. Хотя у него были модные кроссовки и свой магнитофон с кассетами. Но все равно! Он тут всего месяц, а я целых два года, у меня явное преимущество, и я всему его учила: и ивриту, особенно ругательствам, и тому, как одеваться, но главное – рассказывала ему о самом важном. Например, открыла ему безымянные красные цветочки, похожие на пилюлю: если надавить на них, цветок лопнет и издаст такой же восхитительный звук, как воздушные кружочки на оберточном целлофане! Рассказала про то, как смешно называют богомола – гамаль Шломо (верблюд Шломо) – и мокрицу, которая сворачивается в шарик, – Ури кадури (Ури-мячик). Спела песенку, которую поют улитке, чтобы она вышла из домика: «Береле, береле, це ахуца!» («Береле, береле, выйди наружу!») А в апреле, сразу после Песаха, я рассказала Лене о своей главной страсти: шелковичных гусеницах. Они жили у меня в коробке из-под ботинок: полосатые черно-белые мальчики и белые, пухлые девочки. Сначала, когда учительница природоведения подарила их, они были маленькие и тоненькие, как глисты, а потом наелись тутовых листьев и сильно подросли. Они только и делали, что ели и толстели. И какали: к вечеру коробка заполнялась черными кубиками размером со спичечную головку. Я любила смотреть, как гусеницы едят. Они ели бесшумно, аккуратно – выгрызая узоры в листьях, методично и страстно. Это были очень серьезные гусеницы. И очень прожорливые. Леня помогал добывать корм: каждый день мы залезали на большое тутовые дерево около моей школы и срывали несколько охапок листьев. Иногда я залезала одна, а Леня оставался внизу и, щурясь от солнца, смотрел вверх – делал вид, что готов поймать меня, если упаду, а на самом деле – заглядывал мне под юбку. Но я почти всегда была в шортах, и Леня лез вместе со мной. В мае, когда остальные дети объедались тутовыми ягодами и возвращались домой с фиолетовыми липкими руками и фиолетовыми языками, нас волновали только листья – гладкие листья с четкими линиями, похожими на линии жизни, шелковистые листья – специально для шелкопрядов. Мы приносили гусеницам добычу и играли у меня в комнате, а гусеницы кормились и росли. Когда они стали совсем большими и медлительными, тогда – одна за другой – залезали на стенки коробки и вили вокруг себя кокон – так же основательно и трудолюбиво, как до этого ели. Изо рта тянулась тоненькая ниточка, и гусеница обматывала ее вокруг себя – круг за кругом. Пока наконец в коробке не осталось ни одной гусеницы, а только светло-желтые коконы, похожие на «бамбу», хрустящее кукурузное израильское лакомство. Я боялась, что кто-то может открыть коробку и съесть коконы, перепутав с бамбой. В середине лета из коконов вылупились бабочки и улетели. Бабочки улетели, и я о них не жалела. Я жалела о гусеницах, которые нравились мне гораздо больше: бабочки – красивые и бесполезные, а у гусениц была цель, и они упрямо к ней шли… Еще мы с Леней охотились на кузнечиков. Ленивыми летними вечерами у меня дома жила тишина, выпихивала меня на улицу: мама и папа сидели дома, сторожили свою тишину, подкармливали ее, а мы с Леней охотились на кузнечиков. Кузнечики жили и стрекотали в кустах с белыми, пахучими и клейкими цветочками. Папа говорил, что это не кузнечики, а цикады – крупные, темно-оливковые, но на иврите все равно одно слово – харголь, а цикада – это вроде стрекозы: стремительная, невероятно поющая, неуловимая и грациозная, я не смела охотиться на цикад, а на озорных, прыгучих кузнечиков – смела, поэтому я звала цикад кузнечиками, и мы с Леней охотились на кузнечиков. Мастерство было в том, чтобы поймать кузнечика в кулак, не оцарапав руку о колючки и до того, как кузнечик успеет прыгнуть. Конечно же, я превосходила Леню – не зря я так долго изучала повадки кузнечиков, их ритм, их прыгучесть. Я подстерегала кузнечика, потерявшего бдительность, увлеченного своим стрекотаньем, зажимала в кулак и держала – крепко, но бережно, чтобы не раздавить. Потом конечно же отпускала, но сначала разглядывала – похожие на смычки пружинистые конечности, изящные антенны и глаза пришельца. А потом ловила другого и тоже отпускала, и опять ловила и отпускала – у меня были натренированные кузнечиковые пальцы, настроенные на кузнечиковую волну. Иногда кузнечик срывался до того, как вокруг его тельца смыкались мои пальцы, но это тоже было красиво: мы наблюдали, как сжимается и разжимается пружинка, и кузнечик звонко подпрыгивал, и дугой улетал в темное летнее небо. Больше всего кузнечиков было в кустах во дворе моей школы. Летом она, конечно, была закрыта, ворота – заперты, мы с Леней перелезали через двухметровый железный забор и ловили кузнечиков до одурения, а потом бежали наперегонки с песчаной горки. Однажды мимо проходила Ленина мама и поймала нас на месте «преступления»: Леня был уже во дворе моей школы, по ту сторону забора, а я перелезала – одна нога тут, другая там, и громко, на всю улицу, пела. Увидев Ленину маму, я сразу спрыгнула во двор школы, и мы с Леней взялись за руки и побежали – вдоль забора, а потом дальше, вглубь, и – бегом, как сумасшедшие – вниз с песчаной горки, и все это время не разжимали руки. Леня откидывал назад челку – уверенно и небрежно – и смеялся, и я тоже смеялась, и мы бежали так быстро и легко, как будто летели, бежали сквозь мягкую, невесомую темноту, и чувствовали, что никогда еще не были так близки. А потом два часа подряд ловили кузнечиков и запускали их с наших ладоней в космос, где они превращались в звезды, и мерцали, и подмигивали нам… Это был наш последний вечер. Ленина мама конечно же позвонила моей, нам устроили очную ставку в присутствии родителей, а потом нам досталось. Уже не помню, как меня наказали, наверное, не очень сильно, и тем более не помню, как наказали Леню, только помню, что во время разговора с родителями он очень громко жевал жвачку, теребил длинную, выжженную на солнце прядь волос и избегал смотреть мне в глаза, а потом сказал, что это я уговорила его лезть через забор. Так и было – Леня сказал правду. Он оказался правдивым мальчиком, правдивым предателем и трусом. А этого я простить не могла.

Мама и папа разводятся. Они так торжественно об этом сообщили, как будто это было большим сюрпризом, и я сама бы ни за что не догадалась. Я еще месяц назад сказала Дани с пятого этажа, что мои родители, наверное, разведутся, а он сказал, что в таких случаях делят вещи и что если папа заберет мою кровать, то я могу ночью приходить домой к Дани и спать в его кровати, и я поняла, что нравлюсь Дани. Но мою кровать никто не забирает. И мебель никто не делит. Зато они никак не могут поделить книжки. Вхожу как раз, когда мама говорит: «Хотя бы Шекспира оставил своей дочке!..» И слышу папин ответ: «Рано ей еще Шекспира, она ничего не поймет». И говорю: «А вот и не рано! А вот и читала! Ромео читала! И Джульетту читала! И все поняла!» Папа снисходительно улыбается: «И что же ты поняла?» И я кричу из всех сил: «Я поняла, что они молодцы, они правильно сделали, что вовремя умерли, потому что все равно потом развелись бы и вопили бы на всю квартиру: „Достое-е-е-е-евский!“, „Че-е-е-е-ехов!“, как два дурака!» – и ухожу в свою комнату, хлопнув дверью. Сажусь за письменный стол и думаю, стоит ли включать Дани в «список любовников». И решаю, что не стоит: конечно, он очень красивый, даже слишком красивый, и я почти готова его полюбить, но мне сейчас не до любви: мама с папой разводятся, и надо быть начеку – мало ли что. Можно сказать, что Дани мой «почти любовник» – когда он мне предложил свою кровать, я чуть не растаяла, но «почти» не в счет…

Зато Тома, рыжего Тома я не могу не включить в список. Хотя никогда не любила его. Но Том так любит меня, так любит меня, что он больше «любовник», чем все остальные в этом списке, просто он любовник наизнанку, потому что я его не люблю. Я даже не знаю, как его можно любить: толстый, медлительный, вечно потный. Зато он знает, как любить меня. Он не говорит о своей любви, он вообще мало говорит, просто расплывается в улыбке каждый раз, когда видит меня, и его рыжее лицо – все в веснушках – становится похожим на большой блин. Он знает, как любить меня, и приносит мне щедрые дары: кузнечиков, зажатых в кулаке, горсти божьих коровок, гусениц, завернутых в листья, рыжих сердитых муравьев в банке с землей. Гусеницы уползают, муравьи зарываются в землю, кузнечики прыгают в небо, а божьи коровки слетают с руки Тома до того, как я успеваю их рассмотреть. Я остаюсь ни с чем, но таких прекрасных подарков я не получала ни от кого. А еще мы помогаем улиткам. Мы создали секретный отряд, он так и называется: «отряд по спасению улиток». Улиткам страшно тяжело живется, им все время нужно помогать. Они круглые и большие – размером почти с абрикос, а их домик похож на морскую раковину. Летом они тратят весь день на то, чтобы залезть на низенькие круглые фонари, которыми утыкан газон. А вечером фонари зажигают, и улитки могут умереть от перегрева – сгореть, высушиться. Я этого никогда не видела, но точно знаю, что от фонарей они умирают. Поэтому летними вечерами мы с Томом выходили на дежурство и снимали улиток с фонарей и – если успевали – заходили еще и в соседние дворы и делали то же самое. А на следующий вечер глупые, упрямые улитки опять оказывались на фонарях, и опять надо было их оттуда снимать, так что мы не скучали, работы было по горло, и мне было чем заняться, я не сидела без дела и не думала о том, как печально закончилась история с Леней. А с тех пор как похолодало и начались дожди, надо вообще все время быть начеку. Улитки любят, когда мокро и влажно, и выползают. Они не остаются на газоне, а выползают туда, где ходят все жильцы восьмиэтажного дома. Ползут себе с одной стороны газона на другую – может, в гости друг к другу, ползут по мокрому асфальту, по которому ходят взрослые люди, а они все время спешат и смотрят вперед, а даже если и смотрят мрачно под ноги, то все равно ни черта не видят. И каждый день новые жертвы: хрустнувшие под чьей-то подошвой круглые морские раковины. Поэтому наш отряд по спасению улиток старается изо всех сил. Я прихожу домой, обедаю, быстро делаю уроки и бегу на улицу, где меня уже ждет Том. И начинается работа: медленно обходим весь дом, стоянку за домом, тротуар, и, как только видим улитку в опасности, аккуратно поднимаем ее и переносим на траву или на куст, и стараемся не менять направления движения – вдруг она и правда идет к кому-то в гости. Но улитки очень упрямые и неблагодарные: мы едва успеваем обойти всю улицу и вернуться, а у нашего дома опять полно улиток на асфальте и надо начинать все сначала. Том уже устал, и тяжело дышит, и страшно потеет. Он стоит рядом, и виновато улыбается, и смотрит на меня с обожанием, и его лицо похоже на большой блин, а я нагибаюсь и распрямляюсь, и опять нагибаюсь, и горячими пальцами поднимаю с асфальта улиток, одну за другой, и кладу их на мокрые листья, и мне жарко, и почти хорошо, и я вижу, как Том на меня смотрит, и хочется его полюбить, но не могу.

Хоть убейте, не понимаю, что разведенные мамы делают с вешалками?! Когда папа ушел, он забрал свои брюки и рубашки, и в шкафу остались только мамины платья и пустые вешалки. Я несколько раз залезала в шкаф и там еще немножко пахло папой. И тогда я придумала такую игру: как будто папа не ушел, а уехал на войну с марсианами, и я должна охранять его вешалки, и тогда он вернется и опять будет жить с нами. Через неделю я открыла шкаф, а вешалок уже не было, только мамины платья. И я поняла: папа уже никогда больше не будет жить с нами. Но куда исчезли вешалки? Может, есть такое специальное место, вроде склада, куда их относят? И большая вывеска: «Вешалки от ушедших пап». Нет, лучше так: «Послепаповые вешалки». И эти вешалки так и хранятся на складе, продавать их нельзя – из суеверия, а то вдруг чей-то другой папа купит вешалки и тоже уйдет – это заразно!

В конце ноября всегда идут дожди. Это самый грустный месяц. Почти отцвел мой любимый осенний цветок – хацав, похожий на белую морскую звезду, и далеко до хануки и до моего дня рождения, хотя на самом деле всего три недели, но кажется, что очень далеко, и целыми днями проливные ливни (хотя они всегда проливные, они ведь проливаются), и ничего не происходит, ровным счетом ничего, такой это унылый, тоскливый месяц, месяц сплошного ожидания – ожидания декабря. А тут еще мама все время плачет – она это от меня скрывает, но я знаю, потому что у нее краснеют веки, и глаза, и нос. Она говорит по телефону с папой – почти каждый день – и плачет, и я никак не могу понять, зачем надо было разводиться, чтобы говорить каждый день по телефону и плакать. Единственная хорошая вещь – это Тора, которую мы наконец начали учить, с самого начала второго класса. Там очень интересные истории, а самое главное – она очень вкусная. То есть там вкусно все рассказано, подробно: про верблюдов, ослов и овец, про серебряные шекели и про золотые шекели, про хлеб, виноград и финики, про караваны в пустыне, про пурпурные одежды первосвященников. Мне нравятся все эти слова: они очень вкусные и сытные, особенно хлеб – лехем. Читаю про хлеб – а там много про хлеб – и сглатываю слюну. А тут еще от самой книги – небольшой книги в темно-синей обложке и с очень тонкими листами и старинным шрифтом, заманчиво и вкусно пахнет – типографией, это – любимое папино слово, а мое любимое – лехем, но пахнут они почти одинаково, и на уроках Торы я всегда хочу есть. Иногда беру с собой двойной завтрак и отламываю куски от белой булки с маслом – на коленях, под столом – украдкой запихиваю в рот и долго держу, и тогда совсем хорошо, и вдвойне вкусно произносить про себя вкусные слова на иврите, и держать хлеб во рту, и бояться проглотить… Но сегодня я забыла про булку с маслом, даже не достаю ее, она так и осталась лежать в рюкзаке, сегодня мы проходим про Яакова и Рахель и про то, как он работал за нее у Лавана семь лет, но так любил ее, что они показались ему, как семь дней, и я так потрясена этой фразой, что даже потеряла интерес к аппетитному описанию стада Яакова, про то, как у него стали рождаться ягнята в клеточку и в крапинку. Целых семь лет – это как мне, точнее, будет восемь, но это еще через три недели, и это очень много, ведь в ноябре время всегда тянется, я уже с июля всем говорю, что мне «скоро восемь», но внутри чувствую, что на самом деле – семь. У меня столько всего случилось за семь лет: я родилась, жила, научилась читать, переехала из Москвы в Израиль, пошла в школу, у меня было четыре с половиной любовника (если считать Тома за половинку), а для Яакова эти семь лет были, как семь дней, потому что он любил ее, любил ее, но я тоже любила и Ладо, и Шахара, и Колю, и Леню, но не так, я знаю, что не так, а Том любит меня, но что же означает это странное «любит» и «как семь дней», и, если ты любишь кого-то так же, как Яаков, можешь ли ты развестись, можно ли любить так и развестись, и никогда не знаешь, что и как будет и когда закончатся «семь дней» и начнется один длинный, нескончаемый день, и семь дней будут тянуться, как «семь лет», как время в ноябре, и ты поймешь, что все позади, что «и они показались ему как семь дней» больше не будет, никогда… Я думаю об этом весь оставшийся урок, и после звонка, и когда плетусь к воротам школы, где меня встречает папа, который приезжает ко мне каждую среду, и во время прогулки с папой тоже думаю об этом, и поэтому рассеянна и даже не радуюсь тому, что опять пошел дождь и папа повел меня в кафе есть мороженое – ведь мама никогда бы не разрешила мне есть мороженое зимой, но сейчас это не важно, я по ошибке беру клубничное вместо любимого шоколадного, и думаю про «семь лет», про «семь дней» и про «он так любил ее»… А потом папа провожает меня до дома, где на ступеньках уже сидит Том и ждет меня, сидит прямо на влажных после дождя ступеньках, без куртки, и, наверное, у него совершенно мокрая попа, но ему все равно – он смотрит на меня, расплывается в улыбке, и лицо его становится похожим на огромный блин. Папа целует меня и уходит, а Том говорит: «Ну!» – это он об улитках, сегодня их выползло очень много, я даже чуть не наступила на одну, поднимаясь по ступенькам. Том говорит еще раз: «Ну!» – и добавляет: «Идем спасать!» А я сажусь рядом с ним, на влажные, грязные ступеньки, сажусь прямо в белой куртке, зная, что мне попадет от мамы, и говорю: «Нет». И потом повторяю, громче: «Нет!» Том не может поверить, а я яростно говорю: «Все, Том, мы с этим закончили, больше ничего не будет, никакого отряда по спасению улиток, это – просто глупость, и все, ты же понимаешь, ну, конечно, ты понимаешь – это совершенно бесполезно, это абсолютно глупо, и бессмысленно, и бесполезно: мы не можем их всех спасти, даже одну не можем, она в любой момент выползет на асфальт, нас там не будет, и на нее наступят, нет гарантий, никаких гарантий, зачем их спасать, раз они все равно идут к своей смерти, стремятся к ней, они глупо и упорно умирают, и так будет всегда, как бы мы ни старались, и я не хочу больше обманывать себя, думая, что мы спасаем, мы никого не спасаем, это только отсрочка – на день, на два, они все равно умрут, и это все бесполезно, бесполезно, я больше не хочу и не буду, не буду, не буду!» И плачу, очень зло плачу, и знаю, что у меня красное лицо и грязная куртка под попой, и от этого плачу еще сильней, а Том смотрит на меня, ничего не говорит, дает мне выплакаться, а потом, когда я уже только всхлипываю, подходит и приказывает – тихо и властно: «Будешь. Ты будешь это делать. Ты сейчас встанешь, и мы пойдем спасать улиток, да, это бессмысленно, да – бесполезно, но это надо делать, я знаю, поверь мне, просто надо, и все! И ты будешь это делать! Будешь, будешь!» И я в потрясении, потому что Том никогда не говорит так много, он медленно думает и медленно говорит, и обычно только три-четыре слова за раз, я в таком потрясении, что механически встаю, и впервые я иду за Томом, а не он за мной, и я спасаю улиток, потому что Том сказал, что так надо. Я иду и спасаю улиток, я понимаю, что это – бессмысленно, да – это бесполезно, но это надо делать, и я делаю, иду и спасаю улиток, все иду и спасаю улиток, я давно выросла, я не знаю, где Том и куда забросила его жизнь, но, когда вижу улитку на мокром асфальте, я поднимаю ее за домик и кладу на лист или в траву – не меняя направления движения: вдруг она идет в гости, и не могу поступить иначе – ведь я состою в отряде по спасению улиток, потому что их нужно спасать, потому что это абсолютно глупо, бессмысленно и бесполезно, но так надо.

Тот вечерний несказанный свет

Не знаю, почему именно в тот день, – что вы пристали?! Грубая? Ну и ладно! Можете у кого-то другого взять интервью – я вообще не хотела вам про свою жизнь рассказывать, меня мама уговорила… Что «по порядку, по порядку»? Я не могу по порядку думать, и вообще – мне трудно об этом по-русски рассказывать, это же все на иврите было, как вы не понимаете! Короче… не знаю, почему в тот день. Просто надоело. На иврите говорят: та соломинка, которая сломала спину верблюду. И я, конечно, знала – с самого утра. Не успела войти – в меня полетела скомканная бумажка. Таль Зээви крикнул: «Это твой билет обратно в Россию!» И все засмеялись, а я села за стол и спокойно открыла учебник, и тогда Эстер, наша классная, сказала: «Очень остроумно! – И похвалила меня: – Молодец, не реагируй, не надо их замечать», и я поняла, что Таль еще больше разъярился. И как только прозвенел звонок, он бросил в меня бумажным самолетиком, а там было написано: «зона русия, убирайся обратно в Россию!» – и я говорю: «Может, я – русская шлюха, зато знаю иврит, а у тебя три ошибки в одном предложении». Он: «Врешь!» – а я: «Показать?» И у него так искривилось лицо, что я поняла: все – ничего хорошего не будет. То есть и так бы не было, но теперь – тем более. Во время переменки я старалась быть рядом с охранником – прям перед его носом они бы не напали, а иначе никогда не знаешь: можешь идти по коридору, а тебя вдруг пнут сзади, или плюнут сверху, когда по лестнице поднимаешься, или стукнут, когда ты пьешь из фонтанчика – я один раз так губу разбила, а самое опасное – собирать цнобарим – кедровые орешки: увлечешься и ничего уже не замечаешь, только выискиваешь среди иголок на земле оранжево-красные скорлупки, присыпанные черным пеплом, и надеешься, что вот эта – новенькая и никто до тебя не успел, включая птиц, иногда не выдерживаешь – сразу разбиваешь камнем, и так приятно, когда достаешь белый, еще мягкий, такой душистый орешек – в магазине совсем не такие… а тут как раз подойдет Таль Зээви с дружками и сделает какую-нибудь пакость: ногой двинет, или харкнет на тебя, или что похуже… Я еще в феврале перестала собирать цнобарим на переменках, тем более что в школьном дворе не так уж много было, я по дороге из школы собирала – с Олей, потому что ее забирал дедушка и с нами шел – очень терпеливо – а мы не шли, а копались в грязи (так мама говорит) и могли целый мешок насобирать, и до автобусной остановки за полчаса доходили вместо пяти минут… Ну так вот, я рядом с охранником была: у меня с утра голова болела, и не хотелось прямо на первой переменке драться, так что я молча ела бутерброд и повторяла про себя Есенина – я его как раз перечитывала – но не «Песнь о собаке» – я от нее всегда плачу, а настроение и так было испорчено – а «Письмо матери», а Таль Зээви и его шайка рядом болтались и на меня поглядывали, но подходить боялись, а я старалась их не замечать и все повторяла про себя: «…пишут мне, что ты, тая тревогу, загрустила шибко обо мне…»

А драться я умею! Еще в Нес-Ционе здорово драться научилась. Один раз так нескольким мальчишкам дала в живот, что у них потом животы болели! Но там все по-другому было. Во-первых, меня так не избивали, как здесь. Я им не позволяла на себя нападать всем вместе. Например, я дерусь с Беном, Адар лезет ему помогать. Я ехидничаю: «Ой, Бен такой трус, такой слабак, что сам справиться не может!» Тогда Бен прогоняет Адара, а драться один на один – это справедливо. И тогда я только раз в неделю дралась. Каждый йом шиши – каждую пятницу то есть. Яфит – классной – не было, а другие учителя за нами не следили, и мы одни на переменке оставались. Может, это тоже не мало, но я хотя бы знала, когда это будет, могла приготовиться, это очень уютно было, да, уютно: подраться, а после занятий погонять в футбол с мальчишками с нашего двора, и пойти домой, и застать там маму и полный холодильник с едой – на шаббат, а потом смотреть, как мама свечи зажигает, это все было частью ритуала – понимаете? У меня были друзья во дворе – полно, да и в классе – несколько, не все со мной враждовали. И вообще, вы же не знаете, я их всех сначала любила, еще с детского сада – ну, в смысле всех израильтян, особенно смуглых – мне так нравилось! Там в садике была одна девочка, Диклой звали – у нее были очень темная кожа, белые зубы и такие густые волосы, твердые: в них иногда муравьи ползали, и она говорила, что ее не причесывают. Она мне такой красавицей казалась, все время хотелось ее потрогать, и я даже выпросила у родителей барби с шоколадной кожей, хотя они были дороже, и мне казалось, что я скоро стану настоящей израильтянкой, и у меня тоже кожа потемнеет… Ну, мы в садике ссорились, все дети ссорятся, но не из-за того, что я из России. Там другие дети были, они меня ивриту учили, но я только один момент помню: как Дикла говорит: мэгерà, я не понимаю, а она показывает на ящик и повторяет, и до меня доходит… Они еще маленькие были, не «внушенные»… Им взрослые еще не объяснили, что «русских» надо не любить. Конечно, это взрослые виноваты – так и напишите! Слишком много нас понаехало, и им кажется, что мы им мешаем. Да мы и сами тоже меняемся, портимся. В садике я была скромная. А потом из маленькой, скромной, симпатичной девочки превратилась в большую, наглую и дерзкую. Многие девочки в школе говорили, что я наглая. И это правда, я очень наглая стала. Отвечала на их наглость! С ними нельзя быть ангелом, надо себя защищать. Я в первом классе еще глупой была. Никак не могла понять, что происходит. Они стали нос затыкать, если я подходила и садилась рядом. Я вначале не понимала почему. А потом мне объяснили: сказали, что русские – вонючие! Они говорили: «Вонючая русская, убирайся в свою Россию!» И смеялись издевательски, рожи корчили, толкались. А иногда, когда я садилась, они из-под меня стул убирали. Или что-то грязное или острое на него клали. Еще они говорили, что я бат зонà, а я плакала и кричала, что моя мама – не зона, и не понимала, что это они просто так говорят, что они не маму хотят задеть, а меня… Еще кричала, что у них грязные рты, а они смеялись, потому что такое только взрослые говорят и в книжках… А потом я решила, что больше не буду плакать. И никогда себя перед ними не унижу. Никогда! Зато научилась отвечать такими словами, что некоторые больше не суются…

Только потом еще хуже стало. В первом классе у нас Ривка была. Она строгая, ее больше боялись, чем Яфит. Она их прямо в школе ругала и наказывала. Например, грозилась, что на переменку не выпустит гулять. А Яфит вначале вообще говорила, что я сама виновата. Потом она их родителям записки написала. Но это не помогло, наоборот. Разве родители их накажут? Они только сами порадуются! Может, и преувеличиваю, но дети же не сами это придумали – они от родителей слышат. Я думаю, что кто-то главный должен родителям все время объяснять, как надо себя вести. У меня был лучший друг в Нес-Ционе – Моше: из класса, но он в моем доме жил. Он меня научил в футбол играть и в игры компьютерные, мы в бассейн вместе ходили и на великах ездили – один раз нас даже на шоссе застукали и надолго наказали… Его мама здесь родилась. Но даже если бы папа Моше, ее муж, не был из России, она бы все равно своих детей ни против кого не настраивала! Поэтому и Моше справедливый. Он меня защищал, говорил им:

«Ага, вы ее ненавидите? Значит, и меня тоже, потому что мой папа – из России!» И они у него после этого прощения просили, они его боялись. Он по росту самый маленький в классе, но дело не в росте, а в храбрости. Вы Толкиена читали? Хоббиты тоже были маленькими, однако хоббит Фродо бросил кольцо Всевластия в Огненную гору. И не боялся, хотя при этом и лишился пальца. Но они ведь у Моше просят прощения, а не у меня! Понимаете?! Поэтому я все равно дралась – не было выхода. Я из-за этого всего имя поменяла. Еще в первом классе. У меня же другое имя было, русское. Не скажу какое. Они смеялись, никак не могли правильно произнести его, даже Ривка не всегда выговаривала. К тому же оно слишком нежное – девочку с таким именем можно и стукнуть, и она сдачи не даст. И я себе стала ивритское имя придумывать – и нашла. И маме, когда она за мной в школу приходила, запретила меня называть русским именем. Только дома.

Перед Пуримом всем нужно было купить мишлоах-манот[3], и мама мне тоже купила, даже лучше, чем у многих. Но Яфит потом велела нескольким ученикам еще кое-что купить к празднику.

И в том числе мне. А моя мама тогда очень мало получала, папа вообще не работал, и я сказала, что не буду просить, потому что у нас мало денег. Яфит ответила: «Передай своей маме, что в Израиле не только берут, но и дают». И все дети засмеялись. А мама мне потом сказала, что я зря отказывалась и она все купит, потому что не хочет, чтобы я была хуже других. Она сказала, что Яфит – молоденькая и еще не все понимает, а я подумала: ничего не молоденькая – у нее химия на волосах, и маникюр, и морщинки у глаз, и ей целых двадцать пять лет! А до этого – зимой – был случай с колготками. Меня мама заставляла надевать, а я их ненавидела, потому что в Израиле такое никто не носит, и в помещении в них всегда становилось жарко, и ноги потели. И она проверяла, что я их надела перед уходом, потому что знала, что могу и соврать… Но как-то я не выдержала и на переменке сняла, и повесила их на спинку стула. Подошла Яфит и сначала даже не поняла, что это. Я объяснила, а она как скажет на весь класс: «Тут тебе не Россия, убери свои грязные колготки и передай своей маме, что в Израиле это не принято». А я: «Они не грязные, они – чистые!..» И чуть не заплакала… У меня вообще было много проблем с московской одеждой, когда только приехала. Был любимый бархатный костюм – черные штаны и желтая кофта в черных пятнах – леопардовая. Но его засмеяли еще в детском саду. И задразнили мое любимое платье с осликом. А самое ужасное – носки с сандалиями. Даже хорошенькие носочки. «Так носят только русим». Сабры, те кто тут родился, – исключительно на босу ногу. А еще лучше – вообще без сандалий: пяткой по песку, по траве, по раскаленному асфальту. Теперь я так умею.

Да, не всех обижают. Может, действительно, дело в моем характере. Но я раньше совсем другая была, правда. Это как вопрос: что было раньше – курица или яйцо? К тому же есть предатели. Например, в Нес-Ционе был такой мальчик – Эли (его раньше звали Костей). Вначале его сильно дразнили, как и меня. Но он быстро перешел в их стаю, начал подхалимничать, чтобы понравиться им. И громче всех кричал: «Вонючая русская, убирайся в Россию!» Но я сама хороша. Не разрешала маме говорить со мной при них по-русски. Даже при Шани и Моше. Правда, и на иврите… Когда она первый раз на собрание пришла – еще в первом классе, – Ривка услышала ее акцент, очень удивилась и сказала: «Как такое может быть, что твоя дочь – сабра, а ты – ола хадаша – новая репатриантка?» Знаете, как ужасно, как стыдно! Когда она с ошибками говорит, как будто необразованная, и никто не понимает, что она – очень умная, потому что она умная на русском!

Нет, я как раз не жаловалась, Яфит и Ривке другие говорили – не только мои друзья, но и те, которые меня не любили: им все равно хотелось наябедничать на кого-то – бывают такие дети – а я не люблю ничего исподтишка делать, лучше – заехать в глаз! Только это не всегда помогает. Самое обидное ведь не это, не драки. Я помню один раз мы играли в школьном дворе после уроков. Там мой любимый уголок: огромный экалиптус, то есть эвкалипт, и под ним всегда тень. У меня три подружки были из класса: Шани, Эден и Михаль. Но с Шани и Эден мы всегда дружили, а с Михаль иногда ссорились: у нее кудряшки, как у барана, и характер такой же, а иногда, как у осла. Когда она вредничает, я ее зову «Михи-психи», и она очень злится. Но в тот день мы все хорошо играли и собирали листья экалиптуса – на зиму запасались, а потом Эден начала чесаться, а за ней – все остальные, потому что это заразно, когда кто-то чешется, и мы сидели и пытались не чесаться и установили, что с первой, кто зачешется, – штраф. Ну я и не сдержалась: нос чесался! И я отдала Шани шекель – в общую копилку: мы потом на эти деньги путешествовать собирались, но ничего не вышло… И тогда Михаль предложила поиграть в классики – раз уже никто не чешется, а я сказала, что настроения нет, потому что за маму волнуюсь. У меня же мама тоже журналист, и она в тот день уехала с какой-то группой в Наарию: я там не была, но знала, что это – у границы с Ливаном и что туда падают катюши, и как раз слышала, что на прошлой неделе упали, и очень волновалась, но не показывала виду. А Михаль говорит: «Катюша – это же русское имя, это вы делаете эти ракеты…» А я сразу кричать: «Кто – вы?!» А она: «Русские…» Я так обиделась. Даже не сказала ей, что она «Михи-психи», просто повернулась и пошла домой, и сидела на кухне, пока мама не приехала. Знаете, я очень долго спорила, возмущалась: «я – не русская, я – еврейка!» – но это не помогает. В Израиле нет евреев: есть израильтяне – которые тут родились, – и все остальные. Они так не только к русским относятся, но и к эфиопам, и ко всяким другим, от них отличающимся. Всякий народ презирает чужестранцев… И нас все-все-все называют «русскими»! Нужно всем объяснить: сами дети не могут этого понять, если взрослые не понимают. Но ведь в Торе написано, что мы должны сюда вернуться. А мы стали такие разные, такие разноцветные – и белые, и черные, и розовые, и желтые. Поэтому те, кто тут родился, думают, наверное: «Вот, пришли нашу землю поганить!» А мы жить пришли. Просто они пришли раньше.

Я один раз – еще в Москве – играла во дворе со своей лучшей подружкой Катей и еще одной девочкой – Люсей, и мы только уложили куклу спать, как Люся захотела ее покормить, а я говорю: кукла спит, у нас ночь, а Люся: нет, утро! Мы поссорились, и Люся заревела, побежала к своей бабушке и пожаловалась, что я ей не даю с куклой играть, а та ответила: «Ну что ты от нее хочешь, она ведь жидовка!» А Катя за меня обиделась и крикнула Люсиной бабушке: «Сами вы жидовка!» И та сказала: «Хамка!» А Катя: «Неправда, я вежливая, я „на вы“!» А я спросила у Кати: «Что такое жидовка?» А она: «Не знаю, но, наверное, что-то очень противное». А дома мне объяснили… И мама сказала: «Знаешь, мы скоро уедем. Там тебя никто обзывать не будет…»

Однажды они меня довели, и я сильно плакала. Это уже после того, как я поклялась не плакать, но не выдержала… И Шани кричала им: «Что вы от нее хотите, оставьте ее, не трогайте!» И гладила меня по голове. А дома она легла на диван и долго плакала. Бабушка спросила ее, почему она плачет. И Шани ей ответила, что меня жалеет. И бабушка Шани позвонила моей маме – спросила, почему она не идет в школу, не говорит с учительницей… А я дома ничего не рассказывала. То есть рассказывала все – про друзей и про мальчиков, в которых влюблялась, – но не про это. Мама, наверное, чувствовала, что я меняюсь, но не могла понять почему. А когда она на собрания приходила, меня хвалили, говорили, что у меня хорошая аб-сор-бци-я и что я по ивриту лучше всех в классе – я думаю, они просто не хотели долго с ней говорить, им некогда было… Правда, у меня по поведению отметки были не очень, но я врала, что это из-за того, что болтаю во время урока. Так что у мамы был шок. А что я могла сказать: «Я решила, что не стоит вам с папой рассказывать, потому что вы как раз разводились и у вас много своих проблем было…»? А Шани на следующий день сказала Яфит, что меня доводят. И Яфит беседу провела. Она меня поставила перед классом и сказала: «Посмотрите, она – такая же, как вы. У нее две руки, два глаза, две ноги, она ничем от вас не отличается. В России такие же люди живут». А еще рассказала, как в один класс одна уродка пришла, что-то у нее ненормально было, но дети ее не обижали. А я подумала: это потому, что та была израильтянка.

Через несколько дней я была в гостях у Шани – впервые. Она после школы всегда к бабушке приходила, а родители ее только вечером забирали – после работы, так что я тоже у бабушки ее навещала. А тут папа Шани приехал за мной на машине и отвез к ним домой – на другой конец города. И вот я зашла, а Шани стоит у себя в комнате с тряпкой в руках и говорит: «Прости, мне нужно сначала домыть дверь, а потом будем играть». И я все не могла поверить, что Шани, которая живет на вилле с огромным садом, которая гладила меня по волосам и жалела – а у нее самой волосы очень светлые, гладкие, до попы, и лицо нежное, – что эта Шани вдруг моет дверь, потому что я ничего дома не делала, даже игрушки не всегда на место возвращала, а убирать меня никто и не просил – это мама делала, и я почувствовала такую любовь к Шани и подумала, что, наверное, поэтому она такая, а из меня непонятно что вырастет, если я дверь мыть не буду… На следующий день я попросила у мамы губку и помыла дверь, хотя она была совершенно чистая, и мама сказала, что лучше бы я пыль вытерла. Но пыль вытирать что-то не хотелось…

Ну, если честно, я знаю, как это все началось. Из-за девочки по имени Ноа Бен-Ами, которую мы звали Ноа Бет[4], потому что в классе была еще одна Ноа. Она года на два была нас старше, у нее уже даже грудь начинала расти – это в первом классе! А с мозгами что-то не то было, поэтому она и училась в первом, а не в третьем. Ее со мной посадили – так получилось. Помню, я как-то пришла домой и родителям сообщила, что – когда вырасту – буду зонà. (Я по-русски этого слова не знала.) Они так переглянулись странно и спросили, знаю ли я, что это? А я говорю: ну да, мне Ноа Бет сказала, по-моему, очень интересная работа. Ты – очень красивая женщина, и тебя фотографируют мужчины, а я и сейчас красивая женщина, и меня папа фотографирует, так что я уже почти зона. Только – говорю – мне непонятна одна вещь: почему надо на дороге стоять и чтобы машины рядом с тобой останавливались? Там ведь не очень красиво фотографироваться, к тому же не у всех с собой фотоаппарат, так очень долго ждать можно, пока подъедет кто-то с фотоаппаратом… Ну, родители мне объяснили, что такое зона, хотя им не очень хотелось, и посоветовали с Ноа Бет не дружить. А мне Ноа жалко было, потому что все в классе ее сторонились, и я не пересела. А через несколько дней Адар написал мне в записке, что меня любит. А я такая глупая была: показала эту записку Ноа. И она на переменке перед всем классом прочитала и высмеяла ее, а я не подозревала, что она ее взяла из моего ранца, и Адар подумал, что это я ей так сказала сделать, и возненавидел меня. А я все хотела ему объяснить, потому что он мне на самом деле нравился, то есть я еще не решила, нравится он мне или нет. Но при всех не хотела. У нас в тот день были кружки в одном и том же месте: у него – дзюдо, а у меня флейта – это меня папа заставлял, не знаю почему – он, кажется, страдал, когда я дома занималась, все повторял: «Природа отдохнула, о-о-о, как она отдохнула…» И вот я думала, что все скажу Адару после обеда, а он, не дожидаясь моих слов, толкнул меня и сказал, что я – дура и что он это в шутку написал, а на самом деле я – уродина. А он очень популярным был в нашем классе, особенно у мальчиков. И на следующий день, когда он вспомнил, что я – русия, его все поддержали, и началось…

А когда мы переехали сюда, в Хайфу, меня поместили в класс Таля Зээви[5] – мальчика с волчьей фамилией и зелеными, волчьими глазами, всегда голодными, но не в смысле еды, а по-другому. Его все боялись. Рассказывали, что во втором классе он так избил одну девочку, что она попала в больницу. Но Таля не выгнали из школы, потому что его папа или дедушка – большой начальник, может, даже в правительстве.

Таль Зээви по классу, как король, ходил – то обзовет кого-то, то ущипнет, то вынет жвачку изо рта, скажет: «Жуй!» – и если стерпишь, то похвалит – по плечу хлопнет или позволит тебе дать ему списать… А если не стерпишь и ответишь – то у него есть друг Асаф – высокий и худой, как палка, с обезьяньим ртом – он за ним ходит как тень и все приказания выполняет. Например, Асаф тебя держит, а Таль Зээви бьет головой об стенку, или Таль Зээви руку заламывает, а Асаф на ноги наступает, чтобы не убежала – да, да, да, это все со мной было, потому что я конечно же не терпела, я конечно же отвечала! Был один период, когда они меня после школы каждый день подкарауливали – иногда к ним еще мальчишки из класса присоединялись – Талю не отказывали, и хотели – главное – унизить, но я при Тале не плакала, только с ненавистью на него смотрела, поэтому меня били еще сильней. Один раз я не выдержала и решила, что сбегу во время последней переменки. Надо было только охранника преодолеть. Он на воротах сидел, а в кармане – пистолет. И он не должен был позволять никому уходить из школы до конца занятий – только если родители заберут – потому что до часу дня школа за нас несет ответственность. Я понимала, что пистолет – для террористов, но думала: а вдруг все равно, когда буду перелезать через забор, он начнет стрелять? А просить у него выпустить было бессмысленно – он бы сказал маме позвонить, чтобы меня забрала, а она на работе была – в другом конце города. Поэтому я быстро перекинула ранец через забор и начала лезть, а охранник, конечно, увидел, закричал: что ты делаешь, слезь сейчас же! А я плакала и кричала: не стреляй в меня, не стреляй, я все равно убегу, и как-то очень быстро перелезла, он даже подбежать не успел, и понеслась в сторону автобусной остановки. Только я такая была в тот день, что мама – когда пришла вечером – заставила меня все рассказать, просто вытянула, и было бессмысленно отпираться, хотя я до этого довольно долго ей врала, что синяки оттого, что падаю, и она делала вид, что верит. На следующий день мама пошла в школу и подошла во дворе прямо к Талю Зээви, хотя она его не видела до этого, и сказала: «Пойдем к директору», а он: «Не пойду, – и с вызовом: – Что ты мне сделаешь, русия масриха?» И тут она взяла его за руку и насильно потащила к директрисе. Только та не Талем возмутилась, а мамой: «Вы применили насилие к ребенку, у нас так не принято, вы не у себя в России…» Ну потом она, конечно, обещала с его родителями поговорить. Особенно после того, как мама сказала, что она – журналист… И на какое-то время прекратилось. Недели на две.

Ну так вот. В тот день я постаралась сразу после уроков уйти и надеялась, что встречу во дворе Олиного дедушку – я иногда так спасалась. Но не успела, потому что очень быстро встретила Таля Зээви с Асафом. Точнее, они просто ждали, пока я выйду, а я шла за Эстер, нашей учительницей, и молилась, чтобы она не сворачивала и спустилась по ступенькам – оттуда рукой подать до ворот, но она свернула налево, и не могла же я за ней пойти, а никого уже почти не было, и коридор – узкий… Они догнали меня, и Таль Зээви сказал: «Поцелуй мой ботинок, тогда все прощу», а я ответила: «Еще чего», то есть я сказала тикфоц ли – это буквально значит «можешь прыгать», а на самом деле – «еще чего», и тогда он плюнул в меня – прямо в лицо, а я вытерлась рукавом и сказала: «У тебя слюна, как у верблюда, и пахнет так же», а он сказал: «Я сейчас тебе так вмажу, что ты полетишь обратно в Россию, прям сейчас полетишь». И ударил так, что я въехала головой в стенку, и вот это была та самая соломинка… Рядом валялась какая-то железная балка – отвалилась от чего-то – довольно длинная, и я ее схватила и стала ею размахивать – кругами – и кричала: моя голова – не футбольный мяч и, если кто-то до меня хоть пальцем дотронется, я ему вскрою череп камнем, которым разбиваю цнобарим, потому что мне надоело видеть так близко эту голубую краску на стенах – я ее ненавижу – и больше не будет стенок, клянусь, что не будет! Но это я все внутри кричала – на самом деле я кричала: а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а, а когда устала, то начала кричать то, что до этого в голове вертелось: пусть струится над твоей избушкой тот вечерний несказанный свет, пусть струится над твоей избушкой тот вечерний несказанный свет… Они, наверное, подумали, что я с ума сошла, потому что попятились и не попытались вырвать из рук балку, и Таль Зээви сказал Асафу: «Это она нас проклинает, она – ведьма» – и стал кричать мне: «Замолчи!» – а я не переставала, пока не начали спускаться с третьего этажа старшеклассники и Таль с Асафом не убежали, а я в тот день не поехала на автобусе, пошла пешком, и все повторяла: тот вечерний несказанный свет, тот вечерний несказанный свет…

А больше я не помню. Подробности – не помню. Я в апреле писала тесты и прошла конкурс в специальный класс – его по всей Хайфе собирали: нас будут в университет возить на лекции и в зоопарк раз в неделю на зоологию. Так что я к Талю Зээви больше не вернусь. Занятия через неделю кончаются. И через три месяца у меня новая жизнь начнется. Мне особенно интересно, будет ли в зоопарке жираф. Через полгода у меня юбилей – десять лет. И я даже чувствую, что у меня есть прошлое. Только я своим детям про это все рассказывать не буду – чтобы им настроение не портить.

Нет, я не хочу, чтобы никто не знал, что я из России. Когда-то хотела, а теперь – нет. Я тут подумала: если хочу стать настоящей израильтянкой, значит, нельзя Новый год праздновать? Мне тут многие говорили, даже моя любимая учительница, когда я первого января в школу не пришла: «Что вы никак не отучитесь – это же не еврейский праздник! Раз вы сюда приехали, живите, как евреи». А при чем тут это, когда Новый год – Москва и снег, и вкусно пахнущая елка, и стеклянные игрушки, и подарки, и гости, и торт «Наполеон», и бенгальские огни, и смеющиеся мама с папой – смеющиеся вместе, и, если я откажусь от Нового года, получится, что этого всего не было и что семьи у меня тоже никогда не было. Я так не могу – без Нового Года… Но без цнобарим тоже не могу. Ведь есть много людей, которые не знают, как это – поднять с земли, из-под хвои, из-под сажи орешек, разбить камнем и отправить в рот, очень много людей не знает, как пахнет цнобар, когда он не из магазина, а я знаю…

…В этом все и дело: выбрать – значит что-то забыть, а забыть – значит выбрать, а я не умею забывать, я ничего не забываю, и я всегда буду не там и не там, даже не посредине, и не между, а как привидение – все видеть, все помнить и не прикасаться, потому что все будет проходить сквозь мои прозрачные руки, а взять, предъявить как свое не имею права: там – оттого что уехала, здесь – оттого что не родилась, оттого что мои предки не работали в поте лица на этой земле и не сажали эвкалиптов, борясь с малярией, – предки мои сами стали землей, но там, а те, которые стали небом, осели потом пеплом на полях и были развеяны ветром повсюду, повсюду… Поверьте, я не сочиняю, я ведь говорю это пятнадцать лет спустя, потому что тогда сказать не могла, не знала как, но уже чувствовала, что буду любить аэропорты из-за их непринадлежности, ничейности, уже понимала, что и на слова не все имеют права (а слова, может, важнее земли), что никогда не буду говорить: «это – мое», то есть буду, но уточнять: мое – но не совсем, чуть-чуть мое, мое с оговоркой, говорить «мое», но с улыбкой, с подмигиванием, такое лукавое «мое», когда всем становится ясно, что ты играешь, предлагаешь себя на выбор: вам не нравится это «мое» – так у меня есть еще, много «мое», и вытаскиваешь их из себя одно за другим, как фокусник из шляпы, и не можешь остановиться, я прошу вас, вернитесь к нашему интервью пятнадцатилетней давности и зачеркните все, оставьте только последний кусок – про Новый год и кедровые орешки, потому что только это имеет значение, а не глаза Таля Зээви, который давно не больше, чем имя, не драки, не синяки, которые через день проходят, а потом перестают проходить совсем, только накапливаются: здесь мне не место – синяк, и здесь мне не место – синяк, и мне скучно – синяк, да, скучно, потому что мир иногда сужается, расширяясь, и, когда нет четкого «мое» и все может стать им, теряешь ориентиры и понимаешь что все, по сути, одинаково, и вот тогда – невыносимо, и все вещи, которыми якобы обладаешь (а на самом деле – конечно же нет) – названия растений, пейзажи, запахи, огрызки слов на разных языках – проваливаются куда-то, и ты сам проваливаешься, пытаешься зацепиться рукой за какое-то воспоминание, за слово, обозначающее птицу или насекомое, но срываешься и летишь, тебя ничего больше не связывает, ты свободен и счастлив, да, я совсем не про это собиралась сказать, а вышло – про это, я же вам давно сказала, что я вру, то есть сочиняю, так что не верьте мне: я, в каком-то смысле, абсолютно счастливый человек.

Королева Англии кусала меня в нос

У каждого человека должен быть любимый город. Даже у человека, который родился в одной стране, вырос в другой, взрослел в третьей и живет в четвертой, то есть – даже у такого человека, как я. Правда, мой любимый город не он, а она, и не только потому, что это Хайфа, просто на иврите слово «город» (ир) – женского рода. Конечно, для тех, кто говорит на литературном и правильном иврите и любит это подчеркивать, – для них никакая не Хайфа, а «Хейфà», с ударением на втором слоге, например, для моей учительницы литературы в четвертом классе, которую назвали Нурит – в честь цветка и в честь моей мамы, правда, об этом мы узнали гораздо позже… Но, кроме учительниц литературы, некоторых жителей элитарного северного Тель-Авива и записанного голоса, который в поезде объявляет станции, все без исключения говорят «Хайфа».

Хайфа существовала отдельно от школы, где я была изгоем, отдельно от мучительно-принудительных кружков балета и пантомимы. Она была сама по себе, и я – у которой мама пропадала на работе – тоже была сама по себе, и мы полюбили друг друга. Все свободное от школы и кружков время я шлялась по улицам Хайфы – как казалось маме, «беспризорная и бесхозная», а на самом деле – свободная и счастливая.

Мы переехали летом, до начала учебного года. К тому времени папа уже полгода с нами не жил, но теперь мы с мамой уезжали еще дальше – из центра на север, и это означало, что папе надо будет добираться до меня полтора часа на трех автобусах, и он будет приезжать не два раза в неделю, а один, а может, один раз в две недели, и мы с мамой теперь вдвоем, и папа точно не вернется…

Сначала мама несколько раз ездила в Хайфу одна: искала, выбирала и, наконец, выбрала. Просторную трехкомнатную квартиру («в хорошем районе!!!» – подчеркнула мама) с балконом и видом на море, но такую запущенную и грязную, что никто не хотел ее снимать. «Ничего, – сказала она, когда привезла меня посмотреть на квартиру, – мы приведем ее в чувство». Сначала она поехала туда травить тараканов. Точнее, тараканов травили истребители насекомых (мне сразу вспомнились «повелитель мух» и «властелин колец»), а мама приехала спустя два дня в потемневшую квартиру, где бездыханные тараканы вываливались из ящиков и из-за штор, падали откуда-то с потолка, полдня выметала их трупики и к вечеру выбросила в мусорный ящик два больших целлофановых мешка. Через неделю она опять поехала в Хайфу: выбросила из квартиры горы мусора и изъеденный клопами диван, пропылесосила, помыла полы, окна, приволокла откуда-то старенькую, но чистую мебель. А еще через неделю мы въехали, и уже на следующий день молодой араб, которого наняла мама, замазывал цементом черные дыры в стенах, потряхивая кудрявыми волосами до плеч и напевая песни Фрэнка Синатры. А потом приехал дядя Соломон – дальний родственник, о котором я ни разу не слышала ни до, ни после. Он нагрянул неожиданно, и я так и не поняла, как он нас нашел. Мама накормила дядю Соломона борщом и котлетами, а он вызвался помочь со штукатуркой. Три дня он прилежно штукатурил, стоя на стремянке в своих широких шортах, под которые почему-то не надевал трусы. Он ничего не напевал, зато урчал, когда ел мамин борщ, а один раз вытер свои вечно мокрые губы салфеткой, погладил маму чуть выше локтя и поцеловал ей руку, а она поджала губы, быстрым движением вытерла руку о передник и отодвинулась. Дядя Соломон с виноватым видом опять занял свою позицию на стремянке, а на четвертый день борщ закончился, и он уехал. Невозмутимая мама поехала в магазин стройматериалов, купила кисти и краску и сама покрасила стены: в зале и в комнатах – в нежно-персиковый, а на кухне – в желтый и темно-розовый – под цвет моего любимого мороженого «пунш-банана». Потом она отмыла руки от краски и сказала, что из каждой зарплаты будет покупать в дом что-то красивое и полезное – например, серебряную сахарницу, или фарфоровую масленку, или мольберт для меня (тут я приуныла), а иногда что-то совсем бесполезное, но красивое – например, открытки, которые пахнут духами.

Хайфа сбегала к морю по горе Кармель, которая в одной старой израильской песне называется «вечно зеленой горой», – наверное, потому что там много кедров, сосен и кипарисов, только на иврите гора – мужского рода, поэтому получался сразу роман, как про рябину и дуб, только со счастливым концом – Хайфа сбегала вниз по Кармелю… и все. На этом история заканчивалась, то есть, наоборот, продолжалась, и конца ей не было и быть не могло: Хайфа сбегала вниз по Кармелю и бежала – ей необходимо было бежать, находиться в движении, а Кармель, которому доставалась лишь часть Хайфы – северная, не пытался ее удержать – он знал: она и так никуда не денется, они вместе навсегда. А когда утром Хайфу обволакивал густой пепельный туман, казалось, что она даже не бежит, а величественно плывет вниз по Кармелю, и, когда туман рассеивался, Хайфа выглядела растерянно и жалко, как корабль, который внезапно оказался на мели, но это длилось недолго, и скоро Хайфа опять продолжала свой бег.

Разделение было очень четким: север Хайфы, на горе, так и назывался – Кармель, а нижняя часть Хайфы называлась Адар. Внизу, на Адаре, – море: шикарная марина с яхтами, длинная набережная и грязноватый порт, где неделями стояли на рейде корабли, и дикие пляжи, где присосавшиеся моллюски с тонкими черными ракушками как коростой покрывали острые, торчащие из воды камни. Рядом с морем – рынок, и он почему-то назывался шук а кармель, хотя находился не на Кармеле, а на Адаре. На Адаре были магазины, офисы, фабрики – шумный деловой город. А еще где-то на пыльном Адаре притаилась извилистая улочка имени Моше Флимана…

Моше Флиман был простым еврейским парнем из украинского местечка Станиславчик под Жмеринкой. После революции он организовал сионистский кружок, за что был сослан в Сибирь. В 1925 году жена Горького Пешкова добилась освобождения многих политзаключенных, Флиман вышел на свободу, приехал из Сибири попрощаться с родными и забрать свою невесту, они сели в Одессе на корабль и уплыли в Палестину. А его двоюродный брат, который вырос с ним в одном доме, остался в селе Станиславчик и затосковал, потому что любил и Моше Флимана, и (тайно) его невесту. Он тоже хотел уехать вместе с ними, но мать сказала: «Даже не думай – тебе надо кормить семью». В 19-м году петлюровцы подожгли синагогу, в которой молился его отец – раввин и шойхет местечка Станиславчик, и с тех пор – с двенадцати лет – он заботился о шестерых младших братьях и сестрах.

…Через много лет Моше Флиман стал первым мэром Хайфы, а когда ушел на пенсию, построил на свои сбережения больницу, которая, как и улочка на Адаре, носит его имя. Братья не забывали друг друга и писали письма, пока железный занавес не разлучил их навеки. В одном из последних писем, которые получил Моше Флиман – в 1946 году, – двоюродный брат сообщил, что у него родилась вторая дочка и ее назвали Светланой. И когда вторая дочка родилась у Моше, ее назвали Нурит – в честь цветка – азиатского лютика, который всегда цветет весной и который потом красовался на новых почтовых марках Израиля, и в честь Светланы – потому что нур по-арабски – свет, и когда в русскоязычной семье хотели дать девочке имя Светлана, ее могли назвать Орой (потому что ор – это свет на иврите), а могли назвать Нурит – и последнее считалось оригинальным. Двоюродный брат Моше Флимана был моим дедушкой, который умер вскоре после нашего приезда в Израиль, не успев разыскать семью Моше Флимана и завещав это моей маме. И когда мы переехали в Хайфу, мама их нашла, только дружба у нее сложилась не с Нурит, а со старшей дочкой Моше – Рахель, с ее детьми и внуками, а Нурит, названная в честь мамы, преподавала у меня литературу в четвертом классе, была очень строгой и всегда поправляла: «не Хайфа, а Хейфà!» А я смотрела в окно, на ярко-красные нурийот, которые всегда расцветают в Пурим – где-то в марте – и думала о том, что, если бы в день петлюровского налета прадедушка не пошел в синагогу, я могла бы родиться здесь, в Хайфе. И может, рядом с улицей Моше Флимана была бы улица, названная в честь моего дедушки…

Наверху – на Кармеле – было главное: и сама гора Кармель со своим лесом, цветами, живностью, бедуинами, продающими у дороги огромные тонкие лепешки с лабанэ и затаром, смотровая площадка, откуда видна вся Хайфа до самого моря, монастырь кармелитов со звенящим, хрустальным названием Стела Марис, и фуникулер, который переносит тебя обратно на Адар – к самому морю – за десять минут пролетая над бегущей Хайфой.

На Адаре работали, на Кармеле красиво жили и делали всякие волшебные вещи… А Бахайский храм и сады были везде – и на Кармеле, и на Адаре – точнее, храм был на Кармеле – не на самой вершине, а там, где Кармель перетекал в Адар, но ухоженные, диковинные сады, в которых каждый день трудились монахи в коричневых длинных одеждах, спускались через весь город, повторяя и отражая его, – рядом с кукольными фонтанчиками, каменными вазами и дорожками-лабиринтами, усыпанными гравием, сотни широких белокаменных ступенек вели вниз от Кармеля к Адару (на обратный маршрут мало кто решался).

Мы жили между – посредине – именно там, где Кармель перетекал в Адар, и этот район так и назывался – Адар Акармель. На Адаре были мамина работа и городская библиотека, где раз в неделю я брала две книжки. А школа – на Кармеле. Каждое утро я садилась в автобус, который увозил меня наверх, а после обеда – разогретого в микроволновке – садилась в автобус, который увозил меня вниз. А наверх я всегда добиралась на автобусе (кроме того раза, когда решила побить рекорд, но об этом потом), а вот вниз иногда шла пешком, и не по автобусному маршруту, а напрямую – сбегала по ступенькам, слетала вниз по Кармелю – совсем как Хайфа. Да-да, от Кармеля до моря – сквозь весь город – шли ступеньки, но не широкие, полированные ступени бахайских садов, а скромные, из серого камня, запыленные, присыпанные хвоей, листвой, не всегда заметные глазу и идущие не четко по прямой, а слегка наискосок – зигзагами, так что иногда следующий пролет надо было искать, свернув чуть вправо или чуть влево. Они прятались – эти ступеньки, – заставляя совершить усилие, чтобы их обнаружить: оказывались то в маленьком закутке детского парка – сразу за качелями, то во дворе жилого дома, так что требовалось пройти прямо за бельевые веревки и кадку с фикусом, мимо двери с табличкой «семья Кадмони».

Как-то раз, когда я уже почти обогнула кадку с фикусом, из дома вышел очень высокий, стройный человек с абсолютно белыми волосами и сморщенными, как чернослив, глазами и сказал, что ему интересно познакомиться с девочкой, которая постоянно шастает через его участок. Я пожала плечами: «Не знаю, что о себе рассказать. Я очень люблю Хайфу и люблю ступеньки, и когда сбегаю вот так вниз – с Кармеля до Адар Акармель, то этим прошагиванием, этим проступениванием – короче, этим полетом вниз я как будто создаю заново город, то есть повторяю маршрут самой Хайфы, которая бежит по Кармелю, и сама становлюсь немножко как Хайфа, и тогда Хайфа становится понятней и ближе…» От улыбки черносливы посветлели до цвета сливы, и я догадалась, что когда-то это были очень красивые глаза, а Кадмони сказал: «Черт побери, это самое толковое об этом городе из всего, что я слышал за последние пятьдесят лет! – И добавил: – У тебя, наверно, хорошие отметки по ивриту и литературе?» А я ответила: «Не очень, если честно – средние. Понимаешь, учительница – моя родственница, и она со мной строже, чем с другими, а еще я многие слова говорю не литературно, а по-простому, например, Хайфа, а не Хейфà, и Нурит занижает мне за это отметки, зато кое-что я говорю слишком литературно, прямо как у Бялика или поэтессы Рахель, и все дети надо мной смеются, вот такие дела». Мы подружились, и теперь, обогнув кадку с фикусом, я не неслась стремительно вниз, а стучала в окно, и Авраам Кадмони выходил, выдвигал стеклянный столик, спрятанный за бельевыми веревками, угощал меня кофе с корицей, который наливал в маленькую пиалу, и мы болтали обо всем на свете: о стихах Бялика и Рахель, о Хайфе и о том, почему меня обижают в школе, называя «русской», хотя «русские» – такие как Моше Флиман – построили эту страну… Еще Авраам рассказывал истории о «той Хайфе, которая когда-то». Он именно так и говорил, упуская слово «была», и я понимала, что она до сих пор где-то есть, его Хайфа. Он жил в Хайфе очень давно – задолго до создания государства: еще ребенком он приплыл сюда на корабле из Одессы – возможно, на том самом, что и Моше Флиман. Он говорил: «Недаром моя фамилия – Кадмони: от кодэм – раньше и от адам кадмон – первобытный человек, я – это „раньше“ этого города, я – самый настоящий первобытный человек, я помню город, когда у него еще не было прошлого, а только будущее…» И рассказывал о том времени, когда в Хайфе было больше арабов, чем евреев, больше деревьев, чем домов и больше мангустов, чем кошек, о том, как британцы не хотели принимать корабли с «нелегальными» еврейскими эмигрантами, о том, как корабли упорно стояли на рейде, о тех смельчаках, которые прыгали в воду и добирались до берега вплавь, наплевав на летавшие над их головами пули и угрозы на английском языке… Авраам почти не помнил русский, зато знал наизусть Пушкина в переводах его тезки Авраама Шленского, и как-то раз я притащила с собой маленький синий томик с «Онегиным» и читала, сбиваясь, письмо Татьяны, а он – в унисон – проговаривал то же самое на иврите. Авраам Кадмони жил совсем один: дети давно выросли и разлетелись, а его жена Рут умерла десять лет назад, но Авраам упорно не хотел менять табличку «семья Кадмони» на «Авраам Кадмони». «Понимаешь, – объяснял он, – есть вещи, которые даются тебе навсегда».

Теперь понятно, что мое послеобеденное путешествие из школы домой могло длиться полчаса, а могло и все два с половиной – это зависело от настроения Авраама Кадмони и от того, что еще могло мне взбрести в голову: завернуть вон на ту улицу, поинтересоваться вот этой скамейкой или киоском… Особенно весной, перед Песахом, когда расцветал миндаль и сверху казалось, что Хайфа принимает ванну из бело-розовой пены, – я обязательно задерживалась в парке, чтобы выбрать и сорвать самую красивую ветку миндаля, и дома ставила ее в маленькую хрустальную вазу, и тогда «красивый и бесполезный» предмет сразу становился предметом «красивым и полезным». А когда меня спрашивали: «Тебе нравится ходить в школу?» – я всегда отвечала: «Мне нравится ходить из школы…»

Наш дом находился не только между Кармелем и Адаром, но и между двумя разными улицами: трехэтажный дом с шестью квартирами стоял на склоне холма и сверху был обозначен как Уингейт, 9, а снизу – как Бааль Шем Тов, 1. То есть он одновременно был частью улицы, которая шла поверху, и началом улицы, которая шла внизу, – а между ними был каменный мостик, довольно длинный (и очень горячий на солнце, как я быстро обнаружила, потому что любила ходить босиком): он вел с улицы Уингейт на лестничный пролет между вторым и третьим этажами, а первый этаж был внизу – под мостом, и маленькая дверь, как из «Алисы в Стране чудес», вела сразу в сад и на улицу Бааль Шем Тов. И тут начиналась путаница: во всех официальных учреждениях адрес обозначался, как Уингейт, 9, но почтовый ящик находился на Бааль Шем Тов, 1, и улицу Уингейт было намного проще найти на карте, но свободная парковка была именно на Бааль Шем Тов… Часто письма не доходили, и гости блуждали, но в итоге все получалось правильно, как в тот раз, когда огромный счет за телефон, по ошибке присланный на наш адрес, так и не пришел (а пришло только опровержение), и мама не успела огорчиться.

Я залезла в энциклопедию «Британника»: под заголовком Чарльз Уингейт с фотографии улыбался худой парень с заросшим бородой лицом (и даже черно-белая фотография не оставляла сомнений в том, что он – рыжий), в армейской форме и нелепой каскообразной шляпе с полями, похожий больше на пальмахника[6], чем на офицера британской армии. Я прочла, что он служил в Палестине во времена британского мандата и проникся симпатией к идее еврейского государства – то есть был не из тех, кто стрелял в корабли с еврейскими беженцами – и за это в 1940 году его отозвали в Британию, а четыре года спустя Чарльз погиб в авиакатастрофе, и его тело так и не нашли. С одной стороны, мне стало грустно, что этот рыжий веселый парень, который помогал евреям и так беспомощно и смешно выглядел в военной форме, а на самом деле был храбрым, воевал и против итальянцев, и против японцев, умер таким молодым: в сорок лет, но, с другой стороны, смерть в небе всегда казалась мне особенной и красивой, как будто для этих людей – Уингейта, Экзюпери и всех остальных – небо ближе, они уже были там, почти у цели, достаточно просто сделать шаг – и все. А потом возможны разные варианты – например, Чарльз Уингейт мог запросто стать тучей, долго ждать своего часа и наконец пролиться на улицу, названную в его честь, прямо на голову растрепанной девочке, которая только что закончила прошагивать Хайфу и сошла вниз с последней ступеньки, ведущей в район Адар Акармель.

Про Бааль Шем Това мне не надо было читать в «Британнике»: хотя он жил намного раньше, чем Уингейт – в XVIII веке – и ни разу не был в Израиле, все знали, кто он такой. Про него любили рассказывать разные истории, как будто он был не просто еврейским мудрецом и основателем хасидизма, а одним из соседей. Количество баек все множилось, и молодое поколение, не знавшее как следует ни Тору, ни тем более комментариев, было убеждено в том, что Бааль Шем Тов – не реальный человек, а придуманный персонаж, вроде Ходжи Насреддина. «Бааль Шем Тов» буквально означает «обладатель хорошего имени», но на самом деле имеется в виду «знающий тайное имя Бога» – это прозвище наверняка прилипло к Исраэлю бен Элиэзеру из-за его занятий каббалой. Для меня буквальный перевод очевиден: тайное имя конечно же было хорошим – ведь именно оно – ключ ко всему, и еще я думала о том, что слово «бааль» можно перевести и как «обладатель», и как «хозяин», и, сощурив глаза, представляла, как Раби Исраэль разгуливает себе по улице, а тайное имя волочится за ним на невидимом поводке, потявкивая и принюхиваясь к прохожим…

Обе улицы оправдывали свое название – это были разные миры. Улица Уингейт – довольно широкая, с опасным переходом (из-за которого волновалась мама), с остановками автобусов вниз на Адар и вверх на Кармель, с больницей имени Ротшильда у поворота, что придавало ей дополнительную серьезность – упорядоченная, по-британски обстоятельная улица, правда, как и Чарльз Уингейт, не лишенная обаяния, например: у дома номер 9, у самого спуска на мост, был маленький цветочный магазин, где я проводила много часов, помогая продавщице пересаживать растения из пластмассовых коробочек в глиняные горшки, наполняя их черной землей с удобрениями, а за это получала в подарок мешки с этой черной землей для разведения крупных улиток, ростки герани и вьюнков, крохотные, страшно колючие кактусы, и все они (включая улиток) жили на нашем балконе с видом на море. А улица Бааль Шем Това – о, это совсем другая улица: ее очень сложно найти на карте, и в ней не было ничего будничного и ничего упорядоченного, и начиналось все с заросшего, запущенного сада под нашим домом, где рыскали мангусты, где осенью гнили на деревьях несобранные гранаты и манго и рос дылда-хацав – белый морской лук с вереницей мохнатых рук-сабель, где зимой цвели нарциссы и моя любимая ракефет – персидский цикламен с бело-розовой коронкой, окаймленной темно-розовыми и сердцевидными листьями с темно-зелеными линиями, похожими на прожилки, а весной – львиный зев и фиолетовый шар дикого чеснока на высоком стебле, а летом не цвело ничего, кроме некоторых колючек и ярко-розовой бугенвиллеи, только зеленели кое-где крокодильи лапы алоэ и пучки мяты, а выжженная, желтая трава оседала, и становилось совсем просто спуститься через заросли и сухой кустарник в овраг, который вел в синагогу, и сквозь опустевшее, гулкое пространство песня «леха доди», которую пели перед каждым наступлением субботы в те две минуты, что отделяют сумерки от полной темноты, доносилась на три секунды быстрее. В этом саду я залезала с книжкой на дерево шэсек – единственное, которое приносило плоды не осенью и не зимой (как все цитрусовые), а летом. Намного позже я узнала, что по-русски и дерево, и фрукт называются локва или японская мушмулла, а тогда я просто зажимала книжку в зубах, хваталась за жилистую ветку невысокого, коренастого дерева, подтягивалась наверх и забиралась в тень овальных, опушенных снизу листьев и начинала перебирать другие листы – пожелтевшие, в крапинках шрифта, иногда лениво срывала кисть небольших темно-желтых плодов – чуть светлее абрикосов, очищала от тоненькой глянцевой шкурки, и в рот брызгало невероятным сочетанием кислой груши и черешни, и я мастерски выплевывала блестящую, продолговатую, шоколадного цвета косточку и липкими пальцами переворачивала еще страницу, стряхивая с босой ноги муравья, и проговаривала десятки раз «тарарабумбия – сижу на тумбе я» и «люди, львы, орлы и куропатки», пока эти фразы не становились такими же привычными, как кисло-сладкий вкус во рту, потому что на дереве шэсек я читала только русские книжки, и чаще всего – Чехова.

Если бы улица Бааль Шем Тов была рекой (а она чем-то напоминала реку), то наш дом был бы истоком реки. Улица рождалась из дома и сразу петляла вниз, а после детской площадки – опять чуть вверх по наклону – и так до бесконечности, точнее, до парка Трех Кедров, которым заканчивалась улица. Наш дом был единственным, где жило несколько семей (правда, остальные жильцы были пожилые, сонные, из дома выходили редко, особенно в летнюю жару – они летовали в своих прохладных берлогах в обнимку с вентилятором – и тогда казалось, что на Бааль Шем Тов, 1 живем только мы с мамой). В остальных домах – до детской площадки – жило по одной семье, и все друг друга знали, и, конечно, обычных людей среди них не было. На левой стороне жили Атара с семьей, Наоми и ее огромные псы и дальше, у самой детской площадки, – старый черный кот, а на правой стороне жили эти дети, дедушка и бабушка Наоми и девочка-ангел. Еще там стоял недостроенный дом – железно-каменный остов дома с шаткими, неустойчивыми деревянными досками на втором этаже, а в конце улицы был парк Трех Кедров с качелями из тракторной шины, россыпью кедровых орешков под кедрами и Деревом Дракона. И дом, и парк были, конечно, заколдованными – об этом мы узнали от Атары…

Наоми было уже 11 лет, но она училась в третьем классе, как я, и это ее ничуть не смущало. Она была настолько ленива, что даже моргала редко и казалась вечно спящей, и летом ее было не вытащить из дому, как и наших пожилых соседей: она сидела в своей комнате рядом с новеньким кондиционером, уставившись в телевизор и пила газировку со сладким сиропом, закусывая персиками, пухлела, наращивала второй подбородок и ямочки на локтях, и казалось, что скоро она сама превратится в смуглый, пушистый персик, зато две огромные овчарки Наоми – Ринго и Тони – лени не знали и неутомимо носились по всей улице зимой и летом, когда их спускали с поводка. Я знала, что Ринго назвали в честь Ринго Старра – кумира мамы Наоми в ту далекую пору, когда она – после службы в армии – с длинными волосами, завязанными банданой, и серьгой в носу путешествовала автостопом по Европе. Мама Наоми мечтала доехать до Лондона и встретиться с Ринго, но, когда она добралась туда, оказалось, что Битлы на гастролях в Америке, и, разочарованная, она купила билет в Тель-Авив и прямо в самолете познакомилась с папой Наоми, которого звали Рони: что имя начиналось на ту же букву, что и «Ринго», и это был знак, то есть всем крупно повезло, что у «Битлз» была такая успешная карьера, ведь, окажись они в Лондоне, Наоми бы не родилась через тринадцать лет, не росла бы и не пухлела в каменном доме, построенном ее папой-строителем Рони… Что касается пса Ринго, особой музыкальностью он не отличался, но – как и его тезка – был довольно застенчивым (в отличие от бандитского Тони): за кошками не гонялся, кости грыз только в конуре, блох прилюдно не выкусывал, а его дежурный вой в полнолуние был настолько тих, что его можно было принять за ветер.

Дедушка и бабушка Наоми жили в деревянном доме напротив – с верандой, гранатовыми деревьями и зарослями кустов, похожих на крапиву, но более высоких, с разлапистыми, узкими листьями, и каждый раз, когда папа Наоми открывал калитку, он кричал на всю улицу: «Черт возьми, папа, выруби наконец эти джунгли, пока я тут не прошелся трактором! Если вас с мамой арестуют, я не буду искать адвоката – так и знай!» Дедушка Наоми – в линялой майке, обнажающей дряблые плечи, и растянутых трико – выходил навстречу с огромной пластмассовой лейкой и говорил: «Успокойся, сынок, с твоими нервами тебе как раз не помешает… шучу, шучу, не расходись, не хочешь – не надо, выпей холодный лимонад с мятой…» А бабушка Наоми, в шортах и футболке, сидела на веранде в плетеном кресле, выставив ноги на солнце, читала газету и курила трубку – она мало говорила, но каждый раз молча подзывала нас, маня коротковатым пальцем с облупленным бордовым лаком, заставляя подходить так близко, что сладкий, травяной запах дыма из трубки щекотал ноздри, и раздавала жвачки «базука Джо». Эта розовая жвачка, названная в честь знаменитого автомата, была восхитительна сама по себе: из нее выдувались особенно большие пузыри, но главное – в каждой пряталась свернутая бумажка с анекдотом про Джо и его друзей в виде короткого комикса и любопытным фактом из серии «а знаете ли вы?». Анекдоты были такие: «Где Дани? – Он не придет. Они с Рами соревновались, кто дальше высунется из окна, и Дани победил». Или: «Как называется человек, который продолжает говорить, даже когда никто не хочет слушать? – Учитель». А любопытные факты были такие: «А знаете ли вы, что средняя продолжительность жизни черепахи – 150 лет?» Или: «А знаете ли вы, что взрослый человек пропускает через легкие семь литров воздуха в минуту?» Бабушка Наоми просила нас читать анекдоты вслух и смеялась, потом она просила читать вслух любопытные факты из рубрики «а знаете ли вы?» и смеялась еще громче, и тогда негодник Тони, который всюду следовал за Наоми, начинал лаять и гоняться за собственным хвостом, а дедушка Наоми похлопывал жену по спине, будто она кашляла, а не смеялась, и предлагал всем лимонад с мятой.

Как Офер, Нати и Ли стали этими детьми, я не помню, но в разговорах с мамой я иначе не говорила: «мам, я пошла к этим детям…» «Я уже обедала – у этих детей…» «Да, я опять заразилась вшами – от этих детей…» Эти дети жили в доме с красными перилами и красной калиткой, с приемными мамой и папой и котом Мици. Точнее, приемными были дети: высокие, полные Двора и Йеошуа, настолько похожие, что казались братом и сестрой, не могли иметь своих детей и уже после сорока усыновили сразу троих: мальчика и девочку из Румынии и еще одну девочку из Бразилии. Офер был старше меня на год – со светлой челкой и карими глазами, которые иногда зеленели, и тогда он мог запросто разорвать тетрадку с неудавшимся домашним заданием, разбить тарелку с едой или бросить камень в надоевшую сестру. Перемена цвета глаз могла произойти неожиданно, и тогда инцидент был неотвратим, и справиться с Офером могла только Атара. Ринат – а попросту Нати – младше меня на год, с лукавыми глазами и коротко стриженными темными волосами, выглядела как мальчик даже в юбке, которую ее заставляли надевать по субботам. Нати была помешана на собаках: дома у нее скопилось около десяти плюшевых собак разных пород, она могла днями напролет играть в салки с Ринго и Тони, становясь на четвереньки, гавкая и высовывая наружу язык, и все выпрашивала у Дворы и Йеошуа собаку: «Ну раз вы усыновили нас, неужели вы не можете усыновить еще ма-а-аленькую собачку – только большую, ладно? Овчарку или лайку!» Но Двора и Йеошуа усыновили не собаку, а серого кота Мици, и Нати так удачно дразнила его лаем, что при одном ее виде он шипел и забивался под диван. Пятилетняя Ли – сокращенное от Лилах (сирень) – действительно очень любила сиреневый цвет, в ее комнатке все было сиреневым – даже стены. Из-за очень широких ноздрей и глубоко посаженных глаз она была похожа на милую обезьянку, особенно когда плакала, а плакала Лилах часто, потому что была самой младшей и избалованной. В наших играх она всегда была малышкой: мы надевали поверх штанов Ли пеленку из косынки и кормили ее с ложечки. Я была матерью семейства, Нати – нашей собакой, а Офер – старшим сыном или папой, в зависимости от поведения (роли распределяла я). В зарослях нашего сада мы играли в «разбойников» и «Тарзана», а на их заасфальтированном дворе – в «школу» и в футбол. И конечно же мы лазили по второму этажу недостроенного дома, хотя это было строго запрещено… Имена этих детей так и произносились – вместе: Офер, Нати и Ли, то есть «офернатиили», но это все равно получалось слишком длинно, и незаметно они стали просто этими детьми. Я постоянно торчала у них, и Двора, которая – в отличие от мамы – не работала, с удовольствием меня подкармливала. Я стала настолько своей, что знала, в какие дни бывает шоколадно-ванильное мороженое, а в какие мое любимое – пунш-банана, знала, где лежат десертные ложки и субботний сервиз, знала, как наказали Офера во вторник и что собираются купить Ли на день рождения. Рыхлая, белокожая, в веснушках Двора, в неизменной цветастой блузке на пуговицах и в больших круглых очках на круглом лице, не стеснялась меня, когда с визгом забегала внутрь дома с наружной лестницы, только завидев издали пчелу. Было и смешно, и грустно, что эту большую женщину с близорукой доброй улыбкой назвали Двора – то есть пчела, и что именно у нее обнаружили дикую, смертельную аллергию на пчел, и что именно к ней пчелы летели как на мед, и никакие заклинания (в которые все свято верили) вроде «мелах-маим, мелах-маим» – соль-вода, соль-вода – не помогали. Другие насекомые тоже нежно относились к семье Дворы и Йеошуа: время от времени я заражалась от этих детей вшами (которыми они, кажется, заражались друг от друга по кругу, так что всегда был кто-то один вшивый). Мама ужасалась, причитала, убеждала меня, что таких огромных вшей никогда в жизни не видела («Это особый сорт израильских вшей – потому что тут у всех волосы густые, вот они и жиреют», – предположила я), мыла мне голову специальным шампунем и потом долго вычесывала личинки густой расческой, а через месяц я заражалась опять, и все повторялось снова.

Девочка-ангел жила подальше, у самой детской площадки, и, кроме меня, ее никто не знал, даже Атара. У нее были брат-шестиклассник с очень серьезными серыми глазами и мама-художник, похожая на растрепанную птицу, и по всему дому были разбросаны кисти, кисточки, тюбики с засохшей краской, куски глины, разноцветные черепки, обрывки пестрых тканей, шерстяные нитки, конфетти и золотая фольга, в клетке на кухне болтал, не умолкая, раскормленный зеленый попугайчик, похожий на пингвина, а папы у них не было. Я познакомилась с ними случайно: мама-птица как раз выходила из машины, нагруженная тюками, а я проходила мимо и предложила помочь, а потом мама-птица достала с заднего сиденья девочку-ангела, и я поняла, что никуда не уйду. Сначала я играла с девочкой-ангелом у них в доме: показывала ей представления с тряпичными куклами, которых нашла за диваном в зале, лепила ей петушков и котов из глины, делала снежинки из золотой фольги, передразнивала попугайчика, а когда девочка стала лучше ходить и мне уже больше доверяли, я брала ее на детскую площадку, и там мы катались с горок и на карусели, и я вплетала лютики в волосы девочки-ангела и раскачивала на качелях, но не слишком сильно: было страшно посылать ее вновь и вновь так близко в небо, откуда она была родом… Румяная, синеглазая, вся в складочках и ямочках, улыбчивая, всегда в хорошем настроении – израильская порода херувима: с темными кудряшками вместо золотистых… А между лопатками и шеей был маленький холмик, такая твердая выпуклость, и серьезный брат-шестиклассник однажды рассказал, что это с рождения, и врачи сказали: после двух лет холмик может исчезнуть, а может остаться и превратиться в горб, и тогда это будет уже навсегда, но никто не знает, от чего это зависит, а я поняла, что ничего подобного – это просто место, откуда растут крылья – к двум годам они могут проклюнуться, и девочка-ангел улетит от нас, а может, все рассосется, и она станет человеком, как все, и никак не могла решить, что же будет более грустным.

Черный кот жил на том самом месте, где наша улица опять шла вверх – в доме с небольшим ухоженным садом и белой калиткой, и за два года я ни разу не встречала его хозяев, как, впрочем, и Атара, которая меня с ним познакомила. Во время наших свиданий с котом никто ни разу не выходил из дома, но трава в саду всегда была ровно подстриженной, а калитка – без единого пятнышка, и мне нравилось думать, что в доме живут вампиры, которые боятся дневного света и делают все дела ночью, а кот – заколдованный ими принц. Казалось, что он существует самостоятельно, и только темный ошейник от блох, который сливался с его шерстью, говорил о его домашности. Это был персидский очень пушистый и очень старый кот, почти беззубый и с седыми бровями, усами и кончиком хвоста. По дороге в парк Трех Кедров мы всегда находили его в открытом гараже у дома – он грелся на солнце, свернувшись в клубок на серебристой «субару», которая ни разу не отсутствовала, как будто это и было ее единственное предназначение – служить лежанкой для кота. Кот линял, особенно весной, и к руке сразу прилипала шерсть, но кот так урчал, так подставлял ушки и подбородок, что его можно было гладить бесконечно, зарываясь в шерсть в две, три или четыре руки. А еще он предсказывал погоду: если лежал на капоте, предстояло похолодание, а если на багажнике, в тени лиственной крыши гаража, – потепление.

Я все время упоминаю Атару, но ничего о ней не рассказываю, потому что главное всегда оставляют напоследок, а Атара – главное, и без нее улица Бааль Шем Тов, может, была бы просто обычной улицей, которую легко найти на карте. Атара жила в доме номер 2 – большом доме с большой лужайкой, на которую открывался вид сверху с нашего балкона (если надоест смотреть вниз на море и захочется посмотреть вправо). Этот дом находился как бы под улицей, откуда к нему вели ступеньки с черными перилами. Атара была младшей из пяти детей, и ей было 15 лет, а потом 16. Их семья была религиозной – но умеренно: папа и брат Атары носили вязаные кипы, а не черные, мама и замужние сестры – элегантные шляпки поверх волос, а не парики или платки. Но в синагогу они ходили каждый шаббат, отделяли мясную посуду от молочной, и Атара училась в школе для девочек в Кирьят-Моцкин и носила темно-синюю форму, а в свободное время – широкую, голубую джинсовую юбку, под которую надевала брюки, когда мы шли гулять. У Атары были белоснежная сиамская кошка Пума и собака Соната (Сонатой ее назвал бывший хозяин – пожилой скрипач-эмигрант из России, который через два месяца после приезда в Израиль умер от разрыва сердца, оставив после себя две картонных коробки с пластинками и годовалого щенка). Соната, как все пойнтеры, была пятнистой, а самое большое пятно было у нее на лбу, и Атара шутила, что это – кипа, а значит, Соната принадлежит к движению реформистов, где кипу носят и женщины. Несколько раз в неделю Атара пасла этих детей, а заодно и меня – то ли по просьбе Дворы, то ли потому, что ей это было интересно, хотя мне и сейчас непонятно, почему она тратила на нас столько времени, тем более что поздно приезжала из школы, где задавали много уроков, помогала по дому, особенно перед шаббатом, и еще была мадрихой (вожатой) в местном отделении Бней-Акива. Атара напоминала мне Мэри Поппинс – с прямым, чуть вздернутым носом, аккуратным небольшим ртом, темно-голубыми, почти синими глазами и бровями вразлет, не низкая и не высокая, не худая и не упитанная, а стройная и ладная – само совершенство, только вместо гладких черных волос – длинные непослушные каштановые кудри, которые она забирала резинкой в хвост и очень редко распускала. И, как Мэри Поппинс, Атара была принципиальной и строгой и очень редко нас хвалила. Правда, ей даже не надо было быть особо строгой: самым страшным наказанием было «не пойти гулять с Атарой», и это знали все, даже Офер, поэтому хватало одного взгляда или движения бровью…

Атара знала Хайфу так хорошо, что могла бы найти любое место с завязанными глазами – наощупь, по запаху и по ощущениям. Она знала любой закоулок, каждый потайной ход, и это она показала мне, где прячутся ступеньки, рассекающие город. Она брала нас в лес на горе Кармель или в потайное вади у зоопарка в центре города – нескончаемую зеленую пещеру с земляной крышей, – а по субботам, когда автобус был запрещен Атарой, мы гуляли в овраге у синагоги или в парке Трех Кедров, заходя далеко по его каменистым склонам, или могли вдруг пойти на стройку – собирать остатки зеленых и сиреневых керамических квадратиков, которые использовали для отделки фасада. И где бы мы ни гуляли, Атара заставляла нас наблюдать и запоминать. Зимой она объясняла, как надкусить желтый, похожий на лютик, хамциц (названный так из-за своей кислинки), чтобы во рту стало кисло, и как разбивать камнем найденные на земле под кедром кедровые орешки, чтобы расколоть только скорлупу, не тронув плод, весной она показывала нам полевую горчицу, маленькие розовые цветочки со смешным названием «клюв цапли» и колючий ярко-фиолетовый василек с таким же колючим именем дардар, фиолетовые и черные ирисы, рассказывала, как отличить мак от той самой нурит, в честь которой назвали мою учительницу литературы, и как отличить оба цветка от похожего красно-лепесткового анемона – каланит («Смотри, у нурит и каланит – ярко-желтый ободок, у мака его нет, а у каланит он ближе к тычинкам, чем у Нурит, и лепестки более открытые, да и цветет каланит раньше – в январе…»), а летом учила, как отличить спелые плоды харува от сгнивших и как удобней раскрыть жесткие длинные стручки цвета темного шоколада, чтобы отправить в рот мякоть, напоминающую по вкусу гематоген. Атара научила нас бросать друг в друга шиболет шуаль – разновидность прилипчивого дикого овса, который почему-то прозвали лисьим: считалось, что число колосьев, прилипших к одежде, – это число будущих детей, и я пугалась, когда прилипало одиннадцать, и огорчалась, когда всего один. Атара рассказывала про то, как мангусты ловят змей, про то, как духифат – удод – прикидывается мертвым, про то, как занимаются любовью большие улитки – про белую жилку, протянутую между их туловищами, и что, если ее разорвать, разъединив их, – они умрут. От Атары мы узнали, что найденных птенцов нельзя трогать, иначе мама-птица, почуяв людской дух, откажется от них, что гусениц-капустниц можно кормить не только капустой, но и листьями желто-оранжевых цветов со странным названием «шапка монаха», и об очень важном отличии между ужом и гадюкой: на чешуе ужа пятна сливались в одну полоску, а у гадюки – были раздельными. И еще мы узнали, что если вдруг уж обернется гадюкой, то самое лучшее – застыть на месте и не делать резких движений, и что камни нужно поднимать очень осторожно, потому что под любым может оказаться скорпион или ядовитая сороконожка, и в любой момент – даже если бы нас разбудили среди ночи – мы могли подробно описать все три метода, которыми выводят клещей у собак.

Про недостроенный дом Атара рассказала не сразу и только взяв с нас слово, что больше никогда не будем туда ходить. «Этот дом начал строить один человек, много лет назад, – сказала Атара, растянувшись на траве, тем самым согнав с колен Пуму и решив наш спор о том, кто будет рядом с ней сидеть. – У него была жена, которую он очень любил, и двое маленьких детей. Как-то раз жена тяжело заболела, и человек стал строить для нее дом, потому что она всегда об этом мечтала: иметь свой дом. Человек очень торопился, чтобы успеть, но жена все слабела, и однажды ночью Человек пошел искать Ангела Смерти, чтобы заключить с ним договор. В тот день у Ангела Смерти был выходной, но он согласился выслушать Человека, только сказал ему, чтобы тот говорил быстрее и по делу, потому что выходной у ангела Смерти не так часто – раз в 13 миллионов лет. Человек сказал: „Не приходи за ней, пока дом не будет достроен, а за это я отдам тебе остаток своей жизни: дай мне пережить жену на двадцать лет – поставлю на ноги детей, и можешь приходить забирать…“ Ангел Смерти хотел сказать: „Хорошо, я дам тебе еще пару месяцев достроить твой дом и только тогда приду за твоей женой“, но он спешил и поэтому сказал: „Хорошо, пока дом не будет достроен, я не приду за ней…“ А Человек был совсем не глупый, он понял, какую промашку допустил Ангел Смерти, и в тот же день остановил строительство и оставил дом недостроенным. С тех пор они путешествуют по свету и останавливаются каждый раз в новом месте, их дети давно выросли, а Человек с женой все еще не состарились из-за договора с Ангелом Смерти. НО! – И тут Атара смотрит на нас свирепыми глазами и говорит: – Если вы будете шастать по доскам второго этажа и прыгать по балкам, рано или поздно ваши родители пригласят рабочих, которые достроят дом, и тогда жена Человека сразу умрет, а он будет жить еще двадцать лет и тосковать по ней, вы меня поняли?!»

Про дерево-Дракона Атара рассказала, когда Офер столкнул Ли с качелей из тракторной шины лицом в песок. Эти качели, привязанные грубой веревкой к самому большому из Трех Кедров, были невероятными по быстроте и силе, особенно когда раскачивала Атара, и все хотели как можно дольше покататься, и никто не хотел уступать… Ли сидела на коленях у Атары, продолжая тихо всхлипывать, чтобы Атара жалела ее подольше, а Офер – на соседней скамейке, пинал ногой сосновую шишку и делал вид, что не слушал, но напряженные плечи и часто моргающие опущенные ресницы говорили об обратном. Атара показала на большую сосну в глубине парка, на каменно-холмистом возвышении, и сказала: «Видите эту сосну? Вы не замечали, что я часто обхожу ее, когда мы гуляем? Не задумывались почему? Слушайте: очень давно в этом парке жил Дракон, и он был очень злой и хотел всегда побеждать. А еще он читал мысли, и каждый раз, когда кто-то приходил в его парк, он затевал спор и нарочно вел себя так грубо, что даже если собеседник сохранял спокойный тон, он думал: „Какой же невыносимый этот дракон!“ – а дракон читал эту мысль и взглядом превращал собеседника в дерево – поэтому в парке так много деревьев. Но в один прекрасный день мимо проходил маленький мальчик, который был очень смелым и находчивым. Он подошел прямо к Дракону и сказал: „Я много о тебе слышал!“ „Что же ты слышал?“ – спросил Дракон, приготовившись прочитать его мысль, а мальчик всегда говорил раньше, чем думал, и в тот раз он тоже сразу ответил, не успев подумать: „Я слышал, что ты – самый невыносимый на свете дракон!“ – а Дракон, который был настроен на то, чтобы поймать мысль, а не слово, опешил, и не успел опомниться, как мальчик вытащил из кармана зеркало, и получилось, что Дракон посмотрел сам на себя и превратился в дерево – в сосну. Каждый, кто давно живет в Хайфе, знает, что это – дерево-Дракон. Ну, конечно, у него было очень много времени тут постоять и подумать о своем поведении, он изменился в лучшую сторону и волшебную силу тоже потерял, за одним исключением… – Атара перевела взгляд на Офера, и его спина съежилась под этим взглядом. – …За одним исключением: когда рядом с деревом-Драконом проходят мальчики, ну, девочки тоже, разумеется, он читает их мысли, и если совесть нечиста… видите те маленькие кустики у сосны? В общем, я была с ними всеми знакома… А сейчас! – Атара резко встала, так что Ли чуть не слетела с ее коленей. – Сейчас мы пойдем туда, к нему – я вам кое-что покажу… Офер! – Атара прищурила взгляд. – Ты ничего не хочешь сказать Ли?» Даже сзади было видно, как побелели его уши: он промямлил нечто среднее между «извини» и «я больше не буду» и понуро поплелся к дереву-Дракону – бочком, на всякий случай избегая смотреть на него, и даже я, которой рассказ Атары смутно напомнил горгону Медузу из «Мифов и легенд древней Греции», сразу вспомнила, как с утра изображала перед мамой, что долго чищу зубы, а на самом деле просто пустила воду из крана, и мысленно попросила у нее прощения.

Мне нравилось в Атаре все: ее длинная джинсовая юбка и ее походка в этой юбке – от бедра, но широким, уверенным шагом (много лет спустя я поняла, что она просто ходила так, как будто носит не юбку, а брюки), то, что она боялась щекотки, и в крайних случаях это можно было использовать как тайное оружие, и те моменты – за час перед наступлением шаббата – когда она, босая, быстрыми, ловкими движениями мыла пол на веранде, отгоняя шваброй непрошеных кавалеров, которые ластились к Пуме, нравился тон, которым она делала выговор за случайно раздавленную гусеницу или за нарушение шаббата, и то, как она злилась и каким тихим, приглушенным, почти зловещим, становился тогда ее голос – она не повышала тон, а понижала, нравилось как она пахла – свежим бельем и гелем, которым пыталась приструнить свою гриву, нравилась даже сеть нежных розовых прыщиков на ее щеках, и с того момента, как Двора сказала при мне Атаре: «Поздравляю, ты взрослеешь!» – указав на ее прыщики, которые на иврите называются «ранки зрелости», я тоже захотела такие же, и мечтала о веранде, на которой буду мыть пол на закате, и даже выпросила у мамы светло-джинсовую длинную юбку, только походка Атары у меня все равно не получалась – это была походка женщины, а у меня были ноги-спички, а бедра отсутствовали, и – на всякий случай – я умалчивала о своих субботних утренних запретно-велосипедных прогулках к Бахайскому храму…

Под конец каникул в честь Песаха – самых длинных после летних – когда у меня кружилась голова от цветущего миндаля и болел живот от количества съеденной мацы – мацы с маслом и сыром, мацы с медом, мацы в яичнице, мацы в шоколаде и даже большого «Наполеона» из мацы, – мама пришла домой с работы, держа на руках маленький, пушистый комок. Комку был месяц, это была девочка – с изумрудными глазами, носом кирпичного цвета, белыми усами и семицветной шерстью – там были белый, черный, два оттенка серого и три оттенка рыжего, но лапы – белые, как у благородной особы, и невероятно длинные. Ее мама была породы мейн-кун, а папа – неизвестным подзаборным нахалом. Я решила назвать ее «Лиса», с ударением на первом слоге, даже не подозревая о том, что есть такое американское имя и что мейн-кун тоже американская порода. Лису рано забрали у мамы, и она очень любила шерстяные вещи, часто забиралась на кровать, покусывала плед, утопая в нем лапами, запускала туда когти и урчала. А потом она чуть подросла и со всего разбега шмякалась о закрытую стеклянную дверь, когда ее не впускали в комнату, и мы перестали закрывать двери. А потом Лиса еще подросла, и я решила, что пора научить ее гулять на улице, чтобы она была свободная и гордая, как Пума, хотя мама возражала: она боялась, что Лису могут съесть овчарки Ринго и Тони, у которых – как у многих собак в Хайфе – была волчья кровь, или мангусты, стайкой перебегающие дорогу как раз у нашего дома… Но Лиса осторожно вышла на лестничный пролет, и, пока поднималась по ступенькам – к мосту, который вел к ступенькам на улицу Уингейт, она поняла, что это – ее территория, и, когда незваный Тони с лаем ворвался на лестницу снизу – из сада, она так зашипела на него, что пес бросился бежать и больше никогда здесь не появлялся, а Лиса спустилась в сад и стала его обживать, и с тех пор она каждый день гуляла – ела травку, копалась в земле и песке, валялась в солнечной пыли, лазила по деревьям и охотилась за птицами, а когда уставала или скучала по маме, поднималась по лестнице домой и со всего размаху наскакивала на дверь – «как пьяный мужик» говорила мама. А потом она совсем выросла и стала очень красивой кошкой – с белой пушистой грудью, невероятно длинными белыми лапами, разноцветными полосками и пятнами на шерсти, узкой, но опушенной мордочкой, которая делала ее похожей на сову, и черным, очень пушистым хвостом, который не позволяла расчесывать. Она могла пройтись по столу или по книжной полке, не уронив ни одной безделушки, сидеть неподвижно, как статуэтка, на мамином компьютере или лежать клубком в одном из абажуров, которые почему-то были разбросаны по балкону – в Лисе всегда было что-то королевское, и я утверждала, что в прошлой жизни она была королевой Англии, возможно даже Викторией. Однажды я прибежала домой в диком восторге и радостно заорала на смеси иврита и русского: «Мама! Там – под мостом! Лиса и Мици! Делают яхасей мин!»[7] – почему-то именно так и сказала. А на следующий день – уже растерянно: «Мама… там под мостом… Лиса… с другим котом… и у них тоже… яхасей мин…» – и у мамы вырвалось: «Вот шлюшка!» – и это прозвище прилипло к ней – так называли Лису все, включая моего папу, когда тот приезжал ко мне, и я даже придумала слово «шлюшевный», что означало «такой миленький и душевный», и мы с мамой часто говорили «шлюшевный» про зверей (и – гораздо реже – про людей). Лиса была Шлюшкой и одновременно Королевой Англии, правда, быть Шлюшкой ей нравилось, а вот Королевой Англии – не очень, но я все равно усаживала ее на свой письменный стол, надевала на нее свое ожерелье из фальшивого жемчуга, говорила ей «Ваше величество», целовала белоснежную лапу и предлагала «заняться чаепитием», а Королева Англии кусала меня в нос и убегала.

Теперь я могла бы рассказать о том, как завела на балконе черепашку и как Атара велела отпустить ее, о том, как Наоми решила похудеть и целую неделю ела только яблоки, а потом набросилась на газировку и гамбургеры с удвоенной силой и еще больше потолстела, о том, как папа Наоми случайно отрубил себе полпальца топором и так кричал, что один из трех кедров в парке Трех Кедров покосился, о том, как девочка-ангел сказала первое слово, и это было мое имя, о том, как мы с Офером играли в индейцев и украли у Йеошуа трубку, чтобы раскурить трубку мира, и чуть не спалили дом, и о том, что нам за это было, о том, как у Пумы родилось десять белых котят, и мы с Атарой и этими детьми искали им хозяев по всей Хайфе, и еще много-много историй, но всего не расскажешь, поэтому расскажу только о том, как Лиса пропала.

Это было до того, как она стала шлюшкой, и после того, как испугала своим шипением нахального Тони. В один прекрасный день она ушла и не вернулась ни поесть, ни попить, ни помять когтями плед, ни потереться спиной о мамины ноги, и никто не бросался на дверь «как пьяный мужик», и, когда наступил вечер, мы с мамой вышли на улицу, обошли весь район – до детской площадки на улице Бааль Шем Тов и вниз – через овраг – до синагоги, и даже вверх – на улицу Уингейт, но Лисы нигде не было. Мы подумали, что она сбежала с Неизвестным Подзаборным Нахалом, вроде ее папаши, и очень огорчились, по вечерам выходили на балкон и кричали в темноту: «Лиса, Лиса!» И на пятый день Лиса ответила: ее слабое мяуканье донеслось до нас сквозь густой воздух и запах перезрелых гранатов. Мы взяли карманный фонарик и вышли в ночь. Мы кричали: «Лиса, Лиса!» – и ветер доносил до нас «мяу» – еле слышное, приглушенное, такое же призрачное, как израильская осень. Мы шли на голос, через дворы, и трава, из которой лето выпило соки, щекотала нам щиколотки. Мы прошли через овраг, за синагогу, туда, где были жилые дома, и увидели нашу кошку в окне какого-то склада – исхудавшую, несчастную и грязную. Она сидела на подоконнике, смотрела вниз и боялась спрыгнуть в овраг. (Потом мы узнали от очевидцев, что Лису загнали взбесившиеся Ринго и Тони – сначала на дерево, а потом – на окно. Почему она раньше не подавала голос и как выжила пять дней без еды и питья, она не рассказала…) Мама постучалась в первую попавшуюся квартиру, одолжила стремянку и сняла Лису с окна, и Лиса обмякла на ее руках. Мы принесли ее домой и долго ласкали, а она так дрожала, что не могла есть и пить, и была такой беспомощной и жалкой, что мы поняли: она умирает. Мама позвонила ветеринару, и он сказал: «Уже поздно – клиника закрыта». Мама зарыдала, и на своем плохом иврите с тяжелым русским акцентом сказала: «Приезжай, иначе она умрет!» Он ответил, что вызов на дом стоит больших денег. И назвал сумму, которую мама повторила, а я подумала, что на эту сумму можно купить массу «красивых и полезных вещей», и в два раза больше «красивых и бесполезных», и кровать в мамину спальню вместо той ужасной раскладушки… А мама сказала: «Неважно, неважно, любые деньги! Только приезжай, скорее, умоляю, приезжай!» И он приехал: поставил Лисе капельницу, сделал уколы. Прошло много времени, но наконец он сказал, что опасность миновала. А потом оглядел нашу съемную квартиру – мебель, которую мама «понатаскала» отовсюду, и желто-розовую кухню, которой мы так гордились, и бесконечные стеллажи с книгами, и сказал: «Репатриантам сейчас тяжело… Я не возьму с вас денег – ни одного шекеля». И я подумала, что такое не могло бы произойти ни в одном другом городе мира – только в Хайфе.

А потом мы уехали. То есть не сразу, конечно, а только следующим летом, и до этого, разумеется, еще много всего произошло. Но уехать все равно пришлось, и еще до того, как я узнала о предстоящем переезде, я стала получать знаки, которые говорили, что перемены неизбежны, и поняла, что очень важно вовремя уехать и не ждать конца. Сначала не стало Тони: муниципалитет открыл борьбу с уличными собаками, и Тони по жадности съел отравленный корм, рассыпанный по улицам, а Ринго загрустил и стал выть на луну во всю глотку. Потом я узнала от Атары ужасную новость: они всей семьей переезжают в поселение в Нижней Галилее, и в тот же день я с легкостью нашла улицу Бааль Шем Тов на карте… А тем временем Авраам Кадмони и черный кот старели и приближался день рождения девочки-ангела, после которого должно стать известно, прорежутся ли крылья. А я не хотела этого знать, не хотела в один прекрасный день не найти на серебристой «субару» черного кота или постучать в окно Авраама Кадмони и не услышать ответа, и уж точно не хотела дожидаться отъезда Атары. Поэтому, когда мама сообщила, что мы переезжаем в центр страны, в место, где все улицы прямые, а кусты ровно подстрижены, я огорчилась и одновременно испытала облегчение. Из Хайфы у меня осталась только Шлюшка, которая на новом месте родила нагуленных там котят, и Атара, которой я три года писала длинные письма, выводя на толстом конверте заглавную букву ее имени – аин, похожую на петельку или на рыбку, которая стоит на голове, и получала не менее длинные письма в разукрашенных рукой Атары конвертах – один раз Атара даже нарисовала на обратной стороне свой почтовый ящик, забор, калитку, а рядом – цветущие мак, нурит и каланит и приписала: «Попробуй отличить. Сможешь?» Я смогла. А потом мама уехала работать за границу, и я, конечно, с ней, и связь с Атарой прервалась – наверно, по моей вине – ей было уже 19, и я боялась, что скоро она станет совсем взрослой и все будет другим, а она должна была оставаться прежней, как и сама Хайфа, потому что у каждого человека должен быть любимый город, даже у такого человека, который уже давно не может отличить нурит от каланит, который вырос и думает о всяких глупостях, вроде дедлайнов и цен на клубнику – то есть, у такого человека, как я…

…Но я не безнадежна, потому что однажды я не просто любила город, я заслужила его – ее. Эти дети болели, и мы гуляли вдвоем – на Адаре. Было начало летних каникул – через две недели мы с мамой должны были уехать, и картонные коробки стояли у стен, и в доме было просторно и пусто, а Королева Англии чихала от поднятой пыли и играла кусками пенопласта. «А тебе слабо, – сказала Атара, – подняться отсюда – даже не до Кармеля, но хотя бы до дома?» – «Да ну-у… – махнула рукой я, – сейчас так жарко…» – «А кому было легко? – И Атара посмотрела вдаль, на море. – Когда-то город завоевывали так же, как женщину, особенно Хайфу – плыли сюда месяцами в тесных каютах, по десять человек на квадратный метр, блевали, голодали, потом их отстреливали, как крыс, а они плыли к берегу…» – «Знаю, – перебила я, – мне рассказывал Авраам Кадмони». – «Но дело не только в этом: каждый, кто жил здесь, сделал что-то, чтобы завоевать город, чтобы Хайфа стала по-настоящему его – посадил дерево, построил дом, а в нашем поколении – никто не способен даже по-настоящему прошагать город. Не смотри на меня так – думаешь, ты придумала это слово? Каждый знает, что город завоевывают ногами, только сейчас все пользуются готовым – прошагивают вниз, копируя маршрут самой Хайфы, а ты попробуй по пути сопротивления – против ветра, против шерсти, только так и приручают город – прошагивая вверх». – «А ты это делала?» – «Нет, – призналась Атара, – я только сейчас об этом подумала. Давай вместе». – «Может, во вторник? Обещают похолодание…» – «Завоевание города никогда, никогда нельзя откладывать – запомни, это очень важно». Атара подобрала свою светло-джинсовую юбку и уверенно поставила ногу на самую нижнюю ступеньку.

Я ринулась за ней. Через сто ступенек у меня заболели икры. Через двести ступенек стало трудно дышать, и любой глоток раскаленного воздуха обжигал легкие. Через триста ступенек потемнело в глазах, и я подумала, что еще немного, и упаду. Атара подбадривала меня: через сто пятьдесят ступенек она показала, как правильно ставить ноги, чтобы они меньше уставали, через двести семьдесят пять – дала хлебнуть из своей бутылки с минеральной водой, а через триста пятнадцать – предложила спеть что-нибудь. Я решила, что Атара издевается, а она сказала: «Когда завоевываешь город, нельзя останавливаться на полпути и нельзя отдыхать, но можно отвлечься, и это очень помогает». А через четыреста двадцать три ступеньки она сказала: «Знаешь, что мы с тобой делаем? Мы устанавливаем рекорд. За последние десять лет – как минимум – никто не прошагивал Хайфу вверх. Не спрашивай, откуда я знаю, – я просто знаю». А через пятьсот сорок одну ступеньку я рухнула на выцветшую траву в овраге у синагоги: больше ступенек не было, и до дома оставалось несколько шагов – через поредевшие заросли. Я рухнула на траву и, как только отдышалась, зарыдала: «Не хочу уезжать из Хайфы, не хочу!» Атара погладила меня по спине (а она очень редко кого-то гладила) и сказала: «Не плачь – ты уже все доказала. Ты завоевала город, и теперь он у тебя внутри, куда бы ты ни поехала, где бы ты ни жила». И я прижалась к Атаре мокрой щекой и подумала, что Хайфа стала любимым городом только недавно, когда я узнала о том, что уезжаю, и что по-другому не может быть – в любимых городах не живут – они живут в тебе, но это правильно, это хорошо, потому что у каждого человека должен быть любимый город – даже у меня.

Примечания

1

С. Аксенова-Штейнгруд

2

Уважение, почет (ивр.).

3

Кулек с разными сладостями, который принято дарить на Пурим (ивр.).

4

Бет – вторая буква ивритского алфавита.

5

Зээв – волк (ивр.).

6

Пальмах – акроним «плугот махац» (ударные роты) – особые отряды еврейской военной подпольной организации в Палестине.

7

Половые сношения. (Ивр.)

Content

Керен Климовски
Королева Англии кусала меня в нос

Молоко

Девочка-которую-очень-любят

Банановый рай

Куда ходить нельзя

Отряд по спасению улиток

Тот вечерний несказанный свет

Королева Англии кусала меня в нос

Примечания